Царь Итаки

Айлиф Глин

Это было время мифов и тайн. Время, когда боги жили среди людей, а люди становились героями…

Древняя Греция. Страна, разделенная на воюющие царства, жаждущие богатства, силы и власти. Здесь начинается путь великого воина и неутомимого странника — хитроумного Одиссея, царя Итаки, без которого судьба исход Троянской войны, возможно, оказался бы совсем иным.

История изощренных политических интриг и жестоких войн.

История подвигов и предательств.

История верности и любви, беспримерного мужества — и почти самоубийственной отваги…

История великого человека и его полного опасностей славного времени!

 

От автора

Я хотел бы поблагодарить своего редактора Джули Крисп за настойчивость и веру в «Царя Итаки», а также за ее напряженную работу, которая помогла сделать эту книгу такой, какова она есть. Мне также хотелось бы выразить благодарность профессору Хелен Кинг из университета Ридинга за замечания и комментарии по изначальным рукописям.

 

Глоссарий

Агамемнон — царь Микен, самый могущественный из греков

Актория — рабыня Пенелопы

Алибас — родной город Эперита на севере Греции

Антиклея — царица Итаки, мать Одиссея

Антифий — итакийский стражник

Аполлон — бог-лучник, связанный с музыкой, песнями и врачеванием

Аргос — сильный город в северо-восточной части Пелопоннеса

Арес — бог войны

Аркадия — область в центральной части Пелопоннеса

Аркесий — мальчик-пастух, названный в честь бывшего царя Итаки

Артемида — богиня охоты, известная как девственница и мстительница

Атрей — бывший царь Микен

Атриды — дети Атрея, то есть Агамемнон и Менелай

Аттика — область, столицей которой были Афины

Афина — богиня мудрости и войны

Афины — город на побережье Эгейского моря

Афродита — богиня любви

Ахилл — правитель мирмидонян, в дальнейшем — главный герой Троянской войны

Аякс (Великий) — царь Саламина

Аякс (Малый) — царевич Локриды

Гадес — бог подземного мира и царства мертвых

Галитерс — начальник итакийской царской стражи

Гера — богиня, жена Зевса

Геракл — величайший из греческих героев (также известный, как Геркулес)

Гермес — вестник богов; в его обязанности также входят проводы душ умерших в царство мертвых

Гестия — богиня домашнего очага и защитница дома

Гефест — бог огня; кузнец у богов Олимпа

Гея — мать-земля

Гиртий — воин с Родоса

Дамастор — итакийский стражник

Деметра — богиня плодородия и земледелия

Диокл — спартанский воин

Диомед — царь Аргоса и союзник Агамемнона

Дулихия — остров в Ионическом море, составляющий самую северную часть царства Лаэрта

Елена — приемная дочь Тиндарея (на самом деле — дочь Зевса), известная своей красотой

Ехидна — чудовище, верхняя часть которого — тело красивой женщины, а нижняя — хвост змеи

Закинф — самый южный из островов в Ионическом море, находившихся под властью Лаэрта

Зевс — глава олимпийской семьи богов

Идоменей — царь Крита

Икарий — один из царей Спарты вместе с братом Тиндареем; отец Пенелопы

Илион — область, столицей которой была Троя

Ионическое море — море к западу от материковой части Греции

Итака — остров в Ионическом море

Ифит — царевич из Эхалии, который становится другом Одиссея

Кастор — критский царевич

Кедалион — бывший ученик Гефеста, которого слепой Орион взял поводырем

Герусия — собрание итакийского совета

Клитемнестра — дочь Тиндарея и супруга Агамемнона

Корон — знатный и богатый итакийский господин

Крит — остров, расположенный к югу от Греции

Ксений — подарок гостю, который по традиции преподносился в знак дружбы

Ктимена — сестра Одиссея

Лакедемон — Спарта

Лаэрт — царь Итаки

Леда — неверная жена Тиндарея

Локрида — область в северо-восточной Греции

Менелай — брат Агамемнона

Менесфей — царь Афин

Мент — воин с Тафоса

Ментор — близкий друг Одиссея

Мессения — город в юго-западной части Пелопоннеса

Микены — самый укрепленный город в Греции, расположенный в северо-восточной части Пелопоннеса

Мирмидоняне — последователи Ахилла

Неэра — рабыня Елены

Одиссей — царевич Итаки, сын Лаэрта (Лаэртид)

Олимп — гора, на которой живут боги

Орион — легендарный охотник

Паламед — претендент на руку Елены

Пандион — убитый царь Алибаса

Парнас (гора) — гора в центральной Греции, место расположения пифийского оракула

Патрокл — друг Ахилла и военачальник мирмидонян

Пейсандр — копьеносец мирмидонян

Пелопоннес — самая южная часть материковой части Греции

Пенелопа — спартанская царевна, дочь Икария

Пифия — главная жрица-прорицательница

Пифон — чудовищный змей, страж пифийского оракула

Полиб — сторонник Эвпейта

Политерс — брат-близнец Полиба

Посейдон — морской бог

Приам — царь Трои

Родос — остров в юго-восточной части Эгейского моря

Розовая орхидея — растение, произрастающее на Итаке

Саламин — остров в Саронском заливе, к западу от Афин

Самос — соседний с Итакой остров, им также правил Лаэрт

Спарта — город в юго-восточной части Пелопоннеса

Тайгет — горная цепь к западу от Спарты

Тафиане — пиратский народ с острова Тафос

Тевкр — сводный брат великого Аякса

Тесей — афинский герой, убивший Минотавра

Тиндарей — один из царей Спарты и отец Елены и Клитемнестры

Тиринф — город в северо-восточной части Пелопоннеса

Тлеполем — царевич с Родоса

Тразий — жрец пифийского оракула

Троя — главный город Илиона, расположенный на восточном побережье Эгейского моря

Фивы — город в центральной Греции

Филоктет — пастух, который зажигал погребальный костер Геракла, за что был удостоен лука и стрел героя

Фроний — итакийский старейшина

Эвмай — верный раб Лаэрта

Эвпейт — амбициозный и вероломный итакийский господин благородного происхождения

Эвриклея — рабыня Лаэрта, в прошлом — няня Одиссея

Эврит — отец Ифита

Эврот — река в Спарте, названная в честь царя, который утопился в ее подах

Эгист — сын Тиеста; он убил своего дядю и приемного отца Атрея, отца Агамемнона и Менелая

Элат — главный жрец пифийского оракула

Эперит — воин из Алибаса, отправленный в ссылку за отказ поддержать отца после того, как тот убил царя Пандиона

Эпигоны — общее название сыновей семи героев из Аргоса («Семерых против Фив»), которые возглавляли неудачный поход на Фивы; Эпигоны, среди которых был Диомед, в дальнейшем отомстили за своих отцов, разгромив город и завладев им

Эхалия — город в Фессалии (север Греции)

 

Книга первая

 

Глава 1

Гора Парнас

У подножия горы Парнас было прохладно. Светало. Солнце медленно поднималось над горизонтом на востоке, наполняя темное и бездонное небо бледным свечением. Туман окутывал верхнюю часть чуть красноватых горных склонов, рассеивался или менял форму под дуновениями утреннего ветерка. Эперит размял затекшие члены и понюхал воздух, в котором стоял резкий запах ароматного дыма, поднимавшегося к небу. Он догадался: костер только что развели паломники, согревающиеся перед подъемом вверх к оракулу.

Эперит решил, что не следует баловать себя теплом. После скудного завтрака из холодной каши молодой воин собрал немногочисленные пожитки и пошел по берегу ручья, текущего вниз с гор. Дорога шла под углом, петляла и была усыпана камнями, но давала точки опоры. Поэтому можно было спокойно идти, не опасаясь сорваться, а крутые берега, поросшие искривленными оливковыми деревьями, скрывали передвижения от нежелательных наблюдателей.

В правой руке Эперит нес два ясеневых копья с гладкими и черными древками. У него имелся и острый меч в ножнах, покачивавшийся под левой рукой. С плеча свисал щит из бычьей кожи, принадлежавший еще деду и подаренный стариком перед смертью. Для дополнительной защиты он носил кожаные латы и наголенники. Длинные черные волосы скрывались под бронзовым шлемом, свободно завязанным под чисто выбритым подбородком. Кроме этого у него имелся толстый шерстяной коричневый плащ, мешок с овсом, черствый хлеб, бурдюк с водой и кошель с медяками.

Какое-то время он слышал только звук журчащей чистой воды, омывавшей камни на дне ручья, и шепот ветра в кронах деревьев. Птицы приветствовали пением зимнее солнце, которое восходило над зелеными возвышенностями. Шагавший вдоль ручья Эперит почувствовал, как улучшается настроение. Такой легкости он не знал с тех пор, как покинул родной дом на севере. Путешествие к горе Парнас заняло несколько дней, и все это время он шел в одиночестве с мрачными мыслями, раздумывая о судьбоносных событиях, которые заставили его покинуть дом. Но теперь до цели оставалось всего несколько часов пути пешком, и с каждым шагом становилось легче.

Внезапно он был вынужден остановиться — с другой стороны ручья раздались резкие крики, за которым последовал яростный лязг оружия. Люди кричали в страхе и непонимании, а потом звуки боя прекратились также внезапно, как начались, оставив после себя звенящую тишину.

Как и большинство молодых греков знатного происхождения, Эперит обучался боевым искусствам с ранних лет. Он прекрасно помнил полученные уроки, поэтому огляделся вокруг, низко припав к земле. Молодой человек крепко сжимал копья вспотевшей ладонью, затем взял щит за захват и напряг слух, пытаясь уловить какие-то звуки битвы. Хотя он, сколько себя помнил, страстно желал посмотреть какую-нибудь схватку, теперь, когда невидимое сражение случилось среди впадин и возвышенностей где-то рядом с ним, он почувствовал, как пересохло во рту, а кровь стала быстрее пульсировать в венах.

Потребовалось время, чтобы успокоить нервы. Затем юноша пересек русло, разбрызгивая воду. Он бросился на землю на другом берегу. Сердце сильно стучало в груди, казалось, будто оно ударяется прямо о твердую почву. Эперит осторожно пополз вверх по склону, заняв позицию, с которой мог наблюдать за происходящим, не обнаруживая своего присутствия.

Перед ним открывалась широкая ложбина среди каменистого ландшафта, поросшая травой и кустарником, окруженная низкими холмиками. В центре в глаза бросалось то, что осталось от потревоженного лагеря — пепел затушенного костра, деревянная посуда, несколько брошенных и смятых плащей. Две группы воинов стояли друг напротив друга. Их разделял только этот разгромленный лагерь. Обе группы были готовы к схватке и напряженно ждали, когда противник начнет действовать.

Группа меньшего размера, чей лагерь атаковали, выстроилась в линию — вероятно, из дюжины щитов. Они были полуодеты и явно вооружались в спешке, но действовали организованно и готовились защищаться. В центре строя стоял невысокий мускулистый воин мощного телосложения с широкой грудью, не уступавшей по ширине его щиту. Судя по всему, силы его рук должно было хватить, чтобы переломить противнику позвоночник. Коренастый и мощный воин небрежно стирал кровь с наконечника копья. В его венах явно текла кровь знати. Вожак смотрел на неприятеля с презрением, оставался спокойным и не был испуган.

Напротив него в ряд выстроилось не меньше двадцати человек. Наконечники их поднятых копий блестели в лучах солнца. Эти люди были слишком хорошо вооружены для разбойников, а значит могли оказаться только дезертирами, сбежавшими с войны в Фивах. Осада города велась недалеко от этих мест. У них явно имелись проблемы с дисциплиной, к тому же, они выглядели потрепанными и изможденными. На покрытых пылью доспехах имелись порезы и трещины, у некоторых воинов остались незажившие раны, полученные в недавних сражениях. Выглядели они все так, словно не спали несколько дней. Один уже лежал лицом вниз в пыли.

Командир этого отряда оказался на голову выше всех своих подчиненных. Этот колосс с громовым голосом стоял, расправив плечи. Он выкрикивал оскорбления, бросая вызов знатному господину.

— Душа твоего отца гниет безымянной в Гадесе, а твоя мать стала шлюхой, чтобы не сдохнуть от голода. Твои дети сосут груди рабынь, пока жена совокупляется со свинопасами. А что касается тебя, — воин насмешливо прищелкнул пальцами, — то я сниму доспехи с твоего трупа до завтрака!

Коренастый противник не отвечал на оскорбления гиганта, он остался безразличным к тираде. Однако Эперит слышал уже достаточно. Его погнала вперед ненависть к дезертирам и ко всем людям, которые забыли о чести. Юноша вскочил на ноги на вершине склона, воткнул одно копье в землю рядом со своими сандалиями, потом поцеловал древко другого, отвел руку назад и бросил его со всей силы, на которую только был способен.

Мгновение спустя копье воткнулось в спину сквернослова и хвастуна. Его огромное тело с грохотом рухнуло лицом вперед в потухший костер. Толстые пальцы впились в пепел, оставляя за собой борозды, последнее ругательство слетело с губ, а потом из открытого рта хлынула кровь, залив почерневшие куски дерева.

Эперит не сделал паузы, чтобы порадоваться удачному броску. Он тут же вырвал из земли оставшееся копье и понесся к дезертирам, стоявшим к нему спиной, крича в полную силу своего голоса. Они остались без командира и были застигнуты врасплох, поэтому в замешательстве расступились перед ним. С одного фланга поспешно бросили копье, но прицеливались плохо, и оно только проскользнуло по траве перед ступнями юноши. Затем трое воинов из центра группы тоже бросили копья, проведя еще одну поспешную атаку. Одно пролетело над головой молодого воина, разрезая воздух, второе ударилось в его толстый щит и отскочило, острие третьего было отбито от левого наголенника, лишь придавив доспех к телу.

Боль пронзила ногу, и юноша едва не упал, но не мог остановить атаку и продолжал бежать к противникам. Увидев, как ближайший из них пытается снять с плеча шит и прикрыться им, Эперит быстро всадил бронзовое острие копья ему в пах. Неприятель с криком упал на спину, потом согнулся пополам, и копье вылетело из руки молодого воина.

Два товарища поверженного врага выхватили мечи и бросились в атаку, крича от страха и ярости. Их клинки ударили о щит Эперита. Юноша отступил под их натиском. Каким-то образом ему удавалось удерживать тяжелый щит из бычьей шкуры, а дезертиры снова и снова наносили по нему удары. Тем временем молодой воин отчаянно пытался вытащить меч из ножен свободной рукой. Он знал, что его смерть совсем близко: возможно, до нее даже оставался всего один удар сердца.

В эту минуту группа людей, которым он бросился на помощь, кинула копья в беспорядочные ряды приведенных в смятение врагов. Несколько человек остались лежать в сухой траве. Затем подчиненные коренастого господина подняли мечи и бросились в атаку через проем, разделявший два отряда. Те, кто атаковал Эперита, с опаской оглядывались через плечо. Они не могли решить, что делать — то ли помогать товарищам, то ли вначале прикончить этого неизвестного воина.

Их неуверенность дала Эпериту шанс, которым он и воспользовался. Юноша высвободил меч из ножен, замахнулся очень хорошо заточенным лезвием по широкой дуге вокруг щита и отрубил ногу одного из противников чуть выше колена. Кровь хлынула струей в пыль, а неприятель с покрасневшими глазами и выражением неверия на лице рухнул в лужу собственной крови, пролитой в бою. Он несколько раз дернулся, это были последние мгновения его жизни.

Эперит отпрыгнул назад, уклоняясь от удара меча второго противника. Однако тот не стал продолжать атаку. Какое-то мгновение они оба смотрели друг на друга из-за своих щитов. Выживший воин был гораздо старше юноши, бросалось в глаза, что в бороде его много седых волос, на лице и теле остались отметины с прошлых сражений. Также было очевидно, что этот человек был на пределе: в налившихся кровью глазах стояли страх и отчаяние, они молили о милости и снисхождении. Но Эперит знал: если на мгновение ослабить внимание, то этот неприятель с удовольствием убьет его. Молодой воин больше всего боялся такой позорной и унизительной смерти.

Тяжело дыша, он еще крепче сжал обтянутую кожей рукоятку меча, костяшки пальцев юноши побелели. Поблизости слышался звон ударов бронзы и бронзу, прерываемый криками и стонами раненых. Противник Эперита нервно бросил взгляд через плечо, и в это мгновение молодой воин ринулся вперед, оттолкнул в сторону щит врага, и его меч вошел через ухо в голову врага. Потом Эперит вырвал меч из головы воина и отрубил ее вторым, более сильным ударом.

К этому времени новый командир собрал оставшихся дезертиров с одной из сторон ложбины. Там они пытались сдержать натиск более дисциплинированных противников. Почти сразу же еще один из дезертиров рухнул в пыль и стал извиваться на земле. Удар по нему нанес сильный мужчина с суровым выражением лица, в котором виделся возраст и боевой опыт. К тому же, воин явно проводил много времени на открытом воздухе. Седые волосы и борода были длинными, как у жреца, доспехи — старомодными, но надежными и полными. Используя щит, он попытался пробить брешь в рядах неприятеля в том месте, где упала жертва. Но к тому времени битва уже превращалась в уличную драку. Шла борьба один на один, противники искали защиты и ощущения уверенности поблизости от своих товарищей. Сейчас не осталось места для использования копья или меча. Каждая сторона пряталась за щитами и пыталась сломить вражескую стену одной лишь грубой силой. Люди обменивались ругательствами вместо ударов, потому что оказались очень близко друг к другу. Но ни одна сторона не уступала.

Внезапно с гребня горы послышались крики вновь прибывших. Там стояла группа из девяти воинов, перья на их шлемах трепетали на ветру, а броня казалась ярко-красной в лучах восходившего солнца. При виде их в душе Эперита зародилась надежда, поскольку он посчитал их подкреплением. Но когда оставшиеся в живых дезертиры отступили назад от места схватки и побежали вверх по склону, чтобы присоединиться к вновь прибывшим, юноша понял: до конца сражения еще далеко. Он вырвал копье из тела мертвого противника и бросился к тому месту, где коренастый знатный господин выкрикивал приказы подчиненным. Командир хотел, чтобы они перестроились на дне ложбины.

Седой воин хлопнул Эперита по спине.

— Ты хорошо поработал, парень, — поприветствовал он юного бонна, не отводя взгляда от неприятеля, который выстраивался в линию на гребне. — Я уже давно не видел такой храбрости в сражении. Или такой удачи.

Эперит улыбнулся и посмотрел в ту сторону, где враги наступали вниз по склону, приближаясь к ним. Противники уже приготовили копья и выбирали цели. В это мгновение невысокий знатный господин шагнул вперед и вытянул руку ладонью вперед по направлению к враждебно настроенным копьеносцам.

— Опустите оружие! — приказал он, и его сильный голос действительно заставил их остановиться. — Сегодня и так уже погибло много людей. И чего ради? Ради нескольких медяков, которые у нас есть? Не будьте дураками — возвращайтесь домой, сохраните ваши жизни и честь.

В ответ одни из вновь прибывших шагнул вперед и плюнул в пыль. Бросались в глаза шрамы на его лице, принявшем насмешливое выражение. Говорил этот воин с сильным акцентом.

— Мы жили в Фивах, а теперь от них остались только дымящиеся руины. Но если вы хотите сохранить свои жалкие жизни, отдайте нам медяки, которые у вас есть. И тогда мы позволим вам идти своей дорогой. Мы заодно заберем ваше оружие, плащи и все остальное, что у вас есть.

— В этих горах можно встретить других людей, у которых будет гораздо легче все отнять, чем у нас, друг, — ответил знатный господин. Голос его звучал спокойно и уверенно. — Зачем терять еще воинов и проливать кровь, если вы можете найти каких-нибудь богатых беззащитных паломников?

Копьеносцы, выстроившиеся в одну линию, одобрительно загалдели, но быстро замолчали, как только мужчина со шрамами на лице поднял руку, призывая к тишине.

— Мы уже получили все, что хотели от паломников, — сказал он. — Кроме того, паши мертвые товарищи взывают о мести. Неужели вы думали, что мы оставим их смерти безнаказанными?

Знатный господин вздохнул, затем с поразительной скоростью понесся вверх по склону и бросил тяжелое копье в ряд воинов. Один из врагов рухнул на спину после его удара. Эперит почувствовал, как возбуждение распространяется по всему его телу, и вместе с другими понесся в атаку, крича и выставив копье вперед.

Несколько копий нашли цели, в результате чего вновь прибывшие были вынуждены отступить, у них поубавилось уверенности. Мужчина со шрамами на лице поспешил к товарищам, чтобы заново к ним присоединиться. Некоторые мгновение спустя бросили копья. Прицеливались фиванцы поспешно и плохо, но один удар получился удачным. Копье вошло в глаз молодого воина, который бежал рядом с Эперитом. Его голова раскололась, словно арбуз, а ее содержимое вывалилось на руку погибшего.

В следующее мгновение Эперит поднял меч и ворвался в строй врага, прикрываясь щитом. Один человек упал на спину перед ним, зацепившись каблуком за камень. Не было времени вонзать меч в распростертое на земле тело, поскольку вперед прыгнул гораздо более крупный и сильный человек, и его клинок пронзил шит Эперита. Острие остановилось на расстоянии толщины пальца от живота молодого воина и застряло в многослойной бычьей шкуре.

Эперит резко отвел щит в сторону и вырвал меч из руки противника. Пока тот не успел прийти в себя, юноша без колебаний вонзил собственный клинок ему в горло, мгновенно убив.

Когда этот враг падал, еще один попытался зацепить ребра Эперита копьем. Но до того, как кровь молодого воина пролилась на каменистую почву, седовласый воин появился словно ниоткуда и ударил по древку копья. Оно отклонилось в сторону, а старый боец одним резким и инстинктивным движением отрубил руку неприятеля чуть ниже локтя, а потом воткнул окровавленное лезвие ему в живот. Действовал он так быстро, что о его возрасте нельзя было догадаться.

Покрытые потом и кровью воины повернулись, чтобы встретить следующую атаку. Но оставшиеся фиванцы бежали прочь. Они скрылись за гребнем горы, оставляя мертвых.

 

Глава 2

Кастор

Эперит оглянулся на последствия своего первого сражения. Окружающие камни были забрызганы кровью, кругом лежали мертвые тела. Крики раненых противников прекращались один за другим: победители перерезали им горло. Юноша знал, что должен торжествовать и ликовать, поскольку убил пятерых. Но вместо этого он ощущал тяжесть во всем теле. Во рту пересохло, болело то место на ноге, где удар копья пришелся по наголеннику. Ему хотелось только сбросить доспехи и смыть кровь и грязь в ближайшем ручье, но придется подождать. Коренастый командир группы, которой помог Эперит, убрал меч в ножны и направился к нему в сопровождении пожилого воина, который спас молодому воину жизнь.

— Меня зовут Кастор, сын Гилакса, — представился он и протянул руку. Это был официальный жест, свидетельствующий о дружеских намерениях. В зеленых внимательных глазах поблескивали лукавые искорки, словно солнечные лучи в воде ручья. — А это Галитерс, начальник моей стражи. Мы — паломники с Крита, прибыли посоветоваться с оракулом.

Эперит пожал ему руку.

— Меня зовут Эперит, я из города Алибас на севере. Мой дед был начальником дворцовой стражи до своей смерти пять лет назад.

Кастор отпустил руку молодого воина, которую крепко сжимал. Командир снял шлем из полированной бронзы, на фоне которой обращали на себя снимание толстые грязные пальцы с обгрызенными ногтями. Волосы главы отряда были рыжевато-каштановыми. Кастор тряхнул головой, чтобы они не закрывали глаза. Он не казался красивым, но дружеская улыбка на сильно загорелом лице выглядела привлекательной.

— А твой отец?

Эперит почувствовал, как щеки краснеют от ярости.

— У меня нет отца.

Кастор посмотрел на него, словно пронзая взглядом, но не стал развивать тему.

— Мы в долгу перед тобой, Эперит, — сказал он. — Все сложилось бы для нас не так удачно, если бы не появился ты.

— Вы справились бы с ними и без моей помощи, — ответил Эперит, отмахиваясь от комплимента и пожимая плечами.

— Судя по виду, это была просто группа дезертиров.

— Ты несправедлив к себе, — заметил Галитерс. — И, пожалуй, переоцениваешь наши возможности. Мы, в конце концов, просто паломники.

— Возможно, — ответил юноша. — Но немногие паломники ходят вооруженными до зубов или умеют сражаться, как специально подготовленный отряд.

— Сейчас опасные времена, — заметил Кастор, мигнув в лучах утреннего солнца. — А ты тоже прибыл сюда, чтобы поговорить с Пифией? Конечно, это не мое дело, но ты ведь ушел далеко от дома.

Щеки Эперита снова загорелись от стыда. Он не мог сказать о том, что заставило его покинуть Алибас.

— В этом году случился неурожай зерна, и у нас недостаточно запасов, чтобы пережить зиму, — продолжал Кастор, поняв, что молодой воин не в том настроении, чтобы что-то объяснять. — Мы хотим снарядить флот с маслом и гончарными изделиями и отправиться за провизией, но даже пальцем не пошевелим, пока не посоветуемся о том с богами. Если море не штормовое, если там нет пиратов, то мы можем уверенно отправляться в плавание. Если все наоборот, то нашим людям придется голодать. — Командир пожал массивными плечами.

У них за спиной раздался полный боли и печали крик. Воины повернулись и увидели, как один из них стоит на коленях рядом с телом молодого воина, погибшего во время атаки на склоне. Руки скорбящего словно зависли над телом. Он хотел коснуться погибшего друга, но его отталкивали куски плоти, висевшие там, где раньше находилась голова. Наконец человек рухнул на окровавленный труп и зарыдал.

Эперит наблюдал за новыми товарищами, к которым присоединились Кастор и Галитерс. Те начали быстро копать могилу мечами поверженных врагов. Выкопав ее, они уложили туда тело, бросили мечи у него в ногах, затем положили оружие и щит самого погибшего воина. Потом люди Кастора насыпали камней на могилу, очень тщательно устанавливая их, чтобы животным, питающимся падалью, оказалось нелегко добраться до человеческой плоти.

Юноша стоял молча, когда они три раза отсалютовали молодому воину. Крики далеко разносились в прохладном утреннем воздухе. Потом он помог отряду похоронить шестнадцать поверженных врагов. Для этого выкопали неглубокую яму, поверх нее тоже насыпали камней. Воины не ликовали, не торжествовали и не злорадствовали над этими трупами. Но их хоронили не из уважения. Тела опускали в землю просто ради того, чтобы их души отправились в Гадес, а не оставались на земле и не преследовали живых.

К полудню с похоронами было закопчено. Кастор приказал своим подчиненным развести костер и принести воды от ближайшего ручья, чтобы сварить кашу. Он пригласил Эперита присоединиться к трапезе. На одном из тел нашли мешок со свежими оливками. Пока воины выплевывали косточки в огонь и пили воду, юноша молча наблюдал за своими новыми одиннадцатью товарищами.

С другой стороны костра, напротив него, сидел красивый воин атлетического телосложения с короткой бородой. Он явно пользовался авторитетом в группе и, похоже, подчинялся только Кастору и Галитерсу. Однако этот человек холодно и сурово смотрел на новичка. Почувствовав его враждебность, Эперит перевел взгляд на его соседа, воина со смуглой кожей, чей подбородок был украшен густой и вьющейся черной бородой. Она покрывала всю нижнюю часть его лица, грудь и руки были очень волосатыми, напоминая шерстяную тунику. Этот воин рассматривал Эперита с холодным любопытством, но когда их взгляды встретились, улыбнулся и поднялся на ноги.

— Мы должны поблагодарить тебя, друг, — сказал он и низко поклонился, но как только он снова распрямился, поднял голову и снова посмотрел на Эперита, его взгляд вновь стал вопросительным. — Может, ты расскажешь нам, что привело тебя на гору Парнас?

Эперит задумчиво уставился в затухающий костер. Он был отправлен в ссылку. Его изгнали из Алибаса за то, что он оказал сопротивление человеку, убившему царя. Теперь осталась единственная надежда (и единственное желание) — стать воином, как дед. Поэтому юноша и пришел к оракулу за советом. Но боль от позора еще не прошла, он не был готов делиться случившимся с незнакомцем. Кроме того, что-то в поведении задававшего вопросы воина подсказывало ему, что детали прошлого следует хранить в секрете — по крайней мере, временно.

— Я пришел сюда, чтобы узнать волю Зевса, — подняв голову, объявил он. — Я не ведаю, что будет потом.

Кастор вопросительно приподнял брови.

— Это гораздо более сложная проблема, чем ты, вероятно, думаешь, — заметил он. — Не исключено, что ответ окажется трудно принять.

— Что ты имеешь в виду?

— Зевс нелегко раздает милости, а после того, как четко представит все, ты должен будешь ему следовать и не сбиваться с пути. Если все сделаешь правильно, то получишь почести и славу, и аэды на протяжении многих веков станут тебя воспевать. Но если ты провалишься… — Кастор бросил кусочек хлеба в огонь. — Тогда твое имя будет забыто навсегда, даже в Гадесе.

Сердце Эперита возбужденно билось в груди, хотя предупреждение Кастора и прозвучало. Мысль о том, что о нем сложат песню, будут долго почитать после смерти, только радовала. Это все, что хочет услышать воин. Таков единственный вид бессмертия, которого может добиться человек, и его искал каждый боец. Луч света осветил погруженный в тень путь юноши, определил его судьбу, и он, все еще пребывая в возбуждении, решил тут же отправиться в путь.

— Кастор, твои слова идут от богов! Простите мою поспешность, но я хочу отправиться в путь к оракулу. Прощайте. Молюсь богам, чтобы они защитили вас и принесли вам удачу.

Он поднял щит из сложенной вчетверо бычьей шкуры, подаренный ему дедом, перекинул за спину. Теперь щит украшали новые отметины. Но до того, как юноша успел вырвать из земли копья, Кастор шагнул вперед и преградил ему путь.

— Не торопись, друг. Мы все направляемся в одно место. Предлагаю пойти вместе. Нам не помешает твоя защита.

Эперит рассмеялся:

— А мне не помешает ваша еда! Но я не могу здесь больше ждать — до горы Парнас все еще остается три или четыре часа пути, а светлое время дня не длится вечно.

— Пусть идет своим путем, — объявил красивый воин, вступая в круг соотечественников. Темные глаза смотрели подозрительно, когда он рассматривал новичка. — Нам не требовалась твоя помощь, мы не просили о ней, незнакомец. Ты вступил в сражение, которое мы выигрывали, убил пару фиванских дезертиров, пока они стояли, повернувшись спиной. И дальнейшие притязания на всю славу не означают, что мы перед тобой в долгу. Если ты так думаешь, то я с радостью покажу тебе твою ошибку. Нам не нужны любители падали.

Эперит опустил руку на рукоятку меча и быстро обвел взглядом круг критских воинов. Он понял: все смотрят на него и ждут реакции на оскорбление. Если он достанет клинок из ножен, то они наверняка помогут своему соотечественнику. Тогда все надежды на славу испарятся, юношу в таком случае ждет быстрая и ненужная смерть. Но гордость воина не позволяла ему отступать после такого.

Внезапно он почувствовал одиночество.

— Я согласен, Ментор, нам не нужны любители падали, — сказал Кастор, взяв говорившего за руку и мягко отведя в сторону.

— Как не нужны и паразиты, и разные прихлебатели. Но нам необходимы воины. — Затем он заговорил тише, но легкий ветер все равно доносил его слова до ушей Эперита, отличавшегося хорошим слухом. — Ты знаешь, что дома проблемы. Он может оказаться полезен. Мне нравится его боевой дух.

Ментор что-то пробормотал. Юноша не смог разобрать его слов. Кастор кивнул, затем повернулся к остальным, объявил, что вопрос решен и, если Эперит хочет, они вместе отправятся к оракулу. Молодой воин снял руку с рукоятки меча и перевел дух.

— Более того, Эперит, после того, как мы все выслушаем Пифию, то сможем проводить тебя в гавань, где у причала стоит наш корабль. Это оживленное место, а если ты ищешь приключений, то неплохо начинать в порту. Что скажешь?

Юноша кивнул.

— Чужестранец должен принимать предложения дружбы, коли они поступают.

После этого Кастор достал кинжал из складок туники и протянул Эпериту рукояткой вперед.

— В таком случае ты перестаешь быть посторонним и чужим. Возьми кинжал. Я призываю в свидетели Зевса и клянусь тебе в дружбе и верности. Этим даром я подтверждаю свое обещание чтить и защищать тебя, когда бы ты ни оказался у меня дома или на моих землях. Я никогда не стану выступать против тебя с оружием и всегда буду помогать в случае необходимости. Эта клятва распространяется на меня и моих детей, на тебя и твоих детей на семь поколений вперед, как требуют наши обычаи.

Эперит нервно взял кинжал и сжал в потной ладони. Оружие оказалось богато украшено золотом, а на рукоятке была выгравирована сцена охоты на кабана — мастерская работа. Сжимая пальцами рукоятку и скрывая удивление, молодой воин с благодарностью посмотрел на Кастора. Тот глядел на него в ожидании.

Юноша знал про подобный обычай у знатных господ и вручение ксения гостю с предложением дружбы. Он много раз видел, как это делал его дед. Дело было не просто в хороших манерах, это считалось обещанием нерушимой дружбы, союзом на всю жизнь. Традиция стала основой кодекса, по которому жили воины, становясь знаменитыми. Благодаря этому кодексу их боялись, а знатные имена воспевали по всей Греции.

После мгновенной паузы он снял ножны с плеча и достал меч. Затем Эперит заткнул клинок за пояс и протянул кожаные ножны Кастору.

— Мне нечего тебе больше дать, — торжественно произнес он. — Эти ножны вручил моему деду отец нашего царя после того, как дед спас ему жизнь в сражении. Они принадлежали великому человеку, и я с открытым сердцем предлагаю их тебе. Счастлив подарить их воину, в венах которого течет благородная кровь. Вместе с ними я даю тебе клятву верности. Я клянусь почитать тебя, когда бы мы ни встретились. Я никогда не пойду против тебя с оружием, но буду защищать тебя от врагов. Призываю в свидетели Зевса, и клянусь, что буду делать это сам, это будут делать мои дети в отношении тебя и твоих детей на протяжении семи поколении.

Кастор взял ножны и подмигнул молодому воину. Ментор за его спиной смотрел сердито и недовольно.

* * *

Они молча шли по горным тропам, выстроившись друг другу в затылок. Тропы вытоптали ноги тысяч паломников на протяжении сотен лет. Из-за дождя, начавшегося во второй половине дня, камни стали скользкими, поэтому люди осторожно выбирали путь, используя копья в виде посохов. Добравшись до верхних склонов, они увидели огромную долину, простиравшуюся внизу. За ней виднелась река. Эперит подумал, что она ведет к морю. Небо над ними стало серым от дождевых туч. Приближался вечер. Вскоре над вершинами гор появится луна.

Кастор и Галитерс шагали впереди остальной группы. Сказывалась усталость после сражения, воины начинали отставать. Но безжалостный марш продолжался, и воздух наполняло тяжелое дыхание людей.

Эперит уже начат уставать от присутствия Ментора, который постоянно за ним наблюдал, шагая всего в двух или трех шагах позади. Поэтому юноша покинул свое место в строю, ускорил шаг и присоединился к двум командирам.

— Вечер надвигается, Кастор, — сказал он, когда догнал их. — Мы будем разбивать лагерь или пойдем дальше ночью?

— Устал от ходьбы? — улыбнулся критский воин.

— Я могу идти столько же, сколько и ты, друг, в отличие от остальных ваших. У них тяжелое оружие, это замедляет ход. К тому же, здесь становится тяжело дышать. И люди постоянно вздыхают.

Галитерс оглянулся назад и фыркнул.

— Слишком долго был мир, они расслабились. Это хорошие парни, с завидным боевым духом. Но пусть им помогут боги, если когда-либо придется оказаться в настоящей схватке щитом к щиту.

К этому времени солнечная колесница уже закатилась за горизонт. Темнело, становилось сложно рассмотреть окружающую местность и уверенно ступать по мокрой и гладкой тропе. Но, несмотря на это и на состояние подчиненных, Кастор ни на минуту не сбавлял темп. Было ясно, что он сегодня ночью доберется до оракула, даже если они этого сделать не смогут.

— Сейчас темно, но вскоре взойдет полная луна, — сказал он. — До храма совсем недалеко, и я хочу оказаться там, пока Пифия не выпила слишком много зелья.

— Ты говоришь так, будто бывал здесь раньше, — заметил заинтригованный Эперит.

На протяжении долгих дней пути, пока он шагал в одиночестве, юноша прокручивал в голове все рассказы об оракуле, которые слышал. Гора Парнас считалась магическим и священным местом, полным тайн и страха. Вернувшиеся в Алибас, паломники рассказывали об огнедышащей дыре в центре горы, которую охраняет огромный змей. Люди спускаются туда после принесения жертвы Гее, Матери-Земле. Внутри находится сама Пифия, которую богиня одарила силой знания всего прошлого и настоящего, а также тайн будущего. Окруженная дымом Пифия говорит таинственными загадками, которые способны интерпретировать только ее жрецы. В это время везде вокруг нее поднимаются и меняют форму вонючие пары, изображающие призраков прошлого или видения того, чему еще только предстоит случиться.

— Нет, к самому оракулу я не ходил, но ждал снаружи, пока туда спускались мои дядья, — признался Кастор. — Они живут здесь, на склонах горы Парнас, и советуются с оракулом два или три раза в год. Я приезжал сюда в молодости за наследством, обещанным мне дедушкой, поэтому хорошо помню это место. — Он огляделся вокруг. — Мы несколько раз охотились на кабана в этих горах.

Галитерс, который теперь шел первым вместо Кастора, крикнул через плечо:

— Покажи ему шрам.

Кастор остановился, отвел в сторону плащ и показал длинный белый шрам, который шел по всему бедру от колена. Хотя быстро темнело, его все еще можно было рассмотреть даже под деревьями, вот только Эперит прежде этого не заметил.

— Кабан? — спросил юноша.

— Не просто кабан, — ответил Кастор. — Настоящее чудовище, гигантский зверь, проживший бессчетное количество лет. Шкура у него оказалась толще, чем щит из четырех слоев обычной шкуры. На ней были заметны старые шрамы от ударов копий. Из пасти торчали два огромных клыка. — Кастор приложил два указательных пальца к подбородку и оскалился, словно кабан, глядя на молодого воина. — Длинные и острые, как кинжалы, да еще и в два раза опаснее, если представить, какой туше они принадлежали. Но самыми ужасными оказались глаза — черные, будто обсидиан, горевшие ненавистью ко всем людям. В них был опыт зверя, который оказался умнее и хитрее многих охотников. Я знал, что стал не первой его жертвой. Зато — последней.

— Его убили твои дядья?

— Я сам его убил! — гордо сообщил ему Кастор. — Я первым в нашей группе увидел, как он вылетел из чащи, выпуская из пасти облачка пара в прохладный утренний воздух. Хотя я тогда был только мальчишкой, но бросил копье ему между лопаток, когда вепрь опустил голову, нацеливаясь мне в живот. Дядья говорили, что кабан сдох до того, как нанес мне улар. Его огромное тело неслось вперед, поэтому клык и вонзился мне в бедро. Меня подбросило в воздух, и я ударился головой о камень. Очнулся только на следующий день. Раны давно перевязали, но болело все тело.

— Тебе повезло.

— Везение тут ни при чем, — фыркнул Кастор, снова трогаясь в путь по тропинке, ведущей вверх. К этому времени как раз подтянулись его подчиненные. Командир показал внутреннюю сторону щита, на которой была нарисована дева в доспехах. — Меня защищает Афина. Я почитаю ее больше, чем кого-либо другого из богов — конечно, за исключением Зевса. А она в ответ охраняет меня от всех невзгод. Это она спасла меня от вепря, а не удача.

Выбор Кастором божества заинтриговал Эперита. У большинства людей имелся свой любимый олимпийский бог, которому они молились больше, чем какому-либо другому, поминали во время каждой трапезы и делали больше всего подношений и пожертвований. Для моряков это был Посейдон, морской бог, для крестьян — Деметра, отвечавшая за плодородие и земледелие, для ремесленников — Гефест, бог-кузнец. Купцы всегда поминали Гермеса, чтобы хорошо шла торговля, девушки молились Афродите, чтобы выйти замуж, женщины — Гестии, богине домашнего очага. Охотник обычно почитал Артемиду, а поэт посвящал стихи Аполлону. Кастор, как и все солдаты, должен был бы поклоняться Аресу, который правит на поле брани. Яростный бог войны давал своим последователям сильные руки и уверенные удары в схватке, а если наступал их день гибели, то помогал умереть почетной смертью в окружении поверженных врагов.

Но вместо него Кастор выбрал Афину, богиню мудрости. Она являлась не символом ярости и жестокости в битве, что ценили все воины, но покровительствовала умению и мастерству в обращении с оружием и знанию военного дела. Она давала своим любимцам мудрость, находчивость и способность перехитрить противников, а не жажду крови и не радость убийства врагов, которые Арес даровал своим последователям. Подобное казалось странным выбором для мужчины.

Над вершинами гор появилась луна. Диск чем-то напоминал изъеденное оспой лицо, а одновременно — гигантскую Горгону, превращающую местность в камень. Долина внизу, по правую руку от членов небольшого отряда, оставалась погруженной во тьму, хотя прорезающая ее река блестела, как лед. Склоны гор над шагающими воинами, выстроившимися в затылок друг другу, окутывали тени, но луна отбрасывала на них серебристый блеск. После ее восхода воины стали заметны из-за блеска доспехов, на которые падал свет, да и их движение можно было рассмотреть. Для этого освещения тоже хватало.

Во время пути они видели не более полудюжины паломников. Конечно, наступила зима, а это не время для путешествия по Греции. Тем не менее, всегда находились люди, которым требовалось посоветоваться с богами. Эперит не исключал, что паломников стало меньше из-за страха встречи с дезертирами, сбежавшими от осажденных Фив. Возможно, теперь, после того, как гражданские войны в Греции практически закончились, также не было настоятельной необходимости советоваться с богами. Мир принес богатство и процветание, а также хрупкое чувство безопасности.

Внезапно Кастор приказал подчиненным остановиться и показал на склон впереди. Там вверх поднимался дым, просачиваясь сквозь кроны деревьев в чистый ночной воздух.

— Видите? — спросил он. — Оракул находится вон там.

— Слава богам, — простонал кто-то из конца строя. — У меня уже ноги отказывают и в животе урчит от голода.

Кастора не тронули жалобы подчиненных.

— Мы можем разбить лагерь и позднее. Вначале я должен увидеть Пифию. Тем, кто может подождать до утра, лучше разбить лагерь здесь, куда не доходит запах дыма. От него можно задохнуться. И проверьте, чтобы больше не дежурил Дамастор, а то его храп может привлечь еще одну банду рыскающих по окрестностям дезертиров.

Воин, который разговаривал с Эперитом у костра, опустил голову. Товарищи посмеивались над ним. Их добрые шутки удивляли, учитывая, в какой опасности они оказались из-за того, что он заснул на посту в то утро. Затем все стали снимать доспехи и распаковывать вещевые мешки. Никто в ту ночь явно не собирался больше ступить ни шагу. Кастор обнял Эперита за плечи мускулистой рукой.

— А мы с тобой можем сходить туда и спросить старуху, что для нас запланировали боги.

Юноша смотрел, как клубы дыма поднимаются и растворяются в ночном воздухе. Он быстро забыл про усталость, накопившуюся за день ходьбы. Наконец молодой воин приблизился к самому оракулу.

— Мы тоже пойдем с вами, — объявил Галитерс.

К ним присоединился худой парень неопрятного вида с ввалившимися щеками и большим носом. Он представился Антифием. Пожимая ему руку, Эперит понял, что у Антифия отсутствуют два пальца, необходимые для стрельбы из лука. Таково было самое суровое и самое эффективное наказание за охоту без разрешения на землях знатного господина. Обычно такое наказание применялось только к простолюдинам. В результате отрубания указательного и среднего пальцев человек больше не мог успешно стрелять. Но Эперит с удивлением отметил, что у Антифия за плечами все еще висит лук.

— Впереди находится священный источник, — сообщил Кастор, когда они тронулись в путь вверх по склону по направлению к деревьям. — Нам следует в нем искупаться перед тем, как входить в храм.

Они подошли к деревьям, которые окружали широкое темное озеро. Вода вырывалась из скалы с дальней стороны и негромко бурлила в ночной тишине, которую не нарушало дуновение ветра. Пока Эперит смотрел на воду, из-за облака показалась луна, преобразив открытое место и осветив его мертвенным светом. Он почувствовал, что очутился в царстве грез, в какой-то сказочной стране, в месте, с красотой которого ничто не может сравниться, где простая поляна сбросила земное обличье и открыла тайны сердца.

Диск луны двигался по воде, дрожал, замедлял ход, почти останавливался, но никогда не делался неподвижным. Стволы деревьев стали серебряными колоннами, словно люди вошли в заколдованный зал, где блестящее озеро заняло место очага, а тихо качающиеся ветви превратились в крышу у них над головами. Источник не без основания считали священным. Эперит почти ожидал увидеть, как какой-нибудь олень выпрыгнет на поляну, преследуемый самой Артемидой, держащей лук в руке.

Затем Кастор снял плащ, доспехи и тунику, быстро войдя в воду. Вскоре он появился вновь и оделся. Другие последовали его примеру. Каждый морщился и ежился от ледяной воды, которая словно кусала тело. Жалобы эхом отдавались среди окружавших озеро деревьев.

Эперит медленно набирал пригоршни воды и обливал руки, плечи и грудь. Изначально его принизывал холод, который чувствовался очень остро, но потом юноша привык к этому. Появилось новое ощущение — то ли пощипывание, то ли покалывание на коже, словно дыхание бога.

— Не оставайся в воде слишком долго, — предупредил Кастор. — Боги терпят купальщиков днем, а темнота — время водяных нимф и других волшебных существ. Давай быстрее!

Вода стекала с Эперита, когда он вышел на берег. Юноша снова надел тунику и завернулся в толстый плащ, спасаясь от прохладного ночного воздуха. Но он также чувствовал и произошедшие изменения — усталость ушла, а синяк на ноге, в том месте, где копье ударилось в наголенник, больше не беспокоил. Молодой воин чувствовал себя полным сил и бодрости. Спать не хотелось, он был готов действовать.

Выйдя из-под деревьев, они почувствовали запах жареного мяса и дыма, который появляется, если горят дрова. Пришедшие увидели языки пламени на плато — немного выше того места, где находились. Отряд стал взбираться вверх по склону, чтобы добраться до нескольких походных костров, окруженных тучами мошкары. Там собрались группы паломников, расстеливших на ночь одеяла. Четверо мужчин шли между горящих костров и старались не смотреть на воинов, не желая привлекать внимание тяжело вооруженных людей. Эперит также не обращал внимания и на паломников — оно было полностью занято огромным строением с колоннами впереди, возведенным у голой скалы в том месте, где гора поднималась вверх с плато.

Изнутри шло слабое красное свечение, напоминая кровавую рану в черной ночи. Из входного проема выплывали клубы белого дыма. Это и был оракул.

— Сейчас вас не пустят. Они никого не пускают после наступления темноты.

Паломники повернулись и увидели молодого человека в грубой черной тунике и овечьей шкуре, накинутой на плечи ради тепла. Он сидел в одиночестве у маленького костра рядом с загоном, полным козлов. Животные ночью вели себя тихо, они лежали, прижавшись друг к другу, явно пытаясь согреться. Время от времени блеял какой-нибудь козленок или несколько животных в каком-то углу начинали лягаться и дергаться после того, как кто из них менял положение.

Пастух показал на храм.

— У них совсем недавно появилась новая Пифия из деревни. Старая померла, а эта здесь всего несколько недель. Жрецы ее берегут, хотят, чтобы она отдыхала по ночам.

— Она меня примет, — ответил Кастор. — Мое дело не может ждать.

Пастух сочувственно улыбнулся.

— Вам повезет, если удастся пройти мимо этих жрецов, господин. Я видел, как богатые граждане, знатные люди навроде вас, предлагали им золото, чтобы встретиться с ней после наступления темноты. Но жрецы просто смеялись над ними. Они говорят, что она особенная, что они не хотят, чтоб она уставала не больше, чем необходимо. Вдыхание паров на протяжении целого дня забирает у Пифии годы. Та, которая померла, выглядела очень старой, но виду могла бы быть моей прабабушкой. А на самом-то деле была лишь на несколько лет старше меня! Знаете, от этих паров гниет и тело, и ум.

Кастор отвернулся и пошел дальше вверх по склону. Это было все, что требовалось остальным, чтобы оставить пастуха вместе с его советами.

— Эй, подождите, — крикнул тот, вскакивая на ноги и направляясь вслед за ними. — Если вы все равно идете, то должны купить у меня козла. Вы можете пытать жрецов и держать Пифию вниз головой за лодыжки, но богиня не станет с вами разговаривать, покуда не принесете ей жертву. Вы разве не уважаете богов?

Кастор схватил пастуха за тунику и подтянул к себе.

— Никогда не смей сомневаться в моей преданности богам! А теперь иди и принеси мне однолетку, полностью черного, без каких-либо отметин.

— И мне тоже, — приказал Эперит. Если Кастор не может ждать до утра, то и он не станет.

Пастух вернулся, держа по козлу под мышкой. Тот, которого он отдал Кастору, был черным, словно ночь, и вертелся, будто гидра. Эпериту достался коричневый с белым, который едва ли проснулся. Паломники перекинули их через плечо и держали за раздвоенные копыта.

— За черного — серебряная монета, все остальные стоят по шесть медяков.

— Мы тебе заплатим пять медяков за обоих, — заявил Эперит, у которого наглость пастуха вызывала отвращение.

Тот повернулся к нему с улыбкой на грязном лице.

— Черный козел — это мое лучшее животное. Если господин желает…

— Вот возьми, — перебил Кастор, которому не терпелось продолжить путь. Он вручил пастуху две серебряных монеты и направился к храму.

— Тебе следует учиться любезности у своего господина, — заявил пастух Эпериту, развернулся и пошел назад вниз по склону. Юноша поддал ему ногой под зад, чтобы придать ускорения. В ответ простолюдин отправил поток оскорблений — в спину удаляющегося обидчика.

Когда Эперит догнал Кастора и остальных, из двери храма в ночной воздух вырвался огромный столб дыма. Оттуда доносился довольно сильный запах. У озера этот он чувствовался совсем слабо, но постоянно усиливался на всем пути. Молодой воин повернулся к Антифию, а тот наморщил свой большой нос. Пахло тухлыми яйцами.

От запаха подташнивало, в горле пересыхало, и юношу начинало драть. Поэты обычно связывают такой запах с Гадесом. Внезапно Эперит пожалел, что не подождал до утра.

— Может, она спит, как говорил пастух, — неуверенно предположил Антифий. — Разве стали бы тут ждать другие паломники, если бы она принимала? Давайте вернемся завтра.

— Можешь идти назад, если хочешь, — ответил Кастор, покрепче сжимая пытавшегося вырваться козла на плечах и глядя на ступени, ведущие к храму. — Вы все можете ждать до утра, если боитесь. А я пойду сейчас.

После недолгого замешательства остальные последовали за ним в проход, ведущий к оракулу.

 

Глава 3

Пифон

Они приблизились к темному портику, который вел к самому знаменитому оракулу во всей Греции. На неотесанных серых колоннах отражался красный свет, исходивший от чего-то, горевшего внутри. От запаха серы в горле поднималась тошнота. В проеме появился человек, он быстро спустился вниз, чтобы перекрыть путь. Незнакомец был одет во все черное, в руке держал посох.

— Пифия спит. А теперь уходите, пока я не наложил на вас всех проклятие.

— Не торопись, — сказал Кастор, делая шаг вперед к святому человеку и глядя на него, прищурившись. — Сколько будет стоить ее пробуждение?

— Ваши деньги здесь не имеют значения, — ответил жрец, который явно почувствовал себя неуверенно под взглядом яростного воина. — Целые города присылают пожертвования оракулу, поэтому ваши жалкие…

— В таком случае ты не оставляешь мне выбора, кроме как самому ее разбудить! Отойди в сторону!

Эперит был поражен тем, что его новый друг смеет так разговаривать с одним из самых могущественных жрецов Греции. Это удивило и самого жреца. На мгновение показалось, что этот человек просто исчезнет в тени. Но вскоре его надменность вернулась. Он был привычен к дерзким паломникам, какой бы властью они не обладали.

Жрец мгновенно воздел руки к небу и начал дрожащим голосом обращение к Гее. Говорил он монотонно, слова напоминали стон.

Монотонные выклики наполнили воздух вокруг Эперита и его новых товарищей. Молодой человек нервно поежился. Он боялся, что богиня отомстит им по-своему, притом сделает это в любой момент, разозлившись на то, что они оскорбили одного из ее земных служителей. Но Кастора было не так просто запугать, он просто обошел жреца.

Другие последовали за ним, но жрец взлетел вверх по лестнице и снопа преградил им путь. Он вытянул руки вперед, продолжая обращение к Гее, но уже громче. Его вытянутые вперед ладони остановили назойливых паломников. Эпериту стало страшно от этих завываний. Хотя юноша с радостью сразился бы с любым количеством вооруженных воинов, но кто он такой, чтобы выступать против богини?

— Нам придется повернуть назад, Кастор, — сказал он, — если только ты не хочешь навлечь на нас гнев богов.

— Афина защитит меня даже от Геи, — ответил Кастор, спокойно поглаживая нос козла, лежащего у него на плечах и поглядывая снизу вверх на жреца. — Антифий! Возьми животное.

Монотонное пение жреца становилось все громче и напряженнее. Стало понятно, что вооруженные паломники не намерены отступать. Он уже призвал огонь с небес, проклял их, пожелав им внезапной слепоты и нескольких хворей, проклинал их будущих жен, нагадав им бесплодие. Но тут Кастор поднял руку и заговорил, перекрывая завывания.

— Твои заклинания пропадают втуне, поэтому побереги дыхание и дай мне сказать. Афинский царь Менесфей прислал меня посоветоваться с оракулом. За ответ на его вопрос он обещает три бронзовые треноги и три котла, а также двадцать талантов серебра.

Завывания прекратились. Жрец сделал несколько осторожных шагов вниз.

— Что за вопрос?

— Огромное морское чудовище — кракен — разбивает наши корабли в щепки, целиком пожирая наших моряков и грузы. Купцы боятся выходить из порта, и мы в Афинах уже начинаем чувствовать последствия. Царь очень хочет обратиться за сонетом к мудрой Гее, чтобы она помогла избавить город от чудовища. Поэтому я должен поговорить с Пифией. Каждый потерянный день означает еще больше потерянных кораблей, лишает Афины торговли, которая нам необходима.

Слушая объяснения Кастора, Эперит начал задумываться о том, кем на самом деле является его друг. Он на самом деле с Крита (как сам ему сказал), или же является посланником царя Менесфея? Кастор явно не стал бы обманом добиваться аудиенции у Пифии, притворяясь афинянином, а потом говорить о путешествии с Крита. Эперит бросил взгляд на Галитерса и Антифия, но они отводили глаза.

— Афинские купцы были здесь только позавчера, — ответил жрец, с подозрением глядя на Кастора. — Почему они не упомянули этого кракена?

— Потому что они покупают товары с кораблей других городов, — ответил Кастор. — Если бы они пришли сюда и рассказали о том, что морское чудовище атакует суда недалеко от гавани Пирея, то слухи бы быстро распространились. Тогда ни один иноземный купец не осмелился бы приплыть в Афины. Они бы лишились дела через несколько недель. А те торговцы нервничали?

В это мгновение из глубины храма негромко прозвучал хрипловатый женский голос.

— Ложь! Ложь на лжи! — эхом отдавался он. — Не пускайте их! Этот человек пытается запутать других. Но не нас, не меня.

Послышался смех, потом к нему добавился жуткий звук, словно женщина тяжело закашлялась.

— Мы четко видим его сквозь пары, — продолжал голос. — Мы знаем его, кем он был в прошлом, кем является сейчас и будет завтра. Отправляйте его прочь, быстро. Сон значит больше, чем бедные островные царевичи.

Жрец гневно посмотрел на Кастора, который выглядел еще более целеустремленным, чем когда-либо.

— Я не какой-то пес, который спит у скамеечки для ног своего хозяина и ждет, когда его разбудят пинком, — объявил предводитель отряда, хватаясь за рукоятку меча. — Именем Афины, вы пустите меня внутрь!

— Пустим, — прозвучал голос из-за спин воинов.

Они повернулись и увидели еще одного жреца, гораздо более старшего, одетого в белое. Пурпурный плащ висел на согнутой руке, в другой он держал посох длиной с копье. В этом человеке было что-то эфемерное. Казалось, длинные волосы и борода наполнены яркими серебряными нитями. Глаза были большими и круглыми, словно у совы, а нос — совершенно прямым, даже без впадинки на переносице.

— Впусти их, — властно сказал старик, широкими шагами направляясь к паломникам и жестом приглашая их подниматься по ступеням.

— Но, Элат, Пифия велела отослать их прочь, — запротестовал другой жрец.

— Может, мы и жрецы, Тразий, но иногда это делает нас высокомерными и самонадеянными. Тогда мы забываем о наших обязанностях человеческих существ.

Главный служитель дошел до входа в храм, и Эперит внезапно понял, насколько он высокий. Старший из жрецов оказался на голову выше всех остальных, даже Галитерса. Элат оперся на руку более молодого жреца.

— Ты видишь, что это знатные господа, к тому же — воины. Возьми их животных и принеси их в жертву, как требуется, и прямо этой ночью призови богов. Если я не ошибаюсь, сей царевич не намерен ждать.

— Все правильно, господин. Меня зовут Кастор, сын Гилакса. Я приехал с острова Крит, чтобы посоветоваться с оракулом.

— На самом деле Кастор? Действительно с Крита? — скептически спросил жрец, потом вперил сжатые в кулаки руки в боки и непочтительно плюнул на ступеньку. — Меня зовут Элат, и если ты хочешь поговорить с Пифией, то вначале дашь мне три медяка. Поскольку вы принесли двух животных, предполагаю, что один из твоих друзей также желает послушать ее мудрого совета? Это будет стоить еще три медяка.

Эперит достал три монеты из быстро сокращающегося запаса в кошеле и осторожно протянул их жрецу.

— Я хочу услышать волю богов.

— Мудрое решение, — ответил главный жрец, взял оплату из рук Эперита вместе с монетами Кастора и спрятал в складках одежды. — После жертвоприношения идите за Тразием через расщелину в скале в задней части храма. Он проведет вас к Пифии. Но держитесь рядом с ним! Змей — сын Геи — защищает жрицу. Он славится тем, что пожирает отбившихся паломников. Тразий заодно разъяснит вам непонятные слова Пифии. Я нахожу, что его преданность богам помогает понять точное значение того бреда, который несет жрица. Она сама, конечно, совсем не осознает, что говорит. Целый день что-то выдает, но не помнит ни слова, тем более не может их растолковать.

В этот момент на широкой верхней ступени появился Тразий с козлом Кастора под мышкой. В свободной руке он держал нож для жертвоприношений.

— Пойдемте, — нетерпеливо приказал жрец.

Первым двинулся Антифий. Остался только Элат. Он попрощался с паломниками, повернулся и стал спускаться вниз по ступеням. Но опустив ногу на первую ступень, старший жрец поймал взгляд Кастора и сказал тихим голосом:

— Встретимся у священного озера после того, как все закончится. Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

У юноши не было времени обдумывать слова Элата, поскольку Кастор подтолкнул его вперед, и он прошел в высокий дверной проем, поддерживаемый колоннами.

Если смотреть снаружи, то храм казался маленьким, однако внутри уходил в скалу и по величине был таким же, как самый большой зал во дворце царя Алибаса. Потолок оказался высоким и темным, в нем имелось отверстие, сквозь которое просматривалось синее ночное небо. В центре храма горел огромный костер, клубы дыма от него распространялись по всему помещению, и большая их часть выходила через отверстие в потолке. В боковых стенах имелись ниши, в которых терракотовым цветом были грубо нарисованы различные боги. Каждый образ освещался горящим факелом, который оставлял большие черные шрамы на известняковой штукатурке сверху. Саму штукатурку украшали когда-то яркие изображения животных и людей среди рек и деревьев. Однако к этому времени фрески потускнели, а в некоторых местах краска осыпалась. Дым костра и факелов изменили их так, что некоторые было сложно узнать.

Только дальняя стена оставалась нетронутой. Эта был одни из каменных склонов горы — неровный, серый и холодный. Прямо по центру шла темная трещина, достаточно широкая, чтобы могли пройти два человека, прижимаясь плечами друг к другу. Эперит напряг зрение, чтобы что-то увидеть в черноте внутри, но света, наполнявшего храм, оказалось недостаточно для освещения находящегося расщелине. Затем молодой воин внезапно услышал тихое шипение, от которого у него мурашки побежали по коже. Он сразу же вспомнил, что Элат говорил про змея, охраняющего оракул. Рука молодого человека инстинктивно потянулась к рукоятке меча. Молодой воин содрогнулся и отвернулся.

Слева от него Тразий встал на колени, удерживая двух козлов за короткие рожки. Из боковой двери появился второй священнослужитель, поставив невысокие миски с водой на пол. Мгновение спустя животные склонили головы к питью, бессознательно давая свое согласие на жертвоприношение. Тразий едва ли позволил черному козлу сделать второй глоток воды. Он поднял его на алтарь и, взяв нож, отрезал клок вьющейся шерсти, потом бросил его в горящий огонь под чтение молитв Гее. Жрец проводил ритуал с легкостью, объясняющейся практикой, и с удовольствием, типичным для человека, любящего свою работу.

Эперит с восхищением наблюдал, как жрец поставил сопротивляющееся животное так, как нужно, одной рукой, а потом оглушил его ударом рукоятки ножа. Мгновение спустя, все еще обращаясь к богине, он подставил большую чашу под обвисшую голову козла, перерезал животному горло. Тразий ждал, когда остановится поток крови, затем передал тушу второму жрецу, который закончил за ним работу, разрезав жертву на части. Второго козла ждала столь же быстрая смерть. Различные части туши разделили между костром, приношением богам, и жрецами, которые получили ужин.

После завершения акта жертвоприношения Тразий снял со стены один факел и повел их к узкой расщелине в задней части храма. Они оказались в неосвещенном помещении, где остановились и ждали, пока служитель направляет факел в разные стороны, пытаясь что-то найти во тьме.

Поскольку помещение освещаюсь только одним факелом, потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к сумраку. По эху от самых легких звуков, которые они производили, по чему-то особому, витавшему в воздухе, Эперит решил, что они находятся в большой пещере, углублении внутри каменной горы.

По мере того, как Тразий водил факелом во мраке, юноша заметил природный арочный проем, который вел куда-то в еще более густую тьму. Больше ничего не было видно. От этого он чувствовал себя опасно уязвимым и открытым для атаки, что нервировано.

Затем молодой воин увидел, как луч света выхватил что-то слева — что-то блестящее и двигающееся на невероятной скорости. Внезапно факел вырвало из руки жреца, помещение погрузилось во тьму.

— Не двигайтесь! — прошипел Тразий. Голос его звучал словно издалека, будто он стоял в дальней части пещеры. — Если достанете оружие — погибнете. Это Пифон. Он наблюдает за вами. — Судя по голосу, Тразий испугался. — Вам не следовало настаивать на таком позднем приходе. Он в замешательстве.

— А разве нельзя никак повлиять на это существо? — напряженным шепотом спросил Галитерс.

— Я могу его успокоить, но вы должны молчать. И не шевелитесь.

Огромная тварь перемещалась по каменному полу примерно в двух шагах от них, не более. Эперит понял, что это не простая змея, а невероятно огромное животное. Он с трудом боролся с желанием выхватить меч, а потом все-таки осмелился повернуть голову и с ужасом посмотреть на чудовище.

По мнению Эперита, змеи были мерзкими созданиями. Их жуткие тела без костей, холодная кожа и пасти без губ вызывали у него отвращение. Более того, при виде змеи у юноши всегда по спине пробегал холодок.

Пока он рассматривал Пифона, который то скручивался огромными кольцами, то распрямился, змей один раз прополз полный круг вокруг них и затем, к ужасу Эперита, остановился прямо напротив него.

Пифон медленно поднял треугольную голову и вытянул ее к лицу молодого человека. Несмотря на отсутствие освещения, пришедший в ужас воин теперь видел каждую отдельную чешуйку. Из тонких ноздрей существа на лицо человека вылетало холодное дыхание, глаза, никак не выдававшие возраст твари, смотрели с такой злобой, что ненависть любого человека в сравнении с ней становилась ничтожной. Пока Эперит наблюдал за чудовищем, парализованный от страха, пасть чудовища раскрылась с долгим шипением, и появился блестящий раздвоенный язык. Он вытянулся вперед и коснулся губ Эперита.

В это мгновение произошло несколько вещей. Эперит потянулся к мечу, но кто-то схватил его руку и не позволил достать оружие. Чудовище отвело голову назад, словно собираясь нанести удар, затем из арочного проема прозвучал женский голос, обращавшийся к змею. Это был тот же самый хрипловатый голос, который обвинил Кастора во лжи, пока они стояли снаружи перед храмом. Змей быстро повернул голову в ответ на голос, а из входа за спинами мужчин появился еще один жрец с факелом.

Потрескивающий факел разогнал тьму. К облегчению Эперита, он увидел, что страж оракула вернулся в угол пещеры. Его чешуйки блестели в тени, словно тысяча глаз. Тразий быстро погнал паломников по свободному полу к арочному проему в дальней части. Юноша вошел последним и врезался в спину Антифию. Он очень спешил, пытаясь скорее оказаться в безопасном месте.

Держа факел перед собой, Тразий повел их в коридор с низким потолком. Он оказался коротким и резко шел вниз, ниже уровня храма. Там было тепло, душно, возникал страх от нахождения в замкнутом пространстве. Тошнотворный запах серы чувствовался здесь гораздо сильнее. Затем появился новый свет, через несколько мгновений коридор свернул, и паломники оказались на пороге второй, меньшей по размеру пещеры. По полу шла огромная трещина, откуда с шипением поднимались мерзко пахнущие пары, теряясь в темноте под высоким потолком. Среди удушающих испарений горело несколько факелов, однако свет получался довольно тусклым. В целом помещение выглядело темным и мрачным.

Трещина в камне тянулась по всей длине пола перед ними. В дальнем конце на большой черной трехногой скамье, прямо над пропастью сидела молодая женщина. На ней было длинное белое одеяние из тонкого просвечивающего материала, волосы свободно свисали по плечам. Под глазами выделялись большие темные круги, словно она не спала много ночей. На желтоватой коже пролегли глубокие морщины, как у женщины гораздо более старшего возраста.

Глядя на нее, Эперит вдохнул вонючего дыма, поднимавшегося из расщелины. От этого у него заслезились глаза и затуманилось зрение. Тени у стен перемещались, как призраки. Затем Пифия устало подняла голову и посмотрела на вновь прибывших.

— Сядьте, — проговорила она.

Голос был слабым и тихим, но мужчины немедленно подчинились. Только Тразий остался стоять в присутствии своей госпожи, глаза которой казались глубоко ввалившимися, а щеки впалыми в меняющемся тусклом свете.

Тразий протянул ей деревянную чашу, и пророчица взяла ее тонкой хрупкой рукой. Движение было почти беспомощным. Затем она достала что-то из чаши и положила себе в рот. Эперит наблюдал за тем, как женщина склонила голову и жевала зелье. Через некоторое время ее подбородок опустился на грудь, тело обмякло, она обездвижила. Эперит посмотрел на Кастора, но тот наблюдал за жрицей взглядом ястреба.

Внезапно ее тело дернулось вверх, она вдохнула пары ноздрями, удержала в себе, затем выдохнула с долгим вздохом. Тразий в возбуждении сделал шаг к ней, беспокойно дергаясь от желания помочь госпоже. Пифия теперь принялась делать глубокие вдохи, подняла голову и рассматривала пары, клубившиеся вокруг нее. Глаза женщины оставались закрытыми, дыхание участилось, стало более тяжелым. Она отвела плечи назад, а маленькая грудь выпячивалась вперед с каждым вдохом. Тразий схватил чашу, стоявшую у нее на коленях, выбросил на пол длинные темные листья, которые ее наполняли, а затем при помощи чаши стал направлять пары в лицо жрицы.

Постепенно дыхание Пифии замедлилось, она расслабилась. Затем жрица повернулась и посмотрела на посетителей. Но это была уже не та усталая женщина, которую совсем недавно лицезрели паломники. Теперь она была уверена в себе, в ее взгляде даже появилась надменность. И поменялось кое-что еще — ее глаза. Эперит с ужасом заметил, что радужная оболочка глаз стала желтой, а зрачки превратились в вертикальные щелочки. Она открыла рот и зашипела, раздвоенный язык показался изо рта, лишенного губ.

— Кто хочет знать будущее?

— Я, — ответил Кастор, не показавший страха.

Он встал и пнул ногу Эперита в сандалии. Борясь со страхом внутри себя, юноша тоже встал и посмотрел на Пифию.

— И я, — прошептал он.

На ногах стояли только они двое. Остальные были на коленях, касаясь руками и лбами пола пещеры. Пифия показала на Кастора.

— Что ты ищешь, Одиссей с Итаки?

Эперит уставился на своего товарища, а потом на Пифию. Кастор был не менее поражен, но мгновение спустя опустился перед женщиной на колени и склонил голову.

— Да, я знаю тебя, — продолжала она. — Я давно жду тебя — героя, который сделает свое имя таким великим, что только океан сможет его проглотить. Спрашивай.

— Царство моего отца под угрозой, богиня. Я должен знать, стану ли я царем после него, или же трон захватят его враги. Буду ли я царствовать? Отправят ли меня в ссылку узурпаторы?

Пифии ответила без колебаний.

— Найди дочь Лакедемона, она убережет твой дом от врагов. Как отец своего народа, ты будешь считать урожаи по пальцам. Но если ты станешь искать город Приама, то огромные воды проглотят тебя. У тебя не будет дома столько времени, сколько нужно младенцу, чтобы превратиться в мужчину. Затем, когда от тебя отвернутся друзья и удача, ты снова воскреснешь из мертвых.

— Благодарю, богиня, — сказал он и сел рядом с Антифием, схватил голову руками и замолчал.

— Ты понял пророчество? — спросил Тразий.

— А разве не ты тут толкователь? — подал голос Галитерс.

— Мне приходилось разгадывать и более трудные загадки. Ты должен отправиться за царевной из Спарты, Одиссей, она защитит твой дворец от узурпаторов. Ты станешь царем и будешь править в процветающем царстве десять лет. После этого у тебя появляется выбор — остаться дома или отправиться к городу Троя далеко на востоке. Но тебя предупреждают: если ты выберешь Трою, то не увидишь свой дом на протяжении двадцати лет, а когда вернешься, то будешь в одиночестве и отчаянии.

Эперит вопросительно посмотрел на Кастора или Одиссея, если таково было его настоящее имя, но царевич не поднимал головы, пока Тразий объяснял его судьбу. Вместо этого воин смотрел в пропасть и молчал.

— А ты, Эперит из Алибаса? — спросила Пифия, показывая пальцем на высокого молодого воина. — В чем заключается твой вопрос?

 

Глава 4

Елена из Спарты

Огромный зал дворца в Спарте был погружен во тьму, если не считать мерцания огня в центре. Гигантские тени находили друг на друга у высоких стен, треск пламени эхом отдавался в пустом помещении. Вокруг большого круглого очага, будто стражники, стояли четыре колонны — толстые, словно стволы деревьев. Их навершия терялись во мраке под высоким потолком.

На изысканно украшенных креслах между двух колонн сидели трое богато одетых мужчин. Между ними стоял старый священник с длинной белой бородой, а рядом с ним склонялся писарь, который записывал то, что говорил один из сидевших.

— Плохое лето обычно означает плохую зиму. Так подсказывает мой опыт, — заявил он низким голосом, глядя сверху вниз на писаря.

Раб поднял голову от глиняной таблички и кивнул.

— Да, господин.

Господина звали Тиндарей, он был одним из царей Спарты. Выглядел этот человек свирепо, волосы были растрепаны, а в густой бороде еще не появились седые волоски, несмотря на вызывающий уважение возраст. Огромное тело, казалось, воплощало власть, которую он держал в руках. Но из-за отсутствия физических нагрузок мышцы обросли жиром, а из-за слишком большого количества пиров живот значительно раздулся.

— Нам придется потребовать больше зерна у крестьян, — продолжал Тиндарей. — Конечно, им это не понравится, но я не пойду на риск голода в зимнее время. Это означает, что гончарам придется изготовить больше сосудов для хранения. Притом — быстро.

— По крайней мере, дополнительная работа их обрадует, брат, — заметил мужчина, сидевший справа от него.

— Но с таким плохим урожаем, как в этом году, мой господин, мы едва ли можем забрать еще больше зерна у крестьян, чтобы они не умерли с голоду.

Писарь поднял одну из высохших табличек, которые лежали сбоку от него, словно подчеркнутые на ней цифры являлись доказательством, которое требовалось.

Тиндарей отвел руку с золотым кубком назад, и его поспешно заполнил один из слуг, державший вино наготове. Властитель сделал глоток и кивнул жрецу, который переминался с ноги на ногу, пытаясь привлечь внимание.

— Рассказывай. Что говорят боги? Что мне следует делать?

— Судя по знакам, зима будет мягкой, господин.

— Это означает, что нам не придется запасать дополнительное зерно? — снова заговорил брат Тиндарея.

— Не совсем, господин Икарий, — ответил священник. — Придется готовиться не только к зиме.

— А это что значит? — проворчал Тиндарей.

— Боги послали мне сон. Судя по нему, вам обоим, как правителям города, следует проявлять осторожность.

Тиндарей нахмурился. Ему не нравилось, когда ему напоминали, что они с младшим братом оба официально считались царями. На самом деле Икарий почти не имел права голоса при решении государственных дел. Жрец продолжал говорить, возбужденно размахивая руками.

— Семь ночей назад я спал в храме, и мне приснился дворец, наполненный великими людьми. Там были воины со всей Греции, прославленные и великолепные, в сопровождении оруженосцев и боевых отрядов. Я видел, как в этом зале, в котором мы сейчас находимся, идет пир. Мужчины опустошают ваши лучшие золотые кубки с вином так быстро, как их способны наполнить рабы. Женщины едва ли могут выполнять свою работу из-за внимания такого количества мужчин. Люди просят больше мяса, хотя во дворе снаружи и так уже текут реки крови забитых быков.

— Возможно, этот сон касается визита царя Агамемнона? — высказал предположение Икарий и кивнул на третьего сидевшего мужчину.

Агамемнон, царь Микен и зять Тиндарея, прибыл в Спарту в предыдущий день. Он был на целых двадцать лет младше хозяев, но держался более властно, чем каждый из них. Это был высокий, атлетически сложенный и красивый человек. В его длинных каштановых волосах иногда встречались и рыжие пряди, а борода была коротко подстрижена. Чисто белая туника скрывалась под кроваво-красным плащом, удерживаемым на левом плече золотой брошью. На ней изображался лев, разрывающий на части оленя. Брошь, выполненная с большим мастерством, показывала величие, силу и безжалостность ее обладателя. Но холодное выражение лица не выдавало никаких эмоций.

Агамемнон проигнорировал Икария и лишь глянул ледяными голубыми глазами на священника.

— И что, пропади все пропадом? — громовым голосом воскликнул Тиндарей. — Что означает этот сон? На нас нападут? Наши залы заполнятся врагами?

— Нет, — спокойно объявил Агамемнон. — Греки впервые за много лет живут в мире друг с другом. И я прослежу, чтобы этот мир продолжался и далее. Даже если сон старика и послали боги, то он не означает вторжения врагов.

— Тогда что он означает? — спросил Тиндарей.

— Это не единственный раз, когда я видел такой сон, господин, — сказал священник, задумчиво поглаживая длинную бороду. — Я видел одни и те же образы шесть ночей подряд, пока прошлой ночью боги не освободили меня от них. Я считаю, что это видение означает гостей во дворце. Более того, они будут здесь находиться по месяцу за каждую ночь, которую мне это снилось.

— Шесть месяцев! — воскликнул Икарий. — Как, именем Зевса, мы будем кормить армию из лучших греческих воинов до следующего лета? Мы едва ли можем прокормить собственный народ!

Тиндарей жестом подозвал старшего слугу и приказал принести еще фруктов.

— Как я предполагаю, ты уже послал кого-то, чтобы посоветоваться с кем-то из оракулов? — Он посмотрел на священника.

— О да, господин. Естественно.

— В таком случае мы подождем совета богов. Хотя я не вижу оснований для приглашения сюда орды царей ради проживания целую зиму. Можете себе представить, какие будут драки? Нет, я думаю, что ты на этот раз ошибся. Твои сны означают что-то другое, или вообще ничего.

Тиндарей отвернулся от священника и посмотрел на царя Микен.

— Однако меня заинтриговали твои фантазии, Агамемнон. Ты и на самом деле рассчитываешь сохранить мир между греческими народами?

Принесли фрукты. Агамемнон выбрал кусок дыни и откусил от него, не пролив ни капли сока.

— Да, рассчитываю. Греция устала от всеобщей войны. Я много ходил по рыночным площадям и слышал, как женщины оплакивают сыновей и мужей, погибших в далеких сражениях. Купцы ворчали из-за упущенной прибыли из-за одной или другой войны. Но я также видел, какими счастливыми стали люди по время передышки. Они страстно желают мира. Я намерен дать им то, что они хотят.

Тиндарей усмехнулся.

— Каким образом? Купцы и женщины могут желать мира, Агамемнон, но сейчас в Греции слишком много воинов. Войны породили тех, для кого они — единственное дело. У каждого государства есть постоянная армия, которая только ждет следующего призыва к войне. И солдаты начинают проявлять беспокойство. На каждого пастуха, крестьянина, гончара и кузнеца в Спарте приходится по воину. Ты считаешь, что они захотят, что они смогут поменять свои мечи на гончарные круги и побрякушки из слоновой кости? Может, ты думаешь, что они способны отплыть на Крит на своих перевернутых щитах и продать ненужные шлемы крестьянам и рыбакам? И ведь твой так называемый «мир» уже нарушен. Как насчет Диомеда и Эпигонов, которые организовали осаду Фив?

Агамемнон натянуто улыбнулся.

— Диомед больше всего желает мира, — сказал он. — Я обсуждал с ним это, и он дал мне слово, что воюет только ради того, чтобы отомстить за смерть отца. Это все. Он не воюет с фиванцами ради рабов или грабежа.

— Он-то, может, и нет, — заметил Икарий. — Но его подчиненные воюют как раз ради этого. Зачем же еще?

— Я сказал, что в Греции продолжится мир, и он будет, — настаивал Агамемнон. — Когда народы поймут преимущества торговли в сравнении с войной, то изменится отношение. Люди хотят мира со своими соседями, а их правители уже богатеют от свободного передвижения товаров. С этого начинается мир. Но только одна торговля нас не объединит, как не объединят и самые торжественные клятвы. И заодно остается вопрос наших беспокойных армий, поднятый тобой. Солдаты всегда хотят стать героями.

Тиндарей допил остатки вина, и слуга снова наполнил его кубок.

— Так что ты предлагаешь сделать?

— Если мы хотим разбогатеть благодаря торговле, то нам нужно торговать за пределами Греции.

— И мы торгуем, — заметил Икарий.

— Больше нет, — поправил Агамемнон, выбрал еще один кусок дыни на блюде, откусил и выплюнул семечки по одному в огонь. — Вы слышали про царя Приама?

— Да, конечно, — кивнул Тиндарей. — Правитель Трои и во всем могущественный человек.

— Слишком могущественный, — нахмурился Агамемнон. — Он начал облагать налогами торговлю, идущую по Эгейскому морю. Приам заявляет, что море принадлежит Трое, и все корабли должны платить ему дань. Это я не потерплю.

Тиндарей осушил еще один кубок вина и громко рыгнул.

— Не исключено, что придется, сынок. Ты не можешь диктовать Приаму условия в его владениях.

— Я не считаю Эгейское море троянским владением! — холодно заявил ему Агамемнон. — Кроме того, микенские корабли — не единственная его цель, Тиндарей. Вскоре это почувствуют и твои купцы, и все остальные греческие государства. Именно поэтому я и приехал сюда — предложить решение, которое обеспечит свободную торговлю по всему Средиземному морю, сохранит мир и позволит нашим армиям удовлетворить свою жажду славы. Предлагаю созвать греческих царей на военный совет. Мы совершим набег на Илион и научим Приама уважать нас!

Агамемнон крепко сжал подлокотники и уставился на спартанских царей. Его глаза горели, в них отражались языки пламени. В ушах Тиндарея звенели слова зятя. Он встал и принялся вышагивать взад и вперед у очага, покачивая головой.

— Не будь дураком. Это невозможно.

— Правда? — спросил Икарий, откидываясь на скамье и задумчиво оттягивая мочку уха.

— Невозможно, — рявкнул Тиндарей и протянул кубок рабу, который бросился к хозяину, чтобы снова его наполнить. — Забери его, чурбан! Мне нужна светлая голова, если я не хочу, чтобы меня уговорили участвовать в одной из войн зятя. А теперь послушай меня, Агамемнон. Ты приезжаешь сюда говорить о мире, а потом предлагаешь войну. Меня это устраивает. Но можешь ли ты на самом деле представить, как греческие цари объединяют силы хоть ради чего-нибудь? Даже для разграбления иноземных городов? Ты можешь представить, что они забывают обо всей ненависти и вражде, которые существовали на протяжении жизни многих поколений? И все — ради того, чтобы микенские купцы не платили дань Трое? Ты можешь вообразить, чтобы все эти гордые люди давали клятвы верности друг другу?

Икарий встал со своего места.

— Послушай его, Тиндарей, — сказал он. — Конечно, мы можем собрать их всех вместе, даже несмотря на ненависть друг к другу. Большинство из них испытывают недобрые чувства только потому, что злобу испытывали их отцы и деды. Вражда не может продолжаться вечно. Нам нужна цель, которая объединит все говорящие по-гречески полисы и сделает нас одним народом.

— Великим народом, — яростно добавил Агамемнон. — Вы можете хотя бы представить силу объединенной Греции?

— Объединенной под твоим руководством, Агамемнон? — спросил Тиндарей, подозрительно глядя на него. — Даже с твоим политическим мастерством ты не можешь вести греков за собой. Если тебе даже когда-нибудь удастся собрать их под одной крышей, они начнут убивать друг друга. Или ты хочешь как раз этого?

— Конечно, нет. Но задай себе вопрос: что ты предпочтешь — идти со спартанской армией убивать говорящих по-гречески жителей Аргоса, коринфян или афинян? Или же ты предпочтешь убивать троянцев, которые говорят на совершенно непонятном наречии, носят странные одежды и оскорбляют богов странной и необычной манерой почитания?

— Ты знаешь мой ответ на этот вопрос…

— А ты хочешь, чтобы дома царил мир, а все наши войны велись за его пределами? Разве ты не хочешь видеть объединенную Грецию, в которой человек может заниматься своим делом в безопасности, независимо от того, требуется ли ему отправиться в путешествие к Пифии или посетить соседний город?

Агамемнон сурово смотрел на тестя, требуя ответа.

— Сын, это прекрасное видение, и я не сомневаюсь, что у Греции имеется потенциал достигнуть всего того, о чем ты говоришь, — Тиндарей вздохнул. — Но если ты не смог убедить Диомеда, твоего ближайшего друга, забыть семейную вражду с Фивами, какие у тебя шансы на то, чтобы убедить греческих царей поклясться в верности друг другу? Нас нельзя впрячь в одну упряжь, как коней, знаешь ли. Мы напоминаем безумцев, забери нас Аид, когда дело идет друг о друге! Поэтому не можем объединить силы против Трои.

Агамемнон вздохнул и уставился в огонь. Раб в эти минуты принес охапку дров и подкладывал их в очаг. Царь Микен приехал в Спарту искать поддержки второго по силе царя Греции после него самого. Но вместо этого нашел мудрость более великую, чем его собственная. Если бы его поддержал Тиндарей, если бы царем оказался Икарий, он бы собрал военный совет. Но более старший мужчина говорил авторитетно и правдиво. Нельзя с легкостью отбросить в сторону десятилетия или даже столетия вражды. Даже сами боги не могут приказать греческим царям собраться вместе под одной крышей. Он покачал головой, смиряясь с судьбой.

— Рад, что в тебе победил здравый смысл, Агамемнон, — широко улыбаясь, проговорил Тиндарей. — Кликнуть ли мне аэда, чтобы исполнил песнь? Желательно что-нибудь легкое — может быть, поэму в честь Афродиты?

Агамемнон сел прямо и щелкнул пальцами.

— А это может быть ответом.

— Что? Поэма?

— Нет — богиня любви! Какой мужчина способен ей отказать?

Братья из Спарты обменялись удивленными взглядами. Агамемнон встал и принялся мерить шагами пол.

— Твоей дочери Елене пятнадцать или шестнадцать лет, так?

— Примерно.

— Значит, она достаточно взрослая для вступления в брак.

— И что из того?

— Она — самая желанная женщина во всей Греции! — с энтузиазмом воскликнул Агамемнон. — Ты смотришь на нее глазами отца, Тиндарей, но другие мужчины… Они будут убивать ради того, чтобы жениться на ней.

На какое-то время воцарилось молчание. Агамемнон продолжал мерить шагами пол, мягко ступая по плитам обутыми в кожаные сандалии ногами. Они почти не создавали шума.

— Ты рассматривал Менелая в качестве зятя? — спросил Агамемнон через какое-то время.

— Я вообще не думал о браке Елены, если ты это имеешь в виду, — ответил Тиндарей. — Но твой брат — хороший человек. Он мне нравится с тех пор, как вы оба были мальчиками, когда я выкинул из Микен вашего дядю, этого негодяя Тиеста. Да, Менелай вероятно будет первым, о ком я подумаю.

— Хорошо. Я хотел это знать перед тем, как просить тебя приглашать женихов для Елены.

Тиндарей покачал головой.

— О, мне очень жаль, что я выпил столько вина. Когда бы ты ни оказался рядом, нужна светлая голова. Зачем мне приглашать женихов в свой дворец?

— Ты спрашивал, как мне собрать лучших из греков под одной крышей, — ответил Агамемнон. — Ну, это мой ответ. Какой царевич или царь проигнорирует приглашение засвидетельствовать почтение самой красивой женщине наших времен? И есть еще одна приманка. Я стал бы наследником твоего трона после женитьбы на Клитемнестре, если бы уже не правил в своем царстве. Это означает, что право на царство перейдет к мужчине, который женится на Елене. Учитывая ее красоту, власть и богатство, поклонники будут тучами стекаться в Спарту. Разве ты не понимаешь, Тиндарей? Это и есть сон жреца.

Икарий поднял кубок в честь Агамемнона.

— А когда ты их здесь соберешь, то проведешь и военный совет, — сказал он. — Ты — умный человек, Агамемнон. Когда-нибудь ты станешь вождем всех греков, и тогда ты сможешь повести нас к славе!

— Или — к смерти, — добавил Тиндарей.

* * *

Из ниши сверху, погруженной в тень, за ними наблюдала девушка. Ее черные волосы цвета воронова крыла покрывал капюшон белой накидки, лицо скрывалось за тонкой вуалью. В тени был заметен только блеск темных глаз. Она внимательно слушала, как мужчины внизу строят планы.

Елена очень расстроилась. Тиндарей даже не был ее настоящим отцом — эта честь принадлежала Зевсу, хотя царь того и не знал. Но у него хватило наглости выставлять ее на торги, словно какую-то рабыню. Агамемнон — всего лишь убийца, страдающий манией величия. У него в голове — лабиринт политических и военных хитростей и уловок, а черное сердце бьется только ради славы греков. Если бы она родились мужчиной, то взяла бы меч, спустилась вниз и убила всех троих.

Но она не была мужчиной. Если она хочет остановить царя Микен, плетущего вокруг нее свою паутину, то ей придется использовать более хитрое оружие, чем мечи и копья. И Елена уже знала, что оружие, которым она владеет, гораздо мощнее, чем бронза.

Девушка горько улыбнулась. С раннего детства ей приходилось прятать свою красоту под вуалью из-за того эффекта, который она производила на окружающих ее мужчин. Но по мере того, как Елена становилась старше, она научилась использовать это в свою пользу. Конечно, власть и сила принадлежат мужчинам, но ими можно манипулировать.

Елена посмотрела вниз на трех царей. Зачем ей покорно отдаваться Менелаю или любому другому мужчине, которого они ей навяжут? Она не племенная кобыла, которой можно торговать по прихоти царей. Она — дочь Зевса и имеет право сама выбирать любовника, который увезет ее как можно дальше от сдерживающих стен Спарты.

 

Глава 5

Священное озеро

— Я пришел спросить волю богов, — сказал Эперит. — Что они для меня сулят, как мне найти свою судьбу?

Пифия провела языком по губам и зашипела.

— Меч Ареса выковал связь, которая приведет к Олимпу. Но герою следует опасаться любви, ибо если она затуманит желания, он упадет в пропасть.

Это были ее последние слова, обращенные к ним. Жрица в последний раз зашипела, рассмеялась, натянула капюшон и опустила голову.

— Аудиенция закончена, — объявил Тразий. — Теперь вы должны уйти.

— А пророчество?

Жрец надменно фыркнул:

— Боги уже участвуют в твоей жизни. Дружба, скрепленная в битве, может привести тебя к славе, имя переживет твою смерть. Но любовь может увести тебя в сторону, и тогда ты станешь никем.

Он удовлетворенно произнес последнюю часть, словно именно такой конец и подходил для молодого воина.

— Это ложь! — гневно возразил Эперит. — Я никогда не пожертвую славой ради любви.

— Эперит! — предупредительно произнес Одиссей, обнял его за плечи и повел вслед за жрецом. — Оракул только предупредил тебя, что следует опасаться любви. Эта часть твоей судьбы все еще остается в твоих руках. Я никогда не слышал о человеке, которому боги не предоставляли бы выбора. Кроме того, ты слышал первую часть? Слава и имя, которые переживут смерть! Чего еще может желать воин?

Эперит подумал, что царевич прав. Его судьба все еще оставалась в его руках, и какая женщина может заставить его отказаться от чести? Он посмотрел на Одиссея, который успокаивающе ему улыбался. Определенно Пифия говорила про их дружбу, совсем недавно обретенную. Если ему разрешат присоединиться к небольшому отряду воинов, то надо надеяться, что тогда и начнет разворачиваться обещанная ему судьба. Она неизбежно приведет к славе и известности.

Пифона в первой пещере не было видно, и паломники вскоре снова оказались на улице, стоя под ночным небом, полным звезд. Было хорошо уйти от важничающих и много о себе думающих жрецов, вонючих паров, жрицы-прорицательницы, напоминающей змею, ее мерзкого и ужасного защитника. Эперит глубоко вдохнул ночной воздух и улыбнулся. Жизнь только начиналась.

* * *

Когда они приблизились к лагерю, Одиссей отвел молодого воина в сторону.

— Эперит, ты слышал, как меня называла Пифия?

Юноша нахмурился.

— Да, — сказал он. — Одиссей с Итаки.

Командир позволил остальным уйти вперед. Когда они скрылись из виду, он сложил руки на груди и внимательно посмотрел на Эперита.

— И что ты думаешь? — спросил он.

— Это зависит от того, кто ты — Кастор с Крита или Одиссей с Итаки.

— Меня зовут Одиссей, — ответил мужчина. — Может, ты обо мне слышал?

Юноша пожал плечами и виновато покачал головой.

— Неважно. Моему имени, как и твоему, еще предстоит прославиться в Греции. Однако я прошу прощения за то, что был вынужден тебя обманывать. — Он показал на кинжал, заткнутый за пояс Эперита. — Это хорошее оружие. Он принадлежал деду моего отца, и уверяю тебя, что мне было нелегко с ним расстаться. Все это не было частью какой-то хитрости или шутки. Я отдал его тебе, потому что имел в виду то, что говорил. И хочу, чтобы кинжал остался у тебя в знак продолжения нашей дружбы.

— Но почему ты был вынужден меня обмануть? И откуда мне знать, на самом ли деле ты Одиссей с Итаки? Я даже не знаю, где находится Итака.

Одиссей улыбнулся. Впервые с момента их встречи Эперит не видел в новом друге сдержанности, осмотрительности и осторожности. Выражение лица у него изменилось. Глаза загорелись, он выглядел счастливым и на несколько мгновений забыл об испытаниях, выпавших на их долю в этот день.

— Итака — это скалистый остров недалеко от западного побережья Акарнании, — заговорил он. — Это не очень красивый остров. Но мы счастливы там, это наш дом. Народ, по большей части, упрям, глуп, ленив. Но итакийцы — самые отважные, бесстрашные и приятные люди во всей Греции. Они живут в мире между собой, и я легко отдам жизнь за то, чтобы они такими и остались. Когда я уезжаю с родного острова, то думаю о нем каждую минуту, а когда я там, то не вспоминаю ни о каких других местах. — Одиссей пожал плечами и покачал головой, словно признавая, что не смог отдать должное своему дому. — Когда-нибудь ты приедешь к нам и все увидишь сам. Тогда мы сможем сесть у горящего костра с большим количеством вина, и я спрошу тебя про Алибас и твой народ. Хорошо?

Эперит легко улыбнулся, надеясь, что ему никогда не придется рассказывать про позор, который привел к ссылке.

— Что касается того, кто я на самом деле, — продолжал Одиссей, — Пифия не соврала. В этом ты можешь быть уверен.

— А Кастор, сын Гилакса, критский царевич? — спросил Эперит. — Кто он?

— Кастор — это маска. Я надел ее на себя, когда уплыл от родных берегов. Видишь ли, друг, несмотря на кажущийся мир и простоту, Итаку раздирают внутренние противоречия. Некоторые знатные господа не согласны с тем, что бразды правления находятся в руках моего отца. Они планируют мятеж, но у них недостаточно сил, пока они не убедят большее количество людей выбрать их, а не законного правителя. Поскольку я сын и наследник Лаэрта, эти мятежники еще больше хотят убрать меня с пути. Если отец передаст мне трон, то на острове снова будет молодой царь. Знатные господа бояться, что народ Итаки тогда подержит меня. Когда мы с тобой познакомились, требовалось вначале убедиться, что ты не очередной наемный убийца, отправленный врагами моего отца.

— Но разве враг стал бы помогать спасти твою жизнь?

— Наверное, нет, если бы мог меня опознать. Но Эвпейт, главный противник моего отца, нанимает наемных убийц с Тафоса, чтобы ту сделали за него всю грязную работу. Эти люди не с Итаки, они не узнают меня при встрече, поэтому наемному убийце требуется выяснить мое настоящее имя перед тем, как взяться за оружие. Поэтому я путешествую под именем Кастор.

— Теперь мне трудно думать о тебе, как о ком-то другом, — признался Эперит. — Но я верю тебе, Одиссей. Может, ты окажешь мне услугу в ответ?

— Конечно! Это самое меньшее, что я могу сделать.

Эперит показал большим пальцем через плечо — на храм на вершине склона.

— Пифия сказала, что дружба, скрепленная в битве, приведет к славе.

— Я хорошо ее слышал. Значит, ты тоже думаешь, что речь шла о нашей дружбе?

— Да. И я хочу славы, о которой она говорила, и имени, которое переживет смерть. На самом деле, имя Эперит — это все, что у меня осталось. Я хочу присоединиться к твоему отряду и отправиться вместе с тобой назад на Итаку.

— Маловероятно, что ты найдешь там славу, — рассмеялся Одиссей.

— Я верю жрице-прорицательнице.

— Значит, я могу рассчитывать, что ты станешь защищать трон моего отца?

— Я поклялся сражаться за тебя и твои цели, — напомнил ему Эперит. — И я не люблю узурпаторов.

— Тогда решено, — сказал Одиссей и сжал ему руку, чтобы таким образом запечатать соглашение. — Мы тронемся в путь на рассвете, ты сможешь присоединиться к дворцовой страже. Возвращайся в лагерь и поставь в известность Галитерса — он объяснит тебе твои обязанности. Я присоединюсь к вам позднее.

— Позднее? Куда ты собрался в такое время?

— В лагерь паломников. Нужно посмотреть, не продаст ли кто-нибудь мясо. Я неделю не ел нормально.

С этими словами Одиссей развернулся и пошел назад — вверх по склону, к затухающим кострам.

Эперит уже собрался идти за остальными, но внезапно вспомнил высокого жреца, Элата. Ведь он же приглашал Одиссея на встречу у озера! Значит, царевич отправился на поиски старого жреца, а рассказ о покупке еды — это просто еще одна ложь? Юноша понял, что от его вероломного нового друга не так-то просто добиться честности. Но ему было интересно выяснить, какие тайны жрец оставил только для ушей Одиссея. Он решил выяснить это сам.

* * *

Чтобы обман не раскрылся, Одиссею требовалось подняться назад на плато, а потом обойти рощу, окружавшую священное озеро. Поэтому Эперит пришел к месту встречи задолго до него и смог спрятаться за кустами у края поляны. Царевич Итаки появился через некоторое время в одиночестве, он сел у края озера, ожидая Элата. Долго это не продлилось.

Жрец появился из-под деревьев, будто призрак. Эффект усиливался из-за развевающихся белых одежд. При своем огромном росте Элат сразу же оказался в центре, его присутствия нельзя было не заметить. Он воткнул необычно длинный посох в землю и плюнул в священное озеро.

— Ну, Одиссей, ты меня уже узнал?

Одиссей поднялся на ноги и огляделся на поляне, желая удостовериться, что они тут одни. Эперит стоял неподвижно, скрываясь за кустами, однако мог наблюдать за их встречей сквозь проем между листьями.

— Да, — официальным тоном ответил царевич, скрестил руки на груди и сурово посмотрел на старика. — Ты — Элат, главный жрец Геи.

Жрец рассмеялся и направился к итакийскому царевичу, протянул руку, желая коснуться уха Одиссея. Но тот сделал шаг назад, чтобы старик не дотянулся до него длинной рукой, и предупредительно посмотрел на него, нахмурив брови.

— Не бойся, — сказал ему жрец. — Ты не единственный, кто убедительно представляется другим человеком. Настоящий Элат спит со своей любовницей. Он в одной из хижин в деревне, куда отправился после заката.

— Тогда кто ты такой? И что тебе нужно от меня?

Эперит опустил руку на рукоятку меча, опасаясь, что этот человек может оказаться посланником Эвпейта. Но если и так, он, похоже, не торопился убивать Одиссея. Вместо этого жрец молча рассматривал более низкорослого собеседника. Элат не шевелился. Вопрос Одиссея без ответа завис в воздухе между ними.

Наблюдая за происходящим, Эперит вдруг заметил, что на поляне появилось какое-то странное свечение. Это не был лунный свет, потому что луна давно исчезла за вершинами гор, и это не был свет звезд, поскольку те скрывались за облаками, которые медленно ползли по ночному небу. Каким бы ни был источник света, создавалось впечатление, что он пойман в складках одежды Элата, откуда выходит свет и распространяется по всей поляне.

— Ты помнишь, Одиссей, как еще мальчиком притворялся спящим, а твоя нянька Эвриклея приходила проверить, все ли с тобой в порядке? — внезапно спросил высокий старик. — А после того, как она уходила, обычно появлялась Она. Ты помнишь Ее, помнишь, какой высокой и красивой она тебе казалась? Как Она обычно выходила из самого темного угла твоей комнаты и сидела в ногах твоей постели, а от веса ее тела одеяло на твоих ногах натягивалось?

Одиссей выглядел пораженным.

— Откуда ты можешь знать такие вещи? — спросил он. — Кто тебе о том рассказал, если я сам не упоминал про это ни одному живому существу?

Старик улыбнулся, а свет стал ярче.

— Позволь мне спросить тебя кое-что еще, сын Лаэрта. Когда тебя атаковал кабан на этих самых склонах столько лет назад, помнишь, какой сильной стала твоя рука, воткнувшая копье в шею зверю? Как ты уверенно прицелился? Помнишь тень, которая появилась рядом с тобой и испугала вепря? Тогда кабан не вспорол тебе живот и не выпустил кишки, вместо этого он пронзил тебе ногу. Ты забыл, как Она снова приходила к тебе во сне, когда ты лежал раненый, как дала тебе сил, чтобы бороться с темнотой приближающейся смерти?

Одиссей упал на колени и коснулся головой пыли. Его голос звучал хрипло и был едва слышен, когда он признавался, что помнит это все. Мгновенно Эперит перевел взгляд со своего друга на жреца. Изо рта Элата шел необычайно яркий свет, затем он пошел из ноздрей, рассеиваясь и заполняя все открытое место между растущими кругом деревьями. Внезапно у него из глаз вырвался белый огонь, и жрец резко отвел руки назад, потом начал судорожно махать и хлопать ими. На все это было жутко смотреть. Юноша закрыл лицо руками, опасаясь за свою жизнь, и отвернулся от яркого свечения.

Мгновение спустя свет исчез, и на погруженную в тишину рощу опустились сумерки. Эперит наконец осмелился открыть глаза и поднять голову, чтобы смотреть в проем между листьями. Одиссей лежал, съежившись на земле, но перед ним теперь стоял совсем не старик.

Молодой воин слышал немало рассказов о том, как боги являлись мужчинам и женщинам. В легендах говорилось про незапамятные времена, которые не помнят даже самые старые люди, когда смертные и бессмертные вместе ходили по земле, ели, пили и даже спали друг с другом. Эпериту доводилось разговаривать с теми путешественниками, которые меняли свои рассказы на еду. Они утверждали, что встречались с богами. Женщины в Алибасе часто объясняли появление незаконнорожденного ребенка вниманием к ним со стороны высших сил. Но в век отделения смертных от бессмертных к таким рассказам относились с сомнением, а то и смеялись над ними. Тех, кто заявлял о подобном опыте, считали лжецами или сумасшедшими.

Так кто бы ему поверил, если бы он заявил, что в этот вечер видел богиню?! Она была высокой, словно молодое дерево, с сильными руками и ногами, с белой, словно мрамор, кожей. От нее исходило внутреннее свечение. Эперит догадался, что это только малая часть сияния, спрятанного глубже. Ее молодое лицо было красивым, но все же суровым, большие серые глаза казались темными от знания многого на свете. Златовласую голову украшал бронзовый шлем, в правой руке богиня держала копье. Судя по его размеру и весу, Эперит сомневался, что это оружие способен метнуть хоть кто-то из смертных. Шкура животного, украшенная сотней золотых кисточек, была наброшена на плечи и левую руку, кисточки словно плясали при каждом ее движении. В центре шкуры бросалось в глаза изображение лица — столь же отталкивающего, сколь прекрасна была богиня. Это было лицо чудовища.

Богиня вызывала благоговейный трепет. Она наклонилась и мгновение гладила Одиссея по волосам, потом схватила за руку и подняла на ноги.

— Хватит простираться ниц. Вставай, Одиссей. Если бы я оказалась наемным убийцей, посланным Эвпейтом, то ты к этому времени оказался бы уже мертв.

Одиссей отважился посмотреть на богиню, но недолго, затем снова опустил глаза.

— Это так ты приветствуешь свою любимую богиню? Я защищала тебя всю твою короткую жизнь, а ты только отворачиваешься в страхе. И это все!

Эперит едва ли мог отвести от нее взгляд. Но даже в присутствии Афины, девственной дочери Зевса, он понял, что думает об Одиссее. Почему занимающего скромное положение островного царевича почтила своим присутствием высшая сущность из рода олимпийцев? Кто такой Одиссей, раз такая богиня, как Афина, выбрана его среди многих других?

Юноша наблюдал за происходящим в благоговейном страхе, как можно ближе прижимаясь к ветвям куста. Одиссей поднял голову и посмотрел на богиню. Эпериту показалось, что он заметил слезы на глазах друга.

— Госпожа, — сказал он, упал на колени и прижал подол ее одежд к лицу.

К удивлению Эперита она тоже опустилась на колени, склонила голову и поцеловала Одиссея в волосы. Юноша не мог поверить увиденному.

— Я была с тобой все эти годы, Одиссей, наблюдала за тобой и защищала тебя, пока ты не стал готов.

— А я готов?

— Да, — ответила она. — Твое время совсем близко.

Среди деревьев закричала сова и испугала Эперита. Его плащ зацепился за ветки, листья куста, за которым он прятался, зашуршали. Афина быстро взглянула в ту сторону, потом снова повернулась к Одиссею и подняла его на ноги.

— Ты должен выслушать меня, Одиссей, и запомнить все, что я скажу. Проблемы на Итаке начнутся гораздо скорее, чем ты думал. Но ты не должен находиться там, когда Эвпейт сделает первый шаг.

— Но, госпожа, я должен защищать царство отца, — возразил Одиссей. — Любой, кто попытается отнять его у моей семьи, попробует острие моего копья.

— А ты — острия их копий, — Афина обняла его за плечи и повела прочь от озера, ближе к тому месту, где прятался Эперит. — Эвпейт — дурак. Может, я сама его когда-нибудь убью, но до того ты должен вначале доказать, что достоин быть царем вместо своего отца. Прорицательница правильно сказала, что ты станешь царем. Но тебе придется отправиться в путешествие и заключить союзы перед тем, как сможешь надеяться получить свое законное наследство.

Одиссей остановился недалеко от места укрытия Эперита. Он яростно провел рукой по шраму.

— Но если Эвпейт вскоре нанесет удар, а меня не окажется дома, Итака окажется потерянной.

— Не забывай, что ты всего лишь смертный, Одиссей, — предупредила его Афина, поднимаясь в полный рост. — Только боги знают будущее, а ты должен доверять нам, если когда-нибудь надеешься стать царем. Я честно говорю тебе, что если человек строит свои планы и следует им, но не отдает свою судьбу в руки богов, то его путь станет темным, трудным и, наконец, обреченным на поражение. Я обещаю тебе свою помощь, и ты ее получишь. Но ты должен верить. Более того, я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Что бы ты ни попросила, госпожа, — сказал Одиссей, хотя и после некоторого колебания.

Богиня улыбнулась.

— Мне нужно, чтобы ты отправился в Мессению. У меня там есть храм, которым перестали пользоваться. Гера поместила туда одного отпрыска Ехидны, чтобы досадить мне — чудовище старше Пифона и больше размером. Теперь эта змея не дает туда ходить моим последователям, и даже мои жрецы не осмеливаются находиться у алтаря. — Она в гневе ударила острием копья по земле и плюнула. — Я хочу, чтобы эта тварь подохла, чтобы ты сделал это для меня!

— Это будет нелегко, госпожа, — сказал Одиссей. — Но я отправлюсь туда, если ты мне приказываешь. Что сказать отцу?

— Позволь мне самой об этом позаботиться. Я обещаю тебе свою помощь, если она тебе потребуется; но только один раз. Ты должен проверить свою отвагу, полагаться на свое воинское мастерство и использовать ум, коего у тебя в достатке. Но наступит время, когда даже твое мастерство не сможет тебя спасти. Когда придет этот момент, используй вот это, чтобы вызвать меня.

Афина раскрыла ладонь, на которой лежала маленькая глиняная печать. Одиссей взял ее у богини и стал рассматривать. Благодаря исходящему от богини свечению Эперит в своем укрытии смог разглядеть, что предмет имеет форму совы.

— Разломаешь ее — и я приду к тебе, — давала она указания. — Но этим можно воспользоваться всего один раз. После этого тебе придется полагаться только на свои силы и средства. И на своих товарищей, потому что я не отправлю тебя одного. Для начала ты должен взять с собой вот этого.

Внезапно она наклонилась над кустом, за которым съежился Эперит, и, казалось, не прилагая усилий, вытащила его на открытое место. Юноша упал на землю между ног богини и Одиссея. Лежа на спине, пораженный и удивленный, он уставился на них. Они в свою очередь смотрели на него.

— Эперит?! — воскликнул Одиссей. — Ведь ты же, вроде, должен быть в лагере.

— А ты же, вроде, должен покупать мясо, — ответил Эперит.

Афина стукнула копьем по земле у его головы.

— Тихо! — приказала она. — Боги убили бесчисленное количество людей, которые за ними шпионили. И я подумываю о том, чтобы убить тебя.

Юноша перевернулся и, моля о пощаде, обхватил ее ноги руками.

— Пожалуйста, богиня, не надо! Я только хотел посмотреть, что делает Одиссей, потому что он мне соврал. Мне никогда в голову не приходило шпионить за тобой, госпожа. Прости меня, и я буду почитать тебя до конца дней своих. Я обещаю любить тебя больше, чем кого-то еще из олимпийцев.

— Это только то, что я заслуживаю, — сказала богиня суровым голосом. Затем он немного смягчился, и она копьем оттолкнула молодого воина от своих ног. — Отпусти меня, Эперит. Отпусти и вставай.

Он с неохотой отпустил ее ноги и встал, отряхивая пыль с плаща. Потом он сделал шаг назад и склонил голову, чтобы не смотреть прямо на богиню.

— А если я прикажу тебе следовать за Одиссеем на край земли, ты сделаешь, как я хочу?

— Да, госпожа Афина, — ответил он. — Моя судьба уже связана с Одиссеем. И я поклялся выполнять волю богов. Ты можешь не сомневаться: я сделаю так, как ты скажешь.

— Отлично! Держи слово, и с тобой не случится ничего плохого. Но хочу тебя предупредить: опасайся женских чар. У тебя нет опыта общения с этими подлыми и грешными созданиями, Эперит, а неправильный выбор окажется губительным. Одиссей, вот мой прощальный совет тебе: опасайся своих друзей. И не забудь про мой храм в Мессении.

В следующее мгновение она исчезла. Эперит провел рукой по тому месту, где она только что стояла, но там не осталось ничего.

* * *

Хотя отряд проснулся до рассвета и нигде не задерживался, им потребовалась большая часть следующего утра, чтобы добраться до порта, где стоял корабль итакийцев. Путешествие прошло спокойно. Они спустились к огромному заливу, который Эперит видел предыдущим вечером. Чувствовалась усталость, потому что командиры Одиссей и Галитерс были безжалостны, настаивая на быстром темпе и разрешив всего несколько привалов. Несмотря на это, новый участник отряда обрадовался, поняв, что другие воины довольны включением его в их ряды. Только один Ментор держался холодно и отстраненно.

Во время марша Эперит почувствовал странный запах в воздухе. Он не был ни приятным, ни отвратительным, просто непривычным для него. Юноша увидел больших белых птиц, круживших в небе над ними. Он никогда не видел таких птиц до появления у Пифии. У них были длинные загнутые клювы и достаточно большой размах крыльев, чтобы отбрасывать тени на воинов во время полета.

Эперит наблюдал за тем, как они летят по ветру, машут крыльями, кружат и поднимаются вверх в ярком солнечном свете, почувствовав незнакомую боль в сердце. У него возникло ощущение, будто он находится на пороге нового мира, в который страстно желал попасть, и вскоре сможет сбросить лохмотья прошлой жизни, впервые обнаружив, кто он есть на самом деле. Молодой воин делал поворот, в результате чего отец и Алибас исчезали из поля зрения, а он сам вставал на тропу, ведущую к обещанной славе. Оковы и обязательства старого мира не будут больше иметь над ним никакой власти.

С его спутниками тоже произошли превращения. Больше они не казались усталыми, не сгибались под весом оружия. Вместо этого мрачное настроение воинов сменилось болтовней и возбуждением, которого раньше Эперит не замечал. Их разговоры больше не представляли собой поток проклятий и ругательств, обмен жалобами, как это было в предыдущий день. Теперь они говорили об Итаке. Люди с готовностью обсуждали жен и семьи, домашнюю пищу и вино, которое любили пить у родного очага. И они говорили о море…

Эперит уже видел куски этой таинственной сущности — огромную массу воды, просматривавшуюся со склонов горы Парнас. Это зрелище вызывало волнение. Прошлой ночью море сияло в лунном свете, словно серебро, а утром представляло собой темную массу, на поверхности которой солнечный свет разделялся на тысячи лучей. Но юноша знал, что даже это — только залив, который ведет к морю. В сравнении с ним он чуть больше, чем маленькая веточка на огромном дереве.

Блестящие воды исчезли из виду, когда группа добралась до долины под горой, на которой жила Пифия. Они пошли вдоль русла руки, которая постепенно становилась все более широкой и шумной. По обоим берегам лежало много камней и валунов. Воины встретили нескольких паломников, которые шли к оракулу в сопровождении местных крестьян, выступавших в роли проводников. Первым знаком, свидетельствующим о приближении к городу, стала группа девушек, стирающих белье на другой стороне реки. Вскоре после этого на пути начали попадаться маленькие хижины и дома большего размера. Постепенно тропа превратилась в дорогу, по которой шли женщины с кувшинами воды, а рядом бежали их дети с испачканными лицами. Они тупо смотрели на проходящих мимо незнакомцев. Пастух, гнавший коз к реке на водопой, весело поздоровался с паломниками, но больше с ними никто не разговаривал.

Вскоре они оказались в самом городе, следуя вдоль реки, отряд добрался до гавани. Огромная масса воды, которую Эперит видел раньше только на отдалении, теперь простиралась перед ним. Это была темная блестящая масса, которая, казалось, тихо вздыхала под дуновениями ветра, налетавшего с берега. Вода еще не была морем (юноша видел землю, окружающую этот водный простор), но Антифий пояснил ему: это вход в залив, который отделяет северную Грецию от Пелопоннеса. А уж по нему можно выйти к мировым океанам.

Кричали стаи чаек, которые большими кругами кружили над городом. Много птиц собралось над лодкой, стоявшей у деревянной платформы, которая выходила далеко в море. Эперит очарованно наблюдал за тем, как команда передает деревянные ящики людям на платформе, а те потом переправляют их на берег.

— В чем дело, Эперит? Никогда раньше не видел рыбаков?

Антифий присоединился к Эпериту, немного отставшему от остальных членов отряда. Итакийский стражник теперь был в хорошем настроении, поскольку направлялся домой. Он подтолкнул молодого воина вбок локтем. Юноша снова посмотрел на рыбаков, которые продолжали выгружать ящики из лодки. Иногда что-то блестящее падало в воду, и чайки тут же бросались в волны, вытаскивая этот непонятный предмет.

— Нет, — признался Эперит, — их не было в Алибасе. Мой дом находится во многих днях пути от моря.

— Значит, ты никогда не видел моря? — спросил Антифий и покачал головой, пытаясь представить, как можно жить, каждый день не видя волн.

До этого времени Эперит знал море только по фантастическим рассказам аэдов или седых, умудренных опытом путешественников, которые время от времени проходили через Алибас. Они рассказывали про огромное бездонное озеро, у которого нет конца. Оно наполнено золотыми и серебряными рыбинами, которых едят люди, живущие у моря. Они говорили, что по цвету океаны такие же голубые, как небо, но иногда бывают темными, словно вино. Поверхность моря постоянно двигается под дуновением или порывами ветра и напоминает поле качающегося на ветру ячменя. Иногда, по их словам, Посейдон заставляет воды подняться, словно огромные стены, чтобы бить по кораблям, которые ходят по ним. Из-за этого люди, живущие у моря, строят мощные и большие суда, которые смогут выдержать гнев бога. Конечно, в Алибасе имелись маленькие лодки, но те немногие местные жители, которым доводилось когда-то увидеть море, авторитетно заявляли, что корабли во много раз больше — словно два или три дома, соединенных вместе, а в некоторых из них могут одновременно поместиться более ста человек.

— А морские твари на самом деле сделаны из серебра и золота?

— Серебра и золота? — рассмеялся Антифий. — Если бы это было так, то Итака стала бы богатейшей страной мира. Ну, сельский парень, чего ты ждешь? Пошли! Ты все выяснишь сам.

С этими словами он направился к рыбакам. Эпериту очень хотелось увидеть серебряную рыбину, и он последовал сразу же за Антифием.

* * *

В тот вечер они разбили лагерь на берегу. Одиссей решил подождать следующего утра и только тогда отправляться в обратный путь на Итаку. Его корабль оказался не таким большим, как рисовало воображение Эперита, но это было красивое судно, и юноша с нетерпением ждал, когда настанет пора подниматься на борт.

Юноша выяснил, что морская рыба сделана вовсе не из серебра. Он помог развести огонь на берегу, пока другие готовили еду или ходили за пресной водой (к его удивлению, они заявили, что морскую нельзя пить). Собирая хворост, молодой воин все время смотрел на корабль и думал о нем. Садилось солнце, и спокойные воды словно охватило огнем. Они мерцали в оранжево-красном свете, словно новая бронза. Черный силуэт корабля, стоявшего на якоре, резко выделялся среди небольших отблескивающих огнем волн. Корпус корабля оказался низким и широким, с обоих концов поднимались огромные деревянные изогнутые рога. Вероятно, нос должен прорезать волны подобно острию копья. Высокая мачта стояла почти в центре, но ближе к носу, со свернутым парусом на длинной поперечной рее. Его привязали к ней целой паутиной веревок.

Одиссей с десятью товарищами уходил к Пифии, а восемь человек оставались охранять корабль. Они искренне и по-дружески поприветствовали нового участника отряда из Алибаса, хотя очень огорчились из-за гибели одного из своих товарищей. Итакийцы потребовали рассказать им про бой и посещение Пифии. Когда все собрались на ужин с вином, Одиссей поведал обо всем подробно, еще и сильно приукрашивая историю. Для человека с таким суровым внешним видом, вроде бы грубого и неотесанного на вид, царевич обладал мягким и приятным голосом. Его речи казались сладкими, как мед, слова падали, словно снежинки в горах зимой, мягко и чарующе. Он непреодолимо привлекал к себе.

Люди слушали внимательно и не перебивали, у них в сознании возникали те образы, которые создавал для них Одиссей. Они сидели, словно очарованные, пока история не закончилась, а рассказчик не замолчат с улыбкой на устах, потягивая вино.

По просьбе новых товарищей Эперит рассказал о своем участии в сражении и встрече с Пифоном. Вино помогло ему расслабиться и избавиться от сдержанности. Даже недовольное выражение лица Ментора не удержало его от рассказа о пророчествах Пифии. Он поведал слушателям, какое будущее его ждет. Ему было приятно, что это произвело на них достаточно сильное впечатление. Моряки даже спросили Галитерса и Антифия, правда ли это. Но когда Эперит предложил рассказать о пророчествах оракула Одиссею, Галитерс поднял руку.

— Достаточно, Эперит. Это Одиссей сам расскажет совету. Пока всего лучше не раскрывать.

После этого разговоры стихли, люди стали раскладывать на земле плащи и одеяла. Эперит лежал без сна еще час, слушая, как храпят во сне товарищи и глядя на звезды, пронзающие тьму над головой. Какое-то время он думал об улицах и дворцах Алибаса, вспоминая о злосчастных событиях, потрясших город и вынудивших его покинуть родные места. Но мрачное одиночество ссылки, к счастью, оказалось недолгим. Боги уже отправляли его на Итаку.

Юноша пытался представить свой новый дом, соединяя образы по частичкам, ставшим известным ему ранее, пока все сидели у костра. Это солнечный остров с лесами и ручьями, деревнями и крестьянскими дворами, населенный счастливыми людьми. Однако ему угрожает мятеж. И весь остров окружен бесконечным морем, которое постоянно меняется.

Эперит посмотрел на корабль, который теперь казался черным и бесформенным в темных водах, и вскоре заснул. Ему снилась армада подобных судов, переносящая такую огромную армию, что количество людей просто невозможно сосчитать.

 

Глава 6

Герусия

Итака находилась в центре группы островов большего размера, которые располагались к северу, западу и югу от нее. По форме этот остров напоминал два кожаных мешка, связанных вместе узлом. Обе половинки были гористыми и покрыты лесами, и не подходили для земледелия. Правда, кукурузу и виноград в небольших количествах выращивали. В южной части имелось всего несколько хозяйств, а куда большее пространство занимали пастбища для коз. В северной части проживало основное количество островитян, там же находился и дворец Лаэрта.

Как только рассвело, развернули парус, ветер тут же надул его, и корабль пошел по заливу, выходящему в Ионическое море. Дамастор предложил обучить Эперита кое-каким основам морского дела, но большую часть времени задавал неприятные вопросы о его прошлом и о посещении оракула. Казалось, что больше всего моряку хочется узнать, что предсказали Одиссею. Но когда стало ясно, что юноша не расскажет ничего важного (ни о причинах своего ухода из Алибаса, ни о словах Пифии), вопросы прекратились. И Дамастор сам стал рассказывать про свою жену и ребенка. Через несколько часов они миновали последний мыс, и команда увидела впереди на горизонте родные острова. Однако когда они вышли в открытое море, усилился ветер, и моряки были вынуждены действовать. Старый моряк бросил ученика и присоединился к сотоварищам у кожаных веревок. Эперит беспомощно наблюдал за их действиями.

Люди, которые сопровождали Одиссея в походе к оракулу, чувствовали себя как дома и в море, и на земле. Возможно, им было даже привычнее находиться в море. Они ловко управлялись с парусом с изображением дельфина, в полной мере использовали силу ветра. Корабль несся вперед по волнам на огромной скорости. Эперит не думал, что подобную скорость можно развить на воде. Вскоре судно уже огибало южную оконечность Итаки, а потом зашло в узкий пролив, который отделял остров от более крупного соседа, Самоса.

От команды больше не требовалось заниматься парусами, моряки отдыхали на скамьях. Одиссей стоял у руля и вел корабль по знакомому проливу. Люди радостно наблюдали за тем, как родные места проплывают справа от них. Было маловероятно, что Эперита ждали новые уроки судовождения, поэтому он сидел на носу и смотрел, как голубой рог разрезает волны, как взлетает пена и падает на красные борта. По обеим сторонам от носа-рога было нарисовано по огромному глазу, который смотрел вниз — на волны, рассекаемые кораблем.

Юноша был очарован судном с того самого момента, как утром поднялся на борт, и самим морем, в котором корабль жил и энергично двигался. Эперит в жизни не видел ничего более красивого, чем галера Одиссея, или более приятного для глаз, чем ее форма и движение.

Сидя на носу, он восхищался ее скоростью и мощью, поклявшись, что когда-нибудь отправится в долгое морское путешествие. Ветер будет дуть ему в спину, он посетит места, которые раньше только представлял в своем воображении. Эперит увидит легендарные города и красивые от природы места, которые любят сами боги. Но гораздо большее удовольствие доставит ему само море. Он был сухопутным жителем, который провел всю жизнь на твердой земле, поэтому качающаяся под ногами палуба корабля вначале ужаснула, затем заставила растеряться, а под конец он почувствовал возбуждение. Юноша никогда не испытывал ничего подобного. Он с восторгом стоял на то опускающейся, то вздымающейся палубе, ветер развевал его волосы, а над головой бился парус. Молодой воин с нетерпением ждал того времени, когда окажется в море надолго, и ему не нужно будет никуда торопиться.

Он присоединился к Антифию, который сидел на скамье и наблюдал за проплывающим мимо островом. Возвышенности юга Итаки быстро уступили место небольшой горе с крутыми склонами, которая стояла на двух половинках острова. Вокруг покрытых кустарником склонов летали вороны, наполняя воздух карканьем и не обращая внимания на корабль, который проходил мимо них. Затем появилась вторая гора, самая большая на острове. У нее оказались почти вертикальные склоны, она напоминала огромного зверя, наслаждающегося лучами клонящегося к западу солнца.

— Гора Неритон, — объявил Антифий, показывая на нее. — Главный ориентир на Итаке. Она бросает тень на дворец и на наши дома на севере. Мы используем ее, чтобы наблюдать за теми, кто к нам плывет. С вершины Неритона человек с хорошим зрением способен рассмотреть города и поселки на Пелопоннесе. Поэтому часовые заметили нас уже какое-то время тому назад. Царские рабы уже готовят пир в честь нашего возвращения, а когда люди услышат о твоих подвигах, Эперит, ты станешь пометным гостем.

Юноша взялся за веревку, чтобы удерживать равновесие, и посмотрел верх, на поросшую лесом гору. Ее склоны становились розовыми в свете садящегося солнца. Значит, это его новый дом. Множество скалистых возвышенностей, поднимающихся из моря на краю известного мира. Непривычно, даже чужеродно… Хотя пейзаж был новым, остров казался знакомым, изолированным и независимым убежищем, которое даже странник вроде него может назвать домом. Его границы навсегда определены неизменным морем. Ступив на берег, Эперит окажется на земле, защищенной и свободной от борьбы и споров внешнего мира. Здесь человек может находиться вдали от вражды и войн, которые так долго раздирали Грецию, и оставаться свободным.

Одиссей заводил корабль в устье маленького залива. Вскоре они уже дрейфовали в тихой бухте, словно в кармане, вшитом в линии берега между северными склонами горы Неритон справа и еще одной горой с крутыми склонами слева. Везде вокруг Эперита моряки занимались парусом или якорем, Одиссей продолжал сжимать лоцманские весла и склонился через борт, чтобы оценить расстояние между корпусом и дном бухты. Потом он кивнул, и якорь полетел вниз с громким всплеском.

На побережье собралась группа молодых людей, они махали и приветственно кричали команде. Двое сели в маленькую лодку и принялись грести к вставшей на якорь галере. Эперит с интересом наблюдал, как Дамастор и Ментор помогают им забраться на борт. Команда тоже тепло поприветствовала молодых людей.

— Эвмай! — воскликнул Одиссей, отхода от руля и крепко прижимая молодого человека к широкой груди. — Как ты? Присматривал за моей сестрой?

— Она здесь, господин, с ней все в порядке, — ответил Эвмай, кивая на берег, где девушка с обнаженной грудью в пурпурной юбке махала кораблю.

Одиссей помахал в ответ, затем склонился через палубное ограждение и громко закричал нечетко различимой фигуре на берегу:

— Ктимена! Надень что-нибудь, бесстыдница! Ты же больше не маленькая девочка.

Он предупредительно посмотрел на членов команды, которые тут же занялись сворачиванием паруса и подготовкой к схождению на берег. Эперит присоединился к ним, хотя едва ли мог не смотреть на стройную девушку на берегу. Учитывая нескладную мощную фигуру Одиссея, по форме напоминающую треугольник, оказалось неожиданным, что его сестра — такая стройная. Затем он вспомнил слова оракула и был поражен тому, как быстро сбывается предупреждение. Это родственница его друга, а он уже сдается собственному возбуждению при виде ее полуголого тела!

Юноша тут же решил быть лишь в самых официальных отношениях с девушкой, держаться отстраненно. Как дворцовый стражник, он, несомненно, будет видеть ее ежедневно.

— Эперит! — позвал Одиссей и поманил его рукой. — Это Эвмай. Мой отец купил его маленьким ребенком, а за эти годы он стал мне младшим братом.

Красивый парень с румяным лицом и темными вьющимися волосами был лишь немного младше Эперита. Несмотря на худощавость, бросались в глаза мускулы, силу которых воин почувствовал, когда Эвмай сжал его руку.

— Добро пожаловать на Итаку.

— Благодарю, — кивнул Эперит, которому парень сразу же понравился.

Одиссей забрался в весельную лодку. За ним последовал Галитерс, который позвал двух молодых людей, предлагая присоединиться к ним. Эвмай легко перебрался с одного судна на другое, затем повернулся, чтобы помочь Эпериту, который очень старался не упасть в воду, бьющуюся между галерой и лодкой. Команда смеялась и подшучивала над его усилиями. Но больше всего смущало то, что за ним с берега наблюдала Ктимена.

Они погребли к побережью и вскоре оказались по колено в воде, выпрыгнув из лодки. Ее оттащили к берегу, где она уткнулась носом в мягкий песок. Двое молодых людей отсоединились от группы на берегу, сели на весла и отправились к морякам, которые ждали на палубе галеры.

— Привет, брат, — сказала Ктимена, отходя от друзей и быстро направляясь к Одиссею.

Она оказалась невысокого роста, как и он, с таким же непримечательным лицом, хотя нос был меньше, а губы — более пухлыми. Длинные черные волосы спадали по плечам, почти прикрывая грудь. В ней было столько женственности и властности, что девушка сразу же привлекала к себе внимание. Вероятно, ей уже исполнилось тринадцать, а то и четырнадцать лет, и Эперит согласился с Одиссеем, что она больше не ребенок. Вспомнив о данном обязательстве, он опустил глаза и уставился на мокрый песок, на котором валялось много ракушек.

— Привет, сестра, — поздоровался Одиссей с точно такой же холодностью.

Затем, после довольно долгой паузы, он подхватил ее огромными ручищами и посадил себе на плечи. Она закрыла ему глаза руками и истерично смеялась, пока он бегал по пляжу, словно конь с наездницей, то и дело подворачивая ноги и выставив руки перед собой.

— Ты можешь быть Орионом, а я — Кедалионом, направляющим слепца, — закричала она.

— Тогда веди меня к встающему солнцу, Кедалион, — ответил Одиссей.

Остальные молодые люди тут же встали полукругом на берегу, отойдя подальше от неуверенно двигающихся «коня» и «наездницы» у края воды. Эвмай, Галитерс и Эперит стояли рядом и наблюдали за тем, как Ктимена направляет брата, который пытается добраться до ее товарищей на берегу. Усилия не принесли результата, хотя их моряки и стояли неподвижно. Но Одиссей настойчиво продолжал игру, не показывая признаков усталости. Постепенно они подобралась поближе к маленькой группе у края воды, и Эперит заметил, что Ктимена частенько на него поглядывает. Затем она внезапно велела брату повернуть направо и идти прямо. Мгновение спустя его огромные руки опустились на плечи Эперита.

— Ты нашел солнце, Орион, — объявила Ктимена и убрала руки с глаз брата. Одиссей заморгал, увидел Эперита и улыбнулся.

— По правилам игры теперь твой черед быть Орионом, — сказал он. — Но моя сестра теперь не такая легкая, как была раньше, и я сомневаюсь, что это будет самой подходящей формой приветствия.

Ктимена бесстыдно смотрела сверху вниз на Эперита.

— Кто это? — спросила она.

— Эперит из Алибаса, — ответил Одиссей, который не видел взгляда сестры. — Он совсем недавно убил пятерых в одно утро, поэтому будь осторожна и не зли его.

— Пятерых! — произнесла она воркующим голосом с внезапно возникшим интересом, потом спустилась с плеч брата и взяла Эперита под руку. — Правда? Пятерых?

— Да, — ответил он, напрягаясь от ощущения ее теплой плоти, прижимавшейся к его телу.

Эперит не привык к вниманию женщин и не знал, как реагировать на не совсем умелый флирт Ктимены, особенно — в присутствии Одиссея. Ктимена была привлекательной девушкой, этого не отнимешь. От мягкой кожи пахло цветами, вообще вокруг нее витал цветочный аромат, словно окутывая ее. Но юноша помнил свое недавнее намерение оставаться в исключительно официальных отношениях с девушкой.

К этому времени остальные участники отряда тоже ступили на берег и были готовы отправиться во дворец.

— Ктимена! — позвал Эвмай, которому было забавно наблюдать за мнениями Эперита.

— Что? — ответила она, отводя взгляд от юноши, который нервно поглядывал на нее. Она хитро ему улыбнулась.

— Не ты ли говорила, что царь хочет видеть Одиссея?

— Правда? Хочет? Да! Одиссей, отец хотел, чтобы ты сразу же отправился к нему после того, как сойдешь на берег. Он собирает герусию и хочет, чтобы вы с Галитерсом присутствовали. Думаю, что прямо сейчас…

Одиссей забрал у Антифия мешок и перекинул через плечо. Внезапно он сильно напрягся.

— Вам придется пировать без меня, — крикнул он подчиненным, жестом призывая последних на берег. — Ментор, не напивайся слишком сильно. Пошли, Галитерс, нас ждут в другом месте. И ты тоже, Эперит. А ты, сестра, если бы думала о чем-то, кроме танцев и мальчиков, могла бы вспомнить: послания царя следует передавать сразу же.

После этого он направился к покрытому лесом хребту, закрывавшему проем между двумя горными пиками. Дорога шла под деревьями. Эперит следовал за Галитерсом, а Ктимена так и висела у него на руке.

В большом зале отсутствовали окна. Он был мрачным и освещался только огнем центрального очага. Дым поднимался к высокому потолку, на котором просматривались нечеткие изображения солнца, луны и звезд — всего, что осталось от когда-то яркой росписи. Вокруг очага, словно часовые, стояли четыре высокие колонны, наполовину освещаемые огнем, а наполовину погруженные во тьму. На их гладкой поверхности едва ли можно было различить очертания птиц, деревьев и цветов.

Со всех сторон на темных стенах висели щиты и копья, по большей части в античном стиле. Они все требовали ремонта, бронза почернела от дыма за много лет. В мигающем свете Эперит попытался рассмотреть сцены земной и морской жизни, изображенные на стенах. Но эти рисунки делались несколько поколений назад, штукатурка осыпалась, изображения практически исчезли вместе со славой ныне старого дворца. Только два льва по бокам ничем не украшенного гранитного трона, стоявшего у восточной стены, сохраняли какое-то подобие изначального цвета и яркости. Когда-то они явно выглядели, как живые.

Эперит сел на одну из семи деревянных лавок вокруг горящего очага, лицом к пустому трону, стоявшему рядом с ним. Одиссей устроился рядом с Эперитом, а Галитерс — с другой стороны от царевича. Одиссей с Галитерсом задумчиво смотрели в огонь. Эперит же рассматривал молчавших участников герусии, которые рассаживались на другие скамьи. Это были самые верные советники царя, занимавшие высшее положение и дававшие правителю советы, когда возникала такая необходимость. Большинство оказались пожилыми или людьми среднего возраста. Их освещали потрескивающие языки пламени, выхватывая глубокие морщины. Отдельные части лиц оставались в тени.

Эперит рассматривал их сквозь языки пламени, несколько искажающие лица. Внезапно дверь позади него отворилась, и все мгновенно встали. В зал вошли мужчина и женщина, держась рядом друг с другом, они без церемоний заняли два свободных места. С ними пришли двое вооруженных стражников, которые застыли у двери. Вслед правителем и правительницей появились рабы с напитками, которые по очереди подали собравшимся.

— Помни, что ты здесь самый младший, Эперит, — прошептал юноше на ухо Одиссей, склоняясь к нему. — И ты — чужестранец. Отвечай только на заданные вопросы, а сам не начинай ничего говорить. Во всем остальном слушайся моих подсказок.

Утолив жажду, Эперит опустил серебряный кубок и стал наблюдать за остальными, которые держали кубки в руках. Несмотря на появление царственной пары без каких-либо церемоний и официального объявления, юноша понял по продолжающейся тишине, что советники герусии ждут, когда вновь прибывшие заговорят.

Мужчина держал в руке искривленный посох из темного дерева, почти с себя ростом. Когда начнется обсуждение, он станет вручать посох по очереди каждому выступающему — это означало разрешение говорить. Но если перед ним был Лаэрт, царь Итаки, то Эперит едва ли мог представить человека, менее похожего на Одиссея. Из-за седых волос, слезящихся глаз и тонких губ, опущенных в уголках, он казался старше своих лет. Его тело явно утратило былую силу и ослабло, плечи ссутулились, тонким коротким ногам приходилось поддерживать слишком большой живот. Кожа оказалась бледной, а это означало, что человек большую часть времени проводит в помещении. Судя потому, как он, прищурившись, смотрел на советников герусии, Эперит догадался, что у этого человека ослабевает и падает зрение. Казалось, что смотреть ему мешает еще и большой крючковатый нос.

В противоположность мужу, Антиклея, жена Лаэрта, оказалась очень сильно похожей на Одиссея. У нее были те же зеленые глаза, рыжевато-каштановые волосы и прямой нос, как у сына, широкие плечи царевич тоже унаследовал у нее. Она выглядела гораздо моложе мужа, и все глаза смотрели на нее, когда царская чета уселась перед советом.

Лаэрт встал, взял кубок, опустил в него кончики пальцев и несколько раз сбрызнул языки пламени вином перед тем, как снова сесть и начать пить. Это было возлияние богам. Остальные советники герусии встали и повторили его жест. Эперит сделал это последним и поймал взгляд слезящихся глаз царя, когда возвращался на свое место. Правитель смотрел довольно долго, потом нарушил тишину, несколько раз хлопнув ладонью по каменному подлокотнику трона.

— Так, вы все знакомы друг с другом, поэтому давайте без церемоний. Начинаем работу. Галитерс, друг мой, я рад, что ты привез моего сына домой в целости и сохранности после встречи с оракулом. Какие новости от Пифии, Одиссей?

Одиссей встал и забрал посох у отца. Они молча встретились взглядами. С одной стороны сидел правящий царь, маленький и слабый, немного приподняв голову и нос, словно к чему-то прислушиваясь. Он слегка прикусывал зубами нижнюю губу, так что создавалось впечатление бессознательной ухмылки. Напротив него стоял будущий царь, мощный и сильный. Уверенность юности окружала его, словно дорогой непроницаемый плащ.

Одиссей рассказал о событиях, которые произошли во время путешествия, но не повторил пророчества Пифии. Он подчеркнул роль, которую Эперит сыграл в схватке с дезертирами.

— В виде признания его смелости, я попросил Эперита присоединиться к царской страже, — завершил рассказ царевич.

— Свою стражу выбирает царь, — суровым тоном ответил Лаэрт, не глядя на гостя сына. — И ты, и Галитерс об этом знаете.

— Уверяю тебя, отец: его назначение возможно только с твоего одобрения. Но спроси себя, можешь ли ты отказать желающему служить воину, который в своей первой схватке убил пятерых?

В ответе Одиссея слышалась напряженность, которая выдавала молчаливое соперничество между отцом и сыном, царем и царевичем. Лаэрт ответил со скоростью бросающейся змеи.

— Спроси себя, можно ли доверять жизнь царя чужестранцу! Ты проверял его?

— Больше, чем достаточно, отец. Он подходит для служения царю, и сама Пифия обещала ему великие дела.

— Оракул никогда ничего не обещает, Одиссей, — возразил Лаэрт. — Тебе следует это помнить. Почему ты помогал моему сыну и его людям?

Эпериту потребовалось какое-то время, чтобы понять: правитель обращается к нему. Он удивленно посмотрел на царя, внезапно не зная, что сказать. Потом юноша заметил, что Одиссей оказался рядом с ним и тихонечко хлопает его по колену. Эперит тут же опустился на колени и склонил голову.

— Господин, я увидел, что смелые люди находятся в меньшинстве и окружены. Было легко решить, кому больше требуется моя помощь.

— А если бы люди моего сына были в большинстве?

Эперит поднял голову и встретился взглядом с Лаэртом.

— В таком случае, господин, я мог бы убить пятерых итакийцев.

Царь улыбнулся после такого ответа, но в этой улыбке не было тепла, она не принесла никакого облегчения.

— Ты на испытательном сроке, Эперит из Алибаса, — заявил ему царь. — Но я буду наблюдать за тобой.

На этот раз царь неотрывно уставился на молодого воина и не отводил взгляда. Эперит тоже смотрел ему в глаза, и чувствовал, что царь будто разбивает хрупкие барьеры, которые скрывали его самые тайные мысли. Эперит быстро опустил глаза, опасаясь, что старик пройдет по коридорам его сознания в те области, которые он сам не осмеливался исследовать.

— Да, я буду следить за тобой, как ястреб, — повторил правитель перед тем, как повернуться к остальным. — Так, ты где, Корон? Встань, чтобы мои старые глаза могли тебя видеть. Я созвал вас всех сюда, потому что у Корона есть новости из лагеря Эвпейта. Вставай, Корон, бери посох выступающего.

Господин знатного происхождения средних лет с черными, словно смоль, волосами, встал со скамьи, стоявшей ближе всех к царю, и забрал посох у Одиссея. Эперит понял, что он богат, о том говорило качество его одежд, ухоженность и сытость. Мужчина держался очень уверенно, можно было догадаться, что Корон занимает высокое положение и привык к почтительному и уважительному отношению других.

— Господа советники и царица, правителю Лаэрту повезло, что я являюсь его верным союзником, поскольку я принес новость, которая вынуждает нас, верных ему, действовать незамедлительно. Какое-то время тому назад бога подсказали мне, что нужно подкупить одного из рабов Эвпейта, чтобы тот служил мне. Этот человек стал моими глазами и ушами в доме предателя, я знаю практически все о планах Эвпейта. Он — житель Итаки и знаком нам всем. Но позвольте мне поподробнее остановиться на том, что мы знаем об этом человеке, хотя бы ради нашего гостя. — Корон легко поклонился Эпериту. — Эвпейт — человек знатного происхождения, богатый купец, прекрасный оратор. Он имеет политические амбиции, однако никогда раньше не думал о насилии на этих островах. Теперь уже какое-то время мы слушаем его речи на рыночных площадях, поэтому знаем, что он заявляет. Он говорит, что любит свою страну…

— Любит страну! — фыркнул один из советников-геронтов, согбенный от старости мужчина, который едва ли мог распрямить спину, чтобы выразить свое отвращение. — Это жирный, изнеженный трус, который не хочет ничего, кроме увеличения своего богатства! Кто может забыть, как он взял сторону тафиан, когда они совершали набеги на наших союзников, жителей Теспротии? Может ли человек, атакующий друзей своей страны, называться любящим родину?

Старик замолчан, чтобы перевести дыхание. Из уважения к его возрасту, никто не посмел его прервать, даже Корон, который держал посох выступающего.

— Я был в толпе жителей острова, которые хотели его убить за предательство. Мы гнали его от его хозяйства на северном побережье к дворцу. Никогда бы не подумал, что такой толстяк может так быстро бегать. — Он снова перевел дыхание. Из-за возбуждения воздух вылетал у него изо рта со свистом. — Только Лаэрт пожалел этого человека и предоставил убежище в своем доме. Он и его сын, — старик показал палкой на Одиссея, — удерживали ворота, запрещая нам войти и убеждая разойтись по домам. И Эвпейт хочет сбросить эту семью!

После уважительной паузы Корон продолжил.

— Благодарю, Фроний. Если бы мы все так хорошо помнили про обиды, злую волю и недоброжелательность, как ты, то возможно Эвпейту и не удалось бы найти путь к сердцам людей. Но, тем не менее, он объявляет себя любящим страну и почитателем богов, распространяя ложь среди тех, кто его слушает. Он заявляет, что Лаэрт ничего не делает, объявляет его слабым правителем, который хочет, чтобы на Итаке продолжался застой, она не росла и не развивалась, и не использовала свои богатства полностью. Он говорит, что если бы стал монархом, то превратил бы нашу маленькую группу островов в царство, с которым все будут считаться. И люди его слушают! Они верят Эвпейту, когда он заявляет, что принесет богатство в их города и хозяйства, когда обещает построить дворец, способный соперничать с тем, что стоит в Микенах, и заключить сильные союзы с другими государствами. И я скажу вам, что есть и еще большая опасность: к нему прислушиваются многие люди благородного происхождения на наших островах.

Корон посмотрел на каждого члена совета по очереди, переводя взгляд с одних глаз на другие и пытаясь донести до них перспективы. А заодно хотел показать, что Лаэрт теряет свои позиции на Итаке.

— Несмотря на все его влияние, терпение и настойчивость, которую он проявляет, пытаясь взбудоражить людей, большинство — против него. Его поддерживает где-то четверть населения и знатных господ.

— Чушь! — закричал Фроний. — Самое большее — десятая часть.

— Еще четверть симпатизирует, но не приняла решения, — продолжал Корон. — Оставшиеся верны Лаэрту и никогда не поддержат узурпатора, даже если некоторые из них и согласны с Эвпейтом. Зная это, предатель изменил свои планы. Поэтому я здесь.

В этот момент Корон подозвал одного из рабов, тот подошел и снова наполнил его кубок. Корон сделал глоток и опять обвел всех взглядом.

— Несмотря на предательство, Эвпейт не хочет убивать нашего великого царя. Он все еще помнит про долг чести за то, что вы закрыли его от толпы, мой господин. Но он — политик, поэтому опасается, что ваша смерть принесет ему больше врагов, чем друзей. Посему Эвпейт предпочтет, чтобы вы оставили трон по соглашению со знатными господами, а не были убиты, как собака. Однако он собрал вокруг себя людей, которые не столь разборчивы. Эти люди, в особенности близнецы Полиб и Политерс, устали ждать, когда общественное мнение повернется в их пользу. Они требуют немедленных действий и намерены сделать так, как хотят. До недавнего времени мне хватало ежедневных сообщений моего шпиона, который рассказывал о происходящем в доме. Он передавал мне имена каждого нового знатного господина, который переходил на сторону Эвпейта, а также планы по передвижению предателя и любые новые планы, которые тот придумывал, чтобы противостоять правлению нашего царя. Это сообщалось на протяжении месяцев. Но несколько дней назад, вечером, к Эвпейту пришли близнецы, они очень долго разговаривали. Мой человек прислуживал им на протяжении всего вечера и передал мне каждое слово. Этих людей не волнует родная страна — они хотят только богатства и власти. Они молоды и не обладают терпением своего лидера, который сеет недовольство в массах ради мирного смещения царя народом. На протяжении зимы они набирали людей и собирали средства, намереваясь пригласить отряд наемников. Полиб и Политерс даже упоминали тафиан, с которыми их лидер до сих пор поддерживает тайные связи. И Эвпейт согласился с планом атаки в конце весны и захватом трона силой. Господа, время политической борьбы уходит. Мы должны точить мечи и готовиться к войне.

 

Глава 7

Одиссею бросают вызов

Тиндарей мерил шагами пол в большом зале. Агамемнон пребывал в возбуждении от мысли собрать вместе лучших греков и отправил посыльных для распространения сообщения о выдаче замуж Елены и о том, что ее отец приглашает величайших царей и воинов со всей Греции. Возможно, опасаясь, что царь Спарты изменит свое решение, Агамемнон отправил людей в тот же вечер. К этому времени новость уже должна была дойти до каждого уголка Пелопоннеса, а торговые корабли — принести сообщения на острова. Не исключено, что некоторые всадники даже добрались до севера Греции, раз воцарился относительный мир. Единственные проблемы на дорогах возникали при встрече со случайными бандами разбойников.

Царь вздохнул. У него осталось несколько дней, а может даже недель спокойствия, пока величайшие люди Греции готовятся приехать. Но он знал, как сильно эти люди ненавидят друг друга. Они не захотят, чтобы кто-то из соперников прибыл раньше. Хотя гости, конечно же, пожелают приехать со свитой, они не захотят тратить время. Им нужно добраться до Спарты как можно быстрее и предъявить претензии на Елену до того, как какой-то другой претендент слишком сильно сблизится с Тиндареем и завоюет его благосклонность. Царь представил, что меньше чем через месяц холодные стены большого зала, где прекрасно разносится эхо, будут наполнены множеством сильных голосов.

Он снова вздохнул и в отчаянии подергал себя за бороду. Хотя Тиндарей восхищался зятем, он часто испытывал раздражение от того, что Агамемнон умел убедить его сделать то, чего делать не хотелось. Возраст Елены походил для вступления в брак, но Тиндарей не хотел пока отдавать ее другому мужчине. На самом деле, он до сего времени практически не задумывался над этим вопросом — вероятно, оттого, что был очень рад видеть ее во дворце. Несомненно, девушка легко поддавалась переменам настроения, отличалась дурным характером и не подчинялась дисциплине, как следует дочери, и царь знал, что сам напоминает глину в ее руках. Ей требовалось только похлопать глазами с длинными ресницами или надуть пухлые губки — и он оказывался беспомощным. Поэтому он был очень несчастлив от мысли, что может фактически ее потерять. Правитель непрестанно думал об этом уже пару дней.

Если бы Агамемнон не отправился домой вчера, как только рассвело, чтобы приказать своему брату Менелаю готовиться, Тиндарей поставил бы перед ним вопрос ребром. Потеря любимой дочери была одной причиной беспокойства; удовлетворение самых сильных аппетитов в Греции — совсем другой. Спарта считалась богатым государством, но правитель не желал отдавать даже один медяк из своего богатства ради грандиозной стратегии Агамемнона. По этой причине он намеревался провести полную перепись всего имеющегося во дворце, от каждой головы скота и меры зерна до самого маленького глиняного кубка.

— Тиндарей, ты здесь? — спросил женский голос.

— Да, Леда, — ответил Тиндарей и повернулся, чтобы поприветствовать пришедшую жену.

С ней вместе пришла Елена. Они пересекли зал, чтобы присоединиться к царю. Леда была высокой, красиво одетой привлекательной женщиной. Длинные черные волосы ниспадали на ее плечи. Единственным свидетельством возраста, если не считать морщинки в уголках глаз, стали две густые седые пряди на висках. Она поцеловала мужа и взяла его огромные ладони тонкими пальчиками.

— Ты занят? — спросила она. — Мы с Еленой хотели бы побыть с тобой перед отходом ко сну.

Тиндарей покачал головой.

— Я буду рад вашему обществу, моя дорогая. — Потом он посмотрел на Елену. — Почему ты хмуришься, дочь?

— Я берегу улыбки для лучших мужчин Греции, — резко ответила она.

— Значит, ты все еще несчастлива, — вздохнул он. — Как ты можешь грустить, когда сюда собираются цари и царевичи из каждого города, чтобы засвидетельствовать тебе свое почтение?

Царь смотрел на дочь, стоявшую перед очагом. Как и обычно, она оделась в белое, а поскольку свет был за ней, то Тиндарей легко различал силуэт обнаженного тела сквозь тонкую ткань. Он покачал головой, раздумывая, что ни один мужчина не сможет перед ней устоять. Не исключено, что Агамемнон не учел этого в своем грандиозном плане, но Тиндарей понимал: как только жениха выберут, прольется кровь. А возможно, это случится и раньше. Здесь соберется столько гордых воинов! Неужели его зять действительно ожидает, что они сформируют союз под его руководством, когда каждый дурак понимает: эти люди через несколько дней будут готовы вцепиться друг другу в глотки?!

— Папа, ты собираешься выставлять меня, словно корову, выдаваемую в виде приза, перед сворой самодовольных придурков! И ожидаешь, что я буду радоваться этому?

Глаза девушки увлажнились от слез. Ей это легко удалось из-за раздражения, которое она испытывала в сложившейся ситуации. Потом Елена отвернулась от отчима.

Тиндарей был великим царем и сильным воином, поэтому знал, как справиться с большинством мужчин. Но о женщинах не представлял ничего. Хотя слухи ходили среди представителей всех сословий, проживавших во дворце, Тиндарей ни разу за все годы после рождения Елены и ее братьев-близнецов не задумался, что они могут быть не его детьми. Он обожал Елену и никогда не подозревал, что дочь считает его старым придурком, на самом деле его не любит и нисколько к нему не привязана.

— Иди ко мне, дочка, сядь рядом, — позвал он, опускаясь на большую деревянную скамью. — Ты сядешь рядом с нами, Леда?

Елена прошла к нему, сняла сандалии и устроилась у него на коленях. Огромному мужчине было легко держать девушку. Она уперлась длинными белыми ступнями в подлокотник и положила голову ему на плечо.

Девушка задумалась о Тесее, хвастливом афинянине, который выкрал ее еще девочкой и отвез в Аттику. Она помнила его мощное тело, которое находилось так близко от ее собственного, твердость его мускулов и запах его пота.

Как она тогда испугалась! Елена одновременно чувствовала и отвращение, и возбуждение. Хотя она боялась и знала, что братья будут ее искать, ей хотелось, чтобы ее не нашли, она желала познать любовь в объятиях Тесея. Но он показал себя героем и отверг ее, выяснив, что она еще не стала женщиной, причем отверг даже после того, как девочка наивно предложила себя ему. И в результате братья нашли ее в целости и сохранности, с нетронутой девственностью.

Тот случай изменил ее. Елена вышла за территорию дворца и осознала, что представляет собой и какое впечатление производит на мужчин. Хотя Тесей, которого она теперь страстно ненавидела, отверг ее, она знала, что это решение сломало его. Даже когда ей было двенадцать лет, ее красота уничтожила человека, в прошлом поразившего печально известного критского Минотавра.

Елена поняла, чего хочет. Она осознала, что не желает быть заложницей в политических играх. В окружении стен и стражников спартанская царевна чувствовала себя во дворце, словно в капкане. Она хотела свободы, приключений — и любви. Как Тиндарей может думать, что она будет счастлива, если ее поменяют на политические уступки, продадут мужчине, которого выбрала не она сама? Где романтика побега с молодым любовником, где опасность и скандал?

Однако Елена была уверена в одном. Если появится мужчина, способный любить ее не только за богатства и уступки, которые дает брак с ней, то она последует за ним на край земли. И девушка молча поклялась, что никакая сила, человеческая или божественная, не встанет между ними.

* * *

Споры в герусии продолжались очень долго. Давно наступил вечер, рабы принесли еще еды, вина и зажгли факелы. Эперит наблюдал за разными людьми, высказывавшими разное мнение, за обсуждением выдвигаемых планов по защите трона Лаэрта от возможной атаки.

Некоторые предлагали направить отряд в дом Эвпейта и схватить его за государственную измену, но Корон заверил их, что дом хорошо защищен и готов к отражению атаки. Любая попытка приведет только к пролитию итакийской крови и может даже послужить призывом для сторонников Эвпейта взяться за оружие. Наконец Лаэрт заявил, что не хочет внутренней войны у себя на острове, отклонив это предложение.

Было отклонено и предложение самого Корона, который хотел организовать встречу с Эвпейтом. Корон даже предлагал успокоить Эвпейта, предложив тому место в герусии. По его мнению, следовало пообещать мятежнику рассмотреть все предложения по увеличению богатств и формированию альянсов с другими государствами. Но Одиссей яростно выступил против этого предложения, отказываясь награждать потенциального предателя, давая ему власть, которую он так страстно желал.

— Тогда что мы будем делать? — спросил Галитерс. — Нельзя просто сидеть и ждать, когда Эвпейт нас атакует.

— Мы и не будем.

Эперит взглянул на Антиклею, которая заговорила впервые. Вообще-то, само присутствие женщины в герусии было крайне необычно, пусть она и царица. И уж точно он никогда не слышал, чтобы женщина обращалась к собранию старейшин-мужчин. В Алибасе ни одна посмела бы слова молвить, если беседовали мужчины, разве что к ней обратились бы и разрешили это сделать. Однако здесь, к его удивлению, Антиклее разрешили продолжить.

— Есть несколько способов стрельбы из лука. Сила Эвпейта объясняется недовольством твоим отцом, Одиссей, распространению которого он способствует. К счастью для нас, итакийцы медленно реагируют. В душе большинство населения сохраняет верность существующей власти. Поэтому мятежнику и потребовалось так много времени, чтобы убедить часть людей идти против Лаэрта. Используя ложь и подчеркивая мелкие погрешности, он создал противовес абсолютной власти царя. Но если нам удастся устранить фундамент, на котором он построил поддержку народа, то и все строение обвалится.

Лаэрт, который молча сидел с угрюмым видом, пока говорила жена, стукнул посохом по полу.

— Антиклея хочет сказать, что мне нужно передать трон Одиссею. Тогда не будет никакого восстания, — с горечью в голосе заявил он и враждебно посмотрел на сына.

— Эвпейт тут же лишится оснований для выступления против трона, — мягко объяснила ему Антиклея. — Те, кто его поддерживают, просто откажутся это делать.

Пораженные геронты молча переглядывались, потом, как один, посмотрели на Одиссея. Царевич откинулся назад и уставился на родителей.

— Мудрость царицы хорошо известна, и к ней всегда внимательно прислушиваются. Но она — женщина, и поэтому у нее нет власти в герусии. У меня лично только один вопрос: что скажет царь?

Лаэрт посмотрел на сына грустными злыми глазами, потом опустил взгляд на языки пламени.

— Это единственный способ нанести поражение Эвпейту без кровопролития, — вздохнул он. — Если герусия поддержит тебя, Одиссей, то завтра мы объявим тебя царем. Так говорит правитель Итаки.

В круге советников послышался тихий одобрительный шепот. Эперит бросил взгляд на Одиссея и понял, что из того получится хороший царь, несмотря на весь обман и хитрости. Он был молодым, сильным и смелым человеком, и юноша сам убедился, что Одиссей — талантливый воин. А что всего важнее, его поддерживает богиня, он получил благословение оракула.

— Простите меня, господин, — сказал Галитерс, кланяясь Лаэрту. — Но я считаю, что Одиссею пришло время принять свое законное наследство. Я поддерживаю его.

— Одиссей еще не готов к такой ответственности, — высказал свое мнение Фроний, размахивая палкой, словно желая подчеркнуть таким образом каждое слово. — Заявляю вам всем: у царя должна быть жена, и она, в свою очередь, должна оказаться женщиной, подходящей для правления.

— После того, как Одиссей станет царем, у него будет достаточно времени для поисков жены, — заметил Галитерс. — Важно, чтобы он стал царем сейчас, перед тем, как восставшие атакуют по весне. Этим он подорвет доверие к Эвпейту. Люди знают и любят Одиссея, они последуют за ним, потому что он сын Лаэрта. Кровь царя течет в его венах, он — наследник по прямой линии, чего никогда не будет у Эвпейта. При полной поддержке герусии он сможет строить на мощном фундаменте, заложенном отцом.

— Я не согласен, — сказал Корон, который больше не говорил мягким голосом. Внезапно он стал твердым, как камень. — Большинство народа за Лаэрта. Если Одиссей сядет на трон до того, как люди будут к нему готовы, то Эвпейт это обязательно использует. Подобный шаг может дать нашему врагу преимущество.

Он встал и вытянул руку, ладонью к сторонникам Одиссея, которые уже начали говорить.

— Послушайте меня, — настаивал Корон. — Если Одиссей сейчас станет царем, то Итака повернется против него благодаря риторике Эвпейта. Здесь живут простые люди, верность и преданность которых трудно купить, на это уходит долгое время. Хотя они знают Одиссея-царевича, что они знают об Одиссее-правителе? В первую очередь будут оценивать силу его авторитета и влияния. Ему нужно сделать какое-то настоящее дело, а если Судьба не даст Одиссею шанса как-то себя проявить, Эвпейт быстро найдет недовольных. И недовольство будет распространяться. Ему потребовались годы, чтобы подпортить репутацию Лаэрта, но я уверен, что с репутацией Одиссея он сделает это же за несколько дней.

Корон видел, что его слова возымели эффект на геронтов. Поняв это, он сел, освобождая арену любому, кто пожелает бросить ему вызов. Встал Одиссей. Он прошел к отцу, взял посох выступающего и повернулся к герусии.

— Друзья, любимый отец, послушайте, что я хочу вам сказать. Мне кажется, что окончательное решение связано не с возрастом, а молодостью. Я выслушал ваши советы и мнения и чувствую себя канатом, который перетягивают две команды. Одно мгновение его тянут в одну сторону, другое — в другую. Я слышу слова родителей и испытываю искушение занять трон. Я вижу, как мой друг Галитерс выступает в мою пользу, и чувствую, что могу надеть ярмо отца и привести эти острова к его большему процветанию. Но затем я слышу Фрония, считающего, что для действенной работы царя мне требуется женщина, достойная стать правительницей. Я слышу очень убедительные аргументы мудрого Корона, человека, которому боги даровали ум. Он лучше всех нас знает сильные стороны Эвпейта. — Одиссей посмотрел на Корона, который тут же кивнул. — Его слова выделяются среди всех аргументов против. Молодой человек не может стать царем, предварительно не доказав свою полезность для своего народа. Он должен показать, чего стоит. Поэтому, хотя мне придется вскоре сесть на трон, я не могу стать царем Итаки, пока не завоюю преданности и верности народа.

— И как ты собираешься показать людям, что достоин быть царем, Одиссей? — спросил Корон.

Царевич признался, что не представляет, как доказать свою ценность народу Итаки. Сразу же послышались предложения испытаний, которые продемонстрируют его способности. Но они или не впечатляли, или казались смехотворными. От них отказались, практически не обсуждая. Затем Корон, который, казалось, все время держал обсуждение под контролем, особенно в переходные моменты, вытянул вперед руку за посохом выступающего.

— Если ты хочешь себя показать, Одиссей, если ты должен найти жену, если мы все хотим, чтобы Лаэртид правил вместо Лаэрта и победил Эвпейта, то у меня есть новость, которая решит все наши проблемы. Только сегодня утром я вернулся с Пелопоннеса, куда периодически езжу по делам. Пока я был занят обсуждением цен на масло вчера вечером, прибыл посыльный. На рыночной площади он объявил, что царь Спарты приглашает знатных господ Греции в женихи своей дочери Елене. Я ее никогда не видел, но мы все слышали, что она самая красивая из живущих на свете женщин.

Одиссей громко рассмеялся.

— И ты, Корон, предлагаешь мне пройти половину Пелопоннеса, чтобы просить милостыни у столов богатых и знаменитых несколько недель, после чего меня прогонят, словно собаку?!

— Ты не дал мне закончить, — натянуто ответил знатный господин. — Мужчина, которого выберут ее мужем, унаследует трон царя Тиндарея. Тот, кто получает руку Елены, получает и мощь Спарты. Если ты вернешься на Итаку с Еленой в роли жены, то все наши проблемы разрешатся. Ты докажешь свое право на трон, показав, что достоин править. Люди будут тебя любить, а Эвпейта забудут. Он исчезнет из мыслей людей так быстро, как вянет срезанный цветок. А если он все-таки решит сражаться вместе с наемниками с Тафоса, то ему придется встретиться и с нашими спартанскими союзниками.

Одиссей просто покачал головой и улыбнулся.

— Это нелепое предложение, Корон, особенно, для тебя. Оно противоречит здравому смыслу. Греческие законы не позволяют одному человеку править двумя народами. Поэтому мне придется выбирать между Итакой и Спартой — хотя до этого, конечно, не дойдет. Кроме того, я лучше рискну троном сейчас, чем буду терять время, разгуливая по Спарте, словно павлин, и только ради удовольствия девушки, будущего мужа которой, скорее всего, выбрали задолго до того, как прозвучало предложение. В этом деле завязано гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Я не поеду туда.

— Почему нет? — не думая, выпалил Эперит. На одно мгновение все глаза повернулись к нему, и молодому человеку стало не по себе. — Кроме того, если Эвпейт намеревается атаковать весной, какая у нас есть альтернатива?

Молодого воина поддержал Галитерс.

— Не бойся женщины, Одиссей. Человек твоего уровня может достичь всего, чего захочет. Это признак истинного героя.

Лаэрт согласно кивнул.

— Победишь ты или потерпишь поражение, но боги явно хотят, чтобы ты туда поехал. В нашей семье никогда не было человека, столь благословенного удачен, как ты. Поэтому я согласен с Короном. Ты должен поехать в Спарту и испытать свою удачу в большом мире. В этом деле ясно одно: ответ находится за пределами наших островов.

Одиссей покачал головой.

— Мне потребуется половина дворцовой стражи в виде эскорта и подтверждения моего ранга в Спарте. Мы будем отсутствовать не менее полугода. При отсутствии половины стражников и наследника престола Эвпейту не потребуется ждать до весны. Мы только разделим наши силы и сами призовем на свою голову неприятности. Это безумие!

Эперит удрученно опустил плечи, сидя на скамье. Он убедился, что на итакийском совете ничего никогда не решается. Он знал, как действовать во время других споров — тех, что разрешаются при помощи заточенной бронзы. Но в это мгновение Корон снова встал, все еще сжимая посох выступающего. Он прямо посмотрел на Одиссея. У него горели глаза, но не злобой, этому человеку было забавно и весело.

— Ты сидишь здесь, Одиссей, и говоришь о необходимости себя показать. Мне интересно, ты и дальше будешь сидеть и разговаривать, когда предоставляются возможности?

Одиссей преодолел разделявшее их расстояние в мгновение ока. Эперит смотрел, как его друг вырывает посох из руки Корона, и ожидал, что он проломит им голову старейшине, выпустив наружу мозги. Но в следующую секунду царевич снова взял себя в руки и дрожащими пальцами прижал посох к боку. Корон и Одиссей неотрывно смотрели друг на друга. К удивлению Эперита, старший советник не дрогнул перед ужасающим напором молодости.

— Тебе повезло, что это герусия, — прошипел Одиссей, а затем заставил себя улыбнуться. — Здесь я могу принять твою критику, не считая себя оскорбленным. Возможно, ты даже умнее, чем кажешься, потому что ты наверняка с самого начала хотел, чтобы я отправился в Спарту. Я принимаю твой вызов.

 

Глава 8

Прощание с Итакой

Эперит спрыгнул с постели и оделся так быстро, как только мог. Снаружи темные улицы Алибаса заполнились шумом борьбы. Люди кричали, звенела бронза, ударяясь о бронзу. Он чувствовал запах дыма, сквозь высокое окно его комнаты виднелось мигающее оранжевое пламя, свет которого отражался на потолке.

Несколько мгновений спустя он уже несся вниз по лестнице, отталкивая в сторону рабов, не обращая внимания на их тревожные вопросы. Следовало вооружиться. Не было времени надевать нагрудник кирасы или наголенники, поэтому он быстро нахлобучил бронзовый шлем и схватил щит со стены. Один из новых рабов, имени которого Эперит не помнил, следовал за ним и вручил ему меч.

— Что там происходит? — спросил Эперит.

— Похоже на мятеж, господин. Группа солдат подожгла несколько домов, чтобы привлечь стражников из дворца. Теперь там идет рукопашная, улицы усыпаны трупами.

— Вижу, что ты не потерял голову, — заметил Эперит. — Найди оружие, какое есть, и вооружай рабов-мужчин. Затем уводите женщин в горы, пока не закончится борьба.

— А что с домом?

— Не беспокойся о доме. Ты видел моего отца?

— Нет, господин. Он, как обычно, задержался во дворце допоздна, но мог и уйти, как только начались беспорядки.

Эперит похлопал раба по плечу и выбежал на улицу. Дальше вверх по возвышенности горел дом, наполняя ночной воздух искрами, которые по спирали летели вверх к черным тучам. Ужасно воняло обгорелой плотью. Юноша увидел несколько неподвижных тел, лежавших в грязи на улице. Звуки битвы продолжались, но слышались в стороне, в направлении дворца царя Пандиона.

Эперит понесся туда же, опасаясь за жизнь царя. По пути он увидел еще несколько трупов и остановился, только приблизившись к воротам. Их охраняли четверо стражников, которые опустили копья, узнав его.

— Что происходит? — спросил юноша, с облегчением увидев, что ворота удерживают люди царя. Но его беспокоило то, что изнутри все еще доносились звуки битвы. — Это мятеж?

— Твой отец держит все под контролем, — ответил один из стражников. — Они сейчас приканчивают последних выживших. Ты найдешь его в большом зале.

Воин пересек маленький дворик за воротами, где землю устилало еще большее количество тел. Даже в тусклом свете, отражавшемся от туч, он смог узнать многие лица. Жизнь из их глаз ушла, а черты исказила агония. Зная, что копье еще только помешает в узких коридорах, юноша отбросил его в сторону и достал меч, потом быстро переступил порог дворца.

Факелы дымили и потрескивали на стенах в специальных подпорках, отбрасывая тусклый трепещущий свет в коридор, который вел к тронному залу Пандиона. Звуки борьбы почти прекратились, остался только звон мечей, доносившийся из-за дверей в конце коридора. Эперит внезапно почувствовал, что царь в опасности, только он мог его спасти. Но когда молодой воин уже приготовился вступить в схватку, его остановило зрелище, при виде которого вся сила ушла из его рук. На ступенях, ведущих в женские покои, лежали его старшие братья. Один упал лицом вверх, его горло было перерезано, а все вокруг потемнело от крови. Второй лежал поперек первого, сломанное копье торчало из спины.

Пока Эперит смотрел на трупы, чувствуя внутри пустоту и отсутствие каких-либо эмоций, лязг оружия в тронном зале прекратился. Юноша ощутил ярость, он понесся по коридору, усыпанному трупами, намереваясь отомстить за братьев, плечом открыл двери и встал, широко расставив ноги, держа меч и щит наготове.

Но он опоздал. Царь лежал на полу, одна его рука все еще сжимала меч, а другая тянулась к трону. Мертвые глаза обвиняющее смотрели на Эперита.

Над поверженным царем стоял высокий мужчина, стирая царскую кровь с клинка. Эперит пошатнулся и опустил меч.

— Папа?

Какая-то часть его разума понимала, что случилось, но он все еще отказывался полностью это принять.

— Это требовалось сделать, парень, — спокойно ответил отец. — Я бы сказал тебе раньше, но боялся, что ты выдашь мои планы. В тебе слишком много от дедушки. Я знал, что ты будешь верен трону. Ну, а теперь на трон сяду я.

Словно для того, чтобы подчеркнуть сказанное, отец переступил через тело Пандиона и уселся на каменную скамью.

— Что ты наделал?! — спросил Эперит и только тогда заметил, что несколько человек из дворцовой стражи стоят по обеим сторонам от него.

— Пандион был дураком и слабаком, Эперит. Под его правлением Алибас становился слабым и незначительным городом. Посему некоторые из нас решили, что пришло время перемен. — Он поднял меч и острием указал на оставшихся в живых стражников.

— Ни один царь, которому верны все его подданные, не может быть слабым, — ответил Эперит, сжал рукоятку меча и сделал шаг вперед.

Стража мгновенно окружила его отца кольцом, а тот рассмеялся, словно пьяный.

— Боги! Ты так похож на моего отца — те же самые строгие представления о чести и преданности долгу. Но я этого хочу, Эперит. Теперь я — царь, и мне нужен кто-то, заслуживающий доверия, кто сможет унаследовать трон после меня. Твои братья погибли, сражаясь бок о бок со мной. Это были настоящие верные сыновья. Теперь ты должен решить, с кем ты. Если поклянешься мне верности, мы сделаем Алибас городом, которым можно гордиться. А когда я умру, ты станешь царем вместо меня. Что скажешь, сын?

Отец перегнулся через подлокотник трона и протянул руку. Эперит этот жест проигнорировал.

— Когда-то я любил и уважал тебя. Я с готовностью и желанием подчинялся любой твоей воле. Но теперь ты обесчестил нашу семью. Я не могу простить этого.

Неверие в случившееся не уменьшило его ярости. С проклятием на устах юноша бросился на отца, выставив меч перед собой. Два стражника закрыли нового царя щитами, а третий выбил оружие из руки Эперита быстрым ударом собственного клинка. Еще двое бросились на него и заломили руки за спину. Они подтащили его к отцу, улыбку на лице которого сменила злобная гримаса.

— Ты разочаровываешь меня, парень. Мне следовало бы тебя убить. Но я и так уже потерял достаточно сыновей. У тебя есть оружие и этот старый щит, которым ты так гордишься. С этой минуты у тебя больше нет дома, нет никаких владений и семьи. Ты отправляешься в ссылку. А если когда-нибудь еще появишься в Алибасе, я самолично тебя убью…

* * *

Эперит сел, хватая ртом воздух и сжимая одеяло, потом вытер пот со лба и огляделся в непривычной обстановке. В лишенное окон помещение сквозь дверной проем просачивался серый свет, в котором можно было рассмотреть ряды больших глиняных сосудов вдоль стен. С чувством облегчения юноша понял, что находился в одном из складских помещений дворца на Итаке, где его разместили три дня назад, после заседания герусии.

Эмоции, которые он испытал во сне, постепенно уходили, глаза приспособились к предрассветной мгле. Молодой человек стал различать звуки, разносящиеся по дворцу. Кухонные рабы в это время разводили огонь и занимались завтраком, а другие совершали приготовления к путешествию Одиссея в Спарту.

После того, как Корон публично бросил вызов храбрости царевича, у которого не оставалось выбора, среди старейшин опять начались долгие споры. Один геронт хотел, чтобы Одиссей отправился в путь только с двумя или тремя сопровождающими. Но это предложение быстро отвергли все остальные. Некоторые очень высоко ценили его жизнь и не желали, чтобы он отправлялся в Спарту без полного отряда. Третьи указывали на необходимость произвести впечатление на царя Тиндарея, для чего требовалось взять с собой побольше стражников, а не просто группу сопровождения.

Наконец удалось достигнуть компромисса. Половина из тридцати стражников, несших службу во дворце, будет сопровождать Одиссея. Отряд возглавит сам Галитерс, а остальные останутся под командованием Ментора. Этот отряд усилит поспешно собранная дружина, которой должно оказаться достаточно для обороны дворца до возвращения царевича весной.

После того, как этот вопрос с трудом решили, начались споры о том, какой подарок взять. Хорошие манеры требовали от гостя прибытия с дарами. По обычаю дарили что-то, отражающее положение гостя, а также степень его уважения к хозяину. Поэтому, несмотря на относительную бедность Итаки, герусия согласилась отправить подарок не по средствам. Решили пожертвовать вторым из лучших мечей Лаэрта, с рукояткой из слоновой кости, с инкрустацией из золота на лезвии, а также украшенными золотом кожаными ножнами. Антиклея предложила три своих лучших платья для Елены (не было времени шить новую одежду) — вместе с лучшими драгоценностями, которые найдутся в дворцовых запасах.

Поразительно, но Одиссей почти не участвовал в обсуждении, позволяя старшим решать свою судьбу. Казалось, он думает о чем-то другом — возможно, о Елене. Царевич говорил только об обеспечении должной защиты отца в свое отсутствие. Но именно по его предложению старейшины согласились не терять времени и отправить экспедицию в Спарту на третий день после герусии до рассвета. Быстрый отъезд без объявления привлечет минимум внимания и выведет Эвпейта из равновесия. После этого за несколько дней организуют дружину — до того, как мятежники смогут собрать силы и начать угрожать уменьшившейся дворцовой страже.

Судя по освещенности мрачного склада, Эперит решил, что уже рассвело. Он взял плащ и накинул его на плечи, а когда закончил с доспехами, появился сонный и растрепанный Эвмай, чтобы сообщить о завтраке. Его собирались подавать в большом зале. Юноша последовал за Эвмаем и присоединился к Одиссею и группе других воинов, которые уже закончили есть и обсуждали организацию путешествия.

— Нам нужно пятнадцать стражников, Антифий, а не пять, — сказал царевич. — Меня не волнует, что они делают, где они. Обыщи каждый дом в городе, если требуется.

Лучник развернулся и быстро кивнул Эпериту, после чего выбежал из дворца. Одиссей приказал Эвмаю проследить, чтобы старший управляющий подготовил провизию для путешествия, затем повернулся к гостю и устало ему улыбнулся.

— Вот так и отправились в путь до рассвета. Ни съестных припасов, ни золота, подарки положили не в то место, стражники еще не появились… Но надобно считать, что мне повезло — для организации поездки к Пифии потребовалась неделя. А ты как? Хорошо спал?

— Да, господин, — соврал Эперит, не желая рассказывать другим про свой кошмарный сон. — Я могу как-нибудь помочь?

Царевич опустил огромную руку ему на плечо.

— Сомневаюсь. Ты только потеряешься во всем этом хаосе. Лучше всего будет, если ты сейчас плотно позавтракаешь. Ведь если повезет, в следующий раз станем есть только после того, как снова ступим на твердую землю.

К середине утра платья упаковали в сундук вместе с выбранными Антиклеей драгоценностями. Меч Лаэрта наконец-то нашли под грудой покрытых плесенью щитов, его разместили вместе с другими подарками. Всех других стражников отыскали, они собрались на покрытой травой площадке перед дворцовыми стенами, потея в полных доспехах. Часть из них входила в группу, сопровождавшую Одиссея к Пифии, с другими Эперит познакомился за три дня, прошедших после герусии, но некоторых видел впервые.

Вокруг стояли маленькие группы рабов, готовых нести подарки и припасы на галеру. Толпа увеличилась благодаря дворцовой челяди, которая временно оставила выполнение своих обязанностей, чтобы проводить отряд в путь. Также происходящее во дворце привлекло и часть горожан, которые пришли посмотреть на проводы отряда.

— Да, наш план уйти незамеченными провалился, — заметил Галитерс, который стоял рядом с Эперитом и Дамастором. — Вполне могли бы пригласить самого Эвпейта, чтобы лично пожелал нам счастливого пути.

— Возможно, мы сыграли ему на руку, — цинично ответил Эперит. — Не исключено, что это как раз та возможность, которую он ждал.

— Что бы ни случилось, парень, все будет по воле Зевса. Он — тот невидимый руководитель, который управляет делами людей.

— Где Одиссей? — с беспокойством спросил Дамастор. — Нам пора в путь.

— С отцом и матерью, — ответил Галитерс. — Они совершают жертвоприношения, чтобы путешествие в Спарту оказалось удачным. А Корон где? Я не видел его после герусии.

— Он вернулся домой после совета, — сообщил Дамастор. — Его жена должна вот-вот родить.

— А он — повитуха? — фыркнул Галитерс, даже не пытаясь скрыть своей неприязни к Корону. — Это явно человек со многими талантами.

В это мгновение появилась Ктимена. Эперит впервые видел ее после прибытия на Итаку и с облегчением понял, что на этот раз ее тело полностью прикрыто. Девушка оделась в чистое белое платье, схваченное фибулой на одном плече. В одной руке девушка несла корзину цветов. Когда она шла по траве босыми ногами, то казалась воплощением детской невинности.

— Доброе утро, Дамастор. Добро утро, дядя Галитерс, — поздоровалась Ктимена, и ее голос казался лучиком солнечного света в мрачное утро, когда небо было покрыто тучами и собирался дождь. — Доброе утро, Эперит. Ты много людей убил сегодня?

— Нет, Ктимена. А ты?

Она рассмеялась и хитро посмотрела на него, затем взяла его под руку.

— У меня есть для тебя подарок, — объявила она.

Эперит смотрел, как она доставала один розовый цветок из массы других в корзине. Запах духов, который окружал девушку, казался очень нежным в сравнении с острым запахом пота от Галитерса, Дамастора и самого Эперита.

— Вот, — сказала Ктимена, протягивая ему цветок. Его высушили на солнце для сохранения красоты. — Мы называем его розовой орхидеей. Корень похож на черепаху. Видишь? Носи его, чтобы он напоминал тебе про твой новый дом, когда ты находишься вдали от него. Я молилась Афродите, чтобы эта розовая орхидея защищала тебя от бед и помогла тебе в целости и сохранности вернуться на Итаку.

Эперит продел стебель в петлю на кожаном ремне, затем молча поклонился. Ктимена сжала ему руку, потом отпустила его и вручила цветы Галитерсу и Дамастору. Они приняли напоминания о доме с веселыми словами и поцелуями. Затем девушка отошла от них и отправилась вручать оставшиеся цветы другим членам группы сопровождения.

Пока Эперит наблюдал за ней, Одиссей вышел из дворцовых ворот и присоединился к страже. Мужчины обменялись шутками и несколькими словами, затем царевич повернулся к сестре и обнял ее. Она крепко прижалась к нему, обхватив сто мускулистый торс, насколько позволяли руки, но никто из них не произнес ни слова. Когда брат и сестра наконец оторвались друг от друга, в глазах Ктимены блестели слезы. Она поцеловала Одиссея в щеку, затем убежала во дворец.

— Я попрощался с царем и царицей, — объявил Одиссей, подходя к другим. — Они не станут смотреть, как мы уходим. Люди говорят, что готовы, Галитерс.

— Готовы, господин. На галере на веслах ждут гребцы, и нас провожает большая толпа, которая проследит, чтобы о нашем отплытии узнал весь остров.

— Я тоже об этом беспокоюсь, старый друг, — сказал Одиссей, глядя на группу горожан, которые пришли их проводить. — Но якоря уже подняты, и мы должны довести это дело до конца. Я только надеюсь, что у меня будет царство, к которому я смогу вернуться после того, как все закончится.

— Сильная дружина займет места уезжающих стражников, пока новость дойдет до Эвпейта, — заверил его Дамастор. — Дворец останется в безопасности.

— Но я молюсь, чтобы боги наблюдали за дворцом в наше отсутствие, — признался Одиссей. — И пусть у Ментора и остальных окажется достаточно здравого смысла, чтобы правильно оценить противников.

По его сигналу группа сопровождения подхватила щиты и копья, рабы взвалили ноши на плечи. Участники отряда выстроились в два ряда, в затылок друг другу, после чего отправились в путь. Горожане расступились, позволяя им пройти.

Одиссей шел рядом с Эперитом, и они на пару оглядывали приветственно кричащие толпы. Люди снова и снова выкрикивали имя Одиссея, выражая восторг своему царевичу, который направлялся на выполнение нового задания, данного ему отцом. Эперит уловил запах розовой орхидеи, который шел от его собственной туники, и подумал, как мало у него оказалось времени, чтобы узнать новый дом. Итакийские лица были ему незнакомы, слова звучали непривычно в сравнении с Алибасом. Он мало знал об итакийцах и их острове, где возвышенности называли горами, а незнакомое море окружало всю землю. Но он находился здесь и отправлялся в неизвестность ради чужой страны и чужого народа, надеясь, что когда-нибудь они станут ему родными.

Юноша провел на острове только три дня. Одиссей служил его проводником, они прошлись по поросшим лесом склонам, проехали по пыльным дорогам на повозке, запряженной мулами. Царевич показал ему много пещер и заливов вдоль скалистой береговой линии, где на высоких утесах сидело множество чаек. Одиссей знал названия всех гор, рощ и ручьев на обеих половинах острова, он показывал многочисленные маленькие хозяйства, мимо которых они проходили. Часто, когда они хотели есть, сын правителя заходил в одно из них, где его тепло приветствовали и хорошо кормили. Качалось, он знает всех по именам, включая многих детей. Его встречали с любовью, куда бы он ни пошел. Люди относились к Эпериту по-доброму и с уважением, поскольку он сопровождал Одиссея. К тому же, они были довольны жизнью и любили гостей.

Эперит быстро понял, почему Одиссей обожает свой дом. Юноша оценил то время, которое новый друг потратил на то, чтобы показать ему остров. Но молодой воин понял, что царевич не просто выражает этим свою гордость. Одиссей Лаэртид прощался с местом, которое любил. Никто не знал, чем закончится путешествие в Спарту, как долго они будут отсутствовать. Поэтому Одиссей проводил последние дни перед отплытием с людьми, которых любил больше всего.

Эперит жалел, что приходится так быстро покидать Итаку, а Судьба не столь достаточно милостива, чтобы подарить ему еще несколько дней для наслаждения гостеприимством. Но у богов имелись другие планы, и юноша предполагал, что, как и Одиссей, он должен завоевать свое место в сердцах и умах жителей Итаки, если хочет среди них утвердиться.

Когда отряд вышел за пределы города, а толпы людей остались позади, за исключением нескольких детей, воины прошли мимо группы молодых людей, стоявших у ручья. Именно здесь, в окружении высоких черных тополей, горожане брали воду. К удивлению Эперита, эти юноши поприветствовали их насмешками и ухмылками. Один из них, симпатичный человек с коротко подстриженными черными волосами и в красивой одежде, правда, без правого уха, оскорблял их больше, чем все прочие его сотоварищи.

Эперит вышел из строя, намереваясь выбить зубы у этого типа на траву около его ног, но Одиссей остановил его, опустив руку на плечо.

— Я удивлен, что у тебя хватило смелости отойти от твоего хозяина, Полиб! — сказал царевич. — А где же Политерс? Твое ухмыляющееся лицо кажется неполным, рядом должен быть твой брат.

— Оставь свою вежливость для Елены Прекрасной, неотесанный царевич, — ответил Полиб. — Чем раньше ты со своими тупицами уедешь с острова, тем лучше мы все будем чувствовать себя здесь.

— О какой Елене ты говоришь, Полиб?

На мгновение противник замешкался, но быстро взял себя в руки.

— Вся Итака знает, что ты отправляешься в Спарту, надеясь привезти назад дочь Тиндарея. Новости быстро распространяются по маленькому острову, Одиссей, о них знала вся команда корабля Корона. Возможно, твоим тупым стражникам о том еще неизвестно, но не требуется быть оракулом, чтобы догадаться о том, что ты задумал.

Эперит догадался, что хвастун — один из братьев-близнецов, сторонников Эвпейта, упоминавшихся в герусии. Когда он слушал споры об этих потенциальных узурпаторах, его ненависть росла при каждом упоминании их имен. Мужчина должен быть верен своему царю, учил его дед. Иначе порядок превращается в хаос. Только принимая власть, человек может получить в награду порядок и мир. Именно поэтому дед велел ему неизменно подчиняться трем вещам: богам, клятвам и царю. Без этих принципов человеческий мир рухнет в пропасть.

Эперит прищурился от ярости, сбросил с плеча сдерживающую руку Одиссея и направился к Полибу. Ухмыляющийся хвастун презрительно посмотрел на него, словно чувствовал себя оскорбленным только из-за того, что кто-то осмелился приблизиться к нему. Но вскоре любитель бахвальства отступил, догадавшись о его намерениях. Мгновение спустя юноша врезал кулаком в лицо Полибу и с удовлетворением наблюдал, как тот рухнул спиной вперед в воду. Кровь лила у него из разбитого носа и губ.

— Вот что я думаю о предателях, — сплюнул Эперит. — Передай Эвпейту, что Лаэрт останется царем Итаки. А если кто-то и сменит его, то это будет Одиссей — единственный человек, имеет на это право.

Полиб выбрался из ручья при помощи дружков. Его трясло от ярости. Быстрым движением наемник выхватил кинжал из-под туники.

Он бросился на Эперита с оружием, но тот мгновенно прикрылся щитом и оттолкнул противника в сторону. Затем юноша отступил назад, выхватил меч из-за пояса и оказался напротив шести сотоварищей Полиба, которые тоже держали в руках кинжалы. В ту же секунду к Эпериту присоединился Одиссей и остальные стражники, приготовившие копья и щиты.

Теперь против семи человек, считая Полиба, выступало семнадцать хорошо вооруженных воинов. У наемников имелись только кинжалы. Им не потребовалось много времени, чтобы понять — в такой ситуации у нет шансов.

— Здесь не будет кровопролития, Полиб, — сказал Одиссей спокойным и уверенным как никогда голосом, — если я могу это предотвратить. Поэтому убирайте свои игрушки и отправляйтесь по собственным делам.

У них не было выбора, кроме как сделать то, что им приказали. Но когда они уже отступали, Полиб повернулся, желая оставить за собой последнее слово.

— Мы решим этот вопрос как-нибудь в другой раз, медноволосый трепач, когда шансы будут равными. А что касается тебя, — он плюнул на землю под ноги Эпериту, — то молюсь богам, чтобы мы с тобой встретились снова. Я научу тебя уважать тех, кто лучше тебя, а потом отправлю бегом к Гадесу.

— Я долго ждал, когда эту наглую самодовольную свинью выставят дураком, — заявил Антифий, хлопая Эперита по спине и смеясь, пока они наблюдали, как группа молодых людей отступает по дороге к городу. — Из-за него я лишился пальцев еще мальчишкой, когда они с отцом поймали меня во время охоты на их земле. Я в долгу перед тобой, Эперит, за это представление.

— Мы все в долгу, — согласился Галитерс. — Но он захочет отомстить. Мы еще его увидим.

— Меня больше беспокоит то, что он знает о нашем путешествии в Спарту, — нахмурился Одиссей. — Полиб говорил, что сам об этом догадался, но я думаю, что кто-то из дворца сообщил Эвпейту. Предатель! Не исключено, что кто-то из герусии.

— Сейчас мы ничего не можем с этим поделать, Одиссей, — заметил Дамастор, появляясь рядом с ним. — Совет решил, что это — единственный способ спасти Итаку от мятежа, поэтому нам лучше отправляться в путь и молиться богам о защите наших домов и семей до нашего возвращения.

Вскоре после этого они миновали лесистый склон и стали спускаться к маленькой гавани, где их галера мягко покачивалась на волнах. Там их встречал Ментор, Одиссей тут же отвел его в сторону. Эперит не слышал разговора, но предполагал, что царевич предупреждает Ментора о возможном предателе. Ментор кивнул и направился вверх по песку. Но, проходя мимо Эперита, он остановился.

— Меня бросают здесь прислуживать царю, а ты сопровождаешь Одиссея в Спарту. Ну, по крайней мере, ты не будешь болтаться во дворце, — Ментор подошел поближе и заговорил тише, — потому что я тебе не доверяю. Мы не знаем ни тебя, ни твою семью. Поэтому, если кто-то и шпионит для Эвпейта, то это должен быть чужестранец вроде тебя. Я об этом сказал Одиссею, поэтому тебе не удастся застать его врасплох.

— Я не предатель, — сплюнул Эперит, но Ментор уже широкими шагами шел вниз по склону к заливу.

 

Книга вторая

 

Глава 9

В стране оборотней

Северный ветер с силой раздувал парус галеры и неустанно гнал судно вперед, разрезая волны. Оно оставляло в море огромные борозды. Сильно качало, хотя это не мешало скорости, которой боги благословили их после позднего старта. Эперит стоял у носа галеры и хватал ртом воздух, обдуваемый сильным ветром. Пелопоннес находился слева, силуэты гор казались голубыми в окружавшей их дымке. Под ногами молодой воин слышал плеск волн, ударявшихся о тонкие доски корпуса.

Он почувствовал, что кто-то находится рядом, повернулся и увидел Одиссея, стоявшего за его плечом. Царевич держал руки за спиной и уверенно смотрел вперед. Так он смотрел, стоя у руля и наблюдая за гребнями волн, когда выбирал лучший путь. Теперь Одиссей следил за далекими облаками, чтобы заранее предугадать перемену погоды. Одновременно он не упускал из виду и береговую линию, выглядывая безопасные якорные стоянки на пути. Командир казался сильным, словно бык. Казалось, этому коренастому человеку не досаждал ревущий ветер, из-за которого Эпериту было трудно дышать. Глядя на Одиссея, можно было подумать, что и ветра-то нет, если бы не его прищуренные глаза, развевающиеся рыжеватые волосы и надувшийся большой черный плащ.

— Знаешь, Эперит, я предпочел бы, чтобы меня здесь не было, — сказал он спокойным голосом, который прекрасно слышался, несмотря на ветер. — Не очень героически себя веду, не правда ли? Не так, как должен царевич…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Эперит.

— Чтобы стать великим, мужчина должен оставить дом и семью и отправиться в большой мир, чтобы сделать себе имя, которое будут помнить его враги.

— Предполагаю, что сложно прославиться, оставаясь дома.

— Но я бы предпочел как раз это, — вздохнул Одиссей. — Какая-то часть меня мечтает об уничтожении чудовищ, разграблении городов, похищении красивых девушек и возвращении домой с грузом золота. Какой мужчина о том не мечтает? Но в душе я больше всего хочу делить мясо и вино с друзьями в большом зале родного дворца, разговаривать о местных девушках, урожае и рыбной ловле. Хочется только слушать о приключениях, сидя у горящего очага.

Эперит мог позавидовать Одиссею из-за того, что другу могут нравиться такие вещи, но поскольку сам никогда не испытывал истинного счастья дома, не мог этого понять. Он хотел посмотреть мир и вписать свое имя в один из тех рассказов, которые их командир любил слушать у очага.

— Тогда почему ты уехал с Итаки? — спросил он.

— По той же причине, по которой ты уехал из Алибаса, как я предполагаю, — ответил Одиссей. — Показать себя! Добиться чего-то, что позволит мне вернуться домой к моему народу, высоко держа голову.

— Я покинул Алибас не поэтому, — пробормотал Эперит. Казалось, Одиссей его не слышал.

— Конечно, маловероятно, что Елена выберет меня среди более богатых и обладающих большей властью претендентов. Вероятно, Тиндарей уже выбрал ей мужа. Это заставляет меня задуматься, какова истинная цель этого собрания царей и царевичей. Ведь приходится прилагать немало усилий вроде бы не из-за чего. Но в любом случае я смогу с кем-то подружиться и заключить союз, что будет иметь вес дома. Это истинная причина отправки меня в это путешествие. Но скажи мне, Эперит: как ты думаешь, может ли самая красивая женщина Греции выбрать меня своим мужем?

Эперит задумался об этой возможности, пытаясь соотнести все то, что слышал о легендарной красоте Елены, и то немногое, что уже узнал об Одиссее.

— Ты имеешь такой же шанс, как и любой другой претендент. Ты царевич, который вскоре должен стать царем. У тебя есть богатство и власть, и ты — великий воин. Любая разумная женщина должна быть не в себе, если отвергнет тебя.

Со скамей послышался громкий крик, за которым последовал смех. Часть группы сопровождения играла помеченными костями из слоновой кости. Их постоянный перестук и болтовня игроков слышались на протяжении всего пути. Однако вскоре игру придется прервать, поскольку солнце уже скрывалось за островом Закинф. Рулевой начнет искать удобное место для ночной стоянки.

— Проблема в том, что такая желанная женщина, как Елена, может позволить себе выбирать среди претендентов, — задумчиво сказал Одиссей. — Ты когда-нибудь бывал в каких-то других дворцах за пределами Алибаса?

— Конечно, — кивнул Эперит. — В твоем.

Одиссей рассмеялся:

— Я вижу, что ты много путешествовал. И как тебе дворец в Итаке в сравнении с дворцом в твоем городе?

— Они примерно одинаковы. Хотя твой выглядит более старым, зато у тебя больше слуг и стражников.

Одиссей кивнул с серьезным видом.

— Ну, друг мой, знатные господа, которых мы встретим в Спарте, прибудут из более роскошных мест, чем мы с тобой. Они богаты так, что ты этого даже не можешь представить в своих самых смелых мечтах. Моя любимая Итака — это чуть больше, чем лачуга, если сравнивать с городами, которыми они правят. Подожди, пока не увидишь дворец Тиндарея. Это даст тебе представление о власти и богатстве людей, с которыми я соревнуюсь. Тогда и поймешь, отчего Елена выберет другого. На самом-то деле, у меня очень мало шансов.

— Но ты должен верить, что у тебя есть шанс. Иначе зачем ехать? — настаивал Эперит.

— В надежде заключить союзы, как я и говорил. Возможно, я привезу что-то назад, и это сделает путешествие стоящим. А заодно — ради отца. Это его приказ, а отцу надо подчиняться. Как ты считаешь?

Эперит переступил с ноги на ногу под пронзительным взглядом Одиссея. Ему было не по себе.

— Это зависит от того, что от тебя хочет отец. От того, каких действий он от тебя ожидает.

— Значит, сын может быть мудрее отца? — спросил Одиссей твердым голосом, словно бросая вызов. — Имеет ли право сын оспаривать авторитет отца и ожидать, что его собственные дети станут ему подчиняться?

— Мой отец дошел до крайности, проверяя мою преданность, — резко сказал Эперит. — И я ответил так, как посчитал правильным. Да, я не подчинился его воле, но снова сделал то же самое. Он предлагал мне неограниченные возможности, а я сделал тот выбор, который только мог сделать человек чести. И доказал, что я лучше, чем он.

Одиссей очень серьезно посмотрел на него.

— Человек не становится великим, свергая отца, Эперит. Это неестественно и противоречит воле богов.

Эперит яростно посмотрел на командира.

— Ответь мне на один вопрос: у Эвпейта есть сын?

— Да, младенец по имени Антиной.

— А когда Антиной станет мужчиной, ты ожидаешь, что он будет поддерживать отца против царя? Если бы ты был Антиноем, что бы ты сделал?

Одиссей покачал головой и вздохнул.

— Наконец-то я все понял, — сказал он Эпериту и успокаивающе похлопал его по плечу. — Со времени нашей первой встречи я все думал, почему ты не называешь имени своего отца. Он предал своего царя, так? А у тебя не было выбора, кроме как не подчиниться ему?

— Все гораздо хуже, — ответил Эперит.

Лицо его горело от стыда, пока он рассказывал об ужасающих событиях той ночи, когда его отец убил царя Пандиона и захватил трон. Эперит не желал ни с кем делиться этой историей.

После изгнания из Алибаса он хотел, чтобы позорное прошлое оставалось неизвестным. Однако в Одиссее было что-то, что вызывало к нему доверие, и юноша почувствовал себя лучше после того, как все ему открыл.

— Поэтому ты понимаешь, что я не позволю Эвпейту отобрать твое законное место царя, — горячо сказал он. — Я буду бороться до последнего вздоха. Я ненавижу узурпаторов больше всего на свете. Мой отец запятнал и обесчестил нашу семью, и только я один смогу смыть это пятно. Если я помогу тебе нанести поражение Эвпейту, то почувствую, что сделал что-то для восстановления чести моей семьи.

Какое-то время они сидели молча, наблюдая за чайками, летящими по ветру. Затем послышался голос рулевого, требующего сменить парус. Он заметил бухту, в которой можно провести ночь, и предпочел завернуть туда незамедлительно. Солнце уже почти дошло до линии горизонта, вскоре совсем стемнеет. На галере началась бурная активность, все бросились помогать. Активная деятельность не оставила Эпериту времени на размышления о том, что он открыл Одиссею.

* * *

Одиссей разбудил Эперита задолго до рассвета, схватив его ногу за большой палец и подняв вверх.

— Я отправляю галеру назад на Итаку, — сообщил ему Одиссей. — Мы пойдем по суше. А сейчас мне требуется твоя помощь в разгрузке галеры. Галитерс ушел покупать мулов в деревню над заливом.

От этой новости остальные участники экспедиции пришли в смятение, поскольку ожидали легкого морского путешествия вокруг Пелопоннеса. Одиссей объяснил, что они с Галитерсом решили отправить команду, необходимую для управления судном, домой. Все они — молодые, физически крепкие парни, им нужно усилить дружину. Но от этого новость было не легче принять. Теперь оставшимся участникам отряда придется несколько дней идти пешком по неизвестной местности к дворцу Тиндарея.

С одной стороны Эперит почувствовал разочарование от того, что не провел больше времени на галере, с другой же радовался перспективе возможных приключений в пути.

— Кроме этого, я хочу посетить храм Афины в Мессении, — добавил Одиссей, когда подчиненные уселись перед ним на песке. — Нам нужна ее поддержка в этом деле, следует оказать богине почести. Ты согласен, Эперит?

Юноша вспомнил их встречу с богиней недалеко от места жительства Пифии, ее слова о долге Одиссея. Теперь он понял, что царевич с самого начала планировал в первый же день высадиться на берег, а далее следовать по суше. Даже срочность их миссии отступала перед приказом Афины.

Жалобы участников отряда смолкли, когда они услышали рев мулов. Галитерс вел их по дороге, идущей с полей. Одиссей с сопровождающими его воинами быстро понял, что это на самом-то деле жалкие животные. У всех троих были огромные мозоли на спинах, и в целом они не казались достаточно крепкими и сильными не только для того, чтобы нести подарки и припасы — им было трудно даже просто идти. Однако Галитерс объяснил, что это — лучшие мулы, которых он смог найти.

После размещения всех припасов на спинах мулов и проводов корабля, отплывшего назад на Итаку, отряд начал путешествие по Пелопоннесу. Они находились в самой южной части страны под названием Элида, и передвигались очень медленно из-за каменистой почвы и плохих условий для животных.

Воины следовали вдоль линии побережья на юг, в направлении Мессении, срезав часть пути по морю. Но к концу дня отряд оказался на берегу широкой быстрой реки, в которой, похоже, не было бродов. Итакийцы пошли вверх по течению, но так и не нашли места, где переправиться на другую сторону.

Раздраженный Одиссей приказал подчиненным разбивать лагерь, а сам с Галитерсом отправился искать брод или мост. Вскоре они вернулись с сообщением о пароме недалеко от места выбранной стоянки, он располагался ниже по течению. Паромщик отсутствовал, а плоту требовался ремонт, но он держался на плаву. На нем через широкую реку могло переправиться по несколько человек за раз. Однако уже спустились сумерки, поэтому было решено подождать следующего дня и уже тогда переправляться.

Эперит нашел уютное местечко рядом со стволом старого дерева. Вскоре к нему присоединились Дамастор и Галитерс. Какое-то время они обсуждали реку и переправу, затем перешли к впечатлениям от местности. Казалось, что она очень слабо заселена, несмотря на красивую природу, множество ручьев, рек и лугов, пригодных, чтобы содержать скот. Имелась здесь и хорошая почва для земледелия. Тут стоило бы поселиться, если бы не странные истории, которые все слышали про Элиду и еще более крупный район под названием Аркадия (Элида была северо-западной частью Аркадии). Даже в далеком Алибасе ходили рассказы об оборотнях отсюда, которые рыщут по горам и пастбищам в ночное время в поисках жертв. При свете солнца и луны их не отличишь от других волков, только они охотятся в одиночестве, никого и ничего не боясь. Но в сумерках ранним вечером, или в период перед рассветом они принимают человеческий облик. В такое время эти твари ищут человеческого общества, чтобы избавиться от одиночества. Но хозяин, принявший зверя, станет его жертвой, как только солнце или луна снова поднимутся на небе.

Говорили, что это потомки древнего царя, который приносил человеческие жертвы. Когда он попытался предложить Зевсу одного из своих сыновей, отец богов в ярости и отвращении превратил царя в волка. Проклятие перешло и на сыновей царя. Единственный способ вернуться к изначальному облику для них — полное воздержание от человеческого мяса. Это невозможно для волка, поэтому оборотни обречены на странствия по земле в образе, представляющем нечто среднее между человеком и животным.

Закончив с рассказом историй, которые знали Эперит, Дамастор и Галитерс, все трое решили, что ночью мулов следует держать рядом с лагерем, а не привязывать к какому-то дереву вдали от безопасного костра. Они заодно обсудили необходимость выставления дозорных в этой странной незаселенной местности. К облегчению Эперита, Галитерс распределил несение дозора между двумя своими подчиненными.

Затем они укрылись плащами и улеглись спать. На небе над головами не было ни облаков, ни луны, звезды напоминали песчинки на берегу, но их тусклого света все-таки хватало, чтобы рассмотреть окружающую воинов местность. В холодном воздухе хорошо разносились все звуки. Вода ударяла о камни, разбросанные вдоль берегов, мулы фыркали и переступали с ноги на ногу, кричали совы, охотившиеся в ночи. Эперит заснул, прислушиваясь к ночным звукам и думая об оборотнях Аркадии. Ему снилось, что он находится в большом зале дворца в Алибасе, а гигантский волк склоняется над мертвым царем Пандионом. Кровь царя капает у него из пасти. Когда зверь взглянул на юношу, молодому воину показалось, что он улыбнулся.

* * *

Они стояли кругом вокруг плота. Эперит не представлял, как плыть на нем через бурную реку, где пенилась вода. Но эта река отделяла их от следующего этапа путешествия. Дерево прогнило, в некоторых местах оказалось проломлено. Бревна связывались кожаными веревками, которые потрескались во многих местах и готовы были разорваться. Хотя на прямоугольном плоту помещалось шесть человек и мул, Эперит сомневался, что «судно» выдержит такой вес. Еще одну проблему представляло сильное течение. Вероятно, паром обычно перетягивали с одной стороны реки на другую при помощи веревки. Но, хотя места ее крепления все еще оставались, сама веревка отсутствовала. Из-за этого двум или трем мужчинам потребуется взять в руки шесты, чтобы переправиться через реку.

Несмотря на эти проблемы, Одиссей не терял времени и отправил Антифия на охоту за каким-нибудь диким животным. Его следовало поймать в капкан для дальнейшего жертвоприношения. Другим участникам отряда командир приказал заняться ремонтом веревок, которые связывали части плота. Жители острова были опытными моряками. Используя топоры и какие-то ржавые инструменты из покинутой хижины паромщика, они вскоре занялись заменой худших деревянных частей. До того, как присоединиться к ним, царевич отправил Эперита с отдельным заданием — найти деревья нужной высоты и толщины, чтобы сделать шесты, которые помогут переправить плот через реку.

Работа на плоту была закончена ко времени его возвращения с четырьмя длинными шестами. Дерево для замены поврежденных бревен илота брали из стен и содержимого хижины. Худшие поломки починили, веревки оставили прежние, только укрепили их кусками материи, кожи, а также ветками и стволами растений. Материей обвязали и части плота.

Наконец появился Антифий с перекинутым через плечо блеющим козлом, который все время пытался вырваться. Он передал сопротивляющееся животное Одиссею, который понес его под мышкой к большому камню у реки. Рядом развели костер из кусков дерева, оставшихся после ремонта плота. Одиссей достал кинжал из-за пояса, отрезал кусочек шерсти с головы козла и бросил в огонь. Затем он помолился об удачной переправе речному богу, поднял камень и быстро ударил животное по лбу, мгновенно его убив. Потом он сразу же положил его на плоский камень, перерезал горло и позволил крови стечь на землю. К нему подошли еще двое итакийцев, чтобы помочь освежевать тушу. Они действовали ловко и быстро, в их движениях чувствовался большой опыт. Окорока, любимые богами, вырезали. Жертвенное мясо, покрытое слоем блестящего жира, бросили в огонь, предлагая его божествам. Оставшиеся части туши быстро разрубили на куски, которые вскоре уже жарились на вертелах над огнем.

Одиссей оставил подчиненных заканчивать кровавую работу, а сам отправился вымыть руки в прохладной и чистой речной воде. Его отряд вскоре принялся за мясо, запивая его водой из бурдюков, которые принесли с собой, и заедая взятым из дома хлебом. К этому времени уже стояло позднее утро. Поэтому, не откладывая, итакийцы столкнули плот в быструю реку. Одиссей ступил на него вместе с первой группой. Самой тяжелой задачей оказалось удержать дергающегося мула, непривычного к водным переправам. Но царевич накинул плащ на голову животному и приказал двум стражникам крепко его держать, и тогда они смогут переправиться без проблем.

Двое мужчин, которые не работали шестами, отправились в обратное путешествие, а Одиссей с переправившимися на другой берег, стоял на месте, внимательно оглядываясь вокруг. Воины приготовили копья и щиты. Пока отряд был разделен на две группы, каждая оставалась очень уязвимой. Вскоре к Одиссею присоединились еще четыре товарища, которые прибыли со вторым мулом. Быстро закончилась третья переправа, и появилось еще четыре человека, а заодно — провизия, взятая с собой в путешествие, и подарки для Тиндарея и Елены.

Эперит оставался на берегу с Галитерсом и еще несколькими воинами. Они должны были переправляться последними с остатками груза. Когда плот шел к ним по реке, сухопутный житель из Алибаса внезапно занервничал при мысли о необходимости пересекать водный поток. Хотя юноша умел плавать в горных озерах и ручьях в своей стране, он не чувствовал уверенности в воде и быстро прошептал молитву богу реки.

Плот ударился о берег с глухим звуком, двое мужчин спрыгнули с него и вытянули паром на усыпанную галькой землю. Пока Эперит думал, как завести на бревна последнего из мулов, который казался спокойным животным и, как надеялся молодой воин, не создающим проблем, он заметил: состояние «суденышка» быстро ухудшается. Некоторые отремонтированные части были готовы отломиться, а в центре уже образовалась дыра — там мул пробил копытом старое дерево. Но ничего не оставалось делать, кроме как загрузиться и отправиться в путь.

Эперит помог снова столкнуть плот в воду, затем завел мула на полуразвалившиеся доски. Молодой воин набросил плащ на голову животного и стал шептать что-то успокаивающее в большое волосатое ухо. Тем временем Дамастор встал сбоку от мула и жестом показал Эпериту, чтобы тот занял место напротив него.

Они на пару крепко взяли животное, Галитерс и последние два участника отряда забрались на борт и начали работать шестами, выталкивая плот в быстро текущую воду. Река сразу же с силой ударила по ним и вынесла плот в водоворот. Хрупкое сооружение немедленно закрутило, люди утратили над ним контроль. Воины с шестами сражались изо всех сил, их мускулы напрягались, когда они пытались выровнять жалкую платформу. Мгновение казалось, что все потеряно. Но спутники Одиссея все же справились с течением, плот выровнялся и встал на прежний курс, направляясь к противоположному берегу.

Шум воды звенел в ушах у тех, кто находился на плоту, и они едва ли слышали крики поддержки с берега. Плот попал в сильное течение, с трудом оставаясь на поверхности. Мужчины с шестами отчаянно боролись с затягивающей их рекой. Эперит наблюдал за обычно сдержанным Галитерсом. Сейчас лицо итакийца исказилось от напряжения, когда он сражался с течением. Юноша задумался, не оставить ли ему спокойного мула и не помочь ли вместо этого свободным шестом. Но затем все внезапно и ужасающе пошло не так, как хотелось.

Мул все еще стоял спокойно, прикрытый плащом. Казалось, что берег уже близко. Дамастор выпустил животное и попытался размять затекшие руки. Но до того как он успел снова взять мула, внезапный порыв ветра соврал плащ с глаз животного.

Увидев бурный поток воды с обеих сторон, мул запаниковал и сильно лягнул кого-то задними ногами. За спиной Эперита послышался всплеск и крик. В то же самое мгновение одна из досок треснула и проломилась под бьющими копытами животного. Оно рухнуло в воду головой вперед, и тут люди уже не могли ничем помочь.

— Галитерс в воде! — закричал Дамастор.

Начальника стражи уже уносило сильным течением. Эперит замешкался лишь на мгновение, чтобы сбросить дедовский щит с плеча, а меч с пояса, после чего нырнул в воду за Галитерсом.

Эперит уже устал от работы, которую выполнил в этот день, от борьбы с рекой. Но холодная вода заставила его мгновенно очнуться. Поток бурлил и ревел, угрожая затянуть пловца на дно, но он сражался с рекой, и голова воина постоянно оставалась на поверхности.

Пловца быстро относило прочь от плота. Эперит повернулся и увидел, что оставшиеся на нем люди с силой налегают на шесты, все еще пытаясь дотянуть поврежденный паром до противоположного берега.

Течение крутило и вертело Эперита, но он заметил Галитерса впереди. Казалось, что пожилого воина скорее просто несет течением, что он с ним не сражается. Юноша понял: мул, вероятно лягнул именно его, и тогда же Галитерс потерял сознание.

Молодой воин почувствовал, что действовать следует как можно быстрее, собрал все силы и поплыл по течению бурной реки. Вначале ему было трудно контролировать направление. Но, пытаясь вырваться вперед, опережая скорость течения, Эперит смог повернуть к старому вояке, которого уже отнесло к центру реки. Юношу оглушил рев несущейся воды, она постоянно била и швыряла его. Он едва ли мог оставаться на плаву, да еще и удерживать в поле зрения Галитерса. Затем пловец увидел впереди среди пены торчащие из воды какие-то темные предметы.

Скалы! Они поднимались из реки, словно сломанные зубы. И каждую окружала пенящаяся вода. Эперит попытался кричать другу, перекрывая рев реки, но знал, что это бессмысленно. Он плыл вперед изо всех сил, отчаянно пытаясь опередить течение. Тут было важно каждое мгновение, ведь течение несло Галитерса к верной смерти. Все это время Эперит посылал мысленные приказы начальнику стражи, призывая его прийти в сознание, хотя бы на мгновение. Этого будет достаточно, чтобы понять, какая опасность угрожает.

Удача сопутствовала Галитерсу у первых двух скал — его пронесло мимо них так, что он даже не поцарапался. Мгновение спустя Эперит тоже проплыл их. Впереди возвышались еще три, на равном удалении друг от друга, словно зубцы рыболовной остроги. Затем Галитерс пришел в себя, повернулся и увидел, что его несет к верной смерти.

Начальник стражи собрал остатки сил и энергии и принялся сражаться с течением. Это позволило Эпериту догнать его и ухватить. Молодой воин протащил друга мимо скал и стал продвигаться к берегу. Дышал он с трудом, тело немело от холода, но пловец уверенно направлялся к гладкому валуну, выходящему в реку, словно причал. Эта скала оказалась их единственной надеждой перед тем, как течение унесет их к верной гибели. Старый стражник был оглушен и ослаб, но ему хватило ума понять, куда нацелился Эперит, и он всячески помогал ему добраться до цели.

Когда их проносило мимо нужной скалы, Эперит вытянул руку и ухватился за нее. У него с ладоней сорвало кожу, но он смог удержаться, а потом подтянулся, несмотря на сильное течение. Юноша был в полубессознательном состоянии от усталости, но все же вытянул себя и старого воина в относительно безопасное место за гладким камнем. В то же самое мгновение что-то коснулось его плеча.

— Держись за мою руку, — прокричал голос. — Быстро хватай ее!

Эперит поднял голову и увидел силуэт Одиссея на фоне ясного неба. Юноша потряс головой и кивнул на Галитерса:

— Вытаскивай его первым. Я еще немного продержусь, а он ослаб.

Собрав оставшиеся силы, которые были уже на исходе, Эперит приподнял Галитерса в бурлящей воде, чтобы до него мог дотянуться Одиссей. Тот мгновенно схватил начальника стражи под мышки и поднял его так, словно воин был младенцем. Несколько мгновений спустя юноша почувствовал, как сильная рука ухватила его за запястье, и Одиссей вытащил и его из реки.

Эперит рухнул на широкий плоский камень, и его вырвало водой, которой он наглотался.

* * *

— Нет, я ее не использовал, — ответил Одиссей, когда Эперит спросил его про глиняную сову, которую ему вручила Афина. Царевич тут же огляделся по сторонам, чтобы проверить, не услышал ли их кто-нибудь. — Она лежит у меня в кошеле в целости и сохранности. Я обращусь к ней, только если что-то будет угрожать Итаке.

Они сушились у костра, разведенного на берегу. Галитерс был лишь оглушен ударом задних ног мула, но больше он никак не пострадал, что можно считать чудом. Теперь он сидел напротив них и ел ячменный бульон из деревянной миски. Казалось, что испытания не произвели на воина никакого впечатления. Мул погиб на речных порогах. Хотя груз, который он нес, теперь придется разделить между людьми, итакийцы радовались, что они переправились на другой берег реки и все остались живы. Уже перевалило на вторую половину дня, и воины не могли себе позволить тратить время на восстановление сил после испытаний. Их миссия была срочной, поэтому они быстро снялись со стоянки и отправились на юг, в сторону Мессении. Местность становилась все более гористой. К востоку, рядом с путешественниками, возвышались горы. Встречалось очень мало следов человеческой жизни в этой странной незаселенной земле. Ко времени наступления темноты они не встретили ни одного человека и решили остановиться на ночлег в небольшой роще у подножия горы конической формы. Там и развели костер. Спустился вечер, люди так устали, что не могли разговаривать. Галитерс поблагодарил Эперита за спасение жизни и пообещал вернуть долг.

— Но пока мне не представится такой шанс, ты все еще подчиняешься моим приказам, и никаких особых льгот не получишь, — продолжал Галитерс твердым голосом, но с улыбкой на устах. — Поэтому я должен тебе напомнить, что сегодня твой черед первым идти в дозор.

— Следи, не появятся ли оборотни, — добавил Одиссей, свернулся под плащом и закрыл глаза.

Эпериту не понравилась такая шутка, но он взял щит и копье и в одиночестве направился к краю рощи, окружавшей их, словно взяв в кольцо. Юноша уселся на вершине заваленного камнями склона и смотрел на простиравшуюся перед ним землю. К югу возвышались горы, отделявшие их от Мессении. Неподалеку, на западе находилось побережье, а за ним — море. Солнце уже давно исчезло за горизонтом, и земля между горами и океаном была окутана сумерками. Молодому воину казалось, что она застыла. Хотя они никого не встретили на пути к этому месту, теперь Эперит видел, как тут и там в этой местности бесшумно появляются огоньки. Их насчитывалось немного, и молодой человек не мог определить, что там находится — отдельные хозяйства, крестьянские дворы или целые деревни. По крайней мере, он понял, что итакийцы — не одни в этой чужой земле.

Внезапно тишину вечера нарушил вой. Испуганный Эперит подскочил и огляделся. Тут же послышался другой вой, словно в ответ первому, и юноша понял, что издающие эти звуки существа находятся далеко от того места, где он несет дозор. Но ему страшно захотелось, чтобы кто-нибудь из отряда составлял компанию, присоединившись к нему.

Люди не проснулись, и он так и остался в одиночестве в сгущающейся тьме. Волки, если это на самом деле были они, больше не выли. Снова возвратилась ничем не нарушаемая тишина и спокойствие. Звезды над головой светили ярко, словно только что созданные. Ухнула сова, явно охотясь в долине внизу.

Затем тишину нарушил внезапный шум.

Эперит схватил копье и встал, прищурился и принялся вглядываться во тьму. Перед ним появился человек. Юноша не мог его рассмотреть во тьме, только слышал, как тот стонет от боли. Внезапно человек пошатнулся и двинулся вперед.

Эперит поднял копье, чтобы защищаться, но в последнее мгновение узнал красивые черты лица. Молодой воин отбросил оружие в сторону, вытянул руки и подхватил человека.

Это был Ментор.

 

Глава 10

Падение Итаки

Прибыл первый из женихов.

Елена возлежала на кушетке, застеленной прекрасной пурпурной тканью. Рабыня подстригала и полировала ей ногти на ногах, собираясь их красить. Рядом ждал небольшой кувшинчик с соком растений и ягод, который служанка смешала рано поутру, чтобы получилась густая красная краска.

Девушка ополоснула одну ступню хозяйки и принялась осторожно наносить краску.

— Что вы думаете о Менелае, госпожа?

Елена улыбнулась, зная, что ее ответ быстро дойдет до всех слуг, если не всего дворца.

— Скажи мне, что ты сама думаешь, Неэра.

Рабыня покраснела:

— Ну, это красивый и сильный мужчина с роскошными золотисто-каштановыми волосами…

— …Которые редеют на макушке, — добавила Елена.

— Я ниже вас ростом, госпожа, поэтому не знаю. Однако он красив, очень богат, и ко всем относится так, словно это люди царской крови. Даже к рабам.

Елена убрала ногу и встала, раздраженно вздохнув.

— Да, все это так. Хотя я встречалась с ним только один раз, Менелай также кажется добрым и внимательным человеком с хорошими манерами. Вроде бы, он любит простую жизнь. Если верить Агамемнону, то невозможно найти второго такого же справедливого, скромного, умного и смелого человека.

— О, госпожа, значит, вы действительно выйдите за него замуж? — возбужденно воскликнула рабыня.

Елена покачала головой.

— Нет, не выйду. Менелай совершенно не возбуждает во мне желание.

Рабыня открыла от удивления рот.

— Но тогда за кого вы выйдите замуж? Приезжает Диомед. И, как говорят, Аякс.

— Этот болван!

— И я также слышала, что приедет Ахилл, — продолжала Неэра. — Определенно, вы не станете отвергать такого красивого мужчину, как Ахилл?

— Откуда ты знаешь, что Ахилл красив? — фыркнула Елена. — Кроме того, разве ты не в курсе, что Ахилл — практически мальчик? Как мне может понравиться мальчик, и неважно, какая у него родословная?!

— Но тогда кто, госпожа? — умоляюще спросила Неэра.

Во дворце делали ставки, и раб, которому удастся выведать секрет, кого на самом деле желает Елена, выиграл бы достаточно денег, чтобы купить собственную свободу.

— Ты на самом деле думаешь, что мне позволят выбирать? — с горечью спросила Елена. — Тиндарея интересует только благосклонность Агамемнона, а Агамемнона интересует брак для усиления могущества. Он знает, что тот, кто получит меня, унаследует трон моего отца. Именно поэтому они выберут Менелая. В таком случае брат Агамемнона станет царем Спарты, а Атриды — самой могущественной династией в Греции.

Рабыня мгновение смотрела на царевну. Политика власти не имела для нее никакого значения, но она увидела грусть под маской ярости хозяйки.

— В таком случае, кто вам больше всех правится?

— Ни один из них, Неэра, — ответила Елена и снова легла на кушетку. — Это поможет тебе выиграть спор с твоими друзьями? Среди этих знатных господ нет ни одного, который разжигал бы хоть какую-то страсть у меня в сердце. Зачем мне разодетый, противный и высокомерный лицедей, каким бы красивым он ни был и какой бы от него хороший запах ни исходил? Мне нет дела до того, скольких человек они убили, сколько городов разграбили. Я хочу мужчину, который заставит мое сердце учащенно биться, когда он входит в помещение. Мне все равно, урод он или нет. Он может быть даже беден — конечно, в разумных пределах. Если бы только он увез меня от всего этого… — она провела белой рукой по воздуху, словно пытаясь охватить весь дворец. — Найди мне настоящего мужчину, чтобы ему было плевать на власть или славу греков. Он смог бы увезти меня из этого дворца… Вот тогда я скажу тебе, кому на самом деле отдаю предпочтение.

Неэра стыдливо уставилась в пол. Несмотря на своенравность и вздорный характер Елены, служанка любила хозяйку всем сердцем и очень сожалела, что расстроила ее. Привилегией рабыни было выслушивание того, что больше всего беспокоило Елену, поэтому Неэра знала, как госпоже не нравился сама мысль о том, чтобы стать наградой какому-то богатому царевичу. Несмотря на все красоту и богатство, эта девушка не имела свободы. И ее желания рабыня прекрасно понимала.

— Ты никогда не одеваешься в своих покоях, сестра?

В дверном проеме стояла молодая женщина и рассматривала нагую Елену. Ей было забавно, она этого не скрывала. Женщина была высокой и стройной. Ее кожа была бледной, длинные волосы — рыжими, заведенными за слегка оттопыренные уши. Рыжая грива ниспадала до середины спины. На привлекательном лице обращали на себя внимание тонкие губы и большие глаза. Вошедшая была одета во все черное, словно носила траур.

Елена многозначительно улыбнулась.

— Если мое тело вызывает у тебя отвращение, Клитемнестра, то не следует приходить без объявления.

В любом случае, женщина уже вошла, жестом велела Неэре удалиться и села рядом с сестрой. Они не виделись больше года, но Клитемнестра решила приехать в Спарту с Агамемноном и Менелаем, чтобы повидаться с семьей.

— Я слушала за дверью, Елена. Тебе следует быть поосторожнее. Мало ли кто подслушивает, когда ты пренебрежительно говоришь о моем муже.

— Мне все равно, кто меня слышит, — ответила Елена, села и взяла руку сестры. — Ведь я говорю правду! Ты знаешь, что Агамемнон думает только о власти и о том, как править всей Грецией.

— Он будет править Грецией, — заявил Клитемнестра, с любовью погладила руки сестры и вздохнула. — Он всегда получает то, что хочет, как я выяснила. Но он желает мира, ему надоели постоянные войны. Я думаю, что они всем надоели. А единственный способ с ними покончить — это объединить Грецию.

Елена встала, подняла с полу одежду и обернула свое безупречное тело куском ткани. Белая материя оказалась такой тонкой, что практически не скрывала ее наготу.

— Но как удачно, что Греция будет объединяться под Агамемноном! — заметила она.

— Я уверена, что он с радостью служил бы кому-то, кого бы посчитал более пригодным к правлению, чем он сам, — спокойно добавили Клитемнестра, привыкшая к вспышкам гнева сестры. — Но как все люди, подобные ему, Агамемнон считает, что нет более достойного.

— Ты говоришь так, будто с ним соглашаешься! — злобно воскликнула Елена.

Девушка прошла широкими шагами к окну, выходившему во двор, где стояла группа стражников. Мужчины подняли головы и уставились на нее. Одно мгновение все как один смотрели на госпожу неотрывно и с тайным желанием. Но потом они (опять же — все) опустили глаза в землю, не в силах даже встречаться взглядами друг с другом. В глазах каждого горели тщетные стремления.

Елена повернулась, посмотрела на Клитемнестру и с горечью покачала головой.

— Как ты можешь даже симпатизировать тому, что он думает и хочет? Он хотел тебя, и это заставило его убить твоего мужа и ребенка, которого ты прижимала к груди! Они были единственными живыми существами, которых ты когда-либо по-настоящему любила! Как ты можешь терпеть это чудовище?

Клитемнестра гневно посмотрела на младшую сестру.

— А какой у меня выбор? Агамемнон — самый могущественный мужчина в Греции, а я — просто женщина. А что такое женщина без мужчины, Елена? Мы не можем взять в руки оружие и объявить себя царицами. Мы обе видели, что случается с женами, которые теряют мужей и не имеют сыновей или замужних дочерей. Если они достаточно молоды, то могут продавать свое тело. В противном случае их все бросают и выгоняют из общества. Они вынуждены как-то жить в горах, самостоятельно находя себе пропитание. Или же они умирают. Рабыне даже лучше, чем свободной женщине. По крайней мере, у служанки есть еда и крыша над головой.

— Для меня это не имеет значения, — настаивала Елена. — Я никогда не прощу. Никогда! И ты удивляешь меня, Клитемнестра. Ты всегда была самой сильной из нас, даже сильнее мальчиков. Тебе нужно было родиться мужчиной.

Клитемнестра рассмеялась и позволила себе расслабиться. Она поманила сестру к себе, крепко ее обняла и отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— Может, я и терплю его, Елена, но никогда не прощу. Агамемнон думает, что я ношу черные одежды, все еще оплакивая первого мужа. Но тот уже стерся из моей памяти, как и все хорошее. Я ношу траур, потому что это злит Агамемнона и напоминает, что мое сердце не принадлежит ему. Каждый вдох, который я делаю, подпитывает мою ненависть. Единственная моя радость — это знать, что, как жена, я могу лишить его любви, которую он в ином случае получал бы от другой. Он забрал мою любовь, поэтому я лишу его права быть любимым. Так происходит, когда он приходит ко мне ночью. Я не отдаюсь ему, Елена. Лишь мое тело выполняет определенные действия. Ты понимаешь?

— Не совсем, — ответила Елена, поцелуями стирая слезы со щек сестры. — Я понимаю ненависть, но не представляю, как можно отдаваться телом, но не отдаваться самой.

Клитемнестра держала Елену за плечи на расстоянии вытянутых рук и смотрела ей прямо в глаза.

— Когда тебя забрал Тесей, ты отдавалась ему добровольно. Или твоя душа не участвовала в физическом акте? Ты должна понять, что я имею в виду.

— В таком случае, я не могу понять, — ответила Елена, покраснев и отводя взгляд. — Я еще не женщина в таком смысле.

Клитемнестра недоверчиво уставилась на нее.

— А я все это время думала, что у нас с тобой одни и те же шрамы. О, дорогая сестра, я молюсь, чтобы у тебя оказался муж, которого ты заслуживаешь. На тебя не должно пасть проклятие, которое уничтожило меня.

Она снова заплакала. Елена крепко прижала ее к себе и поклялась в душе, что никогда не позволит ни одному мужчине принести ей такую боль.

* * *

Эперит с беспокойством наблюдал за Ментором, пока тот ел теплую кашу и пил свежую воду, пытаясь хоть немного восстановить силы перед тем, как рассказать то, что ему пришлось пережить. Другие участники отряда отчаянно хотели услышать новости. Они беспокоились за свои семьи и дома, но Одиссей настоял: вначале нужно обработать раны и накормить Ментора, а только потом требовать рассказа о событиях на Итаке. Несмотря на успокаивающий голос и натянутые улыбки, сын Лаэрта не мог скрыть беспокойства. Он напряженно поджимал губы.

Наконец Ментор отставил в сторону деревянную миску и оглядел своих товарищей, которые сидели полукругом и молча ждали, когда он начнет говорить.

— Итака потеряна, — объявил он, и у него на глаза навернулись слезы. — Лаэрт взят в плен, а Эвпейт объявил себя царем.

Ментор поднял голову и встретился с суровым взглядом Одиссея.

— Продолжай, — попросил царевич. — Расскажи нам все, что знаешь, не упускай никаких деталей. Мы должны услышать самое худшее.

* * *

После отплытия Одиссея с отрядом на Итаке шел дождь. Во второй половине дня пришли тучи, они нависли так низко над островом, что, казалось, угрожали отправить его обратно в море, из которого он появился. Из туч, закрывших луну и звезды, полились бесконечные потоки воды. Город остался в удушающей тьме.

Ментор приказал вместо одного часового выставить троих. Один из дозорных выглядывал сквозь смотровое отверстие в толстых деревянных воротах, но видел только непроходимую пелену дождя, которая скрывала все на расстоянии броска камня от стен.

Пока он смотрел, в поле зрения появилась какая-то фигура, с трудом передвигавшаяся под струями дождя и порывами завывающего ветра.

— Впусти меня! — закричал человек. — У меня есть новости. Это срочно!

Стражник узнал Корона, поспешно отпер ворота и раскрыл их. Купец забежал внутрь и тут же закрыл за собой створки.

— Проверь, чтобы все было заперты. За мной следили по пути сюда, — сообщил он, снял накидку и отряхнул с нее воду. — На Итаку прибыл отряд тафиан и присоединился к Эвпейту. Пока мы говорим, они идут ко дворцу.

Корон умел заставить людей подчиняться, и стражники быстро выполнили его приказы. Одного он отправил будить царя, а второго — за Ментором. Третий воин остался вглядываться во тьму и дождь.

— Господин, я кого-то вижу! Нет! Их там несколько.

— Да, я знаю, — ответил Корон, отводя в сторону почерневший от дождя плащ и ощупывая пояс. — Высокие мужчины с длинными волосами и копьями, высотой с эти ворота. Это тафиане, их примерно человек восемьдесят.

Кинжал в руке Корона казался голубым в темноте. Он блестел, пока купец шел к согнувшемуся стражнику. Тот повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как лезвие блеснуло перед ним. Мгновение спустя часовой рухнул мертвым под ноги купцу. Кровь хлестала из перерезанного горла.

Корон оттащил тело от ворот и отодвинул засовы. Политерс тут же толкнул створки внутрь, уверенно зашел и быстро огляделся.

— Хорошо сработано, Корон! Мы не забудем твоей преданности.

Поток тяжело вооруженных людей, заходивших в ворота за ним, казался бесконечным. Корон, продавший царя в обмен на обещание денег и власти, отступил в сторону, чтобы дать пройти наемникам.

В это мгновение вернулся один из стражников вместе с Ментором. Они остановились как раз за порогом большого зала, с трудом веря в то, что ворота пали, а их враги уже заполняют двор. Затем они услышали крик и увидели, как Политерс ведет группу тафиан к ним. Наемники перешли на бег, а несколько человек уже готовили лук и стрелы.

Пораженный Ментор мгновенно начал действовать. Они на пару со стражником нырнули назад во дворец, захлопнули и заперли за собой двери. Как раз когда они забаррикадировались, укрываясь от захватчиков, в деревянные панели ударили стрелы.

Какое-то время двое воинов пытались привести дыхание в норму. Они стояли в холле перед большим залом. Но нельзя было терять времени. После проникновения за окружающие дворец стены враги могли попасть в него не только через главный вход. Если не действовать немедленно, здание вскоре захватят.

— Отправляйся туда, где разместили дружину! Буди всех, — приказал Ментор. — Быстро!

Стражник побежал через зал и вскоре исчез из виду, покинув его через боковой вход. Мгновение спустя Ментор понесся к дальней стене большого зала, где висел охотничий рог. Он находился там столько, сколько воин себя помнил. Прижав его к губам, Ментор дунул со всей силы, и в тишине зала громко прозвучал четкий и пронзительный звук. Он ушел за стены, отдался эхом от потолка и прокатился по всему дворцу.

Ментор снова подул в рог, затем сорвал с пояса меч и выбежал через боковой вход в коридор, огибавший большой зал. Он услышал голоса, приближающиеся из-за угла. У него за спиной что-то с силой билось в дворцовые двери. В большой зал полетели щепки. После еще двух ударов двери треснули и раскрылись, а в очаге от порыва свежего ночного воздуха взметнулось пламя. В зал вошло несколько человек и собралось в тени. Их было трое или четверо, иноземная речь звучала угрожающе. Тафиане!

Ментор развернулся и побежал. Вокруг него от стен отскакивали стрелы. Он завернул за угол и столкнулся с лесом копий. Воин резко остановился и уставился в смущенные лица полудюжины итакийских стражников. Те поспешно надели доспехи, но были вооружены и готовы к борьбе.

— Тафиане! — предупредил Ментор, показывая назад. — Они уже во дворце.

Пока он говорил, из-за угла коридора появились три наемника — и напоролись на стену из копий. Стражники отреагировали быстро и пронзили захватчиков острыми копьями. Все трое упали со стонами, из их животов на руки текла темная кровь, а они отчаянно пытались зажать этот поток. Победители не теряли времени на то, чтобы отправить души врагов в подземное царство.

— К этому времени они должны уже лезть во все двери и окна, — заявил Ментор стражникам, пустившим врагам кровь. — Наш единственный шанс — отправиться на верхний этаж и защищать Лаэрта. Лестницы узкие, мы сможем их удержать, пока на помощь не придут горожане.

— Царя там нет, — сообщил один из воинов. — Он взял с собой других воинов и отправился будить дружину. Правитель приказал нам оставаться тут и защищать путь на верхние этажи.

Внезапно во всем дворце начался шум. Громкий крик из большого зала объявил о появлении новой группы тафиан. Из окружающих коридоров до стражников донеслись новые голоса и звон оружия. На верхних этажах вопли слышались из женских покоев. Теперь первая группа наемников с приготовленными к бою мечами вышла из большого зала, завернула за угол и оказалась напротив стражников.

Ментор быстро нанес удар, разрубив шею командира. Капли крови разлетелись по стоявшим за ним. Тафиане отступили, когда в их сплоченных рядах пробили клин. Мгновение спустя итакийские стражники бросились в проем. Острия копий врезались еще в двух высоких наемников.

Оставшиеся развернулись и попытались протолкнуть тех, кто стоял за ними, назад, в большой зал. Ментор подхватил копье и засадил в спину одного врага. Затем он наступил на тело, упавшее на покрытый пылью пол коридора, убив еще одного. Его товарищам удалось лишить жизни трех противников до того, как наемники сбежали в более свободное помещение.

Победа наполнила итакийцев уверенностью и яростной жаждой крови, но Ментор знал: тафиане быстро вернутся, притом — с большими силами. Поняв, что лучше всего защищать верхние этажи, он приказал стражникам отступить. Добравшись до лестницы, они остановились перед мертвой рабыней, которая лежала поперек ступеней, словно свалившаяся статуя, закинув руки за голову и закрыв глаза, будто во сне. Только темное пятно, которое продолжало увеличиваться на ее чистом белом платье, говорило о насилии. Стражники отпрыгнули назад при виде тела, но Ментор жестом показан, что следует подниматься по лестнице.

— Защищайте царицу, — сказал он, понимая, что хотя бы один человек Эвпейта пробрался в женские покои. — Я попытаюсь найти Лаэрта. Пусть вас хранят боги!

Воины понеслись вверх по лестнице, а Ментор отправился вниз, потом прошел по коридору мимо склада и помещения для рабов к двери, которая открывалась во двор. Сквозь толстые панели слышался глухой лязг оружия.

Он нервно и поспешно открыл дверь и вышел во двор. Ментор торопился, опасаясь погони. Тучи к этому времени рассеялись, открыв куски черного ночного неба и загнутый рог месяца. Во дворе темными кучами лежали трупы, иногда по одному, но порой по нескольку вместе. Это было то, что осталось после сражения, которое в эти минуты перекинулось на левую сторону широкого двора.

На ногах держалось примерно тридцать человек, но большинство оказались тафианами под командованием Политерса. Позади них на тонких ножках бегал Эвпейт, пытаясь подбадривать своих. Это был седой полный мужчина средних лет с самодовольным видом. На бледной коже выделялось много родинок, она казалась прозрачной в тусклом лунном свете. Роскошные одежды и доспехи свидетельствовали о любви к дорогим вещам, чем он и прославился. Одежда и доспехи оставались незапятнанными, несмотря на продолжающееся сражение. Хотя дом Эвпейта украшало много изображений героев и батальных сцен, его собственная смелость существовала лишь в воображении. Ему не хватало храбрости для участия в грязном деле, напряжения сил и риска, которых требует битва.

Пока Ментор наблюдал из затененного места у дворцовых стен, две стороны разделились. Он увидел Лаэрта рядом с пятью оставшимися итакийскими стражниками. Старый царь поднял копье и предложил Эвпейту решить судьбу острова схваткой один на один. Несколько воинственных тафиан одобрительно закричали и посмотрели на своего командира.

Купец с улыбкой ответил на вызов.

— Лаэрт, друг мой, не злись! Я не забыл то время, когда ты спас меня от толпы, или то, что ты когда-то был царем на этих островах. Поэтому я не хочу, чтобы тебе кто-то без необходимости наносил увечья. Зачем нам с тобой бороться за трон? Эти тафиане смело сражались за то, чтобы завоевать свободу своим итакийским союзникам — и спасти их от твоей ошибки, Лаэрт. Поэтому не может быть никаких споров насчет того, кто сейчас здесь правит.

Лаэрт презрительно посмотрел на купца.

— Ты никогда не станешь правителем, Эвпейт. Предательство ведет за собой предательство, а твои действия принесут тебе только обман. Встань на колени перед своим законным царем и молись богам, чтобы я тебя помиловал.

Эвпейт сделал шаг вперед и пренебрежительно взмахнул рукой.

— Царь — это только носитель титула, занимающий определенное место. Но это еще и человек, который когда-то умрет. Однако люди, народ — это нечто другое. Народ переживет отдельного человека. Он переживет нас всех, поэтому его следует почитать выше любого человека. Я выступаю от нашего народа. Именно поэтому я должен тебя сменить, Лаэрт. Ты не оправдал доверия людей, ты ленился и заботился только о себе и своих интересах.

— Ты смотришь на все глазами купца, Эвпейт, — ответил Лаэрт. — Ты не понимаешь, что в мире есть и другие вещи, а не только то, скольким владеет или не владеет человек. Ты родился в богатой семье, которая научила тебя думать о приобретении богатств. Ты знаешь, что покупать и где продавать, и провел всю жизнь, торгуя различными товарами. Поэтому тебе можно верить в том, что касается денег и получения прибыли. Я же, с другой стороны, родился в правящей семье. Меня заставляли думать о благополучии моего народа, о том, как обеспечивать людей всем необходимым и защитить их. Меня с детства учили сражаться и командовать войском. Мне объясняли, как брать у людей в мирные богатые годы и как давать им в трудные времена. Мне показывали, как следить за каждой частью моего царства, начиная от урожая и работы ремесленников до торговли купцов и тайных планов знатных господ, чтобы сохранялись равновесие и гармония. Именно так я и провел свою жизнь, и не могу сказать, хорошо это или плохо. Но если даже в твоих обвинениях есть доля правды, могу уверенно заявить: при мне народ был един, никто не враждовал друг с другом! Только из-за тебя итакийцы пролили кровь друг друга на нашу родную землю. Только ты, Эвпейт, разделил эти острова и уничтожил то, что столько лет помогало нам держаться вместе и жить в мире. Твоим первым шагом стало приглашение старинных врагов на наши берега. При их помощи ты убил своих соплеменников, поставив под вопрос будущее. Самая большая моя ошибка — в том, что я позволил тебе распространять ложь среди нашего народа.

Две группы людей слушали царя, и его голос становился все более властным, несмотря на усталость и ранения. В это время Ментор услышал, как по коридору у него за спиной идут другие люди. Он оглянулся, схватил длинное тафианское копье и щит одного из многочисленных убитых наемников, лежавших во дворе, потом отступил в тень и прижался спиной к стене. Как раз когда он встал на выбранное место, во двор вышел Корон, за которым следовал Политерс и остатки тафиан, ворвавшихся в большой зал.

Лаэрт увидел приближающееся подкрепление и понял, что сражение проиграно. Ему стало ясно, в каком отчаянном положении они находятся. И нельзя допустить гибели еще большего числа людей. Поэтому правитель бросил оружие, сдаваясь, и приказал своим людям сделать то же самое.

Эвпейт одержал поразительно быструю и полную победу. Хитростью, обманом, безжалостностью и напористостью он сбросил царя и захватил власть.

Ментор выскользнул незамеченным из дворцовых ворот. Он знал, что теперь Итаку может спасти только возвращение Одиссея.

 

Глава 11

Дорога в Мессению

Ментор поднял голову и посмотрел на Одиссея.

— Это не все, — сказал он. Несмотря на пережитые испытания, воин сидел прямо, словно копье проглотил. — Рыбаки, которые помогли мне бежать, сообщили, что одна галера уже ушла к материку. На борту находились тафиане под командованием Полиба. Эвпейт понимает, что пока ты жив, у итакийцев остается надежда, они могут начать сопротивление. Ему известно от команды твоего корабля, где ты высадился на берег. Поэтому враг намерен охотиться на тебя, пока ты еще остаешься в пределах его досягаемости.

После завтрака они уселись в тени деревьев, где Одиссей собрал совет. За исключением Эперита, у всех воинов отряда остались на Итаке семьи и друзья. Но казалось невероятным, что их родиной теперь правит Эвпейт. Какое-то время никто не знал, что сказать.

Тишину нарушил Дамастор. Дома его ждали жена и маленький сын, он не хотел оставлять их на милость тафианских пиратов. Воин заявил, что у них не осталось выбора — они должны отправиться в ближайший прибрежный город и плыть на каком-то корабле назад на Итаку. Они знают местность лучше тафиан, и могут выяснить их точное количество и используемые средства обороны, наблюдая за ними с окружающих город возвышенностей. Если приплыть ночью, то захватчики могут и не узнать об их возвращении. Одиссей созовет народную армию и отберет остров у Эвпейта.

Послышались одобрительные возгласы, но энтузиазма оказалось мало. Поражение Лаэрта испортило всем настроение, зародив сомнения в душах. Эперит видел по печальным выражениям лиц, что люди не уверены в своих шансах. Сложно нанести поражение гораздо более многочисленной силе Эвпейта. Даже Галитерс выглядел угрюмым, явно пребывая в смятении. Казалось, что новость не сломила одного Одиссея. Вместо этого царевич смотрел на удаленную береговую линию и думал, что делать.

Через несколько минут он встал и оглядел своих людей. Одиссей смотрел на грязные и усталые лица, а воины, в свою очередь, глядели на него, ожидая решения. Царевич объяснил: если они сейчас поспешат на Итаку, то могут застать Эвпейта врасплох, а островитяне будут достаточно злы, чтобы вступить в борьбу. Но скорее всего, их маленький отряд перережут. Вот тогда Итака навсегда останется в руках врагов. Альтернативой было продолжение пути в Спарту, где можно найти сильных союзников, после чего вернуться с подразделением, действительно способным бросить Эвпейту вызов. Но это предоставит узурпатору время, чтобы закрепиться и упрочить свои позиции.

— Что бы мы ни думали, решение принимать тебе, господин, — сказал Галитерс. — У нас у всех на Итаке остались дома и семьи, но ты — наследник престола. Ты знаешь, что лучше. Мы готовы положиться на твое решение.

— В таком случае я должен помолиться, — объявил Одиссей. — Если вы мудры, то поступите, как я. Скажу о решении по возвращении…

Он развернулся к другой стороне возвышенности, а до того многозначительно посмотрел на Эперита и кивнул ему, молча приказав следовать за ним. Молодой воин немного подождал, затем отправился за Одиссеем.

Царевич сидел на корточках, упираясь локтями и колени. Он смотрел в сторону моря. Хотя уже началась зима, на небе было мало облаков, солнце светило ярко, поднимаясь к зениту. При такой погоде наблюдатель с хорошим зрением мог видеть на большое расстояние. Командир отряда даже не повернул голову в сторону Эперита, когда тот к нему присоединился.

— Ты хотел меня видеть, господин?

— Забудь о церемониях, Эперит. Сядь.

Везде вокруг валялись камни, ни один не был плоским или гладким, чтобы на нем устроиться, поэтому Эперит опустился на корточки рядом с Одиссеем и уставился на море. Пейзаж был типичным для южной Греции — возвышенности, валуны, редкие кустарники и растения, и все это перемежалось рощами оливковых деревьев. Но местность казалась пустынной и не заселенной.

— Что ты будешь делать? — спросил Эперит.

— Решать не мне, — ответил Одиссей, раскрывая ладонь и показывая маленькую глиняную сову, которую ему дала Афина. — Она велела мне отправиться в ее храм в Мессении.

Эперит уставился на предмет, лежавший на ладони друга. Он вспомнил указания богини и ее обещание помочь Одиссею, когда ее помощь потребуется больше всего.

— Именно поэтому я хотел, чтобы ты пошел со мной, Эперит, — продолжал Одиссей, глядя на него умными зелеными глазами. — Ты был там. Ты видел ее, слышал, что она сказала. Я не могу поделиться этим с Ментором или Галитерсом. Поэтому мне нужна твоя помощь для принятия решения.

— Мы не сможем нанести поражение Эвпейту без использования совы и помощи Афины, — заговорил Эперит. — Но она не придет, пока ты не выполнил ее приказа. Ты должен вначале побывать в Мессении.

— Даже с помощью богини это будет тяжелой задачей, — заметил Одиссей. — Нас слишком мало. Но ты в любом случае прав. Вначале мы должны избавить ее храм от змеи, как она приказала. А после этого решим, куда отправляться — на Итаку или в Спарту. Тем не менее… Я боюсь за своих родителей. Постоянно думаю о них, очень беспокоюсь! Итака все еще будет стоять на месте, и неважно, вернемся мы завтра или через десять лет. Но я не могу откладывать возвращение, потому что рискую жизнями матери и отца.

— Судя по тому, что я слышал, Эвпейт кажется мне трусом, — сказал Эперит. — Он наверняка не осмелится убить Лаэрта.

— Нет, этого он делать и не станет. Но в одно ухо ему нашептывает Полиб, а в другое — Политерс. А еще тафиане могут решить их всех уничтожить и забрать себе Итаку. Они не пожалеют ни царя, ни царицу.

— Я не могу принять за тебя это решение, Одиссей, — ответил Эперит. — Но если хочешь услышать мнение человека со стороны, то первым делом отправляйся в Мессению. Я считаю, что нужно поступить так. А теперь мне следует возвращаться назад, пока Ментор не заподозрил меня в какой-то подлости или хитрости.

Когда Эперит вернулся в лагерь, то увидел Ментора, сидящего на валуне. Воин неотрывно смотрел на него. Ему этим утром заново перевязали руки и ноги чистыми бинтами, а после нескольких часов сна, которые удалось урвать ночью, итакиец уже не выглядел таким усталым. Юноша уже собирался отвернуться и найти более дружелюбное лицо, но Ментор поднялся на ноги и пошел к нему. Эперит все еще хорошо помнил обвинения в предательстве. А испытания, сквозь которые прошел Ментор, не уменьшили раздражения.

— В чем дело? — резко спросил молодой воин.

Ментор мгновение смотрел на него, потом протянул руку.

— Я должен перед тобой извиниться, Эперит. При нашей первой встрече я слишком поспешно тебя осудил, а с тех пор постоянно осложнял тебе жизнь. Но события во дворце изменили меня. Я просто хочу сказать, что был не прав.

Юноша еще какое-то время смотрел Ментору в глаза, затем заставил себя улыбнуться и пожал ему руку.

— Я рад, что мы можем быть друзьями, Ментор.

Одиссей вскоре вернулся и, не теряя времени, объявил людям о споем решении. Они направятся в Спарту через Мессению, чтобы купить новых припасов. Даже те, кто хотел немедленно вернуться домой и сражаться, не стали оспаривать его решение. Эперит почувствовал, что авторитет царевича вырос. Раньше люди шли за Одиссеем, как за сыном Лаэрта, теперь они учились верить в него и доверять ему.

Недовольство выразил один Дамастор, который все еще настаивал на возвращении на Итаку. Но его возражения застыли на устах, когда Одиссей ответил продолжительным молчанием, и воину пришлось смириться с долгим путешествием, которое ждало их впереди. Тем вечером они шли очень долго по петляющей вдоль берега дороге, надеясь как можно дальше уйти от возможных преследователей.

* * *

Они встали лагерем на удалении от дороги, в восточных горах. Место походило на то, где стоянку разбивали предыдущей ночью — крутые склоны выходили на море, а на вершине возвышенности оказалась оливковая роща. Итакийцы развели небольшой костер, опасаясь привлекать внимание большими языками пламени. Антифий спел им старую песню с острова. Эперит никогда не слышал этой легенды в Алибасе, поскольку она посвящалась морским богам, которые мучают передвигающихся на кораблях смертных, удерживая их вдали от дома.

Но люди Одиссея хорошо знали песнь. Они кивали, с грустью узнавая каждое испытание, о котором говорилось, ожидая следующих событий. Тема проклятых странствий очень соответствовала их настроению. Это была короткая песнь, которую легко выучить. Их люди поют своим друзьям, когда в компании нет аэда. Поэтому вскоре пришел черед других что-то исполнить.

Все знали истории, о которых рассказывалось в песнях. Они слышали их по много раз, и слова хорошо запомнились. Даже Ментор, который так как следует не отдохнул, у которого продолжали болеть раны, спел им низким красивым голосом.

Затем пришел черед Одиссея. Звучавшие ранее слова увели людей от эгоистичных мыслей о собственных проблемах, от их незначительных беспокойств о еде, сне и завтрашнем дне. Они медленно сплачивались в единую группу, которая подпитывалась легендами. Все бессознательно трансформировалось в общие эмоции, а те в свою очередь обеспечивали биение сердец в унисон.

Когда заговорил Одиссей, то его мягкий голос вконец объединил их. Он улавливал настроение и привлекал своих воинов, вел за собой и поднимал на борьбу. Его слова полностью овладевали людьми, проникали в их души, возвышали, вдохновляли и завораживали их. Он не пел, а просто рассказывал историю, четко и ритмично, смешивая их мысли и эмоции в единый поток.

Одиссей рассказывал членам отряда о богах и древних существах, которые предшествовали им, о сражениях, которые шли до появления человека, срывали вершины гор и осушали океаны. Когда он наконец замолчал, в их сознании продолжала звучать история. Воины не могли остановиться, и думали о ней, а ночной бриз развевал их плащи и обдувал открытые части тел, возвращая назад — в мир на вершине горы. Их окружали старые, словно сама вечность, деревья. А сверху смотрело черное, будто ворон, небо, наполненное звездами.

Люди по одному завернулись в плащи и попытались заснуть, раздумывая об огромном мире, частичками которого являлись. Им не требовалось понимать его или свою роль в нем, а только вновь принять свою смертность. Увидев свое истинное лицо, осознав, что смертен и его когда-то ждет конец, Эперит не почувствовал смирения перед судьбой. Вместо этого он ощутил подъем, его дух вознесся, чтобы потребовать ту маленькую искру жизни, которую даровали ему боги. Он был совсем не имеющим значения существом, но все же существовал, а значит — собирался сделать это существование стоящим.

* * *

Они проснулись до рассвета от запаха дыма и потрескивания огня.

Эперит поднял голову со свернутого плаща и вначале подумал, что это продолжается сон, принявший какой-то странный оборот. Затем он увидел Дамастора, бежавшего по лагерю.

— Пожар! — кричал Дамастор. — Деревья горят! Просыпайтесь!

Юноша вскочил на ноги и с ужасом огляделся вокруг. Два дерева из окружавших лагерь теперь ярко горели, они казались жутким маяком на фоне уходящей тьмы. Другие воины из отряда, шатаясь, поднимались из-под плащей. Волосы у всех были растрепаны, судя по затуманенным взглядам, люди пока полностью не проснулись. Эперит увидел среди них Галитерса и бросился к нему.

— Мы должны найти какую-то воду, — сказал юноша напряженным голосом. — Если Полиб где-то рядом, то он обязательно это увидит.

— Слишком поздно, парень, — ответил Галитерс и показал на бушующий ад. — Ты видишь, как огонь перекидывается с одного дерева на другое? Даже если бы здесь была река, а у нас имелись какие-то емкости, кроме шлемов, чтобы ее зачерпывать, мы никогда не смогли бы потушить этот пожар. Я только молюсь, чтобы поблизости не оказалось тафиан.

Эперит хотел что-то сделать. Но этот пожар должен был увидеть любой человек, находящийся в радиусе многих стадий от здешних мест. Скоро рассветет, и тогда дым станет не менее заметен, чем языки пламени в ночи. Участники отряда беспомощно наблюдали за происходящим, а жар высушивал им глаза. Лица горели, а люди раздумывали, не станет ли их положение еще хуже.

Вскоре рядом появился Дамастор, схватив молодого воина за руку.

— Эперит, где мулы? Они были привязаны вон там.

Эперит посмотрел в ту сторону, где находились животные, когда он засыпал. Теперь мулы отсутствовали. Вероятно, они сорвали привязь, запаниковав из-за огня, после чего унеслись куда-то в ночь. Животные забрали с собой последние припасы, а что еще хуже — подарки для Елены. К воинам подбежал Одиссей.

— Собери людей и отправляйся на поиски мулов, Дамастор! — приказал он, явно разозлившись на стражника. — Галитерс, проверь, чтобы отряд был готов к выступлению до восхода солнца. Я хочу убраться отсюда как можно быстрее и продолжить путь в Мессению.

— Как это могло случиться? — спросил у него Эперит. — И почему дозорный ничего не видел?

— Дамастор снова заснул, — ответил царевич и поджал губы. — А что касается пожара, то причиной мог послужить уголек из костра, раздутый ночным ветром.

— Более вероятным объяснением является предательство, — ответил Эперит, но Одиссей уже спешил прочь, отдавая приказы подчиненным.

Поиск мулов Дамастором не увенчался успехом. Люди были вынуждены уйти только с той едой, которая лежала в вещевых мешках. Вскоре начался моросящий дождь, итакийцы ругались из-за того, что дождя не было прошлой ночью. Тогда деревья оказались бы слишком влажными и не смогли загореться, а людям не пришлось бы уходить с основной дороги и пробираться по трудной местности, чтобы избежать преследования.

Все молчали. Воины шли по тропинке, которая позволяла держаться вне поля зрения тех, кто мог следовать по дороге. Им приходилось пересекать долины, подниматься и спускаться со склонов гор, идти сквозь лес и вдоль русла реки, чтобы их не заметили нежелательные свидетели. Поскольку пришлось выбрать не ровную дорогу, а труднопроходимые тропы, отряд продвигался вперед медленно. Одиссей время от времени взбирался на вершины гор, чтобы проверить их местонахождение относительно дороги на юг. Ко второй половине дня люди устали. В целом они были неподготовлены и непривычны к длинным пешим переходам.

Стало понятно, что не могут дальше следовать на юг так, чтобы их не было видно с дороги.

Одиссей, Галитерс и Эперит взобрались на возвышенность. Оттуда можно было рассмотреть, что дорога теперь разделилась на две. Одна шла вдоль побережья, сперва петляя, а затем снова повернув строго на юг. Вторая уходила от побережья и заворачивала в глубину материка, уходя на восток через горы.

— Каким путем мы пойдем теперь? — спросил Эперит.

— Если двинемся вдоль побережья, то путь отнимет много дней, — ответил Одиссей. — Эта дорога огибает южные горы, потом заворачивает назад и ведет к Мессении. Я много раз ходил на галерах вокруг мыса и знаю, что пешее путешествие окажется очень долгим. Но если мы отправимся через эту долину, то она приведет нас к северной оконечности широкой равнины, — добавил он, показывая на восток. — Там дорога снова раздваивается. Можно идти на юго-запад, в Мессению, или же на восток — через горную цепь Тайгет, к Спарте. Полиб ожидает, что мы пойдем по долине, но не предполагает, что завернем в Мессению. Думаю, нам следует рискнуть и надеяться отделаться от него там, если он действительно идет за нами. Что скажете?

— Мне не хотелось бы идти по дороге вдоль побережья и лишиться прикрытия этих гор, — сказал Галитерс, поглаживая бороду и глядя через открытый участок местности, отделявший их укрытие от перекрестка внизу. — По крайней мере, если мы направимся на восток, то какое-то время сможем и дальше оставаться в укрытии. Да, и там нас ждет открытая равнина. Какое-то время снова придется двигаться по дороге. Но эту проблему будем решать потом.

Пока совсем не стемнело, они преодолели еще один трудный участок по предгорьям и лесам, огибая основную дорогу, а затем вышли к другому концу долины. Там перед ними простиралась открытия равнина Мессении. Видна была только самая северная часть — остальное закрывали горы справа от путников. Но было ясно, что это широкая и плодородная равнина. Там имелись поля, фруктовые сады и деревни, которые будто дремали в тени гор. А сразу же за остроконечными горами стало заметно, как снова раздваивается дорога. Одна ветка вела на юго-восток, к горной цепи Тайгет, а затем — в Спарту. Вторая отклонялась на юг, ведя к Мессении.

Они увеличили скорость и побежали. Одиссей вел людей из укрытия на открытое место на дороге, где они станут уязвимыми. Солнце село, но пока воины отряда спускались вниз с гор, они все еще оставались видимыми с крутых склонов на западе. Эперит находился в хвосте группы. Добравшись до развилки, увидел, что что-то блестит в пыли. Он остановился и наклонился над вещью. Это оказался кинжал, который лежал во влажной грязи, острие показывало в том направлении, в котором они бежали.

— Быстрей, Эперит! — крикнул Одиссей. — Некогда отдыхать.

Юноше стало стыдно от намека на его усталость, и он побежал догонять остальных. Тому, кто потерял кинжал, придется без него обходиться.

В тот вечер они не стали продолжать путь в Мессению. В городах обычно не рады ночным гостям. Поэтому итакийцы разбили лагерь в предгорьях на западе. Все пребывали в дурном настроении. Сейчас нельзя было греться у костра и смотреть на радостно пляшущие языки пламени, освещающие все вокруг. Еды тоже оказалось мало, разве что небольшие припасы из личных вещмешков. Выставили трех часовых. Хотя ночью их никто не будил, люди спали плохо.

Эперит проснулся, когда серый свет стал пробиваться сквозь веки. Он открыл глаза и увидел над головой холодное и затянутое тучами небо. Всю ночь он мучился от зимнего холода, который пробирался до самых костей. Руки и ноги затекли, юноша с трудом встал и размялся, чтобы кровь снова начала пульсировать по телу. Завтрак оказался холодным и невкусным, он состоял из хлеба и кусочков сушеной рыбы, которые воины запили ледяной водой. В отряде в относительно хорошем настроении пребывал лишь один Одиссей, который напоминал подчиненным, что они находятся совсем недалеко от Мессении. Им осталось идти только на протяжении сегодняшнего утра.

Перспектива попадания в храм Афины к концу утра не ободряла Эперита. У него совершенно не было желания встречаться с существом, подобным тому, которое защищало Пифию. Но молодой воин знал, что для завоевания славы должен победить свои страхи и смотреть опасности в лицо.

Они снова вышли на дорогу и тронулись вперед, выстроившись по два человека в ряд. Эперит шел рядом с Антифием, какое-то время они обменивались известными им сведениями о Спарте. Оба слышали об ее богатстве и роскошном дворце. Но через некоторое время Антифий начал указывать на знаки, свидетельствующие о том, что здесь прошла большая группа путешественников. Следы остались в грязи, кое-где были рассыпаны крошки хлеба или оливковые косточки. Сбоку от дороги они даже увидели оторванный кожаный ремешок от сандалии.

Затем дорога пошла между двух крутых гор. Антифий позвал Одиссея и показал на заросли кустов сбоку от нее.

— Кто-то идет впереди нас, господин. Кусты порубили мечом, а это означает, что люди вооружены. Я думаю, что нам следует отправить вперед разведчиков. Там могут быть Полиб с тафианами, которые обогнали нас ночью.

Одиссей покачал головой и показал на вершины склонов по обеим сторонам.

— Думаю, что уже поздно.

Они развернулись и увидели, что по обе стороны узкой лощины стоят высокие длинноволосые люди. Они держали копья длиной почти в два своих роста, некоторые приготовили луки к стрельбе. Стрелы были направлены прямо на участников отряда Одиссея.

 

Глава 12

Засада и преследование

Тафиане окружили их, как кольцо охотников. Но Эперит не чувствовал страха. Он верил в обещание оракула, зная, что его время смерти еще не пришло. А заодно он помнил годы подготовки, которую проходил под руководством деда… и отца. Они оба ожидали, что когда-нибудь он станет начальником дворцовой стражи в Алибасе. Отец и дед с детства работали над его физической силой, боевой техникой и реакцией. Результаты их усилий нравились обоим. Скрываясь за щитом из бычьей кожи, молодой воин смотрел на грозных наемников и понимал, что умеет наносить смертоносные удары копьем, а в мастерстве владения мечом и щитом превосходит всех.

Он коснулся цветка, подаренного ему Ктименой, который носил за поясом, и помолился Афине, прося защиты.

Итакийцев окружили с обеих сторон. Куда бы они ни повернулись, их спины оказывались открытыми для лучников на горных склонах. Отряд попал в капкан по неопытности. Эперит понимал, что следовало проявлять большую осторожность. Как и другие, он не ожидал, что тафияне последуют за ними в Мессению, а тем более — что они обгонят итакийцев ночью и устроят засаду. Но чем больше он об этом думал, тем чаще вспоминал кинжал в грязи. Юноша был уверен, что это знак, оставленный тем же человеком, который поджег оливковые деревья. Корон явно не был единственным предателем.

Предстояло быстрое и кровавое сражение. Но все ждали первой стрелы. Воины вокруг Эперита испытывали страх и нетерпение, а юноша смотрел вверх — на высоких людей на горных склонах. Он чувствовал только возбуждение от скорой проверки своего мастерства в борьбе против них. В своем воображении молодой воин представлял будущую славу, но одновременно судорожно размышлял, как вырваться из капкана. Даже если людям Одиссея это удастся, несмотря на хорошо подготовленную засаду, большинство останутся позади — мертвыми на дороге.

Эперит видел только один способ вырваться — прорубать себе дорогу мечами. Противников оказалось больше, они имели преимущество — лучников и позиции на высоте. Враги могли неторопливо выбирать жертвы из итакийцев, заставляя их взбираться вверх по каменистым склонам. Но к этому времени вражеские стрелы сократят отряд наполовину.

После дурных новостей с Итаки и потери ценного багажа путешествие в Спарту уже стояло под вопросом. С другой стороны, Эперит верил в людей, которые находились рядом с ним — в трезвые головы Одиссея и Ментора, опыт и силу Галитерса, лук Антифия, преданность и чувство товарищества других. Их преимущество состояло в том, что они держались плотной группой, а командир тафиан растянул свое воинство по склонам, чтобы люди внизу не сбежали. Это означало, что ему будет трудно управлять солдатами, расположившимися дальше всего от него самого.

Эперит понял это инстинктивно. Через несколько мгновений после того, как отряд попал в засаду, он уже искал слабое место противника, куда надо направить атаку. Молодой воин прикидывал, как разделить окружающих их врагов.

Он переводил взгляд с одной позиции на другую, подсчитывая противников и осматривая местность, вспоминая уроки по тактике деда. Юноша надеялся определить, где тафиане наиболее уязвимы. Ему показалось, что примерно две трети их подразделения растянуто по более широкому и крутому склону справа от отряда Одиссея. А менее крутой склон слева обороняется слабее. Это просто барьер, который должен задержать итакийцев, если они решать бежать этим путем.

— Вон там один из близнецов, — объявил Ментор, показывая большим пальцем вверх, на гору справа. — У тебя хорошее зрение, Дамастор. Он безухий?

Дамастор прищурился над щитом.

— Да. Это Полиб.

Антифий, стоявший рядом с ним, сплюнул через щит.

— Хорошо. У меня с ним старые счеты.

Эперит посмотрел вверх и узнал наглеца, которого свалил в воду на Итаке. Красивые черты лица казались совсем не к месту под бронзовым шлемом, а неудобный щит и копье еще меньше подходили для грациозного и ухоженного тела. Полиб выглядел так, словно только что вышел из бани, рабы намазали его маслом и одели в самые лучшие доспехи, которые можно купить за деньги. Но ничто из воинского снаряжения не могло заставить его выглядеть истинным воином. Судя по тому, как он расставил подчиненных, сильно растянув их по склону, этого человека нельзя было считать талантливым командиром.

Пока Эперит наблюдал, Полиб встал на выступающую часть скалы и положил руки на бедра.

— Радуйся, Одиссей! — крикнул он им сверху. — Надеюсь, вам понравилась эта маленькая неожиданность, которую я приготовил. Во время нашей последней встречи я сказал тебе, что мы продолжим обсуждение, когда шансы будет равны. Думаю, время пришло.

— За нас будут говорить наши копья, — ответил Одиссей. Этот сильный и низкий голос звучал успокаивающе для окружавших его людей.

Вместо ответа Полиб выкрикнул приказ своим лучникам, и в полет отправилась первая стрела. Она врезалась в грудь одного из воинов с Итаки, отбросив его на дорогу. Его доспехи треснули.

Передышка закончилась.

На горных склонах зазвенели тетивы многих луков, стрелы прорезали воздух вокруг итакийцев. Одна проткнула щит Эперита, а ее острие остановилось всего на ширине пальца от лица воина. Он встал и огляделся вокруг. После первой партии стрел на земле оказался только один человек. Отряду повезло, возможно, его защищали боги. Вокруг снова засвистели стрелы, Эперит перепрыгнул через распростертое тело и присоединился к Одиссею, который прикрывался щитом от смертоносного дождя.

— Полиб слишком растянул людей по возвышенности, — сказал Эперит. — Они уязвимы на левом склоне. Там меньше тафиан, а подход менее крутой. Они быстро сломаются, если мы атакуем, можно уйти с малыми потерями.

— Какая слава в побеге? — улыбнулся Одиссей. — Кроме того, Полиб хочет, чтобы мы отступали в ту сторону, а тафиане преследовали бы нас по долине на пути к Спарте. Он разместил большинство лучников справа, чтобы они стреляли нам в спину, и достаточно людей слева, чтобы сдерживать нас, пока основные силы не атакуют нас сзади. Сделано по-умному, но это очевидно. Зато, если мы убьем Полиба, то сломаем их, лишив силы. Тогда добьемся победы, несмотря ни на что. Поэтому мы идем направо, где они нас меньше всего ожидают.

— Но если мы потерпим поражение, то ты теряешь все.

— Боги будут с нами, Эперит.

С этими словами Одиссей издал громкий воинственный клич, призвав подчиненных следовать за ним вверх по склону к Полибу. Они повиновались без вопросов, подняли щиты, держа их перед собой, и начали наступать ровной линией вверх по склону. Забыв о побеге, Эперит следовал сразу же Одиссеем.

Стрелы летели им в спины, два человека упали, сделав всего несколько шагов вверх. Дамастор в удивлении и ярости развернулся, но подвернул ногу, упал и ударился головой о камень. Он не поднялся, товарищи были вынуждены его оставить, продолжая путь вверх под дождем стрел, летевших в них.

Полиб поставил примерно пятнадцать лучников на той стороне, где стоял сам. На это указал Одиссей. Теперь угроза сзади оказалась менее действенной, и итакийцы постоянно удалялись из радиуса действия луков небольшой группы противников. Держа большие щиты перед собой, они не позволяли врагам на склонах впереди добиться цели, постоянно сокращая расстояние между ними. Однако склон был крутым, двигаться приходилось осторожно, да еще и следовало держать щиты перед собой. Воины огибали валуны, то и дело под ногами срывались камни. Все это позволило тафианам отступить и сплотить ряды.

— Эперит! — крикнул ему Антифий. — Оставайся здесь и прикрывай меня своим щитом, пока я несколько раз по ним выстрелю. Не могу больше — они стреляют по нам, а я нет!

Эперит подбежал к товарищу и зафиксировал низ щита на земле. Он был достаточно высоким и широким, чтобы обеспечить прикрытие и ему самому, и Антифию, который снял с плеча лук и колчан и встал на одно колено. Юноша плохо стрелял из лука, а поэтому очарованно наблюдал за тем, как Антифий открыл колчан, выложил несколько стрел на собственном перевернутом щите и приготовил одну к стрельбе. Эта подготовка производила впечатление на молодого воина.

Антифий натянул тетиву левой рукой, держа древко тем, что осталось от правой после того, как Полиб отрубил ему указательный и средний пальцы. Затем стражник прицелился. Дышал он ровно.

Эперит выглянул с другой стороны щита. Теперь итакийцы медленнее взбирались вверх по склону, но все еще поддерживали ровный ряд. Одиссей находился в центре, его, как казалось, не беспокоило то, что он является целью большинства тафианских лучников. Именно царевич громовым голосом отдавал приказы и обеспечивал продолжение подъема в том же темпе и не нарушая строя. Команды повторял Галитерс, и ни один воин не смел их ослушаться.

Одиссей управлял отрядом, как колесничий — своими лошадьми, удерживая каждую, пока не потребуется показать максимальную скорость.

Затем громко прозвенела тетива лука Антифия у уха Эперита. Он увидел, как один из высоких лучников рухнул на спину. Стрела попала ему в глаз.

С поразительной скоростью Антифий схватил вторую стрелу, очень быстро прицелился, затем направил ее на второго тафианина, который сложился пополам после того, как острие пронзило ему живот. Через несколько секунд третья стрела попала еще одному противнику в плечо. После этого тафиане прекратили стрелять и отступили, прикрываясь щитами.

В это мгновение Эперит увидел Полиба. Тот передвигался среди своих озадаченных подчиненных, заставляя наемников выстроиться в ряд, чтобы встретить наступающий отряд Одиссея. Он был или глуп, или не знал чувства страха, потому что ходил, перебросив щит через плечо. Вражеский вожак или не осознавал, или плевал на опасность, которая шла со склона внизу.

Увидев эту возможность, Эперит коснулся плеча Антифия и показал на легкую цель.

— Месть за потерю твоих пальцев?

Антифий увидел Полиба, которого мог легко убить, но покачал головой.

— Я не могу лишать его жизни. Это хочет сделать Одиссей. Я думал о другой мести.

Пока он говорил, между ними пролетела стрела и сорвала кожу у воина с левого плеча. Антифий вскрикнул от боли и удивления и прижал руку к ране. Они развернулись вместе с Эперитом и увидели, что тафиане со склона за их спинами оставили свои позиции и приближаются к ним сзади, угрожая отрезать пути к отступлению и поймать в капкан. Эперит поднял голову в поисках Одиссея. Но тот со стражниками возобновил наступление на стоявший теперь на одном месте ряд наемников перед ними. Царевич не видел новой опасности.

Эперит окликнул Ментора, который находился к нему ближе всех, показав на примерно десятерых наемников внизу.

Вокруг Эперита и Антифия упало еще несколько стрел, и стражник попросил Эперита снова прикрывать его щитом. Он развернулся, чтобы стрелять по лучникам внизу, и в толстый щит тут же попали две смертоносных стрелы. Они присоединились к еще одной, застрявшей ранее, да так и не выдернутой.

Антифий поменял положение за спиной товарища, потом встал на одно колено справа от него. Несмотря на боль в плече, он натянул тетиву, заставив себя дышать ровно. Стражник прицелился, но на этот раз стрела полетела по широкой дуге и отскочила от камня, что вызвало насмешки у планировавшейся жертвы.

Стрелок выругался практически одновременно с насмешками противника, а потом призвал на помощь богов. Больше он не мазал. Следующая стрела пронзила щеку одного из атакующих, в результате наемник резко развернулся и покатился вниз по склону. Его сотоварищи пригнулись и принялись искать укрытия среди валунов, выставляя перед собой щиты. Но действовали они недостаточно быстро. Следующая стрела Антифия пронзила бедро еще одного тафианина, и тот полетел спиной вперед вниз по склону, крича от боли. Еще одна стрела добила его, пронзив открытую спину. Наконец, наемник упал лицом вперед между камней.

Ментор поспешил вниз по склону, чтобы присоединиться к двум стражам. С ним пришло еще два воина, получивших легкие ранения от стрел.

— Ты можешь сделать так, чтобы они не стреляли нам в спины? — спросил Ментор.

Антифий ответил неопределенно, поскольку искал цель среди широких щитов перед собой.

— Их уже на двое меньше, чем раньше. Я насчитал всего восемь оставшихся. У меня достаточно стрел для них. Но если начнут давить, мне не справиться. Вам лучше остаться здесь.

В это мгновение они услышали крики и звон оружия сверху. Это означало, что Одиссей и восемь выживших воинов добрались до Полиба и группы из примерно двадцати тафиан. Эперит разрывался между желанием бежать им на помощь и необходимостью ждать атаки меньшей группы. Затем решение было принято за него — оставшиеся тафиане начали наступление, появившись из-за прикрывавших их валунов и держа щиты перед собой.

Ситуация напоминала Эпериту первую схватку на Парнасе, только в этот раз он не был чужеземцем, человеком со стороны. Их царевич теперь был и его царевичем, их дом стал и его домом. Резко зазвенела тетива лука Антифия, упал еще один наемник, крича от боли и держась за стрелу, вонзившуюся ему в ногу. Поняв свою уязвимость, его товарищи понеслись вперед, желая покрыть оставшиеся расстояние перед тем, как смертоносная точность итакийского лучника вновь сократит их число.

Эперит с беспокойством бросил взгляд через плечо на сражение, которое шло на склонах выше. Ментор сделал то же самое, оба обеспокоено переглянулись. Положение казалось отчаянным. Они знали, что даже Одиссей не сумеет победить подразделение, в два раза превышающее по численности его собственное.

— Мы должны покончить с этими тафианами. Сейчас, — сказал Эперит, кивком показывая на тех, кто находился ниже на склоне. — Иначе Одиссея задавят.

Ментор взвесил в руке щит и поднял копье.

— Выстраивайтесь в ряд, — приказал он. — Готовьте щиты и копья.

Антифий выстрелил в последний раз, но эта стрела отскочила от шлема одного из наемников, не принеся тому вреда. Затем стрелок схватил щит и копье и присоединился к товарищам. Эперит вел атаку, сразу же за ним следовали другие. У противников теперь было только семь копий против их пяти, но итакийцы неслись вниз по склону на своих врагов, а это было легче, чем бежать вверх, что дало определенные преимущества.

Первый из тафиан практически не оказал сопротивления, когда металлическая выпуклость в центре щита Эперита пробила вражеский щит. Наемник упал на спину перед атакующим, и выражение испуга на лице сменилось болью: он ударился головой о камень. Мгновение спустя юноша вонзил копье ему в живот, вырвал его и стал искать другую жертву.

Тафиане по своей природе были самоуверенными людьми, они продолжали верить в победу над меньшей группой итакийцев. Но эта самоуверенность и привычка полагаться на собственную грубую силу в бою стала причиной их поражения. Оборона была неорганизованной, потому что каждый наемник сражался сам по себе, открывая проемы, которые умело и безжалостно использовали люди Одиссея. Когда Эперит повернулся к следующему воину, то увидел, что Ментор и остальные парами атакуют двух первых тафиан. Один заставлял противника прикрываться щитом, а второй атаковал открывшийся бок, легко нанося по нему удар копьем. Это казалось хорошо натренированной тактикой.

Увидев, что в результате первой атаки итакийцев еще три их сотоварища отправились в Гадес, и нападающие лишились количественного преимущества, остальные тафиане быстро струсили и понеслись вниз по склону. Остался только воин, выступавший против Эперита — гигант, который был на целую голову выше противников. Он не демонстрировал страха, выступая против пяти итакийцев. Наемник презрительно отбросил копье в сторону, достал меч и жестом предложил противнику атаковать.

Молодой воин его не разочаровал. Эперит чувствовал уверенность после быстрого поражения остальных противников и направил копье вперед, надеясь пробить доспехи. Но хотя воин и был огромным, он оказался совсем не таким медлительным, как надеялся друг Одиссея. Его противник легко отклонил удар копья щитом. В то же самое мгновение он опустил меч на щит Эперита. Послышался треск, а юношу отбросило назад. Его левая рука онемела.

Эперит поднял голову, в которой пока не прояснилось после удара, и увидел, что тафианин делает второй замах.

Часто боги помогают человеку думать быстрее, чем возможно в хаосе и смятении, которое творится вокруг. Все чувства обостряются, что позволяет действовать и реагировать мгновенно. Когда гигант опускал меч, пошедший по смертоносной дуге, доспехи у него на груди раскрылись. Не думая, Эперит дернулся в сторону и направил копье в открывшийся проем. Он почувствовал слабое сопротивление человеческой кожи, которая лопнула под заточенной бронзой, затем копье заскользило в животе, погрузившись во внутренности.

Меч выпал из руки наемника, отскочив от щита Эперита. Тафианин упал на бок и благодаря своему огромному весу едва не вырвал копье из руки своего убийцы. Юноша вскочил на ноги, вырвал копье из извивающегося тела и повернулся к остальным. Те уже бежали назад вверх по склону, чтобы присоединиться к царевичу.

Эперит посмотрел вверх на каменистый склон. Теперь сражение шло на самой вершине, на небольшом холмике, словно насаженном на огромный массив. Потребуется совсем немного времени, чтобы обогнуть этот холм, достаточно высокий. При этом их не заметят тафиане, после чего можно атаковать их сзади.

— Подождите! — закричал Эперит, догоняя товарищей. — Если мы прямо присоединимся к бою, то у тафиан будет преимущество — они находятся выше. Но если обогнуть вершину и атаковать сзади, то в их рядах начнется паника.

Ментор посмотрел вверх, взвешивая предложение и наблюдая за схваткой, в которой участвовали его господин и друзья.

— Тогда нам нужно действовать быстро. Пошли!

Держа копья сбоку, они побежали в ровном темпе. Тропинка, по которой ходят козы, привела их на другую сторону горы. По ней они также взобрались быстрее, чем раньше. Вскоре они уже выстраивались за тафианами.

Они тут же увидели, что итакийцы находятся в отчаянном положении. Теперь их окружили противники, превышающие в числе. Вокруг всюду лежали трупы, сломанное и просто отброшенное в сторону оружие. Коренастый и мускулистый Одиссей стоял в центре своего отряда, отражая удары двух наемников так, словно только что вступил в бой. Рядом с ним сражался Галитерс, щитом к щиту с еще одним наемником.

Как и на Парнасе, Эперит всадил копье в спину одного из вражеских воинов, затем бросился в атаку на оставшихся. Еще один воин поражен, но повернулся при виде убитого товарища, после чего получил удар копья Эперита в горло. От силы удара голову наемника откинуло назад, шея сломалась, он умер мгновенно и рухнул на землю. С двух сторон под ударами копий итакийцев падали другие тафиане. Одиссей и его группа убили еще нескольких, прорвавшись сквозь ряд окружавших их врагов.

Последствия атаки оказались разрушительными. Последовала короткая и хаотичная резня. В результате на ногах остались только семь противников, включая Полиба. Они стали отступать под натиском итакийцев.

Полиб поднял меч, приказав своим людям идти вперед. Это были последние и лучшие тафиане. Они, не споря, подчинились приказу, в то время как сам их командир развернулся и бросился бежать. Галитерс и Ментор стояли по обеим сторонам шеренги итакийцев, приказав им держаться и отразить атаку. Но когда два ряда воинов встретились, на плечо Эперита опустилась рука и вытащила его из битвы. Это был Одиссей.

— Пошли со мной. Мы еще не закончили разговор с Полибом.

Антифий оказался рядом с ними и услышал слова царевича.

— Я тоже пойду с вами, — заявил он.

Одиссей не стал его ни о чем спрашивать, а просто развернулся и бегом отправился за Полибом. Они следовали за ним вниз по противоположному склону горы, инстинктивно определяя, куда ставить ноги среди опасных валунов и камней. Эперит уже заметил дичь впереди. Полиб бежал вдоль русла небольшого ручья, который тек между огромными крутыми горами. Узкая долина позеленела после недавних дождей, а когда преследователи добрались до ручья, то увидели ровную тропинку, на которой скорость бега возросла. Командир наемников, бежавший впереди, бросил копье и щит, попытавшись увеличить расстояние от преследователей. Но те последовали его примеру, оставив только мечи и щит Антифия.

Несмотря на тяжелую схватку, Одиссей не показывал усталости и вскоре уже приближался к Полибу. Эперит никогда не видел, чтобы столь невысокий и коренастый человек так быстро бегал. Им с Антифием приходилось прилагать максимальные усилия, чтобы держаться за ним. Ручей петлял между горами. Иногда Полиб скрывался из виду, но потом снова показывался за следующим поворотом. Затем, когда ноги Эперита уже начали отказывать, они увидели, как командир наемников принялся взбираться вверх. Одиссей собрал силы и понесся к тому месту, где Полиб сошел с тропы, но остановился там. К тому времени, как Эперит и Антифий догнали царевича, беглеца нигде не было видно.

— Куда он делся? — спросил Антифий, положив руки на колени и пытаясь привести дыхание в норму.

Одиссей показал вверх на гору.

— Он там.

Они подняли головы. Еще одна тропа вела к вершине, где в окружении оливковых деревьев и кустарников стояло большое каменное здание. Судя по тишине, оно никем не использовалось.

— Что это? — спросил Эперит.

Одиссей улыбнулся, словно сам себе, и сообщил:

— Храм Афины.

 

Глава 13

Храм Афины

Храм был больше любого другого, который когда-либо видел Эперит. В Алибасе почитали богов природы, в местах, которые с богами связывались — рощах, пещерах или около горных источников. Единственными созданными человеком предметами культа становились алтари и статуи, иногда — какая-нибудь хижина. Но определенно не было ничего, вызывающего столь благоговейный трепет, как это сооружение. Тем не менее, когда-то прекрасное место почитания богини оказалось заброшенным и запущенным.

Они остановились у раскрашенной статуи Афины. Когда-то яркие краски выцвели на солнце. Итакийцы заглянули в проем, служивший входом на окруженную стеной территорию храма. Декорированные деревянные двери были сорваны с петель и разломаны, теперь они лежали среди хаоса и других обломков во дворе. Части стен оказались пробитыми и потрескавшимися, мусор валялся повсюду.

Тут и там можно было увидеть разбитые вазы, перевернутые столы, трехногие скамейки, одежду и даже перевернутую повозку. Тот, кто нанес такие разрушения, обладал огромной силой, он явно не боялся гнева богов.

Люди, держа мечи наготове, вошли на территорию храма.

За стенами они увидели еще большее запустение. Полудюжину оливковых деревьев, священных для Афины, выдернули из земли и оставили сохнуть на солнце. Кругом валялось бесчисленное количество глиняных черепков, куски и обрывки ткани, которой когда-то явно украшали храм внутри, дюжина глиняных фигурок. Создавалось впечатление, будто ураган подхватил содержимое храма и извергнул все это обратно во двор, затем снопа принялся за хаотические разрушения, пока не остались одни отштукатуренные каменные стены самого здания.

Когда-то вход в храм закрывали двустворчатые двери, к которым вели четыре широкие каменные ступени. Двери давно стояли распахнутыми, а на ступенях лежал человеческий скелет. Сгнившая одежда, судя по всему, когда-то была мантией жреца, но она сгнила настолько, что точно определить это было невозможно. Тело давно лишилось плоти, а кости побелели на солнце. Но в пустых глазницах оставалось что-то, что хранило в себе невероятный ужас, а открытые челюсти словно бы все еще молчаливо кричали.

Пока итакийцы оглядывали хаос, из храма послышался ужасающий крик. Он словно пригвоздил их к земле, такое в нем звучало отчаяние и ужас. Затем внезапно воцарилась тишина. У Эперита кровь застыла в венах, а волосы встали дыбом от страха.

— Прощай, Полиб, — мрачно сказал Одиссей, глядя на погруженный в тень вход.

Значит, змея все еще оставалась в храме, ревностно охраняя его от любого человека, который осмеливался войти. Возможно, она избавила их от необходимости продолжать преследование. Но Одиссей хотел точно знать, мертв ли Полиб. А заодно он намеревался выполнить обещание Афине, хотя Эперит надеялся, что у друга хватит здравого смысла, чтобы вначале сходить за остальными. При мысли о встрече с еще одной змеей в темноте, притом — оставшись без копья, щита и помощи товарищей, юношу начинало подташнивать от страха.

Однако Одиссей не собирался ждать. Он первым стал подниматься по ступеням и вошел в погруженный в сумрак храм, затем поманил за собой остальных.

— Почему Полиб так кричал? — тихо спросил Антифий, снимая с плеча лук и доставая из колчана стрелу. — Тот, кто нанес все эти разрушения, явно не человек.

— Это змея. Порождение Ехидны, — ответил Одиссей, хотя и не объяснял, откуда он это знает.

Антифий в ужасе посмотрел на Одиссея. Ехидна была легендарным чудовищем, наполовину женщиной, наполовину змеей. Ее детеныш должен быть чем-то из кошмарных снов.

Они прошли дальше в тень, где несколько мгновений стояли в напряжении, пока глаза привыкали к сумраку. Потом люди приблизились к началу длинного прохода, по обеим сторонам которого стояло по два ряда колонн. От затхлого тяжелого воздуха исходило зловоние, казалось, в нем топор можно вешать. Смрад действовал удручающе, внезапно у друзей словно бы потяжелели ноги, они почувствовали усталость битвы, в которой недавно участвовали. Затем итакийцы услышали, как нечто тяжелое скользит по пыльному полу в дальней части храма.

Антифий прижался к одной из колонн и стал высматривать цель для стрелы, но ничего не видел в тусклом свете внутри. Одиссей приготовил меч и осторожно пошел к каменному возвышению в дальней части храма. Проходя мимо колонн, он осматривался в поисках какого-либо движения. Эперит беспокоился за царевича, и это заставило его идти прямо за ним, держа меч перед собой. Юноша никогда еще не чувствовал себя таким уязвимым без дедовского щита на руке.

Что-то заблестело на широких плитках пола в нескольких шагах впереди от них.

— Одиссей! — очень тихо позвал Эперит, опасаясь нарушить зловещую тишину. — Это меч Полиба.

Одиссей увидел брошенное оружие и остановился.

— Вероятно, тварь бросилась на него из тьмы, — прошептал Одиссей, слегка разворачиваясь к Эпериту. — Он не мог знать…

Внезапно огромная змея бросилась на них из темноты. Эперит дернулся, и это стало единственным предупреждением Одиссею о быстро надвигающемся из-за спины роке. В ту долю мгновения он повернулся и поднял меч над головой, чтобы защищаться против ужасающей силы атакующего чудовища. Лезвие с глухим звуком ударило по толстой шее, но удар не принес результата. Длинные клыки в открытой пасти лишили бы Одиссея жизни в одно мгновение, если бы не стрела из лука Антифия, которая попала твари в глаз. Змею отбросило назад в тень. Она зашипела от боли.

Эперита поразила скорость атаки и реакция товарищей, но он недолго стоял, словно прикованный к месту. Страх перед змеями его больше не сдерживал. В одно мгновение юноша снова стал воином, понимающим, что смерть совсем рядом с ними, а его друзьям угрожает опасность. Не раздумывая, он бросился вслед за отступающими кольцами огромной твари. Змея уходила так быстро, как только могла, но наполовину ослепленная и не совсем понимающая, что произошло, она врезалась в одну из раскрашенных колонн. Дерево треснуло, полетели щепки, и тварь остановилась.

Эперит мгновенно набросился на чудовище. Воин опустил меч на блестящую кожу, но, как и у Одиссея, меч отскочил от тела. Жуткую кожу было невозможно пронзить. Чешуйки напоминали твердые кожаные доспехи, они располагались одна к другой, формируя неуязвимую броню. Юноша снова ударил, и рука у него онемела после того, как сила удара вернулась назад в двукратном размере — меч отскочил от естественной брони змеи.

Боль от стрелы Антифия заставила змею на какое-то время забыть о людях, которые вторглись в ее лежбище. Но после второго удара Эперита тварь немного отползла назад и склонила жуткую голову набок, рассматривая человека. В оставшемся глазу светились злоба и разум. Чудовище оказалось крупнее Пифона. Если в пещере рядом с местом пребывания Пифии стояла кромешная тьма, то здесь в храм попадало достаточно света, чтобы полностью рассмотреть порождение Ехидны. Оно поднималось до потолка храма — а это расстояние равнялось росту двух высоких мужчин. Но даже это составляло только одну четверть от полной длины змеи.

Чудище не оставило Эпериту времени на отвращение, ужас или восстановление сил. Оно бросилось на него со скоростью летящей стрелы. Юноша даже не успел поднять меч, чтобы защититься, а костлявая голова уже отбросила его на одну из колонн, словно детскую игрушку. У него перехватило дыхание от удара, все перед глазами поплыло, нельзя было понять, где он находится…

Одиссей бросился ему на помощь, оказался перед другом и стал бить тварь мечом. В то же самое время Эперит услышал звон тетивы лука Антифия и увидел стрелу, напоминавшую серебристый свет в тени. Она отскочила от бронированной шеи твари. Теперь чудовище свернулось кольцами, чтобы атаковать с большей силой, оно раскачивалось перед Одиссеем, выжидая шанс броситься на него. В ответ царевич осторожно пытался подойти достаточно близко, чтобы при помощи меча порубить мягкое брюхо змеи. Но ему постоянно приходилось отступать — тварь меняла положение.

Антифий опустился на одно колено справа от Эперита и снова натянул лук. Он потратил еще одну стрелу, которая опять отскочила от жесткой кожи, потом выхватил меч и бросился вперед. Но до того, как лучник успел добраться до Одиссея, змея взмахнула гигантским хвостом и отбросила его назад — на колонну, где воин остался лежать без движения. Увидев, как товарища смели с пути, Одиссей выкрикнул имя Афины и бросился в атаку под нависающей сверху головой чудовища. Широким взмахом мускулистой руки он вонзил меч в змеиную шею.

Тварь, которой было несчетное количество лет, заорала от ярости и боли. Потом змея заскользила по полу назад, к дальней стене храма, вырвав глубоко застрявший в теле меч из руки Одиссея. Когда чудовище ползло по полу, было видно, что ее тело в середине раздулось, что замедляло движение. «Значит, вот какова судьба Полиба», — подумал Эперит, пока еще окончательно не пришедший в себя. Затем он услышал у себя за спиной голос Ментора, который выкрикивал имя Одиссея из дверного проема. Юноша никогда не получал удовольствия от звука этого голоса, но теперь радовался ему. Он лишь надеялся, что Ментор привел с собой остальных.

Эперит снова посмотрел на змею и понял, что чудовище не отступает и не намерено умирать от раны, нанесенной Одиссеем, а собирается опять ударить и выбирает положение поудобнее. Молодой воин крепко сжал меч, с трудом поднялся на ноги. Его подташнивало. Инстинктивной реакцией было бежать на защиту Одиссея, но это уже запоздало. Тварь открыла пасть, из которой текла слюна, обнажив клыки длиной с копья. Они казались голубыми и будто светились в тусклых лучах, идущих от входа в храм. Затем чудовище бросилось на безоружного царевича. Одиссея подбросило в воздух от силы атаки, но ему каким-то образом удалось ухватиться за змеиную голову и повиснуть на ней.

Мгновение Эперит не мог ничего поделать, он только смотрел, как змея пытается вырваться и сбросить Одиссея. Тварь трясла головой, будто необъезженная лошадь, пытающаяся скинуть наездника. Но сила захвата человека не уменьшалась, даже когда змея билась, ударяя человеческим телом о колонны. Пыль клубами поднималась с потолка.

А затем юношу охватила ярость битвы. Он забыл про свое отвращение при виде огромной змеи и снова бросился в атаку, вскочил на тварь и вонзил лезвие между плотно расположенных чешуек. Ярость придала ему сил, меч проскользнул между находящих друг на друга чешуек в мягкую плоть. Хлынула струя черной крови, запачкав ему кисти рук и предплечья.

В это мгновение он услышал треск и заметил, как Одиссей летит через храм, все еще держа в руке клык, который вырвал из части чудовища. Царевич упал на каменное возвышение и больше не двигался.

Эперит судорожно пытался высвободить меч Полиба, чтобы нанести побольше ран, но змея больше не обращала на него внимания. Теперь она нацелилась на человека, который дважды ранил ее. Чудовище пришло в бешенство от боли, которая волнами прокатывала по его телу — от глаза, лишившегося зрения, до клинков, которые пронзили ранее непробиваемую плоть. Змея страстно хотела мстить. Взгляд Эперита был зафиксирован на Одиссее. Он знал, что теперь не в состоянии спасти друга от твари, и понял, что все его надежды вот-вот умрут вместе с командиром. Затем он услышал яростный крик, и из тени выбежал Ментор.

В мгновение ока Ментор оказался между чудовищем и Одиссеем. Он бросил щит и вдавил тупой конец копья в землю рядом с царевичем так, что острие смотрело прямо вверх по траектории движения змеиной головы. Едва ли заметив появление нового человека из-за ярости и боли, тварь всем весом своего тела бросилась на Одиссея — и напоролась на копье Ментора. Оно вошло ей в мозг и вышло в верхней части головы, мгновенно убив.

Эперит свалился со спины убитого чудовища и пополз к тому месту, где на полу лежали Одиссей и Ментор, придавленные весом упавшей туши. Антифий все еще оставался без сознания, и молодому воину пришлось приложить все оставшиеся силы, чтобы отодвинуть тяжелую голову змеи, придавившую двух людей, и отбросить ее в сторону.

К счастью, никто не пострадал очень сильно. Несмотря на все атаки змеи, Одиссей получил только одно ранение — небольшой порез над бровью, откуда струилась кровь. Они нашли Антифия, возвращающегося в сознание, но тот тоже заработал лишь несколько синяков и порезов.

— А где Полиб? — спросил Антифий, глядя на мертвое чудовище.

— Вон там, — ответил Эперит, показывая на раздутый живот твари.

Антифий подошел к змее и достал кинжал из-за пояса. Пока остальные наблюдали за ним, он рассек мягкую ткань брюха. Чтобы раздвинуть края разреза, пришлось приложить силу. Внезапно на пол храма вылилось огромное количество жидкости, забрызгав лучника. Крови оказалось столько, что под ним чуть не подогнулись ноги. В центре лужи оказался скользкий кусок мяса, который вывалился, словно потроха из приносимой в жертву коровы. Завороженный зрелищем Эперит сделал шаг вперед, но мгновенно в ужасе отпрыгнул назад, когда огромное количество маленьких змеек из разреза в теле матери выскочили и бросились на свободу в затененные части храма.

От этого зрелища у него задрожали ноги, мышцы стали ватными, пришлось закрыть глаза, чтобы его не стошнило. Эперит хотел бежать прочь, но рухнул на кучу змей, скользящих холодной массой вокруг его ног. Но страх бесчестья пересилил, и он остался на месте. Только когда наступила относительная тишина, юноша снова осмелился раскрыть глаза.

Самым большим извлеченным из тела змеи предметом оказался Полиб. Антифий взял его правую руку и окровавленным кинжалом отсек два пальца — указательный и средний. После этого он отбросил руку от себя в лужу крови и плоти, убрав трофеи в кошель. Эперит подумал, что у Антифия есть на это право, и никто не оспаривал его решения.

Их задача была решена, а обещание Одиссея, сделанное богине, он выполнил. Поэтому воины забрали оружие и вышли на улицу. Спускались сумерки, стоял зимний вечер. После тяжелого, зловонного воздуха в храме Эперит с удовольствием вдыхал чистый воздух. Он внезапно почувствовал облегчение, даже радость от того, что остался жив. Юноша понял: опасаясь встречи со змеей, он пребывал в напряжении на протяжении многих дней, но теперь сможет наслаждаться перспективой посещения Спарты, где они будут жить в роскоши и гостях у одного из богатейших царей Греции.

Затем какой-то звук за спиной заставил его повернуться. Он увидел Полиба, который, шатаясь, спускался по ступеням. С него капала змеиная кровь, он протягивал изуродованную руку, прося о помощи. Другие тоже повернулись. Они были потрясены не меньше Эперита при виде жуткого упыря, который каким-то образом выжил после проглатывания его чудовищем. Наглая ухмылка и самоуверенность исчезли. Теперь глаза Полиба округлились от ужаса, он явно был не в себе.

Когда Полиб приблизился, Эперит увидел, что у него шевелятся губы. Он что-то бормотал, повторяя слова снова и снова. Вначале Эперит не мог разобрать смысла, потом внезапно Полиб стал говорить громче, произнося слова нараспев.

— Пальцы. Пальцы, — стонал он, протягивая руку к молодому воину. Затем он заорал мерзким голосом: — Отдай мне мои пальцы!

В последнее мгновение он выхватил кинжал из-за пояса Эперита и направил ему в живот. Юноша непроизвольно схватил Полиба за запястье левой рукой и отвел лезвие в сторону, затем правым кулаком врезал ему в челюсть. Бывший командир наемников полетел спиной вперед в пыль.

Одиссей шагнул вперед, направил меч на горло Полиба и одним ударом отсек ему голову.

 

Глава 14

Лук Ифита

Эперит наклонился, чтобы забрать кинжал из руки мертвого Полиба. Затем, ни слова ни говоря, друзья пошли прочь из двора. После этого дня схваток все они были покрыты кровью, поэтому направились вниз со склона к источнику, разделись и вымылись в холодной, но освежающей воде. Ментор сообщил: с последними тафианами быстро разделались, но когда Галитерс отправил его на поиски Одиссея, он еще не знал, сколько они сами понесли потерь. Зато Ментор точно знал, что голоден, и очень хотел чего-нибудь съесть.

Пока воин говорил, на противоположном берегу ручья появилась толстая овца, ее шерсть в сумерках блестела, словно серебро.

— Это ответ на наши молитвы, — сказал Ментор, доставая кинжал из-за пояса и заходя в ручей.

— Оставь ее в покое, — предупредил Одиссей. — Не думаю, что нам следует ее касаться.

Они услышали блеяние на тропе, чуть дальше того места, где появилось животное. Среди разбросанных по обоим берегам камней и между кустарников пробирались другие серебристые овцы. Вода бурлила. Вслед за овцами накатывал непроницаемый туман, он клубился между жирных тел и тянулся к четырем людям. Вскоре он окутал все вокруг них, и Эперит видел только Одиссея, сидевшего на камне рядом с ним. Они слышали блеяние овец и видели их тени в тумане, но сотоварищей из вида потеряли. Затем из тумана послышался голос:

— Очень мудро с твоей стороны, что ты не подпустил приятеля к моим овцам. Мне пришлось бы его убить, хотя он и прикончил ту змею.

Они подняли головы и увидели высокого златовласого молодого человека с огромными серыми глазами, стоявшего перед ними. Через одно плечо у него была перекинута серебристая овечья шкура, а свободной рукой он держал длинный крюк и сурово и выжидательно смотрел на них. Одиссей быстро узнал Афину и рухнул перед ней на колени. Эперит последовал его примеру и склонил голову, чтобы не смотреть на богиню.

— Госпожа, тварь мертва, храм очищен, — обратился к ней Одиссей.

— Я не назвала бы его чистым, — пожаловалась Афина. — Но чтобы показать тебе, как боги награждают тех, кто подчиняется их приказам, я собираюсь сказать тебе две вещи в ответ на избавление моего храма от любимца Геры. — Она протянула гладкие белые руки к двум людям и подняла их на ноги. — Во-первых, Одиссей, Тиндарей уже решил, что Елена выйдет замуж за Менелая.

— Значит, мне следует немедленно возвращаться на Итаку, — заявил Одиссей.

Богиня нежно потрепала его по рыжеватым волосам.

— Не спеши, пожалуйста. Зевс желает, чтобы Елену отдали Менелаю — он планирует что-то важное, но никому не сообщает, что именно. Однако ты все равно должен отправиться в Спарту. Человек, столь симпатичный, как ты, непременно найдет там влиятельных друзей. Возможно, и что-то еще… Но я не хочу тебе обо всем рассказывать, чтобы не испортить впечатлений.

Одиссей выглядел обеспокоенным.

— Ты сказала про две вещи, госпожа.

— Да. Отправляйся в Мессению и пополни припасы. Там встретишь человека, переходящего ручей по броду. У него будет большой лук из рога, подаренный его отцу богом Аполлоном. Тебе нужно придумать, как забрать у него этот лук, поскольку ему самому он более не потребуется. Как ты это сделаешь, я оставляю на твое усмотрение. Но для тебя самого будет плохо, если ты уйдешь из Мессении без этого лука. Ты меня понял?

— В чем важность этого лука? — спросил Одиссей.

Но богиня уже исчезла, словно проглоченная туманом. Тихое блеяние овец тоже заглохло, а туман вокруг них рассеялся. Они увидели Ментора и Антифия, которые в удивлении оглядывались вокруг.

— Откуда появился этот дым? Из Гадеса? — спросил Ментор. — И куда делись овцы?

Антифий подошел к Одиссею и Эпериту.

— Где вы были все это время? — спросил он. — Болтали друг с другом в тумане?

Было ясно, что Ментор с Антифием не поняли, что находились рядом с богиней. Одиссей с Эперитом не ответили и пошли назад вверх по течению, чтобы забрать свои щиты и копья.

* * *

В сражении погибли три итакийца. Эперит ожидал большего количества жертв, но островитяне оказались более крепкими людьми, чем выглядели. Впервые увидев их, он посчитал их простыми людьми, не склонными к борьбе, недостаточно выносливыми и стойкими для участия в сражениях. Ему казалось, что они предпочитают вино и песни аэдов, а не приключения, испытания и трудности. И так и было. Но в этих островитянах также было что-то, что давало им силу, стойкость и боевой дух, превосходящие все, с чем он сталкивался ранее. Их общая островная родина объединяла и воодушевляла их. Они снова и снова показывали себя при каждом испытании. Эперит начал медленно понимать источник их силы, слушая их рассказы у костра по вечерам и ворчание во время долгих пеших переходов. Все шло от их любви к Итаке и простой свободы, которой они наслаждались там. Они сделают все, что от них потребуется, чтобы вернуть этот идиллический мир, который украл Эвпейт.

Эперит знал погибших только в лицо, хотя их товарищи определенно оплакивали их и сожалели об их потере. Их похоронили вместе на горе, где они погибли. Место отметили холмиком из камней, а когда положили последний, все одновременно трижды вскрикнули над могилой товарищей. После этого юноша не слышал упоминания их имен на протяжении многих месяцев.

Дамастора нашли у подножия склона. Он все еще оставался без сознания. На лбу у него образовался огромный синяк, а голова болела и на следующий день. Однако этот воин больше всего расстраивался, что пропустил сражение. Эперит пытался успокоить его, говоря, что никто не считает это позорным, но понимал разочарование Дамастора. Он упустил славу, которой наслаждались товарищи.

Им повезло обнаружить мулов тафиан, привязанных у подножия склона. Среди них оказались и их собственные животные, отыскались и богатые подарки Тиндарею. Поскольку многие итакийцы получили ранения в бою, которые требовалось перевязать, Одиссей приказал разорвать красивые платья на бинты. Конечно, товарищи посмеивались над ранеными в ярких желтых и голубых бинтах, но вскоре прекратили — после того, как Одиссей перевязал себе рану на лбу пурпурным куском материи. Они были рады наличию чистой ткани, которая подходила гораздо лучше, чем грязные плащи и туники мертвых. Но люди беспокоились из-за того, что их командир решил использовать подарки Елене именно таким образом. Эперит задумался, сколько бы еще знатных господ поставили бы заботу о своих подчиненных перед собственными интересами.

В ту ночь они спали у порога храма. На рассвете все вернулись на гору и выкопали большую могилу для тафиан, которых сами и убили. Потребовалась большая часть утра, чтобы яма получилась достаточно большой. Многих прикончили, когда они лежали ранеными на земле и просили о пощаде у людей, дома которых отобрали. Но наемники не получили пощады, кроме спасения от питающихся падалью птиц, круживших над головами.

К полудню отряд тронулся в путь в направлении Мессении. Им было грустно из-за гибели товарищей, но настроение улучшала победа над Полибом. Боги оказались с ними на поле брани, их защита вселяла в воинов мужество и надежду, она воодушевляла. Многие показывали на Одиссея, который шел первым, и говорили, что бессмертные боги благосклонны именно к нему. Несколько тафиан сбежали. В конце концов, они доберутся до Итаки с сообщением о том, что дичь превратилась в охотника. Но к тому времени Лаэртид и его люди уже будут гостями во дворце Тиндарея и вне пределов досягаемости Эвпейта.

Солнечная колесница не успела далеко зайти по покрытому облаками небу, когда люди почувствовали запах навоза и дыма. В воздухе появились и другие знакомые запахи города. Вскоре от Мессении их отделяли только возвышенности впереди. Рядом с Одиссеем находился Ментор. Царевич подозвал к себе Дамастора, Антифия и Эперита.

— Вчера я повел себя, как дурак, поведя отряд между тех гор. Поэтому сегодня отправляю вас четверых на разведку. Если столкнетесь с какими-то проблемами, отправьте кого-нибудь предупредить нас. Мы будем недалеко.

У них не возникло трудностей, когда разведчики решили значительно обогнать остальной отряд, потому что его продвижение сдерживали мулы и раненые. Вскоре они добрались до возвышенностей, отделявших их от Мессении, и встали на дороге, которая петляла между ними. Склоны были усыпаны камнями и круто поднимались вверх с обеих сторон. Это было еще одно подходящее место для засады. После разгрома отряда Полиба и гибели его самого встреча с какими-то еще тафианами казалась маловероятной. Но путешественники в Греции (даже если они были вооруженными воинами) всегда рисковали столкнуться с какими-нибудь разбойниками. Поэтому Ментор предложил разделиться на две группы: одна пойдет по левой стороне от дороги, вторая — по правой.

— Мы с Эперитом пойдем налево, — сказал он. — А вы отправляйтесь направо, только не исчезайте из поля зрения.

С этими словами он начал взбираться по каменистой осыпи более крутого склона. Эперит полез сразу же за ним. Воины перебирались через небольшие валуны, продирались сквозь густой кустарник. Очень скоро оба вспотели, несмотря на холодный день и только что начавшийся моросящий дождь. Камни намокли, и продвигаться вперед стало опаснее, но они сумели снова добраться до ровного участка и посмотреть на другую сторону дороги. Дамастор с Антифием взбирались вверх по неровному склону с другой стороны.

Теперь впереди маячили более высокие горы, закрывая из виду все, что находилось за ними. Воины продолжили путь между выходов породы и валунов, которые свалились сверху. Вскоре они услышали звук бегущей воды. Он доносился из низкой долины, которая пересекала дорогу и располагалась между нами и большей горной цепью.

Ментор бросился вперед и вскоре уже кричал Эпериту, чтобы тот присоединился к нему.

— Река, — сказал он. — Дорога снова начинается с другой стороны.

Эперит посмотрел вниз в долину. Река оказалась широкой и быстрой, воды стало больше после недавних дождей, которые шли в горах на востоке. Но она не представляла собой такого серьезного препятствия, как то, с которым они столкнулись несколько дней назад. По крайней мере, здесь оказалось достаточно мелко, чтобы перейти вброд. Препятствие не замедлило бы продвижение отряда.

Затем Эперит перевел взгляд на противоположный берег, где продолжалась дорога в Мессению. Он обратил внимание на одинокую фигуру, пробиравшуюся среди камней. Юноша нырнул за ствол поврежденного бурей оливкового дерева и жестом показал Ментору, чтобы тот тоже спрятался. Затем он посмотрел на другую сторону дороги, на Дамастора и Антифия, чтобы проверить, заметили они этого человека, или нет. Его встревожило то, что они его не видели, но уже спускались вниз к броду.

— Я разглядел человека на другом берегу реки, — сообщил Эперит товарищу. — Думаю, что он один, но не уверен. Другие пока его не заметили.

Ментор кивнул.

— Пойду предупрежу Одиссея, а ты пока посмотри, не удастся ли как-то подать нашим знак, чтобы они нас не выдали.

— Скажи Одиссею, что у него есть лук, — крикнул Эперит вдогонку, когда Ментор уже бросился в том направлении, откуда они пришли.

Эперит увидел, что таинственная фигура опустилась на четвереньки и что-то ищет в грязи на дороге. Юноша стал быстро спускаться. Каменистая осыпь представляла собой опасную тропу, а от дождя сделалась еще и скользкой. Молодой воин не надеялся добраться до реки до Дамастора и Антифия, но из-за того, что спешил, маленькие камушки посыпались каскадом вниз на дорогу у него из-под ног. Это привлекло внимание человека на противоположном берегу. Он поднялся на ноги и посмотрел через бегущую воду на двух людей, как раз добравшихся до дороги. Они удивились не меньше, обнаружив еще кого-то в маленькой долине.

Эперит спрыгнул с небольшой высоты, чтобы присоединиться к товарищам. Все молча с любопытством смотрели на молодого человека. Он оказался невысоким и бледным, мускулы были почти неразвиты, и этот юноша больше походил на живой скелет, а не на человека. Обращала на себя внимание густая копна черных волос, жалкая юношеская бородка обрамляла костлявый подбородок. Доспехи отсутствовали, из оружия имелся только кинжал, свободно болтавшийся на поясе, а лук из белого рога висел на спине.

Великолепный лук казался слишком большим для худого парня. Эперит понял, что это и есть то оружие, которое Афина велела забрать Одиссею. Молодой воин подошел к Антифию и спросил, что тот думает о незнакомце.

— Ребенок с оружием бога, — ответил лучник, жадно оглядывая лук.

Дамастор с ним согласился. Он обратился к незнакомцу громким голосом, перекрикивая шум руки. Парень смотрел на них одновременно с опаской и интересом.

— Что мальчик делает с луком для мужчин? Ты его украл у отца, или же он отдал его тебе в надежде, что лук сделает тебя мужчиной?

— Что ублюдок вроде тебя знает о подарках отца?

Молодой человек выглядел таким робким и жалким, что Эперит поразился такому злому и сварливому ответу. Ему стало забавно. Мгновение Дамастор стоял молча, ошеломленный дерзостью юноши, но поняв, что его оскорбили и унизили, пришел в ярость. Он сжал челюсти, прищурился и вошел в воду, ровно держа копье над плечом. Заметив его действия, лучник на другом берегу снял оружие с плеча, достал стрелу и направился навстречу. Если этот юноша не являлся великолепным стрелком, исход схватки можно было предугадать.

Эперит беспокоился за Дамастора, хотя грубость заслуживала наглого ответа. В отличие от друга, Антифий хохотал над его раздражением. Казалось, что это встреча совершенно его не расстроила и не вызвала беспокойства.

— Отдай мне оружие, парень, и я обещаю не убивать тебя! — закричал Дамастор.

В ответ послышался звон тетивы огромного лука. Антифий подавился очередным смешком, когда стрела снесла с головы Дамастора бронзовый шлем, который отбросило далеко за реку. Шлем поскакал по камням за итакийцами.

Дамастор так удивился, что рухнул в воду с громким всплеском. Его товарищи на берегу смеялись до слез, вскоре послышался и смех с дороги за их спинами. Эперит повернулся и увидел приближение остального отряда с Одиссеем и Ментором во главе. Из всех лишь одного Одиссея не забавляла сложившаяся ситуация.

Вместо того чтобы смеяться над Дамастором, он бросил оружие на землю, вошел в воду, проследовал мимо старающегося подняться товарища и направился к молодому человеку, держащему лук. Тот уже приготовил к стрельбе новую стрелу и целился Одиссею в грудь, но царевич не показал страха. Он остановился на расстоянии копья от незнакомца, вначале посмотрел на парня, потом на огромный лук у него в руках.

— Меня зовут Одиссей, сын Лаэрта с Итаки, — представился он, глядя лучнику прямо в глаза и улыбаясь. Это удивило Эперита, поскольку он ожидал, что друг будет представляться Кастором, сыном Гилакса с Крита. Однако царевич его не разочаровал, вновь продемонстрировав свою лживую натуру. — Я приехал в Мессению за тремястами овцами, украденными с моих островов. Заплачу тебе за любую помощь, которую ты сможешь мне оказать.

Парень колебался мгновение, раздумывая, а затем, ко всеобщему облегчению, опустил лук и шагнул вперед, протянув руку в знак дружбы.

— Меня зовут Ифит из Эхалии. Мой отец Эврит-Лучник, любимец Аполлона. Что касается твоих овец… — он пожал плечами и виновато развел руками. — Я никогда не видел страны, где было бы их так мало. Но, может, ты поможешь мне?

— Если смогу, — ответил Одиссей, опустил одну из крупных ладоней на костлявое плечо Ифита и повел его на другой берег реки.

— Я потерял несколько лошадей.

— Потерял?

Ифит улыбнулся.

— Не совсем, — улыбнулся Ифит. — Мой отец и братья считают, что их украл Геракл.

В этот момент Дамастор наконец поднялся на ноги. Воин, расплескивая воду, направился по броду к молодому лучнику. Ифит увидел его и, быстро приняв решение, пошел навстречу. Скорость его реакции соответствовала продемонстрированной ранее остроте языка. Юноша вытянул вперед руки ладонями вперед.

— Прости, друг. Мне очень жаль, что между нами возникло непонимание. Это только моя вина. Я принял тебя за разбойника, не поняв, что на самом деле ты, вероятно, человек знатного происхождения.

«Человек знатного происхождения» поразился неожиданной демонстрации дружелюбия, но, подумав мгновение, решил принять извинения. Над случившимся просто посмеялись, демонстрируя добрые чувства, которые помогли спасти репутацию.

Другие воины из отряда перешли на противоположный берег и перевели мулов, нагруженных провизией. Ментор вручил Дамастору его шлем. Он вернул стрелу, которая сорвала шлем с головы, Ифиту.

— Это правда, что ты охотишься на Геракла, парень? — спросил воин, подтверждая, что среди членов отряда уже распространяются слухи.

Ифит уже собирался ответить, но первым заговорил Одиссей.

— Если нам предстоит услышать какую-то историю, а определенно она нас ждет, то давайте выслушаем ее полностью, от начала до конца. Притом — в нужном месте. Сейчас нам следует найти какую-нибудь таверну в Мессении, где мы сможем поесть и пополнить наши припасы. Тогда наш друг и расскажет все. Возможно, он сообщит и про этот лук. Я никогда раньше не видел ничего подобного. Как тебе такой план, Ифит?

— След вора уже давно простыл, — ответил молодой человек. — Может быть, я найду какое-то вдохновение в кубке вина. Пойду с вами.

* * *

Мессения скрывалась в предгорьях западных гор, располагаясь на противоположной стороне долины от более высокой горной цепи Тайгет. Город состоял из нескольких не производящих впечатления хижин на окраинах, за ними шел внутренний круг чуть лучших домов, где жили ремесленники. Эти строения, в свою очередь, окружали середину поселения и дома, принадлежащие купцам и городской знати. Их строения оказались значительно выше, крупнее и гораздо надежнее.

Кривые улицы утопали в грязи после дождя, виднелись глубокие колеи, оставленные тяжело нагруженными повозками, которые время от времени со скрипом проезжали в одну и другую сторону по узким улочкам. Несмотря на холод, голые дети бегали между домов. Они радовались, что не нужно больше сидеть дома, поскольку дождь прекратился. По большей части матери не обращали на них внимания, предпочитая сплетничать с соседками, стоя в дверных проемах. Или же они выполняли домашнюю работу, и было просто некогда заниматься шумными детьми. Везде в воздухе пахло дымом от костров и очагов, на которых готовилась еда, самой едой и навозом.

Этот запах жилья успокаивал, он напоминал итакийцам об их далеком доме.

Вид вооруженных мужчин не был чем-то непривычным и греческих городах. Но раны на телах незнакомцев свидетельствовали о том, что они недавно участвовали в схватке. Поэтому местные жители смотрели на них подозрительно и враждебно. Никто с ними не разговаривал, и если воины сами приближались к горожанам, те или отворачивались, или говорили, что ничем не могут помочь. Несмотря на это, итакийцы наконец добрались до таверны, где хозяин с радостью продал им еды и вина, а за дополнительную плату предоставил большую комнату с соломенными матрасами для всех. Они передали мулов заботам сына владельца таверны, затем вернулись в центральный зал.

В конце дня в таверне было пусто, если не считать их самих и нескольких стариков, оставленных семьями пить вино и согреваться у большого очага в центре комнаты. Потолок казался низким, помещение освещалось только огнем очага и дневным светом, который проникал в открытый дверной проем. Итакийцы шумно заполнили скамьи, начали сбрасывать доспехи и оружие, будто змеи, избавляющиеся от старой кожи. Куча кусков кожи, из которых делались доспехи, щитов из бычьих шкур и бронзы остались валяться на полу. Старики прекратили разговоры, они молча и с интересом наблюдали за вновь прибывшими, возможно, вспоминая те дни, когда их собственные тела были наполнены силой, чтобы носить доспехи, копья и щиты.

К тому времени, как все удобно устроились, крупная женщина принесла две глиняные миски, наполненные холодной водой. За ней следовал хозяин постоялого двора, неся еще две миски. Несколько секунд спустя воины уже смывали грязь с лиц и рук, а пара вернулась с большим сосудом с широким горлом, который они тащили вдвоем. В нем вино уже было разведено водой в пропорции один к двум. Воины вытерли руки о туники, наполнили деревянные кубки вином и выпили, утоляя жажду. Потом по кругу пустили корзины с хлебом. За ними последовали тарелки с жесткой козлятиной, а также с салатом и бобами. Подали много безвкусных пирогов из ячменной муки. Подобные им составляли их основную пищу на пути в Мессению.

Все ели без церемоний и не сдерживались, утоляя голод после многих дней пеших переходов, сражений и скудного питания. Люди почти не разговаривали, набивая животы, и наконец стали вытирать последними кусочками хлеба жир с тарелок. Затем Ментор потребовал еще вина и, когда языки у всех развязались, начались разговоры.

Вначале они вежливо обращались к Ифиту, задавая общие вопросы о его доме и семье. Но разговор медленно и уверенно поворачивал к Геркулесу. Все слышали, как парень сказал Одиссею, что ищет лошадей, предположительно украденных самым знаменитым воином в Греции. Возбуждение участников отряда чувствовалось с тех пор, как имя Геракла было упомянуто. Эперит уже знал бесчисленные истории о его силе, которой никто не может противостоять, отваге, доблести и воинском мастерстве, а также бесконечных любовных победах и похождениях.

Некоторые говорили, что Геракл изменяет движение рек одними руками, другие — что он переспал с пятьюдесятью девственницами за одну ночь, а прочие — что силач убил гигантского льва голыми руками. Благодаря этим рассказам Геракл становился живой легендой, хотя до краткого упоминания его Ифитом воин из Алибаса не думал, что этот человек все еще жив. Его нянька рассказывала ему истории о Геркулесе в детстве, поэтому он казался Эпериту скорее героем легенд, чем реальным человеком — существом из прошлого, который едва ли мог относиться к их времени.

Но силач оставался в живых, что подтвердил Ифит. Молодому человеку не потребовались подначивания воинов, чтобы подробно рассказать им о посещении Гераклом его дома в Эхалии. Вино способствовало открытости. Итакийцы задавали вопросы, и слова скоро полились потоком изо рта юного лучника. Итакийцы слушали их, как скот пьет воду из желоба. Даже Одиссей склонился вперед над кубком, чтобы услышать, что хочет рассказать новый товарищ. Но Эперит обратил внимание, что его глаза постоянно поглядывают на лук, прислоненный к стене.

Давным-давно Иврит, отец Ифита — царь Эхалии и известный лучник — предложил отдать свою дочь замуж за того человека, который сможет победить его в стрельбе из лука. Поскольку сам Аполлон обучал Эврита стрелять из лука, он мог быть уверен в результате, справедливо гордясь своим мастерством во владении этим видом оружия. Но его репутация была так хорошо известна, что лишь немногие потрудились ответить на вызов, и красивой дочери угрожала участь старой девы.

В то время Геракл был другом царя. Эврит обучал его стрельбе в юности, и они остались приятелями. Но жена Зевса, богиня Гера, ненавидела Геракла, наслав на него безумие и заставив убить собственных детей. Когда он пришел в себя, то отказался от жены Мегары. По совету Пифии Геракл искупал вину, служа рабом у царя Эврисфея из Тиринфа.

Будучи в рабстве у Эврисфея, Геракл решил принять вызов старого друга, чтобы жениться на Иоле, рассматривая ее, как потенциальную замену несчастной Мегаре. У Эврита не было выбора, кроме как принять вызов. Это стало вопросом чести, хотя у царя-лучника и имелись опасения. Ведь ходили слухи, будто стрелы Геракла волшебным образом направляются к цели.

Так и вышло. Геракл стал первым человеком, победившим Эврита в стрельбе из лука.

Но царь знал и про любовь Геракла к женщинам, и про отношение к Мегаре. Друг или нет, но он слишком любил дочь, чтобы отдавать ее в жены худшему мужу в Греции. Поэтому, как объяснил Ифит, его отец объявил результаты соревнований недействительными из-за волшебных стрел Геракла и выгнал его из дворца. Только один Ифит возмутился таким отношением к знаменитому гостю. Им руководило сильное чувство справедливости, кодекс героев и дружба, которая возникла между ним и Гераклом во время недолгого пребывания последнего в гостях.

— Мне было неприятно видеть, как такого могущественного человека вышвыривают из дворца, словно нищего, — признался он. — А когда через несколько дней украли двадцать четыре лучшие лошади, я единственный не поверил, что это сделал Геракл. Такая мелкая месть ниже его достоинства. Он скорее бы в одиночку штурмовал дворец и положил нас всех на плитки пола, как опавшие листья осенью.

Воины пытались представить Геракла — огромного, даже более мускулистого, чем Одиссей, мужчину вполовину выше его ростом. Они видели мысленным взором, как он одним ударом кулака раскрывает двери, ведущие во дворец, а затем режет Эврита и его стражников, словно стадо козлов. Герой проносился в их мыслях, словно ураган. Наконец они заметили, что Ифит прекратил рассказ.

— И что ты думаешь теперь? — спросил Ментор. Он заговорил первым после того, как царский сын начал повествование.

— Среди людей, с которыми я разговаривал, ходят слухи. Они говорят, что большой табун лошадей на север, к Тиринфу, гнал одинокий воин в шкуре льва. Это был крупный мужчина с мускулами, не уступающими по размерам валунам. Они так говорят. Я же направился на юг в Мессению, надеясь, что лошади моего отца будут спрятаны здесь ворами, а не Гераклом.

Теперь заговорил Галитерс.

— И ты все еще отказываешься верить, что твой друг украл этих ценных лошадей? Мне кажется, что это сделал он. Все ясно, как день. В конце концов, все знают, что Геракл — раб в Тиринфе и носит шкуру Немейского льва, которого убил в Немее. То, что ты говоришь, представляется мне не слухами, а новостями.

— Да, — согласился Ифит. — Это может отрицать только дурак — или друг. Но даже верность и преданность не могут подавить подозрения. Я уже давно думаю, что должен встретиться с Гераклом и посмотреть ему в глаза.

Дамастор откинулся на спинку скамьи и присвистнул, выражая мысли всех остальных. Эперит посмотрел на Ифита в новом свете. Как мальчик может даже думать о том, чтобы выступить против Геракла?! Только чрезвычайно храбрый человек может стремиться к поединку, который закончится его собственной позорной смертью.

Отряд воинов молча смотрел на гостя.

— А как ты надеешься получить лошадей назад, если их забрал Геракл? — спросил Одиссей. — Ты же знаешь его репутацию.

— У меня есть лук. Вот взгляни сам. — Ифит гордо протянул Одиссею изогнутое оружие. Он получал удовлетворение, глядя, как внимательно и со знанием дела его рассматривает царевич. — Может, у Геракла и есть волшебные стрелы, но этот лук — дар бога. Аполлон подарил его моему отцу, а тот, в свою очередь — мне. Лук обладает божественной силой. При помощи него можно попасть в глаз ястребу с расстояния, в два раза превышающего то, с которого из лука стреляют смертные. Им может пользоваться только человек, которому его отдали добровольно. Если Геракл найдет этот лук, то, несмотря на свою огромную силу, он не сможет натянуть тетиву. Поэтому я с уверенностью и заявляю тебе: если лошади моего отца находятся у Геракла, а он не согласится мне их вернуть, я использую этот лук, чтобы восторжествовала справедливость.

Эпериту нравился Ифит. Но, несмотря на божественное происхождение и силу лука, он все равно не верил, что парень способен убить Геракла — особенно, если Одиссей выполнит приказ богини и заберет лук у Ифита.

Юноша смотрел, как царевич восхищается оружием, в которое так верит Ифит, как проводит пальцами по гладкой поверхности из обработанного рога, поражаясь мастерству того, кто его сделал. Одиссей встал и попробовал натянуть тетиву, обнаружив, что лук подчиняется его воле, словно был изготовлен специально для него. Молодой воин понял, что Одиссей страстно желает оружие — всем сердцем, как мужчина может желать только женщину.

— Хозяин! — крикнул Одиссей. — Неси еще вина! Мои люди хотят напиться допьяна.

Под приветственные крики стражников принесли еще один сосуд с широким горлом, но Одиссей не стал пробовать вино. Он объявил, что идет проверить мулов. Забрав с собой лук, царевич вышел через дверь, которая вела на конюшни. Ифит занервничал без своего ценного оружия. Он не мог спокойно сидеть, когда лука не было в пределах его видимости, поэтому встал, вежливо извинился, пообещал вернуться и последовал за Одиссеем. Эперит немного подождал и тоже пошел следом.

Он добрался до двери во двор и услышал голоса, доносившиеся из конюшен с другой стороны. Стоя в тени, он услышал, как Одиссей объясняет их истинную причину путешествия по Пелопоннесу.

— А когда вы отправитесь в Спарту? — спросил Ифит.

— Не будем откладывать дольше, чем необходимо, — ответил Одиссей. — Может, завтра, если раны у людей начнут затягиваться, и воины окажутся в достаточно хорошей физической форме. А ты, Ифит? Когда отправишься в Тиринф?

— Мессения меня ничем не привлекает, — сказал парень. — Завтрашний день подойдет прекрасно. Не лучше и не хуже, чем любой другой. След и так уже почти простыл. Но исполнение моей цели нельзя откладывать. Я должен найти Геракла.

Эперит пересек двор. Он освещался только светом луны, внушающим суеверный страх. Высвечивались дюжины маленьких лужиц на грязной земле, которая все еще не высохла после дождя, который шел днем. Мулы прижимались друг к другу во тьме. Одиссей поглаживал их длинные носы и уродливые подергивающиеся уши. Ифит стоял в углу конюшни и снова держал свой лук.

— Привет, Эперит, — поздоровался Одиссей.

— Добрый вечер, господин.

— Значит, напиваться не хочешь?

— Нет. Я подумал, что мне лучше присоединиться к тебе и посмотреть, не смогу ли я отговорить Ифита от преследования Геракла.

— Боюсь, что нет, — ответил молодой лучник. — Я считаю долгом чести найти друга и доказать, что слухи неверны.

— Или соответствуют действительности.

— По крайней мере, отправляйся в путь вместе с нами, Ифит, — предложил Одиссей. — Спарта находится на пути в Тиринф. Мы пойдем вместе и составим друг другу компанию. Ты нравишься людям.

— Это так, — согласился Эперит. — Кто забудет, как ты сбил шлем Дамастора своей стрелой? И даже он сам тебя простил за это. Тебе следует к нам присоединиться.

Когда Ифит уверенно покачал головой, Одиссей направился к багажу, стоявшему в углу конюшни, встал на колени и развязал один кожаный мешок.

— Мне грустно из-за твоего решения, — вздохнул он, снова вставая. В руке царевич держал меч отца, подарок для Тиндарея. Он достал его из ножен, богато украшенный клинок с витиеватой гравировкой заблестел в серебристом свете. Каждая мельчайшая деталь рисунка высвечивалась луной, когда Одиссей поворачивал меч в одну и другую сторону. Эперит никогда не видел столь искусно сделанного оружия, такой великолепной работы.

Меч в руке Одиссея выглядел смертоносным. На какое-то мгновение Эперит испугался, что друг хладнокровно убьет Ифита и заберет у него лук. Лучник тоже смотрел неуверенно, сделав шаг назад и покрепче сжимая лук. Но как только он это сделал, царевич убрал меч назад в ножны и протянул Ифиту рукояткой вперед.

— Если ты не пойдешь с нами в Спарту, то должен навестить меня на Итаке после того, как я верну трон нашей семье. Там я радостно приветствую тебя, мои рабы омоют и оденут тебя, мы будем вместе трапезничать, как старые друзья. Я обещаю тебе это, Ифит! Перед лицом Зевса предлагаю тебе дружбу на всю жизнь — почетный союз, который будет священен для моих и твоих потомков на протяжении семи поколений. И до нашей встречи на Итаке я предлагаю тебе дары, чтобы закрепить нашу клятву дружбы. Я дарю тебе этот меч моего отца, который предназначался в виде нашего подарка Тиндарею.

Лучник взял оружие и внимательно рассмотрел золотую филигрань на кожаных ножнах. Он достал меч и внимательно изучил рисунок на лезвии, попробовал большим пальцем резьбу на рукоятке из слоновой кости, затем подержал его над головой, чтобы посмотреть, как лунный свет отражается от блестящего края. Хотя Ифит и был сыном царя, он никогда не видел такой красоты в изготовленном человеком предмете.

Пока Ифит восхищался работой, Одиссей повернулся к Эпериту и приказал принести одно из его копий.

— Мое лучшее копье, Эперит. И побыстрее!

Эперит побежал в зал, где продолжали сидеть остальные и пили вино из нового сосуда. Они громко приветствовали юношу и спросили, где Одиссей, но он сказал только, что царевичу требуется копье. Галитерс вручил ему огромное древко из ясеня и последовал за ним во двор, где Одиссей и Ифит все еще стояли друг напротив друга.

— Я дарю его тебе, — сказал Одиссей, когда появился Эперит, и забрал у него копье. — Это копье Арес подарил моему прадеду, с тех пор оно передавалось от отца к сыну. Бери его, Ифит, в знак нашей дружбы.

Эперит посмотрел на Галитерса после того, как услышал поразительные заявления Одиссея насчет оружия самого обычного вида. Но старый воин прикусил губу и легко покачал головой.

— Твоя щедрость поражает меня, Одиссей, — сказал Ифит, забирая копье и взвешивая его в правой руке. — Ты на самом деле прекрасный друг и благородный союзник, великодушный человек со многим добродетелями. И ты оказываешь мне большую честь своими словами и подарками.

Он снова посмотрел на то, что ему навязал Одиссей, соблюдая обычай — древний как мир. Такие подарки назывались Ксениями. Ифит принадлежал к царской семье, он уже показал себя человеком чести и верным другом. Поэтому Эперит знал, что он примет клятву Одиссея и даст свою. Юноша наблюдал за тем, как Ифит берет царевича за руку и напряженно смотрит ему в глаза.

— Одиссей, я даю тебе клятву верности и клянусь быть твоим союзником перед всевидящими глазами Зевса. Когда наши отдельные дела завершатся, я приеду к тебе на Итаку, чтобы подтвердить слова, произнесенные нами здесь. А затем ты посетишь дворец моего отца в Эхалии, станешь нашим самым почетным гостем. Я обещаю тебе это, и клятва будет действовать на протяжении семи поколений.

Затем он замолчал и убрал руку. От Ифита требовалось сделать подарок в ответ, чтобы скрепить союз с другой стороны. Но у него не было ничего, кроме потрепанного в странствиях плаща и простого кинжала, заткнутого за пояс. Единственной ценностью был лук — оружие, при помощи которого он мог нанести поражение Гераклу.

Он посмотрел на Эперита, который не мог встретиться взглядом с молодым человеком из Эхалии. Ему было стыдно за участие в хитрости Одиссея, хотя он и не понимал до последней минуты, что задумал царевич. Затем Ифит снова посмотрел на меч, заткнул его за пояс, улыбнулся одновременно с радостью от получения такого богатого подарка и смирением оттого, что придется отдать лук Одиссею. В конце концов, все было волей богов, и они определенно благоволили к итакийскому царевичу.

— Вот мой подарок тебе. Это великое оружие, Одиссей, сделанное самим Аполлоном. Оно будет отвечать тебе, как лира в руках опытного аэда. Ты никогда не промажешь ни одной стрелой, выпущенной из этого лука. А натянуть его сможешь только ты или тот, кому ты его добровольно отдашь. Я отдаю его тебе по доброй воле и с удовольствием в знак нашей дружбы.

Одиссей забрал лук из руки Ифита. Он был ровным и гладким, сидел в руке так, словно его специально изготовили для него одного.

Все посмотрели на Ифита и поняли, что теперь он никогда не станет пировать в большом зале Итаки, потому что когда он найдет Геракла, то точно умрет.

 

Книга третья

 

Глава 15

Спарта

Они стояли в предгорьях цепи Тайгет и через широкую долину смотрели на город Спарту. Он находился между рекой Эврот и ее притоком, и напоминал золотой медальон на серебряном ожерелье. Это было богатое место, здесь жил многочисленный, воинственный и гордый народ, который разбогател в результате завоеваний и торговли. Его благословением стали холмистые плодородные долины для выращивания зерна и разведения лошадей. Спартанцы славились этим по всей Греции. Эврот свободно тек к побережью, позволяя купцам легко добираться до моря. Тем же путем товары привозили в Спарту из остального мира. Кипрская медь шла оружейникам, нубийское золото и серебро из Аттики — ремесленникам. Сюда поставляли слоновую кость, ткани, керамику и другие предметы роскоши.

Город оказался больше, чем какое-либо поселение, которое Эперит когда-либо видел или осмеливался представить в своем воображении. На окраинах стояли обычные хижины бедноты, но они постепенно уступали место великолепным домам более богатых, людей. Покрытые известкой стены этих зданий стремились вверх, словно гигантские ступени, доходя до городского акрополя на холме, где размещался царский дворец.

Утро было мрачным и холодным, собирался дождь. Но когда Эперит впервые увидел Спарту на фоне крутых гор, тучи расступились, широкие солнечные лучи потянулись вниз, словно пальцы, вытягивающие город из серости. Он мерцал золотисто-белым светом под искрящимися и сверкающими лучами. Стена шла за стеной, ворота вели к другим, одна крыша находила на другую, создавая вызывающее благоговейный трепет сооружение, господствующее над всей долиной.

Отряд покрытых пылью воинов молча смотрел на город. В сравнении с ним Итака представлялась лишь бедным, простым и безыскусным островом, с несколькими ветхими и полуразвалившимися городишками и деревнями. Там не было никаких прекрасных зданий или вызывающих благоговейный трепет дворцов, чтобы произвести впечатление на гостей. Не имелось там и парапетных стенок с бойницами, возвышающихся дозорных башен для отражения завоевателей, мощеных улиц, заполненных богатыми купцами или закованными в бронзу воинами. Родина итакийцев могла только предложить пыльные грунтовые дороги для повозок, которые вели к простым жилищам, окруженных свиньями, курами и собаками.

Эперит бросил взгляд на Одиссея. После Мессении настроение у воинов из отряда улучшилось. Они знали: после того, как переберутся через горную цепь Тайгет и доберутся до Спарты, найдут там еду, питье и смогут долго отдыхать. В отличие от них царевич притих, он ушел в себя. Вечером, перед тем, как пойти по горным переходам, которые приведут к Спарте, Лаэртид предложил Эпериту присоединиться к нему и отправиться в горы на охоту.

Пока царевич стрелял из огромного лука по зайцам на большое расстояние и радовался волшебной точности нового оружия, он снова чувствовал себя счастливым. Часто Одиссей рассуждал о том, к чему бы привело соревнование между луком Аполлона и стрелами Геракла. Но затем они с Эперитом возвращались в лагерь, и уныние и подавленность вернулись. Царевич стал говорить об Итаке и своем беспокойстве о соотечественниках, оказавшихся под гнетом Эвпейта и армии тафиан. Ему страстно хотелось вернуться и сражаться — особенно теперь, когда он знал: муж для Елены уже выбран. Но Афина велела ему продолжать путь. Что он найдет в Спарте? А не выполнить свою задачу и вернуться на Итаку с пустыми руками означало повести оставшихся дворцовых стражников к верной смерти против армии Эвпейта?

— Я чувствую себя беспомощным, Эперит! — признался он, пиная кучу сухих листьев и разбрасывая их по тропе. — Может, я и известен тем, что живу своим умом, но предпочитаю знать, куда иду. Я с удовольствием поменялся бы местами с тобой или с любым другим солдатом нашего отряда. Вы — воины, ваша задача — выполнять приказы. Если ваш командир говорит, что надо убить такого-то человека, вы так и поступайте. Но у меня на плечах висит судьба всего народа. Если я потерплю неудачу, то неудачу потерпит и Итака. А моими командирами являются боги — самые бессердечные, переменчивые и неверные существа из всех, кого только можно представить. Какое им дело, если один из их земных планов не срабатывает? Какое это имеет для них значение? Они возвращаются на Олимп и забывают о своих печалях при помощи амброзии и нектара, пока трупы людей горой лежат на земле, а их души отправляются на вечное отчаяние в Гадес. Но какой у нас выбор? Мы должны просто выполнять их капризы. Клянусь тебе: я отдал бы что угодно, чтобы изменить свою судьбу и самому ее определять.

От этих разговоров у Одиссея еще больше испортилось настроение. Когда они вернулись в лагерь, он сам назначил себя в дозор и остаток вечера ни с кем не разговаривал. Молчание продолжалось и на следующее утро, когда они шли по горным перевалам в долину Эврота. Но теперь, когда Эперит глядел на друга, а город Спарта блестел в долине внизу, то оказалось, что суровое выражение лица царевича исчезло. Он смотрел на город так, словно оценивал противника. Это был вызов, который требовал от него собрать все силы, использовать ум, сообразительность и все имеющиеся ресурсы. Одиссей не мог себе позволить потерпеть неудачу. Внезапно он улыбнулся — и все его лицо преобразилось.

— Галитерс! Проверь, чтобы люди выгляди самым лучшим образом. Нам не нужно, чтобы спартанцы приняли нас за банду разбойников, не правда ли?

Галитерс занялся проверкой брони. Он следил, чтобы все доспехи были плотно зашнурованы и правильно крепились на теле. Затем старый вояка проверил ремни, на которых носили щиты, поясные ремни, а также цветы розовой орхидеи, которые должны напоминать членам отряда о доме, когда они будут наслаждаться роскошью Спарты. Затем все достали из вещевых мешков точильные камни, чтобы наточить лезвия клинков и довести их до убийственного блеска.

— Когда пойдете по этим улицам, вымощенным золотом, я хочу, чтобы вы шли со вздернутыми высоко подбородками, а смотрели только прямо вперед, — сказал Одиссей, выстраивая их в два ряда. — Не глядеть на красивых спартанских девушек, ясно? Помните, кто вы, откуда вы и зачем вы здесь!

Когда они наконец добрались до города, то не увидели никаких красивых девушек. На самом деле, итакийцы вообще видели очень мало людей, если не считать солдат в различных доспехах и одежде. Правда, пустые улицы не отвлекли их от чудес Спарты. Все стены были высокими и хорошо построенными, каждая крепкая дверь украшена красивой резьбой. Почти в любом доме имелась вторая дверь. Пока воины шли по крутой и петляющей дороге ко дворцу, со всех сторон на них смотрели пустые окна. Эперит восхищался этой красотой и великолепием.

Отряд добрался до дворцовых ворот. Двери оказались в два раза выше и шире таких же дверей дворца на Итаке, здесь они были покрыты чеканным серебром и тускло блестели в водянистом послеполуденном свете. Когда воины подошли к воротам, один стражник в полных доспехах вышел из большой караульной будки у стены с одной стороны от входа. Он выглядел напряженным и измотанным.

— Представьтесь и скажите, с какой целью прибыли, — проговорил он усталым голосом. Ему за последнее время явно пришлось много общаться с иноземными знатными господами.

— Меня зовут Одиссей, сын Лаэрта, царя Итаки. Я прибыл свататься к Елене Спартанской, самой красивой женщине во всей Греции.

Последнюю фразу царевич добавил в виде комплимента всей Спарте, но на начальника стражи она не произвела никакого впечатления.

— Простите, господин, но у меня приказ — пропускать только тех, кого пригласил царь. Поскольку я никогда не слышал про Итаку, ее царей и царевичей, вам лучше развернуться и отправиться назад.

Когда Эперит услышал такие слова, он подумал обо всех трудностях, которые им пришлось вынести, чтобы оказаться у этих ворот. И только лишь для того, чтобы им отказали, как какой-то группе нищих! Юноша почувствовал ярость. Она словно вливалась в его вены, заполняла их, он приготовился к схватке.

Судя по ропоту среди товарищей, Эперит понял, что они испытывают те же чувства. Один кивок Одиссея — и они с удовольствием убили бы стражника и начали штурм дворцовых ворот. Но царевич оказался более терпеливым, чем подчиненные, он не продемонстрировал ярости, направляясь к спартанцу.

— Я путешествовал много дней, чтобы добраться сюда, провел два сражения и потерял трех человек. Если не хочешь обратить на себя гнев своего господина, то я советую тебе пригласить его сюда, чтобы он сам предложил мне уйти. Как я уже сказал тебе, я прибыл сюда увидеть дочь Тиндарея. И я ее увижу.

— В таком случае ты ее уже нашел, — прозвучал голос у них за спинами.

Они повернулись и увидели высокую женщину, одетую во все черное, которую сопровождали четыре рабыни и два стражника. Она была красивой, волнующей, женственной и явно притягивала к себе внимание. Но Эперит не мог не испытать разочарования. Они почувствовал, что и Одиссей отреагировал точно также. Его взгляд на мгновение остановился на жестко очерченном рте женщины, неодобрительно поджатых губах и ушах, которые торчали в стороны, словно ручки у амфоры.

Оправившись от удивления, царевич шагнул вперед и поклонился.

— Твоя репутация не позволяет оценить тебя по достоинству, Елена Спартанская.

Она изогнула бровь.

— А твоей репутации просто не существует, Одиссей с Итаки. Но давай не путать, кто есть кто. Я — Клитемнестра, дочь Тиндарея и жена Агамемнона. Елена — моя сестра, она находится во дворце. Так что если ты хочешь присоединиться ко всей толпе, следуй за мной.

По ее приказу массивные ворота распахнулись — невидимые руки открыли створки вовнутрь, и взору преставился большой, но заполненный людьми двор. Воины-итакийцы последовали за Клитемнестрой за территорию дворца. Бросалась в глаза великолепная работа каменщиков, высокие стены, бесчисленные окна и двери дворца. Имелись конюшни, заполненные множеством прекрасных лошадей, у дворцовых стен стояла примерно дюжина украшенных резьбой колесниц, дежурил отряд стражников в богатых доспехах, а бесчисленные рабы бегали взад и вперед с различными поручениями. Воины с Итаки попали в город в городе — место, которое кишело людьми, но все здесь казалось идеально упорядоченным.

— Обычно здесь еще больше суеты, — заметила Клитемнестра, — особенно после того, как стали прибывать претенденты на руку Елены. Но сегодня все могучие воины охотятся на кабана. В последнее время дела во дворце стали… как бы получше выразиться?.. беспокойными. Ведь столько бывших врагов живут под одной крышей. Я думаю, что вы это поймете, раз вы — мужчины. Поэтому Тиндарей повел людей в горы на целый день.

Она развернулась, опустила руки вниз и осмотрела их по очереди, оценивая состояние потрепанной одежды и видавшее виды оружие.

— Я прошу прощения за стражника, — сказала она, и в ее голосе на мгновение послышалась искренняя теплота. — Вероятно, он принял вас за разбойников. У него действительно есть приказ не пускать никчемных претендентов. Но о