Кровная связь

Айлс Грег

Кэтрин Ферри – судебно-медицинский одонтолог, специалист по следам укусов, демонстрирующий блестящее понимание мотивов насильников и убийц, алкоголичка с расшатанной психикой – никак не может решиться взглянуть в лицо собственному прошлому, в котором остались шум дождя по оцинкованной крыше, вызывающий ужас оранжевый пикап, кровавые следы на ковре… Можно ли доверять этим воспоминаниям? Или правда настолько искажена, что девушка никогда не узнает подлинную историю своей семьи? Раскрытие серии загадочных убийств означает не только поимку безжалостного маньяка – быть может, для Кэтрин это единственный способ сохранить здравый рассудок…

 

Глава первая

С чего начинается убийство?

С нажатия на курок? С появления мотива? Или все-таки оно начинается намного раньше, когда на долю ребенка выпадает больше ненависти, чем любви, отчего его жизнь и он сам меняются необратимо?

Впрочем, быть может, это ничего не значит.

А возможно, только это и имеет значение.

Мы судим и наказываем, исходя из фактов, но факты не являются истиной. Факты похожи на скелет, который кто-то откопал спустя много лет после захоронения. Истина гибка и подвижна. Истина жива. Для того чтобы познать истину, требуется понимание, это самое трудное умение, доступное человеку. Для этого требуется увидеть все вместе, воедино, до и после, как это свойственно одному Господу.

До и после…

Именно поэтому мы начинаем с середины, с телефонного звонка, разорвавшего тишину полутемной спальни на берегу озера Понтшартрен в Новом Орлеане, штат Луизиана. На кровати лежит женщина, рот у нее некрасиво приоткрылся во сне. Кажется, она не слышит надрывающегося телефона. Но внезапно резкий звонок проникает в ее затуманенное сознание, подобно тому, как подушечки дефибриллятора встряхивают пребывающего в коме пациента. Рука женщины выныривает из-под одеяла, пытаясь нащупать телефон и не находя его. Она тяжело вздыхает и приподнимается на локте. Негромко выругавшись, она поднимает трубку с ночного столика.

Эта женщина я.

– Доктор Ферри слушает, – с трудом выдавливаю из себя я.

– Ты что, спишь? – В трубке звучит мужской голос, полный сдерживаемого гнева.

– Нет.

Я оправдываюсь автоматически, но во рту у меня сухо, как в пустыне. Я смотрю на будильник. Он показывает двадцать минут девятого. Вечера. Я проспала девять часов. Впервые за много дней мне удалось нормально выспаться.

– У нас свеженький труп.

Я с трудом соображаю, мой мозг еще не очнулся от сна.

– Что?

– Я звоню уже четвертый раз за последние полчаса, Кэт.

Голос пробуждает во мне лавину гнева, желания и чувство вины. Он принадлежит детективу, с которым я сплю последние восемнадцать месяцев. Шон Риган. Проницательный, обворожительный и потрясающий мужчина, обладатель жены и троих детей.

– Повтори, что ты сказал, – прошу я, готовая откусить Шону башку, если он предложит встретиться где-нибудь.

– Я говорю, у нас свеженький труп.

Я тру глаза, пытаясь сориентироваться в темноте. Начало августа, и сквозь мои занавески просачиваются пурпурные отблески заката. Господи, до чего же паршиво во рту!

– Где?

– В округе Гарден-Дистрикт. Владелец типографской фирмы. Мужчина, белый.

– Укусы?

– Хуже, чем у остальных.

– Сколько ему было?

– Шестьдесят девять.

– Господи Иисусе! Это… – Я уже слезаю с кровати. – Но это вообще не имеет никакого смысла!

– Согласен. Никакого.

– Сексуальные маньяки убивают женщин, Шон. Или детей. Но не пожилых мужчин.

– Мы уже говорили об этом. Сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться сюда? У меня над душой стоит Пиацца, да и шеф может появиться в любую минуту.

Я беру со стула джинсы, в которых ходила вчера, и натягиваю их поверх трусиков. Фирменных, под названием «Секрет победы», любимых трусиков Шона, но сегодня вечером ему не удастся на них полюбоваться. И не удастся еще долгое время. А может, он больше не увидит их вообще никогда.

– У жертвы обнаружены какие-нибудь гомосексуальные наклонности? Может, он вызывал мужчин-проституток или что-нибудь в этом роде?

– Ни малейшей зацепки, – отвечает Шон. – Выглядит таким же чистым, как и остальные.

– Если у него дома есть компьютер, конфискуйте его. Он мог…

– Я знаю, что делать, Кэт.

– Хорошо, но…

– Кэт… – Одно-единственное слово, но за ним скрывается так много. – Ты пила сегодня?

По спине у меня прокатывается тяжелая волна жара. Я не притрагивалась к спиртному почти сорок восемь часов, но не собираюсь доставлять Шону удовольствие, отвечая на его вопросы.

– Как зовут убитого?

– Артур ЛеЖандр. – Он понижает голос: – Милая, ты пила сегодня?

У меня в крови уже проснулось желание: кажется, будто маленькие мелкие зубы вгрызаются изнутри в стенки сосудов. Мне позарез нужен обезболивающий ожог, который может дать глоток «Серого гуся». Вот только мне нельзя больше пить. Я принимаю валиум, чтобы ослабить физические симптомы абстиненции, но на самом деле ничто не способно заменить алкоголь, который долгие годы не позволял мне развалиться на куски.

Я перекладываю трубку на другое плечо и достаю шелковую блузку из платяного шкафа.

– Где обнаружены укусы?

– На груди, сосках, лице и пенисе.

Я замираю.

– На лице? Глубокие?

– Думаю, достаточно глубокие для того, чтобы ты сделала оттиски.

Возбуждение притупляет острые углы моего неугасимого желания.

– Выезжаю.

– Ты принимала лекарство?

Шон знает меня слишком хорошо. Больше никто во всем Новом Орлеане даже не подозревает, что я вообще что-нибудь принимаю. «Лексапро» – от депрессии, «Депакот» – против импульсивного поведения. Я перестала принимать оба препарата три дня назад, но не собираюсь обсуждать с Шоном такие подробности.

– Перестать трястись надо мной. ФБР уже там?

– Здесь добрая половина оперативной группы, и они хотят знать, что ты думаешь об этих укусах. Тут кто-то из Бюро фотографирует их, но ультрафиолетовое оборудование есть только у тебя… А когда речь заходит о зубах, то мы полагаемся только на тебя, парень.

Шон, намеренно ошибаясь относительно моего пола, разговаривает, как настоящий полицейский, и я понимаю, что его слышат чужие уши.

– Какой адрес?

– Двадцать семь, двадцать семь, Притания.

– По такому адресу обязательно должна быть охранная сигнализация.

– Отключена.

– Совсем как в первом случае. С Морландом.

Это первая жертва, найденная месяц назад, армейский полковник в отставке, по уши увешанный наградами за Вьетнам.

– Точно. – Шон понижает голос до шепота: – Тащи сюда свою очаровательную задницу, и побыстрее. Хорошо?

Сегодня от его ирландских заигрываний меня тошнит. Так и хочется врезать ему.

– И никаких «я люблю тебя»? – игриво спрашиваю я.

Ответ едва слышен:

– Ты же знаешь, что я не один.

Как всегда.

– Еще бы. Увидимся через пятнадцать минут.

На город быстро опускается ночь, пока я еду в своем «ауди» от моего дома на озере Понтшартрен в район Гарден-Дистрикт, Парковый квартал, благоуханное сердце Нового Орлеана. Я провожу целых две минуты в ванной, пытаясь придать себе презентабельный вид, но лицо у меня все равно припухло ото сна. Мне позарез нужен кофеин. Через пять минут я окажусь в окружении полицейских, агентов ФБР, судебно-медицинских экспертов, начальника отдела по расследованию убийств во время разбойного нападения и, вероятно, самого шефа полиции Нового Орлеана. Я, собственно, привыкла к такому вниманию, но вот семь дней назад – как раз тогда, когда этот урод нанес последний по счету удар, – у меня возникли проблемы на месте преступления. Ничего особенного. Заурядное острое тревожное состояние с реакцией паники, как заявил медицинский эксперт, приводивший меня в чувство. Но приступы паники отнюдь не вселяют уверенность в суровых мужчин и женщин, работающих над раскрытием серийных убийств. Последнее, что им в этом случае нужно, – эксперт-консультант, которая не в состоянии держать себя в руках.

А тут еще о проявленной мною маленькой слабости поползли слухи. Об этом мне рассказал Шон. Никто не хотел в это верить. С чего бы это женщина, которую некоторые детективы из отдела по расследованию убийств называют Снежной королевой, вдруг расклеилась на месте не слишком омерзительного убийства? Мне бы самой хотелось это знать. У меня, конечно, есть на этот счет одна теория, но анализировать собственное психическое состояние – занятие крайне неблагодарное. Что касается прозвища, то никакая я не Снежная королева, но в мире охраны правопорядка, в котором доминируют агрессивные мачо, ради собственной безопасности мне не остается ничего иного, кроме как играть эту роль. Во всяком случае, до сих пор только благодаря ей мне удавалось уберечься от мужских домогательств и спасти себя от собственных неконтролируемых порывов. Хотя Шон являет собой живой пример несостоятельности подобной стратегии.

«Итак, это уже четвертая жертва», – напоминаю я себе, возвращаясь мыслями к расследованию. Четверо мужчин в возрасте от сорока двух до шестидесяти девяти лет, и все они убиты в течение нескольких последних недель. Если быть совсем уж точной, то на протяжении тридцати дней. Частота совершения убийств совершенно беспрецедентная, и если бы жертвами их стали женщины, то город уже охватила бы паника. Но поскольку убивают лишь мужчин средних лет или вообще пожилых, то Новым Орлеаном овладело какое-то болезненное любопытство. Все жертвы получили огнестрельные ранения в область позвоночника, на теле каждой остались следы человеческих укусов, и всех их добивали контрольным выстрелом в голову. От жертвы к жертве укусы становились все более изуверскими. Но они же, кстати говоря, и дали самые веские улики, способные изобличить будущего подозреваемого, – образцы митохондриальной ДНК из слюны убийцы.

Как раз эти укусы и стали причиной того, что к расследованию привлекли меня. Я судебный одонтолог, эксперт в области человеческих зубов и вреда, который они могут нанести. Я приобрела эти знания после четырех лет нудной учебы в зубоврачебной школе и пяти лет захватывающей практики. Если меня спрашивают, чем я зарабатываю на жизнь, я отвечаю, что я – дантист, что, в общем-то, недалеко от истины. Обычно этого бывает достаточно, чтобы утолить праздное любопытство. Словечко «одонтолог» никому и ни о чем не говорит, но в Америке, уже посмотревшей мыльный сериал «CSI, расследование убийств», прилагательное «судебно-медицинский» вызывает ненужные вопросы, отвечать на которые в продовольственном магазине у меня желания нет. Итак, если большинство моих знакомых знают меня как дантиста, который слишком занят, чтобы принимать новых пациентов, то в некоторых правительственных агентствах, включая ФБР и Комиссию по расследованию военных преступлений при ООН, я считаюсь одним из ведущих судебных одонтологов в мире. Что очень и очень кстати. Известность в разумных пределах еще никому не приносила вреда.

Сегодня вечером оперативной группе требуется моя экспертная оценка следов укусов, а вот Шону Ригану требуется нечто большее. Когда он два года назад обратился ко мне за помощью в расследовании одного убийства, то вскоре узнал, что я обладаю обширными знаниями не только в том, что касается зубов. Помимо всего прочего, я закончила целых два курса медицинского колледжа, заложив, таким образом, необходимую основу для дальнейшего самообразования в области судебно-медицинской экспертизы. Анатомия, гематология, гистология, биохимия – словом, все, что только может потребоваться в ходе расследования. Из отчета о вскрытии я могу извлечь полезной информации в два раза больше любого детектива, да еще и в два раза быстрее. После того как наше сотрудничество с Шоном стало более близким, чем разрешено правилами, он стал неофициально привлекать меня к расследованию запутанных дел. Кстати, «привлекать» в данном случае весьма подходящее выражение: смысл жизни Шона Ригана заключается в том, чтобы ловить убийц, и для этого он не брезгует никакими средствами, пусть даже помощь ему предлагает сам дьявол.

Но Шон не просто одержимый и не слишком щепетильный полицейский. Он еще и мой товарищ по оружию, мой вдохновитель и добрый гений. Он не судит меня. Он принимает меня такой, какая я есть, и дает мне то, в чем я нуждаюсь. Подобно Шону, я прирожденный охотник. Охотница, если соблюдать правила грамматики. Но я охочусь не на животных. Когда-то давно я и в самом деле охотилась на них, но теперь это занятие мне ненавистно. Животные невинны и невиновны, а люди – нет. Так вот, я охотник на людей. Но, в отличие от Шона, у меня нет на это официального разрешения, лицензии. Строго говоря. Судебная одонтология предполагает лишь опосредованное участие в расследовании убийств, и только связь с Шоном позволяет мне находиться в самой гуще кровавых событий. Обеспечив мне доступ – неэтичный и, вероятно, незаконный – к местам преступлений, свидетелям и уликам, он дал мне возможность раскрыть четыре убийства, одно из которых было серийным. Естественно, всякий раз лавры пожинал Шон – плюс сопутствующее повышение, – и я не возражала. Почему? Может быть, потому, что если бы я сказала правду, то все узнали бы о нашем романе, Шона бы уволили, а убийцы вышли бы на свободу. На самом деле все обстоит намного проще. Правда заключается в том, что мне наплевать на похвалы и награды. Я успела почувствовать, как бурлит в крови адреналин и учащается пульс во время охоты на хищников, и пристрастилась к этому столь же крепко, как к спиртному, глотнуть которого мне отчаянно хочется в эту самую минуту.

Вот по этой причине я и позволила нашим отношениям давным-давно миновать ту точку, по достижении которой я обычно начинала манкировать ими. Собственно, это случилось достаточно давно, для того чтобы я успела забыть один из уроков, с таким трудом усвоенных мною: муж не уходит из семьи. Во всяком случае, те мужья, с которыми встречалась я. Вот только на этот раз все вышло немного по-другому. Шон проделал долгий путь, убеждая меня в том, что готов совершить подобный шаг. И я почти поверила ему. Поверила настолько, что позволила себе отчаянно надеяться на это в самую тяжелую ночную пору. Но теперь… ситуация изменилась. Вмешался рок. Или судьба. И если только Шон не сможет по-настоящему удивить меня, нашим отношениям пришел конец.

Без всякого предупреждения на меня накатывает приступ тошноты. Я пытаюсь убедить себя, что это всего лишь похмелье, абстиненция, но в глубине души сознаю, что это неправда. Это паника. Чистой воды ужас, который охватывает меня при мысли о том, что мне придется бросить Шона и снова остаться одной.

Не думай об этом, – говорит мне дрожащий и неуверенный внутренний голос. – Через пару минут тебе предстоит выход на сцену. Думай о деле…

Я сбрасываю скорость, съезжая с федеральной автострады на авеню Святого Карла, и тут подает голос мой мобильный телефон, наигрывая первые такты песни «Проклятое воскресенье» группы «U2». Мне не нужно смотреть на дисплей, чтобы узнать, кто звонит. Это Шон.

– Ты где? – спрашивает он.

Я все еще в пятнадцати кварталах от старинных особняков в викторианском стиле, выстроившихся по обе стороны Притания-стрит, но мне нужно успокоить Шона.

– Я уже совсем рядом с вами.

– Отлично. Сумеешь донести оборудование сама?

Мой чемоданчик со всеми принадлежностями одонтолога весит тридцать один фунт, а сегодня вечером мне понадобится еще и фотоаппарат на штативе. Может, Шон намекает, чтобы я попросила его встретить меня? Это даст ему возможность поговорить со мной наедине, прежде чем мы предстанем перед остальными. Но разговор наедине – это последнее, что мне нужно сегодня.

– Как-нибудь справлюсь, – отвечаю я. – У тебя какой-то странный голос. Что там у вас происходит?

– Все стоят на ушах. И ты знаешь, почему.

Я и в самом деле знаю. За прошедшие годы в районе Нового Орлеана и Батон-Руж трижды случались серийные убийства, причем в ходе расследования всех трех дел были допущены серьезные ошибки.

– У нас здесь детективы из шестого участка, – продолжает Шон, – но сейчас всем распоряжается оперативная группа. Мы будем руководить проведением расследования из штаба, как и все остальные. Капитан Пиацца уже готова сожрать меня живьем.

Он имеет в виду Кармен Пиаццу, американку итальянского происхождения пятидесяти с чем-то лет, жесткую и крутую даму, поднявшуюся по всем ступенькам служебной лестницы отдела детективов и возглавляющую сейчас департамент уголовного розыска. Если кто-нибудь и сумеет когда-нибудь выгнать Шона за связь со мной, то это будет Пиацца. Она в восторге от послужного списка Шона, в особенности от списка произведенных им арестов, но считает его ковбоем. И она права. Он упрямый, жестокий, безнравственный ирландский ковбой.

– Ей известно что-нибудь конкретное о нас с тобой?

– Нет.

– И никаких сплетен? Вообще ничего?

– Не думаю.

– А как насчет Джо? – спрашиваю я, имея в виду партнера Шона, детектива Джо Гуэрчио. – Может, он разболтал что-нибудь?

Секундное колебание.

– Этого не может быть. Послушай, просто веди себя неприступно и сдержанно, как всегда. Если не считать последнего раза. Как ты себя чувствуешь, кстати? Нервишки не шалят или что-нибудь в этом роде?

Я закрываю глаза.

– Пока ты не спросил, все было в порядке.

– Извини. В общем, поспеши. Жду. Мне пора возвращаться.

На меня вдруг накатывает волна беспричинного страха.

– Ты не можешь меня подождать?

– Наверное, будет лучше, если я не стану этого делать.

Лучше для кого? Для тебя…

– Отлично.

«Думай о деле, – приказываю я себе, высматривая номера домов на Притании, чтобы не проскочить нужный адрес. – От тебя ожидают профессионального поведения. Ты знаешь свое дело».

Факты достаточно просты. В течение последних тридцати дней трое мужчин были застрелены из одного и того же оружия, их тела отмечены одними и теми же укусами, и в двух случаях по образцам слюны с вероятностью восемьдесят семь процентов было установлено, что нанес их белый мужчина родом с Кавказа. В лаборатории Главного полицейского управления Нового Орлеана были проведены баллистические тесты, и эксперты сравнили пули. В судебно-медицинской лаборатории штата установили тождественность образцов ДНК из слюны. А я установила идентичность следов укусов.

На самом деле сделать это намного труднее, чем показывают по телевизору. Чтобы объяснить детективам из отдела по расследованию убийств, в чем заключается моя работа, я часто рассказываю им об одном судебно-медицинском эксперте, который с помощью искусственных вставных челюстей пытался оставить на теле идентичные отпечатки зубов. У него ничего не получилось. Вывод ясен даже патрульным полицейским. Уж если идентифицировать укусы, оставленные на теле одним и тем же комплектом зубов, представляется достаточно трудным делом, то что же тогда говорить об идентификации следов, которые могли быть оставлены зубами любого из миллионов наших сограждан? Даже сравнение следов укусов на теле с зубами небольшой группы подозреваемых в действительности намного сложнее, чем полагают большинство одонтологов.

Слюна, оставленная убийцей на месте укуса, может существенно облегчить дело, поскольку из нее можно выделить ДНК для сопоставления с образцами слюны подозреваемых. Но четыре недели назад, когда была найдена первая жертва, в отметках зубов на теле я не обнаружила следов слюны. Тогда я решила, что преступник – профессиональный убийца, который смыл следы слюны с укусов, чтобы помешать нам получить образцы ДНК в качестве улики. Но неделей позже, когда была обнаружена вторая жертва, моя теория разбилась в пух и прах. Я сумела взять образцы слюны с двух из четырех отметок зубов, оставленных на теле. Следовательно, теперь можно было предполагать, что мы имеем дело с разными преступниками, причем непрофессионалами. С помощью методов отражательной ультрафиолетовой фотографии и сканирующей электронной микроскопии, которыми я воспользовалась для анализа следов укусов, удалось установить, что обе жертвы погибли от рук одного и того же преступника. Баллистический анализ извлеченных из тел пуль свидетельствовал в пользу моих выводов, и шесть дней спустя, когда была убита третья жертва, моя гипотеза получила окончательное подтверждение после проведения исследования ДНК, взятой из слюны, оставшейся в месте укусов на теле. Один и тот же преступник расправился со всеми тремя мужчинами.

Важность этого открытия невозможно было переоценить. Главным критерием для классификации серийных убийств является наличие трех жертв, убитых одним и тем же человеком, причем в разных местах, и «период раздумий» между совершением преступлений. Я помогла доказать то, что почувствовала в то самое мгновение, когда увидела первую жертву. В Новом Орлеане на охоту вышел очередной хищник.

Мое официальное содействие расследованию закончилось на той стадии, когда я идентифицировала следы укусов, но я не собиралась останавливаться на этом. Когда Главное полицейское управление Нового Орлеана и ФБР совместными нелегкими усилиями породили на свет оперативную группу, я приступила к анализу других аспектов этого дела. Когда имеешь дело с убийствами на сексуальной почве, решающее значение для раскрытия преступления имеют критерии, по которым убийца выбирает свои жертвы. И подобно всем серийным убийствам, в основе преступлений, совершенных в Новом Орлеане – НОУ, или «убийства в Новом Орлеане», по терминологии ФБР, – лежат сексуальные мотивы. В таких случаях жертв всегда объединяет и связывает нечто общее, и именно это самое нечто и притягивает убийцу-хищника. Но жертвы убийств НОУ разнились по возрасту, физической форме и телосложению, роду занятий, социальному статусу и месту жительства. Единственной общей чертой у них было то, что все они были белыми, мужчинами, в возрасте старше сорока лет и имели семьи. Сочетание этих четырех фактов не позволяет включить их в общепринятую целевую группу, на которую охотятся серийные убийцы. Более того, ни у одной из жертв пока что не установлено каких-либо привычек, которые могли бы привлечь внимание преступника к нетипичной цели. Никто из погибших не был гомосексуалистом и не проявлял склонности к сексуальным извращениям. Никого из них никогда не арестовывали за преступления, совершенные на сексуальной почве, никто из них не подвергался преследованиям за жестокое обращение с детьми, равно как и не посещал стриптиз-клубов или им подобных злачных заведений. Вот по этой самой причине оперативная группа, расследующая НОУ, не продвинулась ни на шаг в поисках подозреваемого.

Я притормаживаю, чтобы разглядеть номер дома, и чувствую, как по коже бегут мурашки страха и предвкушения. На этой улице каких-нибудь пару часов назад находился убийца. Он до сих пор может оставаться где-нибудь рядом, наблюдая за ходом расследования. Серийные убийцы часто так поступают. Он может сейчас наблюдать за мной. В этом и состоит вся прелесть. Хищник опасен. Когда вы начинаете охоту на хищника, то сами можете стать жертвой. Другого пути нет. Преследуя льва в зарослях, вы оказываетесь в пределах досягаемости его клыков и когтей. А мой противник отнюдь не лев. Это самое опасное создание в мире: человеческое существо мужского пола, которое подгоняют ярость и похоть, но поступки которого – по крайней мере, временно – подчиняются логике. Он безнаказанно бродит по этим улицам, уверенный в собственной силе и неуязвимости, в аккуратности и точности планирования, нагло и вызывающе исполняя задуманное. Мне известно о нем только одно: подобно своим собратьям, он будет убивать снова и снова, убивать до тех пор, пока кто-нибудь не разгадает тайну его души или пока внутренние противоречия в его мозгу не уничтожат его самого. Большинству людей все равно, как закончится этот кошмар, лишь бы он закончился побыстрее.

Но я не принадлежу к этому большинству, и мне не все равно.

Шон стоит на тротуаре и ждет. Он прошагал целый квартал от дома жертвы, чтобы встретить меня. Все-таки он никогда не праздновал труса. Но достанет ли у него силы духа, чтобы справиться с нашей нынешней ситуацией?

Я останавливаю «ауди» позади джипа «Тойота-Лендкрузер», выхожу и начинаю вытаскивать свои чемоданчики. Шон быстро обнимает меня, а потом забирает снаряжение у меня из рук. Ему сорок шесть лет, но выглядит он на сорок, не больше, и двигается с легкой, уверенной грацией прирожденного атлета. Волосы у него по большей части еще черные, а в зеленых глазах вспыхивают искорки. Даже пробыв восемнадцать месяцев в роли его любовницы, я до сих пор жду, что стоит ему открыть рот и я услышу сильный ирландский акцент. Но вместо этого раздается лишь привычный новоорлеанский говор, этакий местный бруклинский протяжный диалект с налетом краба.

– Ты как, нормально? – спрашивает он.

– А ты, никак, передумал?

Он лишь пожимает плечами.

– Что-то мне не по себе. Дурное предчувствие.

– Дерьмо собачье! Ты просто хотел убедиться, что я не пьяна.

По его лицу я вижу, что угадала. Он окидывает меня пытливым взглядом и даже не делает попытки извиниться.

– Давай, – говорю я ему.

– Что?

– Ты собирался что-то сказать. Давай говори.

Он вздыхает.

– Ты неважно выглядишь, Кэт.

– Благодарю за вотум доверия.

– Извини. Ты пила?

От злости я стискиваю зубы.

– Я трезва как стеклышко, причем впервые за столько лет, что даже не упомню.

Он продолжает скептически рассматривать меня. И по его глазам я вдруг замечаю, что он мне поверил.

– Господи Иисусе! Тогда, наверное, тебе не помешает выпить.

– Ты даже не представляешь, как мне этого хочется. Но я не буду пить.

– Почему?

– Отстань. Давай неси эти сундуки.

– Мне лучше вернуться раньше тебя.

Он выглядит смущенным.

На меня вновь накатывает раздражение, и я отвожу глаза.

– Сколько тебе дать? Пять минут?

– Это слишком много.

Я машу рукой, чтобы он проваливал, и вновь сажусь в машину. Он делает шаг ко мне, но потом поворачивается и уходит.

У меня дрожат руки. Интересно, когда я проснулась, они уже дрожали? Я изо всех сил хватаюсь за рулевое колесо и делаю несколько глубоких вдохов. После того как пульс приходит в норму, а сердце успокаивается, я разворачиваю к себе маленькое зеркальце и смотрюсь в него. Обычно меня не очень-то волнует, как я выгляжу, но слова Шона заставили меня нервничать. А когда я нервничаю, в голову мне приходят всякие сумасшедшие мысли. Бестелесные голоса, старые ночные кошмары, прежние ошибки и промахи, неуважение и презрение, то, о чем говорили мне психотерапевты…

Глядя на себя в зеркальце, я раздумываю, стоит ли подвести глаза карандашом на случай, если там, в доме, мне придется поставить кого-нибудь на место взглядом. В общем-то, он мне не нужен. Мужчины часто говорят мне, что я красива, но они говорят такие вещи любой женщине. Собственно, у меня мужское строение лица, простое и эффектное. Этакий перевернутый треугольник. Острый подбородок переходит в сильную челюсть. Уголки губ загибаются кверху. Потом идет заостренный кончик прямого римского носа, выдающиеся скулы, карие глаза с кошачьим разрезом и наконец темный вдовий пик волос. В них я явственно вижу своего отца, который умер двадцать лет назад, но который до сих пор живет в каждой черточке моего лица. В бумажнике я постоянно ношу с собой его фотографию. Люк Ферри, 1969 год. На фотографии, сделанной где-то во Вьетнаме, он улыбается и позирует в военной форме. Мне не нравится форма – после всего, что сделала с ним война, – но нравятся его глаза на этом снимке. По-прежнему живые, человеческие, полные сочувствия. Именно таким я его и запомнила. Таким, каким видят своего отца маленькие девочки. Однажды он сказал, что я уже почти унаследовала его лицо, но в самую последнюю минуту на меня спикировал ангел и добавил мягкости, отчего я получилась просто красавицей.

А вот Шон видит в моем лице твердость и жесткость. Как-то он заявил, что я сама похожа на хищника, на орла или ястреба. Нынешним вечером это меня радует. Потому что когда я вылезаю из «ауди», взваливаю на плечо треногу от фотоаппарата и вешаю чемоданчик с реактивами, что-то мне подсказывает, что, пожалуй, Шон был прав, когда беспокоился о моих нервах. Сегодня вечером, в отсутствие спасительной анестезии, я чувствую себя голой. А без привычного химического барьера, который отгораживает меня от реальности, – еще более уязвимой перед тем, что заставило меня удариться в панику в прошлый раз.

Шагая по темной улице, вдоль тротуаров, на которой выстроились оградки из кованого железа и дома с балконами на втором этаже, я спиной ощущаю чей-то взгляд. Я останавливаюсь и оборачиваюсь, но никого не вижу. Только собака неподалеку задрала лапу у фонарного столба. Я обвожу взглядом балконы над головой, но жара загнала их владельцев внутрь. Господи Иисусе! У меня такое чувство, будто все тридцать один год своей жизни я прожила, ожидая увидеть труп, который лежит сейчас в доме прямо передо мной. Или, может быть, это он ждал меня. Но что-то меня ждет, можно не сомневаться.

Я двигаюсь дальше, и перед глазами у меня возникает хрустальный образ. Запотевшая чудесная бутылка голубого стекла, в которой на три пальца плещется «Серый гусь», похожий на талую воду благословенного глетчера. Если бы мне удалось глотнуть хотя бы капельку этого божественного напитка, я бы с честью вышла из любого положения, выдержала бы любые напасти.

Ты же проделывала это сотни раз, – говорю я себе. – Ты работала в Боснии, когда тебе было всего двадцать пять, и справилась.

– Эй! Это вы доктор Ферри?

Какой-то полицейский в форме окликает меня с высокого крыльца с правой стороны улицы. Дом жертвы. Артур ЛеЖандр жил в большом викторианском доме, типичном для Паркового квартала Гарден-Дистрикт. А вот автомобили, припаркованные в переулке за углом, гораздо чаще можно встретить в жилых микрорайонах Дезире и Сент-Томас – фургон-универсал коронера, карету «скорой помощи», патрульные машины Главного полицейского управления Нового Орлеана и микроавтобус ФБР, перевозящий бригаду судебно-медицинских и технических экспертов. Еще я замечаю парочку автомобилей без опознавательных знаков, принадлежащих Главному полицейскому управлению Нового Орлеана, и среди них – машину Шона. Поднимаясь по ступенькам, я надеюсь, что все будет в порядке.

Но не успев пройти и десяти шагов по коридору, понимаю, что на этот раз вляпалась в крупные неприятности.

 

Глава вторая

В большой прихожей дома, где жил погибший, в воздухе висит напряженное ожидание и любопытные глаза следят за каждым моим движением. Помещение обходит эксперт-техник, ищет скрытые отпечатки пальцев. Я не знаю, где лежит тело, но прежде чем успеваю спросить об этом патрульного, стоящего в дверях, Шон отступает в глубь прихожей и жестом подзывает меня к себе.

Я иду к нему, старательно сохраняя равновесие с тяжелыми чемоданчиками в руках. Мне хочется, чтобы Шон дружески пожал мне руку, когда я подхожу вплотную, но я знаю, что он не может себе этого позволить. Но потом он все-таки делает это. И я вспоминаю, почему влюбилась в него. Шон всегда знает, что мне нужно, иногда даже раньше меня.

– Ты как? – едва слышно бормочет он.

– Мне немного не по себе.

– Тело в кухне. – Он берет у меня из правой руки тяжелый кофр. – Крови немножко больше, чем в прошлый раз, но это всего лишь очередной труп. Эксперты из Бюро уже проделали всю работу, остались только следы укусов. Кайзер говорит, что это для тебя. Твой выход. Теперь ты главная.

Кайзер – это Джон Кайзер, бывший эксперт-психоаналитик ФБР, который помог раскрыть самое громкое дело о серийных убийствах в Новом Орлеане, когда в городе исчезли одиннадцать женщин, в то время как картины с изображением их тел появлялись в художественных галереях по всему миру. Кайзер – главный представитель ФБР в составе оперативной группы по расследованию НОУ.

– Тут топчется больше народу, чем следовало бы, – негромко говорит Шон. – Пиацца там. Она очень напряжена, да и все остальные тоже, сама увидишь. Но пусть тебя это не волнует. Ты консультант. И все.

– Я готова. Давай начинать.

Он открывает дверь в искрящийся мир гранита, травертина, сверкающей эмали и мореного дуба. Такие кухни всегда напоминают мне операционные, а в этой к тому же действительно где-то лежит пациент. Мертвый. Я обвожу взглядом хоровод лиц и киваю всем в знак приветствия. Капитан Кармен Пиацца кивает в ответ. Потом я опускаю глаза и вижу на полу кровавый след. Кто-то или полз, или его тащили по мраморному полу в укромный уголок позади островка, образованного столом со стульями в центре кухни. «Его тащили», – решаю я.

– За столом… – подсказывает мне из-за плеча Шон.

Один из техников установил прожектор. Я обхожу вокруг стола и вижу ослепительное, отчетливое, как на пленке «Техниколор», изображение обнаженного тела, лежащего на спине. Передо мной в сюрреалистическом калейдоскопе мелькают бросающиеся в глаза ужасающие подробности: синевато-багровые следы укусов на груди и кровавые – на лице, пулевое отверстие посередине брюшной полости, обгоревшая рана от выстрела в упор на лбу. Мелкие брызги крови запятнали мраморный пол позади головы жертвы, как на одноцветной, черно-белой картине Поллока. Лицо Артура ЛеЖандра исказилось от ужаса и боли, и это выражение застыло на нем навеки, когда большая часть мозга вылетела через отверстие в затылке.

Я с трудом отвожу глаза от следов укусов у него на груди. Но нижней части тела тоже есть что рассказать. Оказывается, Артур ЛеЖандр все-таки не совсем гол. На ногах у него красуются черные нейлоновые носки, как у персонажа порнографических фильмов сороковых годов. Его пенис бледным желудем выглядывает из седых зарослей в паху, но и там я вижу кровь и синяки. Я делаю шаг вперед, и у меня перехватывает дыхание. На дверцах шкафчика, висящего на стене напротив раковины, кровью выведены пять слов: МОЯ РАБОТА НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

Кое-где кровь потеками сбежала вниз, придав надписи почти комический, голливудский шарм. Но в луже сепарированной крови и сыворотки под локтем мертвеца нет ничего комического. Предузелковая жила Артура ЛеЖандра рассечена, именно оттуда брали кровь, чтобы оставить нам это жуткое послание. Кончик его указательного пальца на правой руке явно испачкан в крови. Неужели убийца написал эти слова пальцем жертвы только для того, чтобы не оставлять в кровавом месиве собственных отпечатков? Или он заставил ЛеЖандра написать это послание перед самой смертью, когда тот был еще жив? Тест на наличие свободных гистаминов даст ответ на этот вопрос.

Мне нужно приступать к работе, но я не могу оторвать глаз от послания. Моя работа никогда не закончится. Фраза чрезвычайно расхожая, даже избитая, и я буквально слышу голос своей матери, который повторяет ее у меня в голове…

– Вам нужна помощь, доктор Ферри?

– Что?

– Джон Кайзер, – говорит тот же самый голос.

Я поднимаю голову и вижу долговязого, худого мужчину лет пятидесяти. Его карие глаза смотрят дружелюбно, но ничего не упускают. Он не уточнил свое звание. Специальный агент Джон Кайзер.

– Может быть, помочь вам установить лампы или еще что-нибудь? Для ультрафиолетового фотографирования?

Я словно гляжу на себя со стороны и вижу, как отрицательно качаю головой.

– Он начинает впадать в неистовство, – замечает Кайзер. – Теряет самоконтроль, наверное. На этот раз лицо практически изорвано в клочья.

Я снова киваю.

– В ранах на щеках виден даже подкожный жир.

Пол под ногами вздрагивает, когда Шон опускает чемоданчик с принадлежностями рядом со мной. Я испуганно вздрагиваю, а потом поспешно пытаюсь сделать вид, что ничего не произошло, но уже слишком поздно. Я приказываю себе дышать глубоко и размеренно, но горло у меня уже перехватывает спазм, а на коже по всему телу выступил пот.

Не торопись. Действуй размеренно и постепенно… Сфотографируй укусы с помощью стопятимиллиметрового кварцевого объектива. Сначала стандартная цветная пленка, потом убираешь фильтры и снимаешь в ультрафиолете. После этого заливаешь отпечатки альгинатом…

Когда я наклоняюсь над чемоданчиком и открываю защелки, мне кажется, что я двигаюсь будто в замедленной съемке. За мной наблюдает дюжина пар глаз, и их взгляды, такое впечатление, вступают в противодействие с моими нервными импульсами. Шон наверняка заметит мою неловкость, но, будем надеяться, остальные не обратят на это внимания.

– Это тот же самый рот, – негромко роняю я.

– Что? – спрашивает агент Кайзер.

– Тот же самый убийца. У него конусообразные боковые резцы. Это ясно видно на следах укусов на груди. Но вывод не окончательный. Я всего лишь высказываю… свое предварительное мнение.

– Хорошо. Конечно. Вы уверены, что вам не нужна помощь?

Что, черт возьми, ты говоришь? Разумеется, это один и тот же малый. Это известно всем и каждому в этой комнате. Ты здесь лишь для того, чтобы задокументировать и сохранить улики с максимально возможной аккуратностью и точностью…

По ошибке я открываю не тот чемоданчик. Мне нужен фотоаппарат, а не комплект для снятия отпечатков и изготовления оттисков.

Господи, возьми себя в руки…

Но у меня ничего не получается. Когда я наклоняюсь еще ниже, чтобы открыть футляр с фотоаппаратом, у меня так сильно начинает кружиться голова, что я едва не падаю на пол. Я достаю фотоаппарат, выпрямляюсь, включаю его и понимаю, что забыла установить треногу.

И тут это случается.

За три секунды легкое беспокойство сменяется гипервентиляцией легких, и я чувствую себя, как старушка, собирающаяся упасть в обморок в храме. А это просто невероятно. Я умею дышать лучше и эффективнее, чем девяносто девять процентов моих соотечественников. В свободное от работы одонтологом время я предпочитаю заниматься свободным погружением, то есть ныряю в воду без акваланга и прочих дыхательных аппаратов. Причем я не любитель, а спортсменка мирового класса, и мы с коллегами обыкновенно погружаемся на глубину до трехсот футов, дыша при этом только воздухом, оставшимся в легких. Кое-кто называет свободное погружение «спортом самоубийц», и в этом определении есть некоторая доля правды. Я могу лежать на дне плавательного бассейна дольше шести минут, надев на себя пояс с грузилами, а такой подвиг не по плечу подавляющему большинству моих сограждан. Но тем не менее сейчас, стоя на уровне моря в кухне роскошного городского особняка, я не в состоянии сделать ни глотка из целого океана кислорода, который окружает меня.

– Доктор Ферри? – окликает меня агент Кайзер. – С вами все в порядке?

Острое тревожное состояние с реакцией паники. Замкнутый дьявольский круг… Беспокойство усиливает симптомы, симптомы нагнетают беспокойство. Ты должна разорвать этот круг…

Тело Артура ЛеЖандра дрожит и расплывается у меня перед глазами, как если бы он лежал на дне мелкой речушки с прозрачной водой.

– Шон? – восклицает Кайзер. – С ней все в порядке?

Не дай этому случиться, – мысленно возношу я молитву. – Пожалуйста!

Но никто не слышит мою молитву. То, что со мной происходит сейчас, должно было случиться давным-давно. Длинный черный поезд неторопливо приближался, приближался давно, приближался издалека, и теперь, наконец настигнув, подминает меня без звука и боли.

Я проваливаюсь в черноту.

 

Глава третья

Надо мной склонилась судебно-медицинской эксперт, она считывает показания кровяного давления с манжеты, застегнутой у меня на руке. Неприятное ощущение, вызванное подачей воздуха в манжету, а потом спуском его, привело меня в чувство. Над медицинским экспертом возвышаются Шон Риган и специальный агент Кайзер, на их лицах заметно беспокойство.

– Давление немного понижено, – роняет эксперт. – Думаю, у нее был обморок. Но ЭКГ нормальная. Содержание сахара тоже понижено, но гипогликемией она не страдает. – Она замечает, что я открыла глаза. – Когда вы ели в последний раз, доктор Ферри?

– Не помню.

– Мы должны влить в вас немного апельсинового сока. Это приведет вас в чувство.

Я поворачиваю голову влево. В поле моего зрения, совсем рядом, оказываются худые ноги Артура ЛеЖандра в черных носках. Остальная часть тела скрыта от меня кухонным уголком. Я поднимаю глаза и снова вижу кровавую надпись: МОЯ РАБОТА НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

– В холодильнике случайно нет апельсинового сока? – спрашивает эксперт.

– Это место преступления, – возражает агент Кайзер. – Здесь ничего нельзя трогать. У кого-нибудь есть шоколадка?

Мужской голос неохотно отвечает:

– Есть «Сникерс». Это мой ужин.

– Ты опять на диете? – саркастически вопрошает Шон, и сразу же раздается нервный смешок. – Признавайся, допрос третьей степени тебе не грозит.

Теперь смеются уже все присутствующие, с радостью воспользовавшись предлогом разрядить напряжение.

Я поднимаюсь на ноги, и Шон обнимает меня, чтобы я снова не рухнула на пол. Детектив с внушительным животом делает шаг вперед и протягивает мне батончик «Сникерс». Я изображаю на лице глубочайшую благодарность и принимаю шоколадку, хотя у меня нет проблем с содержанием сахара в крови. За мизансценой во все глаза наблюдает восхищенная аудитория, включая капитана Кармен Пиаццу, начальника отдела уголовного розыска.

– Прошу прощения, – говорю я, глядя на нее. – Не знаю, что со мной случилось.

– Очевидно, то же самое, что и в прошлый раз, – равнодушно замечает Пиацца.

– Пожалуй. Но сейчас со мной все в порядке. Я готова.

Капитан Пиацца наклоняется ко мне и негромко говорит:

– Прошу вас пройти со мной на минутку, доктор Ферри. Вы тоже, детектив Риган.

Пиацца выходит в прихожую. Шон бросает на меня предостерегающий взгляд, поворачивается и идет за ней.

Капитан ведет нас в кабинет, расположенный за центральной гостиной. Там она прислоняется к письменному столу и внимательно рассматривает нас, скрестив руки на груди и сжав губы. Я легко могу представить, как в молодости эта женщина с оливковой кожей в форме патрульного полицейского бесстрашно смотрела в лицо вооруженным уличным панкам.

– Это неподходящее место, чтобы рассуждать о возможных осложнениях, – говорит она, – поэтому я не стану этого делать. Я не знаю, что происходит между вами двумя, и не хочу этого знать. Зато я знаю, что это ставит под угрозу проводимое расследование. Поэтому вот что мы сейчас сделаем. Доктор Ферри немедленно отправляется домой. Сегодня вечером следами укусов займется ФБР. И если Бюро не будет возражать, я потребую, чтобы оперативной группе был предоставлен другой судебно-медицинский одонтолог.

Я собираюсь запротестовать, но Пиацца ни словом не обмолвилась о маленьком эпизоде, что приключился со мною в кухне. Она говорит о том, против чего я бессильна. О том, насчет чего Шон просил меня не беспокоиться. Но почему же тогда я злюсь? Прелюбодеям вечно кажется, что они очень осторожны, но люди все равно замечают все.

В кабинет входит патрульный полицейский и опускает на пол треногу и мои чемоданчики с оборудованием. Когда это Пиацца успела отдать распоряжение собрать их? Пока я была без сознания? После того как он уходит, Пиацца говорит:

– Шон, проводи доктора Ферри к ее машине. И возвращайся не позже чем через две минуты. А завтра утром, ровно в восемь часов, жду тебя в своем кабинете. Понятно?

Шон смотрит прямо в глаза своей начальнице:

– Да, мэм.

Капитан Пиацца переводит взгляд на меня, на лице ее написано сострадание.

– Доктор Ферри, в прошлом вы проделали для нас замечательную работу. Надеюсь, вы разберетесь в том, что с вами происходит. Я бы посоветовала вам обратиться к врачу, если вы до сих пор не сделали этого. Не думаю, что обычный отпуск поможет решить эту проблему.

Она уходит, оставляя меня наедине с женатым любовником и тем кошмаром, в который, похоже, превратилась моя жизнь в последнее время. Шон поднимает мои чемоданчики и направляется к двери. Мы не можем рисковать, затеяв выяснение отношений прямо здесь.

Мы в молчании проходим квартал, и дубовые листья роняют на нас капли теплого дождя. Пока я прохлаждалась внутри, на улице пошел обычный для Нового Орлеана дождь, который не способен остудить или освежить город. Он лишь добавляет удушливой влажности и приносит больше грязи в озеро Понтшартрен. Однако в воздухе ощущается запах банановых деревьев, и в темноте улица обрела таинственный, романтический вид.

– Что стряслось на этот раз? – спрашивает Шон, не глядя на меня. – Еще один приступ острого тревожного состояния с реакцией паники?

У меня дрожат руки, но я не знаю, отчего: то ли после случившегося со мной в доме убитого, то ли с похмелья и абстиненции, то ли после конфронтации с капитаном Пиаццей.

– Наверное. Хотя не уверена.

– На тебя так действуют эти убийства? Все началось с третьей жертвы, Нолана.

В голосе Шона явно слышится беспокойство.

– Не думаю.

Он наконец бросает на меня взгляд.

– Тогда все дело в нас, Кэт?

Разумеется. В ком же еще?

– Я не знаю.

– Я же говорил, что мы с Карен подумываем о консультации с адвокатом. Но дети, понимаешь… Мы…

– Не начинай сначала, хорошо? Только не сегодня. – У меня перехватывает дыхание, во рту появляется кисловатый привкус. – Я оказалась в таком положении, потому что сама так захотела.

– Я понимаю, но…

– Пожалуйста. – Мне приходится сжать правую руку в кулак, чтобы она не дрожала так сильно. – Договорились?

На сей раз Шон замечает истерические нотки в моем голосе. Когда мы подходим к «ауди», он берет у меня ключи, отпирает дверцу и опускает мои чемоданчики на заднее сиденье. Потом он оглядывается назад, на дом ЛеЖандра – наверное, чтобы убедиться, что Пиацца не следит за нами. У меня сердце разрывается на части, когда я вижу, что он ведет себя так даже сейчас.

– Скажи мне, что происходит, – заявляет он, снова поворачиваясь ко мне. – Я чувствую, ты что-то от меня скрываешь.

Да. Но я не собираюсь устраивать сцену прямо здесь. Не сейчас. Я не хочу, чтобы все было вот так. Даже я иногда верю в сказку, а здесь, на этой мокрой улице, где совсем недавно произошло убийство, ей не место.

– Я не могу тебе рассказать об этом, – отвечаю я. Это все, на что я способна.

В его зеленых глазах вспыхивает немая мольба. Иногда они – я имею в виду его глаза – бывают очень выразительными.

– Мы должны поговорить, Кэт. Сегодня же вечером.

Я не отвечаю.

– Я приеду так скоро, как только смогу, – обещает он.

– Хорошо, – соглашаюсь я, зная, что это единственный способ убраться отсюда. – Вон там капитан Пиацца.

Шон резко поворачивает голову налево.

– Где?

Еще один удар ножом в сердце.

– Мне показалось, я только что видела ее. Тебе лучше вернуться.

Он пожимает мне руку, потом открывает дверцу «ауди» и помогает мне забраться внутрь.

– Смотри, поезжай осторожно, не попади в аварию.

– Не волнуйся за меня.

Вместо того чтобы уйти, он просовывает голову в раскрытую дверцу, берет меня за левое запястье и заявляет с подкупающей искренностью:

– Я действительно беспокоюсь о тебе. Что случилось? Я знаю, что-то произошло. Проклятье! Скажи мне!

Я запускаю мотор и медленно отчаливаю от тротуара, не оставляя Шону иного выбора, кроме как отпустить мою руку.

– Кэт! – кричит он мне вслед, но я закрываю дверцу и уезжаю, а он остается на мокром тротуаре и смотрит на хвостовые стоп-сигналы моей машины.

– Я беременна, – говорю я наконец. Правда, уже слишком поздно.

За две мили от своего дома на озере Понтшартрен я вдруг понимаю, что не хочу ехать туда. Я боюсь, что стены начнут смыкаться вокруг меня, как удушающие объятия, и я как сумасшедшая буду метаться по сжимающимся комнатам до тех пор, пока в гараж не заедет Шон и не опустит дверь пультом дистанционного управления. И каждое слово, которое он мне скажет, будет доноситься до меня сквозь тиканье часов, неумолимо отсчитывающих время, оставшееся до того момента, когда ему придется возвращаться домой к своей жене и детям. А сегодня ночью я решительно этого не вынесу.

Обычно, отработав свое на месте преступления, я останавливаюсь у магазина и покупаю бутылку водки. Но только не сегодня вечером. Крошечное сосредоточение клеток, растущее внутри меня, – единственная чистая вещь в моей жизни, и я не намерена причинять ей вред. Даже если альтернативой станет белая горячка и комната с обитыми резиной стенами. Это единственное, в чем я уверена в данную минуту.

Поначалу я решила резко и навсегда завязать с выпивкой, небезосновательно полагая, что так будет лучше для ребенка. Через двадцать часов после совершения этой чудовищной ошибки меня трясло так, что я не могла расстегнуть «молнию» на джинсах, чтобы сходить в туалет. Еще через пару часов мне начали повсюду мерещиться змеи. Маленькая гремучая змейка в углу кухни, свернувшаяся смертельным клубком. Толстый водяной щитомордник, свисающий с папоротника в декоративной кадке в гостиной. Королевский аспид безумно яркой раскраски, нежащийся на солнце за стеклянными дверями в спальню. Все они смертельно опасны, все хотят бесшумно подползти ко мне, вонзить зубы в мою плоть и не отпускать до тех пор, пока последняя капелька яда не попадет в мою кровь.

Здравствуй, делириум тременс, белая горячка, или белочка…

Моя решимость «завязать» резко и бесповоротно ослабела. Я перерыла все свои медицинские справочники, которые сообщили, что первые двое суток после прекращения приема алкоголя будут самыми тяжелыми. Специалисты-наркологи прописывают в таких случаях валиум, способный притупить физические болевые симптомы, пока пагубная привычка не излечивается на физиологическом уровне. Вот только валиум может привести к развитию «волчьей пасти» у плода, причем вероятность возникновения уродства зависит от дозировки и длительности применения лекарства. С другой стороны, полноценная белая горячка способна вызвать сердечный приступ, апоплексический удар и даже смерть матери. Так что пресловутого выбора из двух зол у меня на самом деле не было. Я знакома с доброй дюжиной челюстно-лицевых хирургов, способных исправить «волчью пасть», но при этом не знаю ни одного, кто мог бы вернуть мертвеца к жизни. Когда королевский аспид пополз ко мне, я влезла на стол, позвонила в «Райт эйд» и выписала сама себе валиум в количестве, достаточном для того, чтобы продержаться в течение следующих сорока восьми часов.

Шины «ауди» протестующе визжат, когда я делаю резкий разворот на сто восемьдесят градусов и останавливаюсь у въезда на федеральную автостраду номер десять. Мимо меня, сердито гудя клаксонами, с ревом проносятся грузовики и легковые автомобили. Час езды по автостраде номер десять приведет меня в Батон-Руж. А оттуда шоссе номер шестьдесят один, следуя изгибам реки Миссисипи, – в городок Натчес, штат Миссисипи, где я родилась и выросла. Я много раз отправлялась в это путешествие, но так и не довела дело до конца. Сегодня вечером, однако…

«Родной дом… – шепчу я про себя. – Место, в которое тебя должны обязательно впустить, если ты приедешь туда, когда бы это ни произошло». Не помню, кто это сказал, но фраза всегда казалась мне уместной и удачной. Хотя на первый взгляд все обстоит не совсем так. Моя семья вечно умоляет меня приехать. А мать прямо-таки мечтает о том, чтобы я вернулась в дом, где прошло мое детство. (Слово «дом» в данном случае неуместно. Это целое поместье, достаточно большое, чтобы приютить меня и еще дюжину семейств). Но я никогда не смогу вернуться туда. Я даже не могу переехать обратно в Натчес. При этом я не знаю, почему. Это очень красивый городок, намного красивее и лучше Нового Орлеана. И уж во всяком случае намного более безопасный и мирный. И он влечет к себе многих, кто пытался покинуть его в разные годы.

Но только не меня.

Вы уезжаете откуда-нибудь в молодости, не отдавая себе отчета, зачем и почему, зная только то, что вы должны уехать оттуда. В шестнадцать лет я закончила среднюю школу, поступила в колледж, уехала из Натчеса и никогда не оглядывалась назад. Парочка симпатичных ребят, которых я знала, тоже стремилась во что бы то ни стало убраться оттуда, и они добились своего. Я, конечно, приезжала отпраздновать Рождество и день Благодарения, но в остальные дни меня было не затащить туда и на аркане, что моя семья воспринимала как личное оскорбление. Они никогда не понимали меня, равно как и никогда не позволяли мне забыть об этом. Оглядываясь назад с высоты прошедших пятнадцати лет, я думаю, что сбежала из дому только потому, что Кэт Ферри могла быть – и стать – самой собой только в другом месте и в другом времени. В Натчесе она была и остается наследницей обременительной, неподъемной череды обязательств и ожиданий, оправдать которые я не могла. Да и не собиралась.

Но теперь я своими руками разрушила собственное тщательно выстроенное убежище. В общем, наверное, это было неизбежно. Меня предупреждали об этом ради моего же блага, предупреждали с самыми лучшими намерениями. Как и ожидалось, мои нынешние проблемы затмевают собой те, что я оставила позади, и у меня фактически не осталось выбора. На мгновение я задумываюсь. А не вернуться ли домой и не собрать ли сумку? Или чемодан? Но если я вернусь, то уже никуда и никогда не уеду. С Шоном разыграется сцена по поводу беременности и тогда… тогда, быть может, это станет концом для нас. Или, скорее всего, для меня одной. А сегодня вечером я еще не готова подойти к краю пропасти.

Мой сотовый телефон в очередной раз пиликает «Воскресенье, кровавое воскресенье». На экране появляется надпись «Детектив Шон Риган». Меня так и подмывает ответить на вызов, но ведь Шон наверняка звонит не по делу. Он хочет меня видеть. Чтобы расспросить об этом маленьком «эпизоде» на месте преступления. Он хочет обсудить со мной, что может быть известно – или еще не известно – капитану Пиацце о нашем романе. Расслабиться после тягостного и утомительного общения с оперативной бригадой.

Он хочет заняться со мной сексом.

Я отключаю звуковой сигнал и въезжаю на автостраду, вливаясь в ночной поток транспорта, покидающего город.

 

Глава четвертая

На юге дикая природа всегда живет рядом. Не проходит и десяти минут, как федеральная автострада номер десять спрыгивает с твердого грунта и начинает петлять среди зловонных болот, в которых полным-полно аллигаторов, змей, диких кабанов и кугуаров. Всю ночь напролет они крадутся в темноте и убивают, разыгрывая ритуальную церемонию смерти, охраняющую их собственное существование. Хищники и жертвы, преследователи и преследуемые, вечный танец жизни. Интересно, а кто я? Шон сказал бы, что я охотник, и был бы недалек от истины. Но в то же время это не совсем верно. Всю свою жизнь я оставалась жертвой. На теле и в душе я ношу шрамы, которых никогда не видел Шон. И вот сейчас я не хищник и не жертва, а некий гибрид, играющий обе роли одновременно. Я охочусь на хищников, чтобы защитить самых уязвимых созданий – невинных.

Хотя, пожалуй, в наше время это определение выглядит наивно. Невинные. Ни единого человека, достигшего зрелости и сохранившего при этом ясность рассудка, нельзя назвать невинным. Но при этом никто из нас не заслуживает того, чтобы превратиться в жертву, на которую охотятся исчадия ада. Пожилые мужчины, умирающие один за другим в Новом Орлеане, сделали нечто такое, что привлекло к ним внимание убийцы. Вполне вероятно, нечто совершенно безобидное – или, наоборот, нечто ужасное. Но меня это волнует только в том смысле, что может помочь найти убийцу, который лишил их жизни. Впрочем, теперь мне можно вообще не волноваться на этот счет. Потому что капитан Пиацца исключила меня из числа участников охоты.

Нет, ты сама себя исключила, – возражает цензор у меня в голове.

Экран мобильного телефона, лежащего на сиденье для пассажира, загорается зеленым светом. Это снова Шон. Я переворачиваю телефон, чтобы не видеть мерцания дисплея.

В течение всего прошлого года, когда беспокойство или депрессия становились невыносимыми, я сбегала к Шону Ригану. Сегодня я убегаю от него. Убегаю, потому что боюсь. Когда Шон узнает, что я беременна – а я намерена оставить ребенка, – он или сдержит свои обещания, или нарушит их. И мне становится дурно при мысли, что ради меня он не бросит свою семью. Этот страх настолько осязаем, что итог кажется мне предопределенным заранее, как будто я с самого начала знала, что все будет именно так, и лишь обманывала себя, надеясь на лучшее.

Шон никогда не скрывал своих сомнений. Его беспокоит мое пьянство. Моя депрессия. Мои повторяющиеся время от времени маниакально-депрессивные состояния. Его беспокоит то, что в сексуальном смысле я не умею хранить верность. Учитывая мое прошлое, его опасения не лишены оснований. Но я считаю, что однажды наступает момент, когда ты должен поставить на карту все, рискнуть всем ради другого человека, независимо от своих страхов. Кроме того… неужели Шон не понимает, что если после того, как стал близок со мной, он все равно не может доверять мне, то мне намного труднее полагаться на саму себя?

Мои руки, лежащие на рулевом колесе, дрожат. Мне необходимо принять еще одну таблетку валиума, но я не хочу рисковать, иначе могу заснуть за рулем.

Наплюй и возьми себя в руки, – говорю я себе.

Это своего рода мантра моей молодости и неписаный девиз моего семейства. В конце концов, мою нынешнюю дилемму никак нельзя назвать чем-то совершенно новым и доселе неизвестным. Да, я еще ни разу не была беременной, но беременность – это всего лишь новый штрих в описании старой привычки. Я вечно выбирала недоступных мужчин. В некотором смысле вся моя жизнь представляет собой серию необъяснимых решений и неразгаданных парадоксов. Два психотерапевта лишь удрученно разводили руками, поражаясь моей способности функционировать на нынешнем уровне, несмотря на саморазрушительное поведение, которое вынуждает меня балансировать на краю пропасти.

Я поддерживаю отношения со своим теперешним, последним по счету, психотерапевтом, доктором Ханной Гольдман, только потому, что она позволяет мне не приходить на заранее назначенные сеансы, но зато звонить ей, когда вздумается. Мне не нужно кабинетное время, проведенное в разговоре с глазу на глаз. Мне достаточно всего лишь понимающего собеседника.

Собственно говоря, мне давно пора позвонить Ханне. Она еще ничего не знает о моей беременности. Ей также неизвестно и о моих острых тревожных состояниях с реакцией паники. Несмотря на то, что мы знакомы вот уже четыре года, мне до сих пор трудно обратиться к ней за помощью.

Я происхожу из семьи, в которой депрессия считается слабостью, а никак не болезнью. В детстве, когда это могло принести мне огромную пользу, я не посещала психотерапевта. Мой дед, хирург, считает, что психотерапевты больны в гораздо большей степени, чем их пациенты. Мой отец, ветеран войны во Вьетнаме, до того как умереть, обращался к нескольким психотерапевтам в госпитале для ветеранов, но никто из них не сумел облегчить симптомы его «вьетнамского синдрома». Моя мать также отказалась от лечения, заявив, что психиатры-мозголомы ничем не помогли ее старшей сестре, а один из них даже соблазнил ее. Когда в возрасте двадцати четырех лет тяга к самоубийству побудила меня наконец обратиться за помощью, никто – ни патентованные доктора медицины, ни психологи – не смог справиться с переменами в моем настроении, избавить меня от ночных кошмаров и уменьшить мою тягу к спиртному или периодическому неразборчивому сексуальному поведению. До того как я познакомилась с доктором Ханной Гольдман и ее политикой невмешательства, терапия для меня оставалась лишь пустым звуком, напрасной тратой времени. И все-таки… Хотя в справочниках Ханны моя нынешняя ситуация наверняка характеризуется одним словом – «кризис», я почему-то не могу заставить себя вновь обратиться к ней.

Когда в ночи поросшие соснами и дубами холмы сменяют сырые низины, я ощущаю по левую руку от себя великую реку, которая вот уже тысячелетия неспешно несет свои воды на юг, не обращая никакого внимания на страдания и суетливые хлопоты человеческих существ. Река Миссисипи связывает городок, в котором я родилась, с городом, в котором я живу сейчас, став взрослой. Великая водная артерия, петляя и извиваясь среди болот и холмов, соединяет два крайних полюса моего существования – сопливого детства и независимости. Однако действительно ли я так независима, как думаю? Натчес, городишко, расположенный вверх по реке – он старше Нового Орлеана на два года, тысяча семьсот шестнадцатый год против тысяча семьсот восемнадцатого, – сделал меня такой, какая я сейчас, нравится мне это или нет. И вот сегодня вечером блудная дочь со скоростью восемьдесят пять миль в час возвращается домой.

Назад и вперед…

С ревом мотора и визгом покрышек на мокром шоссе я прохожу повороты трассы, по обеим сторонам которой стоит темный лес. В машине повисает ощущение непонятной, но от этого не менее осязаемой опасности. И только когда в свете фар вспыхивает надпись «Исправительная колония Ангола», я понимаю, в чем дело. К югу от полей, огражденных колючей проволокой, известных под названием «Ферма Ангола», на середине реки из воды поднимается остров. Принадлежащий моей семье с незапамятных времен, еще до Гражданской войны, этот атавистический мирок, подобно мрачному миражу, парит между изящными и элегантными городами Новый Орлеан и Натчес. Моя нога вот уже более десяти лет не ступала на остров ДеСалль, но сейчас я чувствую его присутствие, точно так же, как вы ощущаете в темноте движения невидимого, но опасного зверя, пробуждающегося ото сна. Находясь всего в дюжине миль от меня по левую руку, он жадно втягивает ноздрями воздух, стремясь уловить мой запах.

Я сильнее утапливаю педаль газа и оставляю это зловещее место позади, впадая в водительский дорожный транс, в котором окончание пути пролетает незаметно. Я выхожу из него отнюдь не на окраине Натчеса, а уже на извилистой подъездной дорожке, пробегающей по высокой насыпи через лес, которая ведет к дому моего детства. Окруженный некогда двумя сотнями акров девственного леса, старинный особняк, в котором я выросла, построенный еще до Гражданской войны тысяча восемьсот шестьдесят первого года, занимает сейчас всего лишь каких-то двадцать поросших лесом акров. С одной стороны поместье граничит с больницей Святой Екатерины, точнее, ее местным отделением, с другой – с огромной и величественной старой плантацией, именуемой «Элмз Корт». Тем не менее подъездная аллея, обсаженная дубами, ветви которых смыкаются над головой, все еще привлекает туристов, внушая им обманчивое ощущение, что они приближаются к уединенному феодальному поместью в европейском стиле.

Высокие кованые створки ворот перекрывают последние пятьдесят ярдов подъездной дорожки, но сколько я себя помню, они всегда оставались распахнутыми. Я останавливаюсь и нажимаю кнопку на воротах. Створки расходятся, словно их разводят невидимые руки. Как если бы боги открыли мне путь домой.

«Зачем я здесь?» – спрашиваю я себя.

Ты знаешь, зачем, – отвечает насмешливый голос. – Тебе больше некуда бежать.

Проглотив, не запивая, таблетку валиума, я медленно въезжаю в ворота.

Позади меня с лязгом захлопываются железные створки.

 

Глава пятая

Впереди на огромной лужайке в свете луны открывается вид, от которого у большинства посетителей по-прежнему захватывает дух. Французский дворец, словно призрак, вырисовывается в тумане. Его выложенные из известняка стены матово светятся подобно ухоженной коже, а окна напоминают темные глаза, блестящие от чрезмерной усталости или выпивки. Особняк поражает размерами, производя впечатление безграничного могущества и богатства. Однако с точки зрения современного человека он являет собой, до некоторой степени, абсурдное зрелище. Дворец времен французской империи в городке, раскинувшемся на берегах Миссисипи, с населением в двадцать тысяч душ? Тем не менее в одном только Натчесе отыщется более восьмидесяти старинных построек, многие из которых до сих пор выглядят роскошными особняками, и наш дом, построенный руками рабов, прекрасно вписывается в историю городка, являясь свидетельством былого процветания и излишеств.

Моя семья прибыла в Америку в тысяча восемьсот двадцатом году в лице младшего сына парижского финансиста, отправившегося в дикие земли Луизианы на поиски счастья и состояния. Выполняя волю своего жестокого папаши, Анри Леклерк ДеСалль работал как проклятый, пока не превзошел все родительские ожидания. К тысяча восемьсот сороковому году ему принадлежали хлопковые поля, протянувшиеся на десять миль вдоль реки Миссисипи. И в том же самом году, подобно большинству хлопковых баронов того времени, он затеял строительство особняка на высоком утесе над рекой, в небольшом городке под названием Натчес.

Большинство хлопковых плантаторов, не мудрствуя лукаво, возводили квадратные и приземистые дома в греческом стиле эпохи Возрождения, но Анри, чрезвычайно гордый своим происхождением, нарушил традицию и построил великолепную копию Мальмезона, летнего дворца Наполеона и Жозефины. Сооруженный с целью унизить и пристыдить папашу ДеСалля, когда тот почтил своим визитом Америку, Мальмезон и прочие дворовые постройки стали центром хлопковой империи, которая – благодаря симпатиям моей семьи, принадлежавшим янки-североамериканцам, – пережила и Гражданскую войну, и Реконструкцию без особого для себя ущерба. Она процветала вплоть до тысяча девятьсот двадцать седьмого года, когда Миссисипи вышла из берегов, устроив наводнение поистине библейских масштабов. В следующем году случились пожары на полях, а в тысяча девятьсот двадцать девятом крах фондовой биржи завершил пресловутые «три плохих года подряд», которых панически боялись даже чрезвычайно состоятельные семейства.

ДеСалли потеряли все.

Патриарх той эпохи выстрелил себе в сердце, оставив потомков и наследников прозябать среди черных и нищих белых, которых они совсем недавно нещадно эксплуатировали. Но в тридцать восьмом году колесо фортуны повернулось в обратную сторону.

Молодой геолог, заручившийся поддержкой могущественных покровителей из Техаса, взял в аренду большой участок земли, некогда принадлежавший семейству ДеСалль. Благодаря капризам законодательства штата Луизиана землевладельцы сохраняли право на добычу полезных ископаемых в течение еще целых десяти лет после переуступки оных. Мой прапрадедушка мечтал лишь о том, чтобы получить причитающиеся ему деньги за аренду. Но за девятнадцать дней до истечения срока его законных прав на землю молодой геолог наткнулся на одно из самых богатых месторождений нефти в Луизиане. Названное месторождением ДеСалль, оно позволило получить свыше десяти миллионов баррелей сырой нефти. В конце концов мой прапрадедушка выкупил все до единого акры земли, принадлежавшей ДеСаллям, включая остров. Кроме того, он выкупил и Мальмезон, вернув особняку изначальную роскошь, которой он славился еще до Гражданской войны. Его нынешний владелец, мой дед со стороны матери, поддерживает Мальмезон в первоначальном состоянии, из-за чего его и выбрали украсить обложку журнала «Архитектурный дневник» десять лет назад. Но город, который окружает особняк, хотя и сохранился не хуже Чарльстона или Саванны, похоже, обречен на медленное вымирание подобно всем городкам Юга, через которые не проложили автостраду федерального значения. Да и промышленность обошла его стороной.

Я объезжаю «большой дом» и паркуюсь рядом с одной из двух кирпичных пристроек позади него. Восточное здание для рабов – двухэтажная постройка, размерами превосходящая некоторые пригородные дома, – была моим домом с детства. Наша служанка, Пирли, живет в западной постройке, отделенной от остальной части тридцатью ярдами розового сада. Она с пеленок ухаживала за моей матерью и теткой, а потом делала то же самое для меня. Приближаясь к восьмидесяти, Пирли по-прежнему сама водит небесно-голубой «кадиллак», гордость всей ее жизни. Он притаился сверкающей игрушкой в темноте позади ее дома, и его хромированные части надраены тщательнее, чем на машине любой белой матроны в городе. Пирли частенько засиживается у телевизора допоздна, но уже миновала полночь, и сейчас ее окна темны.

Машины моей матери нигде не видно. Она, скорее всего, отправилась в Билокси, чтобы навестить старшую сестру, которая сейчас проходит через все процедуры очередного горького развода. «Линкольна» моего дедушки тоже нет. В семьдесят семь лет дедушка Киркланд все еще сохраняет замечательную природную живость, но удар, случившийся с ним в прошлом году, положил конец его карьере автолюбителя. Не мудрствуя лукаво, он нанял водителя и вновь принялся за прежний образ жизни, который показался бы утомительным человеку вдвое моложе его. Нынче вечером дедушка может быть где угодно, но мне почему-то кажется, что он на острове. Он охотник-любитель, и остров ДеСалль, на котором водится много оленей, диких кабанов и даже медведей, стал для него вторым домом с тех самых пор, когда он вошел в нашу семью, женившись на бабушке пятьдесят лет назад.

Когда я выбираюсь из «ауди», жара окутывает меня, словно теплое одеяло. Ночной воздух наполняет стрекотание кузнечиков и кваканье лягушек, доносящееся из ближайшего речного залива, но эти звуки, пришедшие из детства, вызывают во мне смешанные чувства. Я смотрю на дальнюю часть поместья, и глаза мои выхватывают из темноты искривленное кизиловое деревце, растущее на краю розового сада, который отделяет наш дом от дома Пирли. От волнения у меня перехватывает горло. Под этим деревом расстался с жизнью мой отец, застреленный грабителем, с которым он схватился двадцать три года назад. Я не могу смотреть на кизиловое дерево и не вспоминать ту ночь… Сквозь дождь вспыхивают синие проблески огней полицейских машин. Мокрое, серое тело. Остекленевшие глаза смотрят в небо. Я много раз просила дедушку срубить это дерево, но он всегда отказывался, заявляя, что глупо уродовать красоту нашего знаменитого розового сада из одной только сентиментальности.

Сентиментальность…

После убийства отца я перестала разговаривать. Совсем. В буквальном смысле. За целый год я не проронила ни слова. Но умом восьмилетней девочки я непрестанно пыталась найти ответ на вопрос: что такого искал грабитель, что стоило бы жизни моего отца? Деньги? Фамильное серебро? Коллекцию ружей или картин дедушки? Все это были вполне возможные мотивы, вот только мы не обнаружили никакой пропажи. Повзрослев, я начала думать о том, что, может быть, незваный ночной гость пришел к моей матери. Ей тогда едва исполнилось тридцать, и она с легкостью могла привлечь внимание насильника. Но поскольку убийцу так и не поймали, эта теория так и осталась теорией, проверить ее было невозможно.

После того как случился первый приступ депрессии – мне тогда исполнилось пятнадцать, – в голове у меня поселился новый страх: может быть, никакого грабителя не было вовсе? Мой отец был застрелен из собственного ружья, и единственные отпечатки пальцев, обнаруженные на нем, принадлежали членам нашей семьи. Я не могла не думать о том, что отец – изнутри и снаружи обожженный войной, забыть которую он так и не смог, – решил свести счеты с жизнью. Быть может, несмотря на то что жена и дочь обожали его, он чувствовал, что нет другого выхода, кроме как покончить с этим существованием, выстрелив в себя. К тому времени я уже сама была на грани подобного поступка, так что понимала, что это вполне возможно. За прошедшие годы я подумывала о том, чтобы совершить это самой, и подумывала неоднократно. Но что-то всегда мешало мне смириться с мыслью о том, что отец покончил жизнь самоубийством. Вероятно, в глубине души я верила, что сила, которая не дала мне сорваться в те ужасные ночи, – его прощальный подарок, единственное наследство, которое он мне оставил.

Я ненавижу этот проклятый розовый сад, созданный по образу и подобию садов Мальмезона, за которыми ухаживала сама Жозефина. В нем собраны розы со всего мира, и он наполняет воздух такими ароматами, что туристы в восхищении закатывают глаза. Но для меня запах роз навсегда смешался с запахом смерти.

Я отворачиваюсь от сада и, повинуясь паранойе, порожденной долгими годами жизни в городе, выгружаю с заднего сиденья чемоданчики с оборудованием. И только на полпути к двери дома для слуг соображаю, что в Натчесе могла бы оставить вещи на заднем сиденье незапертого автомобиля на целый месяц и, вернувшись, найти их на прежнем месте.

Входная передняя дверь заперта. А ключа у меня нет. Обойдя здание кругом, я подхожу к окну своей старой спальни, опускаю чемоданчики на землю и поднимаю оконную раму. Спертый воздух, вырывающийся через приоткрытое окно, переносит меня на пятнадцать лет назад. Я поднимаю чемоданчики, переношу их через подоконник и опускаю на пол, потом перелезаю сама и пробираюсь в темноте к выключателю на стене. Это легкое путешествие, потому что моя спальня выглядит именно так, как выглядела в мае тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, когда я закончила среднюю школу.

Стены были обшиты деревом еще в тысяча девятьсот семидесятом году, а ковер темно-синего цвета на полу – тот же самый, который положен в год, когда я родилась. Шелковые разноцветные стрекозы свисают на ниточках с потолка, а стены украшают плакаты с изображением рок-звезд: Ю-2, Шинед О'Коннор, Р.Е.М., Стинг. На стене напротив платяного шкафа висят полки, уставленные многочисленными фотографиями и моими плавательными трофеями, отмечая каждое мгновение карьеры, которая началась в пять лет и закончилась в шестнадцать. На старых фотографиях отец, темноволосый мужчина среднего роста приятной наружности, стоит рядом с долговязой и неуклюжей девчонкой, начисто лишенной мяса на костях. Когда тело девочки начинает округляться, отец исчезает с фотографий, а его место занимает пожилой мужчина с серебряными волосами, строгими, словно вырубленными резцом скульптора, чертами лица и пронизывающим взглядом. Это мой дед, доктор Уильям Киркланд. Когда я сейчас гляжу на фотографии, мне приходит в голову мысль, что мать присутствует лишь на некоторых из них, и это кажется мне странным. Но мама никогда не разделяла моего интереса к плаванию, представляющему собой «асоциальную» активность и поглощающему уйму времени, которое с пользой можно было потратить на более «подобающие» занятия.

Заглянув в шкаф, я вижу, что на плечиках висит одежда, которую я носила в школе. Под одеждой стоит плетеная корзина для белья, полная луизианских рисовых фигурок. Одежда не оказывает на меня никакого действия, а вот при виде набивных разноцветных животных к горлу подступает комок. Изначально заполненные высушенным рисом, рисовые фигурки являют собой местных предшественников плюшевых игрушек в стиле Кролика Банни, которые позже покорили всю Америку. Должно быть, в корзине их штук тридцать, не меньше, но той, которая по-настоящему имеет для меня значение, там нет. Нет Лены-леопарда. Лена была моей любимицей, но я не знаю, почему. Может быть, потому что она была кошкой, как и я. Мне нравились пятнышки у нее на шкурке, нравились ее усы, нравилось, как она прижималась к моей щеке, когда я засыпала. Я носила ее с собой повсюду, даже взяла на похороны отца. И именно там, в окружении взрослых в комнате для гостей, я увидела отца лежащим в гробу.

Он больше не был похож на моего папу. Он выглядел старше. И еще очень одиноким. Когда я сказала об этом, дедушка предположил, что отцу будет не так одиноко, если я отдам ему Лену, чтобы она составила ему компанию. Мысль о том, чтобы в один день лишиться и Лены, и отца, была ужасна, но дедушка был прав. Каждый вечер в обществе Лены мне было не так одиноко, и я была уверена, что она сможет сделать то же самое и для папы. Спросив у мамы разрешения, я перегнулась через высокий край гроба и пристроила Лену между щекой и плечом отца, как делала каждый вечер сама. После этого я очень сильно скучала по ней, но утешала себя мыслью, что у папы осталась маленькая частичка моего сердца, чтобы ему не было так тоскливо одному.

Стоя сейчас в своей старой спальне, я чувствую, как по коже у меня бегут мурашки, как бывает всякий раз, когда я возвращаюсь домой. Почему мать решила оставить в ней все как есть? Черт возьми, она же дизайнер интерьера, в конце концов! Ее охватывает буквально маниакальное желание переделать каждый клочок пространства, который оказывается в ее власти. Это всего лишь своеобразное проявление уважения к моему детству? К более понятному и простому прошлому? Или мне следует рассматривать это как неприкрытое приглашение вернуться домой и начать все сначала, с того места, где я «сбилась с пути истинного»? Все члены моей семьи до сих пор расходятся во мнении, когда именно это случилось, то есть когда я не оправдала возложенных на меня надежд в качестве «женщины из рода ДеСалль». В глазах деда у меня все шло нормально до тех пор, пока меня не попросили из медицинского колледжа, что и не позволило мне пойти по его стопам и стать хирургом. Но мать считает, что падение началось намного раньше, в какой-то неопределенный момент моей юности. Хотя я и не ношу фамилию ДеСалль, фамилия моего отца была Ферри, меня все равно считают женщиной из рода ДеСалль, а это налагает на меня легион обязанностей. Но тысяча маленьких самовольных поступков, которые я совершила, уводят меня все дальше от этого предопределенного пути на дорогу, на которой мне до сих пор не встретилось никого, даже отдаленно похожего на мужа. И мать никогда не позволяет мне забыть об этом. Собственно говоря, я даже рада, что, приехав ночью, не застала ее дома.

Пока я смотрю на фотографию отца, на которой он высоко поднял мою руку в знак триумфа, валиум попадает мне в кровь и на меня снисходит благословенное спокойствие. Из-за того что отец умер, когда мне было всего восемь, он остался единственным, кого я не успела разочаровать. Мне нравится думать, что если бы он был сейчас жив, то гордился бы моими достижениями. Что касается моих проблем… Ну что же, у Люка Ферри хватало собственных.

Я откидываю покрывало на своей неизменно убранной постели и вытаскиваю из кармана сотовый телефон. Меня охватывает чувство вины, когда я вижу, что не ответила на тринадцать звонков. Нажав клавишу с цифрой «1», чтобы проверить голосовую почту, я прослушиваю первое сообщение. Шон позвонил мне даже раньше, чем успел покинуть дом Артура ЛеЖандра. Ободряющим голосом он советует мне сохранять спокойствие, говорит, что Пиацца – это его проблема, не моя, а потом умоляет не распускаться, пока он не приедет сюда. «Сюда» – это в мой дом на озере. Я пропускаю несколько сообщений. Перемена в голосе Шона просто разительна.

– Это снова я, – сердито заявляет он. – Я все еще сижу у тебя дома и по-прежнему не имею ни малейшего представления, куда ты подевалась. Пожалуйста, перезвони мне, даже если не хочешь меня видеть. Я даже не знаю, то ли ты валяешься пьяной в какой-нибудь дыре в Квортере, то ли упала в канаву и умерла. Ты что, перестала принимать лекарства? Что-то пошло не так, Кэт, я просто знаю это, и оно не имеет отношения к убийствам. Послушай… Ты должна доверять мне, и ты знаешь, что можешь это сделать. – Пауза, треск. – Проклятье, я люблю тебя, и все это дерьмо собачье. Вот почему мы до сих пор не вместе. А я сижу один в пустом доме и…

Щелчок, и больше ничего. Доступная память телефона исчерпала себя этим сообщением.

Я выскальзываю из трусиков и натягиваю одеяло до подбородка. Мне хочется позвонить Шону и сказать, что со мной все в порядке, но дело в том, что это не так. Собственно говоря, мне кажется, что я схожу с ума. Но здесь он ничем не может мне помочь.

Сотовый телефон выскальзывает из рук, и перед глазами у меня возникает образ Артура ЛеЖандра, лежащего мертвым в сверкающей кухне, в черных носках, надетых на худые, тонкие ноги. Над его телом парит в воздухе надпись, сделанная кровью: МОЯ РАБОТА НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. Я снова вижу следы укусов на бескровной плоти ЛеЖандра, еще один факт в бесконечной череде шрамов и увечий, которым я стала свидетелем за прошедшие семь лет.

Неужели это и в самом деле моя работа? Как может чья-то работа заключаться в том, чтобы анализировать и изучать нечто столь жестокое, столь маленькое, столь страшно специализированное?

Должно быть, мой выбор карьеры обусловлен чем-то еще. Но чем? Таинственной смертью отца? Это слишком очевидная причина.

– Моя работа никогда не закончится, – бормочу я, ощущая, как валиум растекается по жилам.

Сегодня ночью седативное, которое я проглотила, чтобы справиться с похмельем и тягой к выпивке, сделало мне неожиданный подарок: крепкий сон без сновидений. Я уже много лет не испытывала такого облегчения.

– Спасибо тебе, – шепчу я снотворному, словно обращаюсь к богине сна.

Моя левая рука ложится на живот, а правая высовывается из-под одеяла и тянется к руке, которой больше нет здесь.

– Папа? – шепчу я. – Это ты?

Он не отвечает.

Он никогда не отвечает, но сегодня ночью страшная боль одиночества, которая всегда сопровождает мои мысли об отце, не так сильна. Валиум притупляет острые края моего отчаяния, облегчая соскальзывание в сон. Много лет меня по ночам мучают кошмары, а в последнее время алкоголь, которым я пользовалась, чтобы притупить их, кажется, делал их еще страшнее. Но валиум для меня – новое и неизвестное лекарство, свежее и сильное, как первый глоток спиртного, который я когда-то сделала.

Сегодня сон обволакивает меня, как океанская глубина во время свободного погружения, и его яркий верхний слой становится ярче и интенсивнее по мере того, как я погружаюсь все глубже и глубже, прочь от хаоса поверхности, в синий храм глубины. Мое убежище и спасение от мира и от себя самой. Здесь нет других мыслей, кроме как выжить. Здесь царят покой и умиротворение. Благословенно пребывание в таком месте, куда немногочисленная горстка человеческих существ может войти без баллонов со сжатым воздухом, где смерть является постоянным спутником, где жизнь кажется слаще из-за того, что ты знаешь, как легко ее потерять.

Здесь тело мое не имеет веса.

Здесь я не имею тела.

Астронавт, свободно и безоглядно дрейфующий сквозь глубокий космос, беззаботно относящийся к тому, что системы его жизнеобеспечения отказали, что его тело должно или обеспечить самостоятельное выживание, или умереть. Любой, у кого в мозгах есть хотя бы крупица здравого смысла, отчаянно устремился бы к поверхности.

Но только не я.

Потому что здесь я свободна.

Я не сознаю, сколько парю так в невесомости, потому что здесь время не имеет значения. Я знаю лишь, что, наверное, сплю, потому что время настоящего свободного погружения играет решающую роль. Время – это остатки кислорода, растворенного в вашей крови, единственная валюта, на которую можно купить глубину, а глубина – это и есть Святой Грааль, цель и окончательный пункт этого сумасшествия. Или ему полагается быть таковым, во всяком случае. Вот эта часть и смущает меня, если честно. Потому что дна достигнуть невозможно. По крайней мере, в настоящем океане. И только вернувшись на сушу, можно попробовать сделать это.

Я всплываю на поверхность. Я знаю об этом, потому что море вдруг прекратило вжимать мой мокрый костюм ныряльщика в каждую пору тела и надо мной вспыхивает бело-голубая молния. Внезапно налетевшая буря? Я напрягаюсь в ожидании неизбежного удара грома, но ничего не происходит. Когда молния вспыхивает снова, мой мозг регистрирует какой-то странный звук. Это не гром, и даже не шлепанье волн о борт спасательной лодки. Это щелчок затвора фотоаппарата. Когда наконец я выныриваю на поверхность, то улавливаю запах ацетона, а вовсе не озона, который должен сопровождать вспышку молнии. Моргая от неожиданности, я окликаю:

– Шон? Шон, это ты?

Над изножьем моей кровати появляются темно-коричневый лоб и глаза размером с блюдца. За ними следуют нос и рот, приоткрытый от удивления. Я гляжу в лицо девочки-негритянки лет примерно восьми. У нее вид опешившего ребенка, который вошел в знакомый двор и вдруг обнаружил там чужую собаку, поджидающую его.

– Ты кто? – бормочу я, одновременно спрашивая себя, не мерещится ли мне все это.

– Натрисса, – отвечает девочка, и тон ее становится почти вызывающим. – Натрисса Вашингтон.

Я обвожу взглядом комнату, но все, что мне удается заметить, это лучик солнечного света, пробивающийся сквозь неплотно задернутые занавески.

– Что ты здесь делаешь?

Глаза у девочки по-прежнему широко раскрыты.

– Я здесь со своей тетей. Я не хотела сделать ничего плохого.

– Тетей? – Запах ацетона становится сильнее.

– Мисс Пирли.

Внезапно ко мне возвращаются события прошедшей ночи. Телефонный звонок от Шона. Труп в доме на Притания-стрит. Сумасшедшая ночная гонка в Натчес. Какая горькая ирония – узнать, что в трезвом виде вы способны на выходки, которые в пьяном состоянии вам даже не приходят в голову!

– Который час?

Девочка преувеличенно небрежно пожимает плечиками.

– Не знаю. Уже утро.

Откинув покрывало и простыни, я подползаю к изножью кровати. Содержимое моего чемоданчика судебно-медицинского одонтолога разбросано по полу. Натрисса держит в руках мой фотоаппарат – должно быть, его вспышка и стала той «молнией», которая разбудила меня. Среди инструментов и химикатов на полу валяется и распылитель с люминолом, токсическим химическим веществом, используемым для обнаружения латентных, скрытых следов крови.

– Ты ничего не разлила здесь, Натрисса?

Она торжественно качает головой.

Я осторожно забираю у нее из рук фотоаппарат.

– Ничего страшного, если ты и разлила что-нибудь. Мне просто нужно знать.

– Может быть, я чуть-чуть разбрызгала вот это.

Я встаю с кровати и натягиваю трусики.

– Все нормально, но тебе нужно выйти из комнаты, пока я буду тут прибирать. В этом флаконе содержится опасный химикат.

– Я помогу вам. Я знаю, как нужно убирать за собой.

– Вот что я тебе скажу. Давай сначала сходим к твоей тете, а потом я вернусь и займусь уборкой. Я уже давненько не виделась с Пирли.

Натрисса согласно кивает.

– Она сказала мне, что здесь никого не будет. Она открыла дверь только для того, чтобы забрать белье из стирки для миссис Ферри.

Я беру маленькую девочку за руку и иду к двери, затем щелкаю выключателем и выхожу в коридор. Натрисса топчется сзади. Она повернулась ко мне спиной и смотрит в темноту комнаты.

– Ты что-нибудь забыла? – спрашиваю я.

– Нет, мэм. Я только смотрела вот на это.

– На что?

– Вот на это. Это я наделала?

Я смотрю поверх головы девочки. На полу у изножья кровати в темноте виднеется зеленовато-голубое свечение. Люминол вступил в реакцию с чем-то, разлитым на ковре. Химикат дает ошибочный положительный результат при соединении с некоторыми веществами, одним из которых является домашний отбеливатель.

– Все в порядке, – говорю я, с ужасом представляя реакцию матери на то, что натворила Натрисса.

– Страшновато получилось, – говорит девочка. – Похоже на «Охотников за привидениями» или что-нибудь в этом роде.

Обойдя Натриссу, я смотрю вниз на свечение на полу. Оно не расплывчатое, как я поначалу решила, а имеет четкую форму, внезапно меня охватывает неприятная и непонятная слабость.

Я смотрю на отпечаток ноги.

Я ощущала такую же слабость и оцепенение двадцать три года назад, когда дедушка отвернулся от первого мертвого тела, которое я увидела в своей жизни, опустился рядом со мной на колени и сказал: «Малышка, твой папа умер».

– Натрисса, не подходи сюда.

– Да, мэм.

Собственно, это не отпечаток ноги, а след сапога. Я осознаю этот факт только потому, что рядом с загадочным отпечатком появляется еще один. Это след босой ноги, намного меньше сапога.

След детской ноги.

Медленно и исподволь мое сознание отмечает еще и негромкий, но постоянный шум. Он доносится сначала очень тихо, но постепенно переходит в мягкий стук. Это звук дождевых капель, ударяющих об оцинкованную крышу. Это не имеет никакого смысла, поскольку в доме для слуг шиферная крыша, а не оцинкованная, да и я стою на первом из двух этажей. Но я уже слышала этот звук раньше и знаю, что он означает. Слуховая галлюцинация. Я слышала тот же самый металлический звук неделю назад, на месте убийства Нолана. Как раз перед тем, как со мной случился первый приступ паники. Я смотрела на обнаженный труп бывшего бухгалтера и…

Быстрый топот выводит меня из оцепенения. Натрисса сломя голову мчится по коридору. Воздух в спальне дрожит от детского крика.

– Няня! Няня! Няня!

Взглянув на часы, я жду, что отпечатки начнут тускнеть. Ошибочные положительные результаты реакции имеют обыкновение быстро блекнуть, тогда как свечение, вызванное гемоглобином, содержащимся в крови, остается надолго – подобно свидетелю обвинения.

Проходит тридцать секунд. Я обвожу взглядом спальню, этот странный храм моего детства. Потом смотрю вниз, на пол. Прошла уже целая минута, а свечение и не думает бледнеть.

– Ну давай же, – шепчу я. – Тускней.

У меня дрожат руки. Я тоже хочу побежать к Пирли, но я уже давно не ребенок. Перед глазами у меня все расплывается, так напряженно я всматриваюсь в следы. Может быть, это отпечаток моей ноги? На некоторых поверхностях пятна крови могут сохраняться десятилетиями.

– Тускней же, – умоляю я пятна. Но мольба остается без ответа.

Я пила в течение пятнадцати лет. Вот уже сорок восемь часов я трезва как стеклышко. И еще никогда в жизни мне так отчаянно не хотелось выпить.

 

Глава шестая

У меня в голове инстинкт борется с рассудком. Пока я гляжу на два светящихся отпечатка, одна половина меня хочет убежать, другая – остаться и запереть дверь. Мне нужны фотографии отпечатков, но чтобы сделать их, я должна действовать быстро. Как только закончится химическая реакция, заставляющая кровь, скрытую в ковре, светиться, повторить ее уже не удастся.

Входная дверь с грохотом захлопывается. Пирли. Я пересекаю спальню и запираю дверь. Затем открываю футляр, вынимаю однообъективный зеркальный фотоаппарат, привинчиваю к нему стандартный тридцатипятимиллиметровый объектив и шнур дистанционного управления. Проклятье! Я забыла выгрузить треногу из багажника машины.

Кто-то громко стучит в дверь спальни. Я остро ощущаю, что это уже когда-то было со мной, и по стуку узнаю Пирли.

– Кэтрин Ферри? – доносится низкий голос, который так же хорошо знаком мне, как и голос матери. – Это ты там, девочка?

– Да, это я, Пирли.

– Что это ты делаешь дома? Последний раз ты приезжала сюда… Я даже не упомню, когда именно. Почему ты не позвонила, чтобы предупредить?

Я не могу терять времени, объясняя ей положение вещей.

– Я выйду через несколько минут, хорошо?

Схватив ключи от машины, я поднимаю оконную раму, вылезаю наружу и бегу к своему автомобилю. Держа в руке треногу, я влезаю обратно в спальню, задергиваю занавески и устанавливаю треногу почти над самыми отпечатками ног. Пирли все еще барабанит в дверь. Поставив фотоаппарат и направив его вниз, я включаю свет и делаю контрольный снимок пола. Затем закрываю апертуру объектива на два значения диафрагмы, вынимаю из чемоданчика с зубоврачебными принадлежностями линейку и выключаю верхний свет. На линейке дюймовые отметки выложены медными проволочками. Медь будет светиться, если сбрызнуть ее люминолом. Положив линейку рядом со светящимся отпечатком ноги, я распыляю еще некоторое количество химического реагента на линейку и отпечаток.

– Что ты делаешь? – желает знать из-за двери Пирли. – Натрисса что-нибудь натворила там?

– Со мной все в порядке! – раздраженно кричу я в ответ. – Подожди еще минутку.

До меня доносится приглушенное бормотание, это Пирли допрашивает девочку.

Когда интенсивность зеленовато-белого свечения начинает нарастать, я открываю затвор фотоаппарата с помощью кабеля дистанционного управления и смотрю на свои часы ныряльщика. Чтобы зафиксировать слабое свечение люминола в темноте, мне нужна экспозиция в шестьдесят секунд. Руки у меня буквально ходят ходуном, но кабель дистанционного управления не позволит фотоаппарату дрогнуть в неподходящий момент. И на этот раз дрожь вызвана не лекарствами или воздержанием от алкоголя. Это страх. Та же тошнотворная паника, приступ которой случился со мной на месте преступления в доме ЛеЖандра, а до этого – в доме Нолана. Если бы не отпечаток детской ножки, я бы решила, что след сапога светится из-за того, что кто-то вступил в кровь оленя. Дикие олени и лани часто забредают на территорию Мальмезона, и дедушка до сих пор время от времени ухитряется подстрелить какого-нибудь самца, иногда прямо из окна своего кабинета. Но ведь рядом присутствует отпечаток детской ступни…

Когда стрелка на моих часах минует отметку в шестьдесят секунд, я закрываю затвор фотообъектива. Затем, чтобы быть уверенной, что удалось благополучно зафиксировать отпечатки, я открываю апертуру объектива еще раз и повторяю процедуру. К этому моменту Пирли уже вовсю разоряется за дверью.

– Кэтрин ДеСалль Ферри! Немедленно открой!

Знакомый ритуал фотографирования места преступления успокаивает мои нервы. Привычки обладают волшебной силой – даже дурные привычки, в чем я имела возможность убедиться много лет назад.

– Отвечай мне, девчонка! Я не могу догадаться, о чем ты думаешь, как бывало когда-то. Ты уже взрослая, и тебя здесь не было слишком долго.

Несмотря на охвативший меня страх, я улыбаюсь. В тот год, после смерти отца – в год, когда я перестала разговаривать, – со мной могла общаться только Пирли. Для того чтобы понять, что я думаю и чувствую, стойкой и мужественной няньке достаточно было одного взгляда на то, как изогнулись у меня губы или как я опускаю глаза.

– Иду, иду! – кричу я, подходя к двери.

Не успеваю я повернуть ручку, как Пирли распахивает дверь и, уперев руки в бока, встает на пороге. Приближаясь к восьмидесяти, она по-прежнему остается высокой и стройной, худощавой и крепкой, как дуб. В чертах ее лица цвета топленого молока явственно прослеживаются признаки белокожих предков. В глазах у нее по-прежнему светятся ум и смекалка, а ее ругань – которая, впрочем, все так же приводит в трепет чужаков – вовсе не означает, что она на самом деле рассержена. В обществе деда и матери Пирли демонстрирует спокойное достоинство прислуги девятнадцатого века. Когда упомянутые белые входят в комнату, равно как и другие их гости, она способна исчезать незаметно и неслышно, как настоящее привидение, но в моем присутствии ведет себя намного живее и свободнее, обращаясь со мной так, как если бы я была ее дочерью. Она все еще носит накрахмаленную белую униформу, которую в наше время больше нигде не встретить, и блестящий рыжеватый парик, чтобы скрыть коротко подстриженные седые волосы.

Оказывается, я соскучилась по ней намного сильнее, чем полагала. Что касается моей старой няньки, то в глазах Пирли я вижу смесь обиды и восторга, словно она не знает, что делать – обнять меня или отшлепать. Если бы не испуг Натриссы и эта странная сцена в спальне, Пирли наверняка задушила бы меня в объятиях.

– Отвечай сию же минуту! – потребовала она. – Тебя не было дома с самых похорон бабушки, а с той поры минул уже год.

– Пятнадцать месяцев, – поправляю я ее, борясь с нахлынувшей волной новых чувств, которые сейчас просто не могу себе позволить. В прошлом июне моя бабушка утонула на острове ДеСалль. Песчаный обрыв, на краю которого она стояла, просто соскользнул в воды Миссисипи. Не было никаких признаков надвигающейся опасности. Четыре человека видели, как все случилось, но помочь ей не смог никто. Как никто и не видел, чтобы она вынырнула после того, как обрыв рухнул в реку. В молодости Кэтрин Пуатье Киркланд считалась блестящей пловчихой – именно она учила меня плавать, – но в возрасте семидесяти пяти лет уже не могла соперничать с могучим течением Миссисипи.

– Боже, боже! – вздыхает Пирли. – Ну ладно… Почему ты не позвонила, чтобы предупредить о приезде? Я бы приготовила что-нибудь для тебя.

– Все случилось слишком неожиданно для меня самой.

– Эх, да разве у тебя когда-нибудь бывает по-другому! – Она бросает на меня понимающий взгляд, потом отталкивает меня и проходит в спальню. – Что у тебя происходит? Натрисса сказала, что видела здесь привидение.

Я замечаю маленькую девочку, она робко выглядывает из-за двери.

– В каком-то смысле так оно и есть. Ступай взгляни на ковер у кровати.

Пирли подходит к треноге, сгибается и обозревает пол орлиным взором женщины, потратившей десятилетия на борьбу с мельчайшими пылинками, которые могли испачкать ее дом.

– А почему ковер выглядит так странно?

– Это кровь. Старые пятна крови, оставшиеся на волокнах ковра. Она вступила в реакцию с химическим реагентом, который случайно разлила по полу Натрисса.

– Кровь? – скептически вопрошает Пирли. – Я не вижу здесь никакой крови. Это похоже на зубы для Хэллоуина, которые ты надевала, когда была маленькой. Зубы вампира, совсем как у графа Дракулы.

– Принцип тот же самый. Но здесь есть кровь, можешь в этом не сомневаться.

– И только кровь способна заставить эту дрянь светиться?

– Нет, – вынуждена признать я. – Некоторые металлы обладают аналогичным действием. Хозяйственный пятновыводитель тоже способен на это. Ты не разливала здесь «Клорокс»? Или, может быть, в прачечной, а потом занесла его сюда?

Пирли поджимает губы.

– Вроде бы нет. А может быть, и да. Наверное, все-таки могла разлить, я полагаю.

– Мне приходилось видеть множество таких пятен. При реакции с люминолом кровь начинает по-особому светиться. И я на девяносто пять процентов уверена, что смотрю сейчас именно на кровь.

– Знаешь, а я уже не вижу ничего особенного.

– Пятно быстро выцветает. Вот почему мне пришлось его сфотографировать.

Пирли всегда стремилась свести к минимуму негативные аспекты любой ситуации. Полагаю, отчасти ей платят и за это тоже. Раньше я даже частенько слышала, как она напевает во время работы старую песенку Джонни Мерсера, в которой речь идет как раз об этом: «Подчеркивайте положительное, забывайте отрицательное…»

– Это может быть кровь оленя, – предполагает Пирли. – Или броненосца. Доктор Киркланд до сих пор стреляет броненосцев на каждом шагу. Они вечно роются во дворе, гадость такая.

– Существуют особые тесты, которые покажут мне, человеческая это кровь или нет. Знаешь, а ведь потребовалось бы чертовски много крови, чтобы отпечатки получились столь хорошо очерченными. Видишь, вот это след ноги в сапоге, а вот это – отпечаток босой ступни ребенка.

Пирли молча смотрит, всем своим видом выражая скептицизм и неодобрение.

– Здесь были другие дети после того, как я уехала? – Вообще-то я единственный ребенок, а у моей тети Энн, несмотря на три замужества, детей нет. – Натрисса здесь часто бывает?

Пирли отрицательно качает головой.

– Ты прекрасно знаешь, что мои дети живут в Чикаго и Лос-Анджелесе. А Натрисса до этого была в доме всего два раза. А в эту комнату, насколько мне известно, она вообще не заходила. – Она поворачивается и окидывает девочку сердитым взглядом. – Ты была здесь раньше, малышка?

– Нет, мэм.

– Отвечай правду, сейчас же! Я не из тех мягкотелых учителей-белоручек, к которым ты привыкла в школе.

– Я говорю правду!

Натрисса обиженно выпячивает нижнюю губку, а я опускаюсь на колени и рассматриваю гаснущий отпечаток босой ноги. Пирли права – он уже почти исчез.

– Натрисса, ты не могла бы снять шлепанцы и поставить ножку вот сюда?

– Прямо в кровь?

– Нет, не в кровь. Просто подержи ножку над ковром.

Маленькая девочка сбрасывает желтые шлепанцы и опускает шершавую ступню в мои подставленные руки. Я держу ее прямо над меркнущим свечением отпечатка ноги. Они совпадают почти идеально.

– Сколько тебе лет, Натрисса?

– Шесть. Но все говорят, что для своих лет я большая девочка.

– Думаю, ты права.

На глаз я бы определила ее возраст лет в восемь, так что размер ее ноги примерно соответствует нормальной восьмилетней девочке.

Пирли наблюдает за мной, на лице ее написано беспокойство.

– Где мама, Пирли?

– А как ты думаешь? Снова уехала в Билокси.

– Чтобы повидаться с тетей?

– А с кем же еще, по-твоему? Эта Энн притягивает неприятности, как моя Шеба – диких котов.

– А где дедушка?

– Доктор Киркланд отправился в очередную поездку. Но мы ждем его сегодня ближе к вечеру.

– Где он был? На острове?

– Господи, нет, конечно! Он уже давно там не бывает.

– Тогда где же он?

На лице у Пирли появляется замкнутое, почти враждебное выражение.

– Я не должна говорить об этом.

– Даже мне?

– Я не знаю.

– Пирли…

Служанка вздыхает и, склонив голову набок, смотрит на меня. Мы с ней долгие годы хранили секреты друг друга. Пирли помалкивала о том, что подростком я частенько удирала из дома, чему она обычно бывала свидетелем, когда усаживалась покурить на крылечке в самое неподходящее время. Я же никому не рассказывала о том, что время от времени к Пирли заглядывали в гости посетители мужского пола. Пирли никогда официально не состояла в разводе, но с тех пор, как ей исполнилось тридцать, жила одна и обычно говаривала: «Я, может быть, и старая, но еще не мертвая».

– Ты никому не скажешь, что это я тебе рассказала? – спрашивает она.

– Ты же знаешь, что не расскажу.

– Доктор Киркланд поехал в Вашингтон.

– Город Вашингтон, штат Миссисипи?

Вашингтон – маленький городок примерно в пяти милях к востоку от Натчеса, и одно время он считался территориальной столицей Миссисипи.

Пирли презрительно фыркает.

– Доктор Киркланд не потратил бы и пяти минут, чтобы съездить туда, разве только чтобы прикупить строевой лес.

– Тогда где же он?

– Вашингтон, округ Колумбия, девочка моя. Теперь он часто там бывает. Думаю, он знаком с самим президентом или еще с кем-нибудь в этом роде.

– Он и в самом деле знаком с президентом. Но он же не может ездить к нему на встречу. С кем он встречается?

– Я не могу сказать тебе того, чего не знаю сама. И вообще, думаю, этого не знает никто.

– Даже мама?

– Она ведет себя так, как будто ей ничего неизвестно. Ты же знаешь своего деда.

Мне хочется задать ей еще несколько вопросов, но Натриссе вовсе не обязательно слышать их. Я перевожу взгляд на девочку, которая пытается поймать одну из шелковых стрекоз, свисающих с потолка в углу комнаты. Пирли понимает меня без слов.

– Беги во двор и поиграй там немножко, Трейси.

Натрисса снова обиженно надувает губы.

– Вы обещали мне шоколадную бомбочку, если я буду себя хорошо вести.

Я смеюсь, несмотря на снедающее меня нетерпение.

– Она много раз обещала мне то же самое.

– И вы получали их? – совершенно серьезно интересуется Натрисса.

– Если вела себя хорошо, то получала.

– Что случалось не так уж часто, – замечает Пирли, делая шаг к Натриссе. – Если ты не отправишься играть сию же минуту, то не получишь вообще никакой бомбочки – ни шоколадной, ни какой-либо другой. А на ужин я приготовлю тебе брюссельскую капусту.

Натрисса корчит рожицу, а потом срывается с места и проскакивает мимо Пирли, которая уже подняла руку, чтобы отвесить ей подзатыльник. Я закрываю дверь. Пирли снова изучает ковер, в котором скрыты пятна крови.

– Кем тебе приходится Натрисса? Правнучкой?

Пирли смеется глубоким, рокочущим смехом.

– Праправнучкой.

Да, мне следовало сообразить это самой.

– Вот в чем проблема нынешних чернокожих людей, – заявляет Пирли. – Эти девчонки беременеют в двенадцать лет.

Я не верю своим ушам.

– Но ведь они не сами это делают, верно? Как насчет тех мужчин, которые оставляют их беременными?

Она пренебрежительно машет рукой.

– А-а, мужчины всегда остаются мужчинами, и не имеет значения, сколько шоу устроит Опра Уинфри о малолетних матерях-одиночках. Так что только старикам приходится рассказывать этим девчонкам, как следует себя вести. Но они сейчас и слышать ничего не хотят о церкви, эта нынешняя молодежь. М-да…

Последнее многозначительное восклицание несет на себе отпечаток окончательного суждения, с которым, как мне известно из собственного опыта, спорить бесполезно.

– Пирли, я хочу поговорить с тобой о ночи, когда умер папа.

Она не отворачивается, но и ничего не говорит в ответ. Она не произносит никакой обтекаемой фразы, однако в глубине ее темных глаз я замечаю настороженность. Это характерная черта большинства чернокожих ее поколения. Вплоть до тысяча девятьсот шестьдесят пятого года в Натчесе чернокожий мог быть единственным свидетелем перестрелки между двумя белыми и при этом ничего не увидеть. Это называлось «дела белых людей», и все тут. Мне страшно подумать, какие грехи могут скрываться под этим устаревшим выражением. Поэтому вместо того чтобы настаивать, я просто молча жду.

– Ты уже спрашивала меня об этом тысячу раз, девочка, – говорит она, щурясь, чтобы избежать моего пытливого взгляда.

– И тысячу раз ты придумывала всякие отговорки.

– Я уже рассказывала тебе, что видела в ту ночь.

– Тогда я была маленькой. Но я спрашиваю тебя об этом снова. Ради всего святого, мне уже тридцать один год! Расскажи мне о той ночи, Пирли. Расскажи обо всем, что ты видела.

Наконец ее веки приподнимаются, обнажая темно-коричневые зрачки, которые, наверно, видели в своей жизни больше, чем увижу я, даже если доживу до ста лет.

– Ну хорошо, – устало отвечает она. – Может быть, хотя бы теперь ты успокоишься.

 

Глава седьмая

Пирли садится на край кровати и смотрит в стену. Глаза ее затуманивают воспоминания.

– Правда заключается в том, что я немного видела. Если бы я спала у себя дома, то, может быть… Но я была в большом доме, ухаживала за твоей бабушкой.

Она умолкает, и на мгновение меня охватывает страх, что она не собирается продолжать. Но она делает глотательное движение и рассказывает дальше:

– У миссис Киркланд были боли. Потом оказалось, что это желчный пузырь. На следующий день его пришлось удалить. Твой дедушка хотел сам сделать операцию, но она не позволила. Ладно, как бы там ни было, но я услыхала выстрел.

– В котором часу?

– Примерно в десять тридцать, я бы сказала. Мне показалось, это был выстрел из ружья. Знаешь, такой раскатистый треск… Он разбудил твою бабушку. Я сказала ей, что это, наверное, доктор Киркланд застрелил оленя, который забрел к нам из леса, но миссис Киркланд распорядилась, чтобы я вызвала полицию.

– А ты?

– Я сделала так, как было велено.

– Сколько времени им понадобилось, чтобы приехать сюда?

– Десять минут. Может быть, чуточку больше.

– И ты вышла в сад только после того, как туда прибыла полиция?

Она медленно кивает.

– Но я позвонила вниз, чтобы убедиться, что с тобой и твоей мамой все в порядке.

– Кто ответил тебе?

– Доктор Киркланд. Он и сказал, что здесь все не в порядке, но что я должна оставаться с миссис Киркланд. Я запаниковала и заставила его сказать, что с тобой все нормально. Вот тогда я и заподозрила, что, должно быть, что-то случилось с мистером Люком.

Мистер Люк… Так Пирли всегда называла моего отца.

– Предполагалось, что он уедет на остров где-то около девяти часов, но у меня появилось какое-то дурное предчувствие. Я вышла на заднюю галерею большого дома и посмотрела вниз. Когда я увидела мистера Люка лежащим под большим деревом, у меня чуть не разорвалось сердце. Боже милостивый… Давай больше не будем говорить об этом.

– Ты разговаривала с мамой, когда звонила вниз?

– Нет.

Я закрываю глаза. В памяти у меня вновь оживают мерно вспыхивающие синие проблесковые маячки полицейских машин, освещающие замкнутое полукольцо, образованное задней частью Мальмезона и двумя зданиями для прислуги. От их вспышек падающий дождь кажется темно-синим. Среди кустов роз стоят высокие мужчины в форме и фуражках, разговаривающие с моим дедом так, как солдат может разговаривать со старшим офицером. Я открываю глаза, чтобы не вспоминать, что было дальше.

– Вот что я запомнила из того, что мне рассказали, – бормочу я. – Папа и дедушка, они оба услышали, что кто-то бродит по саду. Папа был здесь, в этом доме, а дедушка – в главном здании. Они встретились снаружи, несколько секунд поговорили, потом начали обходить территорию поодиночке. У обоих были ружья, но грабитель застал папу врасплох. Они стали бороться в темноте, и он застрелил отца из его собственного ружья.

Пирли грустно кивает головой.

– Именно так и рассказывал мне доктор Киркланд.

– И то же самое он рассказал полиции?

– Конечно, дитя мое. Именно так все и случилось. Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Еще не осознав этого до конца, я уже сформулировала ответ на ее вопрос:

– Потому что я думаю, что отпечаток маленькой ступни на ковре принадлежит мне. И что это я оставила его той ночью.

Пирли качает головой.

– Какие глупости ты говоришь, дитя мое! Ты просто никак не смиришься с тем, что потеряла отца, и в этом все дело. В течение двадцати лет ты пыталась разобраться в этих вещах и как-то примириться с ними, вот только примириться с ними невозможно. Разве что станешь самим Господом Богом. Вот тогда ты понимаешь все… А это все, что здесь можно понять. И ничего другого ни ты, ни я не найдем.

Я не обращаю внимания на упрощенческую философию Пирли, какой бы справедливой она ни была.

– Разговаривать о той ночи с мамой – все равно что рвать зубы. А когда она-таки заговорила, то стала сама себе противоречить. То она слышала выстрел, то не слышала его. То она видела что-то, то не видела ничего. Что ты об этом думаешь?

Пирли бросает на меня один из редких открытых взглядов.

– Ты говоришь, что уже выросла… Наверное, так оно и есть. Во всяком случае, ты уже достаточно взрослая, чтобы услышать вот что: в ту ночь твоя мама ничего не видела, детка. Тогда она принимала снотворные пилюли твоего отца. Или болеутоляющие. То, что он принимал, чтобы залечить полученные на войне раны и свои нервы.

Нервы… Этим словом Пирли пользуется для обозначения «вьетнамского синдрома».

– Ты говоришь, это вошло у нее в привычку?

– Девочка моя, твоя мама глотала почти все, что прописывал мистеру Люку врач. У нее самой были проблемы с нервами. Твой отец посещал доктора Тома Кейджа, и, думаю, того, что прописывал ему доктор Кейдж, хватало обоим. Твоя мать ни за что не согласилась бы обратиться к врачу.

Я делаю мысленную пометку узнать, жив ли еще доктор Кейдж.

– Получается, мама была без сознания, когда застрелили папу? – Я закрываю глаза и пытаюсь представить себе что-либо – хоть что-нибудь – до появления синих полицейских маячков, но у меня ничего не выходит. – Получается, только спустившись в сад, ты увидела, как я подхожу к телу?

– Правильно.

– Откуда я пришла?

Пирли колеблется.

– Со стороны этого дома, я думаю. Или откуда-нибудь из-за него. Не могу сказать точно.

Я снова пытаюсь вспомнить что-нибудь новое из той ночи, но непроницаемые врата, которые охраняют эту информацию от моего сознательного «я», остаются наглухо запертыми.

– Пирли, кем, по-твоему, был тот грабитель? Что он мог там делать?

Служанка обреченно вздыхает, и взгляд ее темных глаз останавливается на мне.

– Ты действительно хочешь это знать?

– Да.

– Я думаю, он был другом твоего отца. Или это, или то, что кто-то другой пришел убить доктора Киркланда.

На мгновение я лишаюсь дара речи. За все годы, что прошли с момента смерти отца, я еще ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь рискнул озвучить одну из этих теорий.

– Убить дедушку? Зачем кому-то понадобилось делать это?

Пирли тяжело вздыхает.

– Твой дедушка, конечно, может быть очень милым человеком, но он жесткий бизнесмен. Он разорил некоторых людей, а в таком маленьком городке, как наш, это могут припомнить.

– А с той ночи кто-нибудь когда-нибудь пытался причинить ему вред?

– Мне об этом ничего не известно. – Она пожимает плечами. – Хотя я могу ошибаться, конечно. Но теперь у него есть водитель, Билли Нил. И мне совершенно не нравится этот малый.

Я видела водителя своего деда всего раз, да и то мимоходом. Остролицый и мускулистый, Билли Нил напоминает парней, которые вечно цепляются ко мне в барах. Незаметные люди, которые полагают и предполагают слишком многое. Их молчание свидетельствует не о заботе и внимании – нет, оно угрожающее, почти агрессивное.

– Ты думаешь, Билли Нил служит у него кем-то вроде телохранителя?

Пирли презрительно фыркает.

– Я знаю это точно. Он слишком низкий и подлый, чтобы держать его еще для каких-либо целей. Особенно если это просто вождение автомобиля.

Сама мысль о том, что деду может понадобиться телохранитель, кажется мне нелепой, но именно такое впечатление сложилось у меня в тот самый первый раз, когда я увидела деда в Новом Орлеане вместе с его новым водителем. Но пока что только первая теория, высказанная Пирли, заставляет мое сердце учащенно биться.

– Почему ты считаешь, что тот грабитель мог быть другом папы?

– Я думаю, так оно и было, – твердо отвечает она. – Иначе кто мог подобраться к твоему отцу так близко, чтобы застрелить из его собственного ружья?

– Что ты имеешь в виду?

– Я никогда еще не встречала мужчины, который бы все время оставался настороже, как мистер Люк. Он спал с открытыми глазами. В любой момент был готов отразить опасность. Наверное, это война сделала его таким. Доктор Киркланд считает себя великим охотником, но твой отец… он мог пройти по лесу так, что не шевельнулась бы ни одна былинка. В первые два года после того, как вернулся с войны, он ночами напролет бродил по поместью. И по острову тоже, как я слышала. Иногда он пугал меня до полусмерти. Он появлялся из воздуха, как привидение. Никто не мог подкрасться к мистеру Люку незамеченным. Никто и никогда. Это я знаю совершенно точно.

– Друг… – протянула я, пытаясь привыкнуть к этой мысли. – Я не помню, чтобы у папы были друзья.

Пирли с сожалением улыбается.

– Собственно, они не были друзьями. Просто мальчишки такие, каким был он. Мальчишки, которые были на войне. Не вместе с ним, а так же, как он. Они были хорошими парнями, но слишком много хороших парней вернулось из Вьетнама подсевшими на наркотики. Черные и белые, безразлично. Мой племянник был одним из них. Во всяком случае, его приятели наверняка знали, что у твоего отца есть пилюли. Плюс они могли решить, что и доктор Киркланд держит здесь наркотики. Об остальном догадаться нетрудно, верно?

Я обвожу взглядом заброшенную, одинокую спальню. Детская комната, в которой нет ребенка. Я не страдаю клаустрофобией, но некоторые места иногда действуют мне на нервы. И в такие моменты надо двигаться. Двигаться, иначе можно сойти с ума.

– Пойдем отсюда. – Пирли берет меня за руку. – Что с тобой, девочка моя?

– Мне нужно на воздух.

– Ну что же, тогда идем.

Я пропускаю Пирли вперед, закрываю за нами дверь.

– Пока не заходи сюда, – прошу я. – Мне нужно еще кое-что сделать в спальне.

– Что именно ты собираешься сделать?

– То же самое, что делаю в Новом Орлеане. Там могут быть и другие следы крови.

В ее позе, развороте плеч вдруг ощущается беспокойство.

– В чем дело? – спрашиваю я.

Она останавливается в кухне и кладет руку мне на плечо.

– Девочка моя, не будет ничего хорошего, если начать раскапывать прошлое. Даже простые люди знают это. А ты не простая.

– Иногда мне хочется, чтобы это было не так.

Пирли негромко смеется.

– Есть одна вещь, которую мы не в силах изменить. Свою природу. Мы приходим с ней в этот мир, и она остается с нами до самого конца.

– Ты правда веришь в это?

Глаза ее лучатся вековой мудростью.

– Я верю в это. Слишком многих детей я видела от колыбели до могилы, чтобы не верить.

Я не согласна с ней, но и спорить не хочется. Пирли Вашингтон живет на этом свете намного дольше меня. Мы выходим в розовый сад на яркий солнечный свет.

– У меня есть еще один вопрос, – говорю я ей. – И я хочу, чтобы ты сказала мне правду.

Глаза служанки вновь обретают глубину, как вода в успокоившемся пруду.

– Я попытаюсь, девочка моя.

– Как ты думаешь, папа мог покончить с собой?

Она отшатывается.

– О чем ты говоришь, девочка?

– Я спрашиваю, действительно ли в ту ночь здесь был грабитель или мне просто лгали все эти годы, чтобы пощадить мои чувства. Не могло ли быть так, что папа больше не мог вынести того, через что ему пришлось пройти на войне? И это оказалось настолько тяжело… что даже мамы и меня для него было недостаточно, чтобы продолжать жить.

Пирли поднимает руку и длинными коричневыми пальцами нежно смахивает слезу у меня со щеки.

– Ох, дитя мое, не смей даже думать так. Ты была для мистера Люка всем, и солнце для него вставало и заходило только в твоих глазах. Вот так.

Я пытаюсь подавить подступающие слезы.

– Правда? Я не помню.

Она улыбается.

– Я знаю, что ты не помнишь. Его отняли у тебя слишком рано. Но мистер Люк не для того прошел через все, что ему пришлось совершить на войне, чтобы застрелиться, вернувшись домой. Он любил тебя больше всего на свете. Так что выбрось эти глупые мысли из головы. Договорились?

– Да, мэм. – Я сама удивлена тому, как по-детски звучит мой ответ.

– Кажется, мне лучше поискать Натриссу, – говорит Пирли, расправляя плечи и глядя на Мальмезон. – Крикни, если я тебе понадоблюсь.

 

Глава восьмая

Пока Пирли удаляется по направлению к задней части Мальмезона, я достаю из кармана сотовый телефон и проверяю дисплей. Восемь пропущенных вызовов, и все от Шона. Он так просто не сдается.

Я открываю цифровой телефонный справочник и набираю номер сотового телефона матери. Она отвечает, и ее голос доносится ко мне сквозь треск статических помех.

– Кэт? Что случилось?

– Почему ты думаешь, что что-то случилось?

– А почему еще ты можешь мне звонить?

Господи Боже!

– Ты где, мама?

– Примерно в тридцати милях к югу от Натчеса, возвращаюсь по шоссе Либерти-роуд. Я была в гостях у твоей тети Энн.

– Как она?

– Не очень. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее по сотовому. А ты где?

– Дома.

– Ты, наверное, работаешь над этими убийствами, там, у вас? Я видела новости.

– И да, и нет. Собственно говоря, сейчас я в Натчесе.

Еще никогда треск статических помех не казался мне таким пустым и гулким.

– Что ты делаешь в Натчесе?

– Я расскажу, когда ты приедешь сюда.

– Не смей так со мной разговаривать! Выкладывай немедленно.

– Увидимся, когда приедешь. Пока, мам.

Я обрываю разговор и гляжу на наш дом. Я бы хотела обработать всю свою спальню на предмет обнаружения других латентных следов крови, но у меня нет с собой необходимых химикатов. Люминол способен повредить генетические маркеры, используемые для идентификации человека, оставившего следы крови. Другие же быстро испаряющиеся растворители ни разжижают, ни повреждают пятна крови. У меня есть такие в Новом Орлеане.

Мой сотовый снова звонит. Я нажимаю кнопку и говорю:

– Я все расскажу, когда ты приедешь сюда, мам.

– Это не твоя мамочка, – заявляет Шон. – Зато теперь, похоже, я знаю, почему ты наконец ответила.

Меня охватывает чувство вины.

– Эй, послушай, мне очень жаль, что я не ответила раньше.

– Все нормально. Я бы не пытался дозвониться к тебе сегодня, если бы не случилось кое-что важное.

– Что именно?

– Ты сидишь?

– Говори же, черт тебя возьми!

– Мы наконец нашли связь между всеми нашими НОУ.

Сердце у меня начинает стучать с перебоями.

– Ну?

– Ты не поверишь. Это женщины.

– Женщины? Какие женщины?

– Женщины, родственники жертв.

Я обвожу взглядом окрестности Мальмезона, и в голове моей возникает слишком много образов прошлого, чтобы понять, о чем говорит Шон.

– Расскажи с самого начала. Я не там, с тобой, помнишь?

– Когда убивают кого-то, кто не принадлежит к группе риска, подозреваемого в первую очередь нужно искать в семье убитого, правильно? А наши жертвы все до единого не входили в группу риска. Оперативная группа под микроскопом рассматривала жизнь каждого члена семьи. Ну так вот, сегодня утром мы узнали, что женщины, родственницы двух жертв, посещали одного и того же психиатра.

Мне становится жарко.

– Каких именно жертв?

– Номер два и номер четыре. Ривьеры и ЛеЖандра.

– И что это за родственницы?

– Дочь Ривьеры и племянница ЛеЖандра.

– Черт возьми! А как зовут мозголома?

– Натан Малик.

Я роюсь в памяти.

– Никогда не слышала о нем.

– Ты меня удивляешь. Он довольно хорошо известен. И главным образом своими сомнительными методами. Он даже написал пару книжек.

– О чем?

– Подавленные воспоминания. Хотя, говоря их языком, правильнее будет сказать «воспоминания, вытесненные в подсознание». Так вот, если не ошибаюсь, он помогает вытащить их обратно.

Ага, вот это мне уже кое о чем говорит.

– Обычно это связано с сексуальным насилием, принуждением к сексуальным отношениям.

– Я знаю. Ты думаешь о том же, о чем и я?

– Убийства из мести. Наши жертвы – это сексуальные насильники, жестоко обращавшиеся с детьми, и теперь бывшие жертвы их убивают. Или это делает мужчина, приходящийся родственником кому-то из тех, кто подвергся сексуальным домогательствам. С этой точки зрения, учитывая пол и преклонный возраст всех наших жертв, все великолепно сходится.

– Именно так я и подумал, – соглашается Шон. – Мы проверяем каждого родственника жертвы на предмет посещений Натана Малика или другого психотерапевта. Это чертовски нелегко, должен сказать. Две женщины, которых нам удалось связать с Маликом, скрывали тот факт, что обратились к нему. Они платили ему наличными, а своим семьям лгали, не говоря, куда ходят на самом деле. Нам удалось вычислить их только потому, что они буквально помешались на том, чтобы скрыть свои расходы. У обеих оказались просто фантастически подробные записи своих трат. Психиатр ФБР из Куантико считает: существует большая вероятность того, что доктор Малик сам совершил эти убийства. По его словам, есть такое понятие, как «контрперенесение», когда психотерапевт субститутивно испытывает боль своих пациентов. Этот мозголом из ФБР утверждает, что подобные ощущения вполне могли подвигнуть доктора Малика на совершение актов отмщения, как если бы он сам в детстве был жертвой сексуальных домогательств. А Малик обладает необходимыми знаниями, чтобы обставить все так, чтобы его действия походили на заурядные убийства на сексуальной почве.

– Кто-нибудь уже разговаривал с доктором Маликом?

– Нет, но он находится под наблюдением.

– Сколько ему лет?

– Пятьдесят три года.

Итак, возраст психиатра выходит за рамки стандартного профиля серийного убийцы, составленного ФБР, зато вполне вписывается в границы вероятности, если верить литературе. Я с восторгом ощущаю прилив адреналина в кровь.

– И что дальше?

– Поэтому я тебе и звоню. Мы хотим, чтобы ты проверила карты-записи о состоянии зубов Малика. Посмотри, не соответствуют ли они отметкам зубов на телах жертв.

– А эти карты у вас уже есть?

– Нет.

– Когда вы их получите?

– Не могу сказать точно.

– Ничего не понимаю. Что происходит, Шон?

– У нас есть фамилия зубного врача Малика. А поскольку ты знаешь практически каждого чертового дантиста в районе Нового Орлеана, мы надеялись, что ты сможешь поболтать с ним неофициально, скажем так. Может быть, взглянуть на снимки зубов, если получишь их по факсу. Просто чтобы убедиться, убийца Малик или нет.

В голове у меня начинает звенеть тревожный колокольчик.

– Поболтать неофициально? Ты что, считаешь меня дурой?

– Нет.

– Кому это нужно, Шон? Оперативной группе? Или тебе лично?

Возникшая пауза достаточно красноречива, чтобы я сама догадалась.

– Ты сошел с ума? Да никакой дантист не даст мне и одним глазком взглянуть на эти снимки, не имея на то решения суда. Особенно с учетом новых веяний в законодательстве. Когда ты сможешь получить решение суда?

– Этот вопрос как раз сейчас обсуждается на заседании оперативной группы. Проблема заключается в том, что как только мы попросим разрешения взглянуть на эти снимки, Малик поймет, что мы проявляем к нему интерес.

– Ну и что? Если снимки его зубов совпадут со следами укусов на телах жертв, это не будет иметь никакого значения. А вот если я нарушу закон, чтобы «неофициально» взглянуть на эти снимки, или его нарушит дантист Малика и это выяснится в суде, разве Малик не соскочит с крючка?

– Если этот вопрос всплывет во время судебного заседания, то да. Но ведь ты в приятельских отношениях в этом городе со всеми. Во всяком случае, с теми, кто имеет отношение к зубоврачебному промыслу.

– Вот тут ты крупно ошибаешься, Шон. Меня лишь терпят – может быть, даже уважают, скрепя сердце. Но если я…

– Кэт… – В его голосе явственно звучит самонадеянность и даже нахальство.

– Ты действительно так сильно хочешь остановить этого парня? Или тебе всего лишь нужна слава, что именно ты поймаешь его?

– Это нечестно.

– Дерьмо собачье! Этот мерзавец убивает по одной жертве в неделю. С момента последнего преступления прошло всего лишь двадцать четыре часа. У нас еще есть время. То есть у оперативной группы, я хочу сказать.

Шон не отвечает. В последовавшем молчании я пытаюсь угадать его истинные мотивы. Ему нравится известность и слава, но в данном случае есть и еще кое-что. Он снова что-то говорит, но я не слушаю, потому что внезапно понимаю, в чем дело.

– Ты пытаешься спасти лицо и сохранить работу.

Последовавшее молчание говорит, что я права.

– Капитан Пиацца намерена тебя уволить?

– Пиацца никогда меня не уволит, – с деланной бравадой отвечает он. – Со мной она выглядит чересчур хорошо.

– Может быть. Но можешь быть уверен, она выведет тебя из состава оперативной группы. А если ты идентифицируешь убийцу до того, как это сделает Бюро, то это вернет тебе ее хорошее расположение, правильно?

Очередное молчание.

– Это очень нужно мне, Кэт.

– Может быть. Но посадить убийцу в тюрьму – это важнее твоей работы.

– Я знаю. Просто…

– Забудь об этом, Шон. Ради тебя я нарушила множество правил, но никогда не подвергала опасности ход расследования. И сейчас этого не сделаю.

– Хорошо, хорошо. Но послушай… По крайней мере скажи, знаешь этого зубного врача или нет. Его зовут Шубб. Гарольд Шубб.

Помимо воли я испытываю прилив воодушевления. Гарольд Шубб входил в состав группы идентификации жертв катастроф, состоящей из дантистов-добровольцев и действующей на территории штата Луизиана. Я сама создавала эту группу. Шубб посещал один из моих семинаров по судебно-медицинской одонтологии и с радостью откликнется на мой звонок.

– Ты знаешь его. Я уверен в этом, – заявляет Шон.

– Я знаю его.

– Он нормальный парень?

– Да, но это ничего не меняет. Достаньте решение суда, и Шубб сделает для вас все, что надо. Кроме того, вам следует попытаться выяснить, не осталось ли каких-либо следов вмешательства стоматолога-ортодонта на зубной карте Малика в юности или позже. Обычно ортодонты хранят зубные модели своих пациентов в течение очень долгого времени в качестве меры предосторожности на случай возможного судебного разбирательства в будущем.

Шон тяжело вздыхает.

– Я скажу им.

– Кайзер наверняка уже побеспокоился об этом.

Перед моими глазами встает образ бывшего психолога ФБР. Не могу представить, чтобы он упустил из виду что-либо существенное.

– Я понимаю, ты не станешь звонить, – вкрадчивым тоном продолжает Шон, – но в таком случае позволь хотя бы передать тебе по факсу все, что у меня есть на Малика. Ты же хочешь увидеть, что именно, правда?

Я не отвечаю. Мыслями я уже унеслась к кровавым отпечаткам в своей спальне.

– Кэт? Ты меня слышишь?

– Пошли мне все, что у тебя есть на него.

– Дай номер факса.

Я даю ему номер факса деда. Он мне известен, поскольку иногда мы обмениваемся документами, касающимися моей доверительной собственности.

– Я вышлю тебе все материалы в самое ближайшее время, – обещает Шон.

– Отлично.

Наступает неловкая пауза. Потом он спрашивает:

– Ты вернешься домой сегодня вечером?

В его голосе явно сквозит одиночество.

– Нет.

– А завтра?

– Я не знаю, Шон.

– А почему? Ты очень редко ездишь домой, а когда бываешь там, тебе это не нравится.

– Здесь кое-что произошло.

– Что? Кто-то заболел?

– Я не могу сейчас ничего объяснить. Мне пора идти.

– Хорошо, тогда перезвони мне позже.

– Если я найду что-нибудь интересное в том, что ты перешлешь по факсу, то обязательно позвоню. В противном случае ты снова услышишь обо мне не раньше завтрашнего дня.

Шон молчит. Спустя несколько секунд он говорит:

– До свидания, Кэт.

Я даю отбой и оглядываюсь на помещение для слуг, а потом перевожу взгляд на заднюю часть Мальмезона. Мне хочется поговорить с матерью, но та приедет еще только через двадцать минут. Внезапно беспорядочная чехарда моих мыслей порождает один-единственный четкий образ. Я срываюсь с места и почти бегом направляюсь в заросли деревьев на восточной стороне лужайки, следуя изгибам тропинки, которую сама же и протоптала пятнадцать лет назад.

Мне срочно нужно оказаться под водой.

Оказавшись среди деревьев, я вдруг замечаю темный силуэт, стоящий в тени примерно ярдах в сорока впереди. Это чернокожий мужчина в рабочем комбинезоне. Я беру влево, чтобы не оказаться слишком близко от него, но по мере приближения узнаю Мозеса, садовника, работавшего в Мальмезоне еще до моего рождения. Когда-то высоченный гигант, запросто таскавший на спине железнодорожные шпалы, Мозес превратился в скрюченного худого мужчину с лицом, почти до самых водянистых желтых глаз заросшим седой щетиной. Он живет один в небольшом домике на окраине поместья, но раз в неделю командует целой армией молодых мужчин, которые вылизывают всю территорию не хуже армейского взвода. Я машу ему. Старик вяло приподнимает руку в ответ. Он не узнает меня. Наверное, думает, что я одна из жительниц пригорода, Бруквуда. Самое страшное заключается в том, что я уже достаточно взрослая, чтобы вполне оказаться таковой. Я ускоряю шаги, предвкушая встречу с местом, которое не навещала слишком долго.

Я бегу вперед, и юность мчится мне навстречу.

 

Глава девятая

Пробравшись сквозь деревья, растущие на западной границе Мальмезона, я внезапно вынырнула из чащобы позади домов Бруквуд Истейтс – жилого массива, выстроенного на землях ДеСаллей, которые были проданы застройщику в тридцатых годах, когда Мальмезон не принадлежал моей семье. По большей части дома в Бруквуде одноэтажные, в стиле «ранчо» пятидесятых, но позади них высится несколько двухэтажных особнячков в колониальном духе. В юности я бывала здесь несчетное число раз, и всегда по одной и той же причине: одним из колониальных особняков владели Хемметеры, пожилая пара, которым принадлежал заодно и плавательный бассейн.

Я приходила сюда потому, что дед, несмотря на свое баснословное состояние и мое увлечение плаванием, граничившее с фанатизмом – три года подряд я становилась чемпионкой штата, – отказывался построить бассейн. А ведь просьбу мою никак нельзя было назвать капризом избалованного ребенка. Средняя школа имени Святого Стефана, в которой я училась, не имела своего плавательного бассейна, так что наша команда вынуждена была тренироваться где придется – точнее, там, где нам разрешали. Моя просьба получила обычную робкую поддержку матери и бабушки, но поскольку во французском Мальмезоне никакого плавательного бассейна не было и в помине, дед отказался изуродовать «свое» поместье постройкой оного. Чтобы исправить положение, мне приходилось ежедневно тренироваться в бассейне Хемметеров в Бруквуде. Пожилая пара всегда усаживалась на крылечке, чтобы понаблюдать за мной, и они же были моими самыми ярыми болельщиками на местных соревнованиях. Мистер Хемметер умер пару лет назад, но его вдова продолжала жить в особняке.

Я приблизилась, и что-то на участке показалось мне странным, но, очевидно, этого и следовало ожидать после смерти хозяина дома. По крайней мере, бассейн не пришел в запустение. Миссис Хемметер оставила занятия плаванием несколько лет назад, так что прозрачная чистая вода, сверкающая на солнце, произвела на меня такое же впечатление, что и моя спальня, – оба места жили надеждой, что когда-нибудь я вернусь к ним. Естественно, все дело в тщеславии, но, подозреваю, я все-таки права.

Быстрым шагом я огибаю дом и заглядываю в гараж. Пусто. Вернувшись к бассейну, я стягиваю джинсы и блузку и чисто, без всплеска, ныряю в самом глубоком месте. Под водой я проплываю половину расстояния до дальней стены. Доплыв брассом до мелкого места, я вылезаю и обшариваю цветочную клумбу в поисках плоского, тяжелого камня размером примерно в половину большого подноса. Держа его в руках, я спускаюсь по ступенькам на мелкое место. Наступает время медитации перед погружением. Мое сердцебиение замедляется до шестидесяти ударов в минуту, после чего я ложусь на дно бассейна на спину и кладу на грудь найденный камень.

Температура воды чуть ниже девяноста градусов по Фаренгейту, совсем как море под экваториальным солнцем. Я лежу на дне три минуты, пока грудь мою не начинают сотрясать первые спазмы «физического требования» кислорода. Ныряльщики приучают себя игнорировать этот рефлекс, который нормального человека поверг бы в состояние полнейшей и неконтролируемой паники. Выдержав некоторое количество подобных спазмов, человек способен перейти в более примитивное состояние, свойственное млекопитающим, – то, которое тело смутно помнит на генетическом уровне, еще со времен своего животного существования в воде. В самом начале мне приходилось выдерживать до двадцати спазмов, прежде чем войти в это состояние ныряльщика. Сейчас этот волшебный переход осуществляется практически безболезненно. В состоянии погружения сердечный ритм у меня резко снижается и иногда не превышает пятнадцати ударов в минуту. Кровообращение тоже претерпевает изменения, начиная поступать только к главным органам, а легкие, чтобы противостоять возрастающему давлению воды, медленно заполняются плазмой крови.

Я чувствую его, это медленное погружение в состояние релаксации и расслабления, обрести которое мне не удается больше нигде. Ни во сне, где меня донимают кошмары. Ни в сексе, когда безумное желание вынуждает меня заглушить боль, для которой я даже не могу подобрать названия. Ни во время охоты на кровожадных хищников, когда триумф, который я испытываю, загнав зверя в ловушку, приносит лишь временное облегчение. Каким-то образом, когда я оказываюсь под водой, хаос, царящий в моем мозгу на поверхности, разряжается, и мои мысли или попросту улетучиваются, или приходят в согласованный порядок, недоступный мне на суше. Вода в бассейне медленно покачивает мое тело, и сумасшедшие события последней недели начинают потихоньку проясняться.

Сегодня я не одна. Внутри меня растет и развивается ребенок: он ест то же, что и я, и дышит со мной одним воздухом. Здесь, внизу, сам факт моей беременности уже не кажется таким пугающим. В конце концов, зачатие ребенка более не является таинством. Простая комбинация неосторожности и вожделения. Дети Шона отправились в летний лагерь, его жена поехала навестить свою мать во Флориде… и он прожил у меня дома с четверга по воскресенье. К утру субботы от чрезмерных занятий сексом у меня развился цистит – в медицинском колледже его называют «синдромом медового месяца», – так что я приняла краткий курс антибиотиков, чтобы вылечить его. Лекарство отрицательно подействовало на мои противозачаточные пилюли, и вот итог. Я «понесла», как выразилась бы моя бабушка.

Для меня остается тайной, почему я не рассказала обо всем Шону. Я люблю его. Он любит меня. До этого дня мы делились друг с другом всеми мыслями и чувствами. Мы даже признались в своих секретах, что было очень болезненно, хотя на самом деле это единственный способ сохранить рассудок в отношениях, зародившихся и протекавших втайне от всех. Даже во лжи должна присутствовать толика правды. Я боюсь, когда у меня хватает мужества взглянуть правде в лицо, что Шон решит, будто я забеременела нарочно. Что я устроила ловушку и поймала его. И даже если он поверит правде, то оставит ли семью ради меня? Захочет ли стать отцом моего ребенка, когда у него уже есть трое собственных детей? Шон помешан на своей работе, помешан настолько, что все меньше времени проводит с семьей. И решит ли он, что раз мы можем работать вместе, то и наши отношения смогут успешно развиваться, если мы станем жить открыто?

Я задумываюсь над тем, не объясняется ли отчасти мое стремление раскрывать дела Шона желанием стать для него незаменимой. В таком случае, это жалостливый и умилительный предлог. Тем не менее, если это действительно так… Что ж, и в этом я не преуспела. Учитывая, что в этих убийствах наконец-то появилось общее связующее звено, идентификация убийцы становится лишь вопросом времени. Если отпечатки зубов Натана Малика совпадут со следами укусов на телах жертв, его в ближайшем будущем ожидает летальная инъекция чего-либо несовместимого с жизнью…

Идея о психиатре-убийце интригует меня. В специальной литературе встречается упоминание о похожих случаях. Мне становится интересно, известно ли об этом доктору Малику. Мне случалось посещать психотерапевтов, у которых, как я подозревала, проблемы с психикой были ничуть не менее угнетающими, чем у меня. Например, доктор ДеЛорм, психолог с негромким голосом и обходительными манерами, глаза которого начинали масляно поблескивать всякий раз, когда он задавал мне вопросы сексуального характера. Все его усилия пропали втуне, но я – по крайней мере, во время наших сеансов – могла отвлечься от собственных проблем, пытаясь понять, что он в это время видел и о чем думал. Интересно, что сказал бы ДеЛорм относительно моих острых тревожных состояний с реакцией паники на месте преступления? Скорее всего, он приписал бы их моей беременности. Но первое подобное состояние, приступ паники, случилось у меня за два дня до того, как я узнала, что беременна. Так что, если только несколько повышенное содержание гормонов не способно ускорять развитие острого панического состояния, причина должна заключаться в чем-то другом. На роль виновного может претендовать и алкоголь – в слишком больших или, наоборот, слишком малых дозах, – но первый приступ случился, когда я изрядно нагрузилась «Серым гусем», а второй – когда была трезва как стеклышко. Время от времени у меня случались провалы в памяти вследствие злоупотребления выпивкой, но приступов острой паники не было никогда. Собственно говоря, алкоголь придает мне излишней храбрости. «Смелость во хмелю, или кураж», как выражаются герои старых фильмов.

По мере того, как уровень кислорода в тканях моего организма продолжает понижаться, из глубин подсознания на поверхность стремятся все новые и новые вопросы. Что означает дождь, стучащий по оцинкованной крыше? Почему я слышу этот звук? И почему всегда в крайне неприятные для меня моменты? Во всем Мальмезоне оцинкованная крыша только у амбара, который отец использовал в качестве студии, и воспоминания об этом месте для меня бесценны, практически священны. В самом амбаре нет ничего такого, что могло бы вызвать приступ паники. А мои кошмары? В течение многих лет мне снились кошмарные создания – наполовину люди, наполовину звери, – пытающиеся ворваться в дом и убить меня. Этот мотив обыгрывается в тысячах сценариев, и все они настолько же «реальны», как и само мое существование в этих иллюзиях. У меня бывают и повторяющиеся сны, как если бы подсознание пыталось передать мне какое-то сообщение. Но ни я, ни мои психотерапевты не смогли расшифровать этот образный ряд. Две недели назад, еще до первого приступа паники, мне стал сниться летний день на острове ДеСалль. Я еду в старом, тупоносом грузовичке-пикапе, на котором предпочитает передвигаться по острову мой дедушка. Он сидит за рулем, а я настолько мала, что голова моя едва-едва приподнимается над приборной доской. В грузовичке пахнет старым моторным маслом и самодельными сигаретами, самокрутками. Мы едем по пастбищу, поднимаясь вверх по склону пологого холма. По другую сторону этого холма лежит маленький пруд, к которому ходят на водопой коровы. С каждым разом, как сон возвращается ко мне, мы поднимаемся чуть выше по склону. Но никогда не оказываемся на вершине холма.

Образ светящегося отпечатка ноги заполняет все уголки моего засыпающего мозга. Неужели это моя восьмилетняя нога оставила этот след? А кто еще мог оставить его? Спальня принадлежала мне целиком и полностью в течение шестнадцати лет. Ковер в ней положили в год моего рождения, когда комнату капитально отремонтировали. После меня в Мальмезоне не жил никто из детей, и, насколько мне известно, с тех пор никто из детей не бывал в этой комнате. Напрашивается единственно возможный вывод. Но почему я использую логику? Мне вполне достаточно ошеломляющего ощущения дежа-вю, которое нахлынуло на меня, когда я впервые увидела светящийся след.

Этот кровавый след оставила я.

Вопрос состоит в следующем: в чьей крови испачкана моя нога? Моего отца? Если в ванне из люминола, устроенной Натриссой, выживет достаточное количество генетических маркеров и если я смогу где-нибудь взять образец ДНК отца – волос со старой расчески, например, – тогда ДНК-анализ сможет дать ответ, его это кровь или нет. Слишком много «если». И даже если я воспользуюсь своими связями в лабораториях судебно-медицинской экспертизы по всему штату, на сопоставление ДНК может потребоваться несколько дней. А пока у меня есть только воспоминание – или отсутствие его, – с которым я могу работать дальше.

Я почти ничего не помню о той ночи, когда умер отец, ничего вплоть до того момента, когда под дождем подошла к кизиловому дереву и увидела его неподвижно лежащим на земле. Такое впечатление, что я просто материализовалась из воздуха. Лишившись при этом голоса. А потом прошло больше года, прежде чем я заговорила снова. Почему? Где я была в тот момент, когда убивали отца? Спала? Или стала невольным свидетелем чего-либо? Чего-то слишком ужасного, чтобы это можно было вспомнить, не говоря уже о том, чтобы заговорить? Пирли знает о той ночи намного больше, чем рассказала мне. Но о чем она умалчивает? И почему? Один раз заявив, что именно так все и было, она редко отказывается от своих слов и корректирует свою версию происшедшего. Но, быть может, мне не нужна Пирли. Впервые в жизни у меня есть свидетель событий той ночи, который ничего не может исказить или скрыть: кровь. Самый древний признак убийства, кровь Авеля, взывающая из могилы…

– Опасность! – надрывается голос у меня в голове. – Помогите! Опасность!

Этот голос выработался у меня в результате пяти лет практики свободного погружения. Он предупреждает о том, что я приближаюсь к критической точке. Уровень кислорода в тканях моего организма понизился настолько, что большинство людей уже потеряли бы сознание. Собственно говоря, большинство из тех, кто пролежал бы на дне столько, сколько лежу здесь я, уже были бы мертвы. Но у меня еще есть некий неприкосновенный запас. Мои мысли уплотнились, превратившись из яркого потока сознания в пронзительный тоненький лучик пульсирующего синего света. Сообщение, которое несет этот лучик, не имеет никакого отношения к моему прошлому. Оно касается моего ребенка. Он здесь, со мной, в безопасности моего лона – самого главного органа, если применима подобная формулировка. Большинство женщин содрали бы с меня кожу живьем за то, что я своим поведением подвергаю опасности жизнь ребенка. В другой ситуации и я поступила бы так же. Но я не в другой ситуации. Многие женщины, осознав, что забеременели от женатого мужчины, уже запланировали бы аборт. Но я не сделала этого. И не сделаю. Это мой ребенок, и я намерена оставить его. Я рискую его жизнью лишь потому, что рискую своей собственной. Что до моего мотива… пульсирующий у меня в голове тоненький лучик синего света говорит мне: ребенок переживет это. Когда мы выйдем из воды, то станем с ним одним целым, и ничего, что сделает или скажет Шон Риган, уже не будет иметь для нас значения…

Мышцы моего тела напрягаются. Открыв глаза, я вижу темный силуэт, склонившийся над водой. От силуэта медленно отделяется золотистая острога и опускается прямо ко мне. Я сбрасываю камень с груди и выныриваю к воздуху и свету, бессвязно ругаясь от испуга и негодования. На краю бассейна стоит высокий мужчина, держа в руках десятифутовую рыболовную сеть. Он выглядит еще более испуганным, чем я.

– Я думал, вы утонули! – возмущенно кричит он. Потом заливается краской и отворачивается.

Я прикрываю грудь руками, только теперь вспомнив, что нырнула в бассейн в одних трусиках.

– Вы кто? А где миссис Хемметер?

– В Магнолия-хаус. – Он все еще отводит глаза в сторону. – Это дом для престарелых. А этот особняк она продала мне. Вы не хотите одеться, а?

Я опускаюсь на колени, так что вода поднимается мне до подбородка.

– Теперь я прилично выгляжу. Можете поворачиваться.

Мужчина оборачивается. У него песочного цвета волосы и голубые глаза, одет он в шорты цвета хаки и голубую расстегнутую рубашку из рогожки с коротким рукавом. Из кармашка рубашки виднеются несколько шпателей для отдавливания языка. Похоже, ему недавно перевалило за тридцать, и что-то в его облике кажется мне смутно знакомым.

– Я вас знаю? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– А вы как думаете?

Я внимательно разглядываю его, но никак не могу вспомнить.

– Знаю. Или знала раньше.

– Я Майкл Уэллс.

– Боже мой! Майкл? Я не…

– Вы не узнали меня, я понимаю. За последние два года я потерял восемьдесят фунтов.

Я оглядываю его с головы до ног. Мне трудно соотнести образ мужчины, которого я вижу перед собой, с давними воспоминаниями об учебе в средней школе, но все-таки в нем осталось достаточно от старого Майкла, чтобы его можно было узнать. Это как встретить в реальном мире человека, которого впервые увидела в отделении для раковых больных, проходящего курс лечения стероидами: тогда вялый и обрюзгший, а сейчас – чудесным образом выздоровевший, крепкий и сильный.

– Мой бог, ты выглядишь… неистовым и крутым.

К Майклу возвращается прежний румянец, но на этот раз более сильный.

– Спасибо, Кэт.

Он был на три года старше меня в средней школе Святого Стефана, а потом в университетском Медицинском Центре в Джексоне.

– Ты решил стать педиатром? – интересуюсь я, тщетно пытаясь припомнить какие-либо еще подробности.

Он согласно кивает головой.

– У меня была практика в Северной Каролине, но потом в больнице Святой Екатерины открылась вакансия и они пригласили меня. Этот городок отчаянно нуждается в педиатрах.

– Знаешь, я рада, что ты вернулся. Так этот дом теперь принадлежит тебе?

– Угу.

– Когда-то я плавала здесь каждый день.

Он улыбается.

– Миссис Хемметер рассказывала мне об этом.

– В самом деле? Ну и как, тебе нравится? Дом, я имею в виду.

– Нравится. Я не люблю жить на виду. Но, разумеется, это не Мальмезон.

– Радуйся, что это не так. Стоимость его содержания свела бы тебя в могилу.

– Могу себе представить. Ты жила где-нибудь еще в Натчесе?

– Нет. Мой отец вернулся с войны с «вьетнамским синдромом». Он не мог найти работу, поэтому матери пришлось оставить учебу в колледже, и они поселились в одном из помещений для слуг. Четыре года спустя родилась я. После этого мы никуда не переезжали.

– Чем занимался твой отец до войны?

– Он был сварщиком.

– Ага, отсюда, наверное, и его интерес к созданию скульптур?

– Да.

Я удивлена, что Майкл помнит это. После того как отец два года бродил по лесам и смотрел телевизор, однажды он привел в рабочее состояние свое сварочное оборудование и занялся ваянием скульптур из металла. Поначалу он создавал огромные, ужасные вещи – азиатских демонов из железа и стали, но со временем его стиль смягчился, и он стал пользоваться популярностью у некоторых коллекционеров.

– Это что там, камень? – спрашивает Майкл, показывая на воду.

– Да. Это твой камень. Он помогает мне оставаться под водой. Я свободный ныряльщик.

– Это что такое?

– Я опускаюсь в глубину, используя только воздух в легких.

Майкл выглядит заинтригованным.

– И как глубоко?

– Я ныряла на триста пятьдесят футов.

– Господи Иисусе! Я немного занимаюсь плаванием со скубой, но и с полными резервуарами не опускался ниже девяноста футов.

– Я использую буксировочные сани, чтобы побыстрее опуститься на глубину.

– Этот тот самый экстремальный спорт, о котором я почти ничего не слышал.

– Да, напряженная и увлекательная штука. Гарантирует одиночество, если оно вообще существует на этой планете.

Он присаживается на корточки на краю бассейна, и в глазах его появляется любопытство.

– И тебе это нравится? Одиночество, я имею в виду?

– Иногда. А в другое время я терпеть не могу оставаться одна. В буквальном смысле.

– Я научился летать пять лет назад. У меня есть небольшой самолет, «Сессна-210», она стоит в аэропорту. Вот там я и нахожу одиночество.

– Ну что же, это, должно быть, здорово. Полеты пугают меня до смерти. Если бы я забралась в твою «Сессну», мне уже через пару минут понадобился бы индивидуальный пакет для остатков еды.

Майкл смеется и краснеет от удовольствия.

– Ты всего лишь хочешь сделать мне приятное.

– Вовсе нет. Полеты действительно пугают меня, особенно на маленьких самолетах. – Я смотрю в сторону деревьев, за которыми скрывается Мальмезон. – Ты уже встречался с моим дедом?

Он как-то странно улыбается. Во всяком случае, я не могу понять, что скрывается за его улыбкой.

– Владельцем поместья? Еще бы. Он по-прежнему иногда появляется на собраниях врачебного персонала больницы, хотя сейчас уже больше как делец, чем хирург. Так мне говорили, по крайней мере.

– Это уже давно. К тому времени, когда деду исполнилось сорок, хирургия превратилась для него в престижное хобби.

Майкл тоже бросает взгляд на деревья, как будто опасается, что мой дед может увидеть нас.

– Как-то я видел его в лесу на пробежке. Он не узнал меня. Крепкий и крутой старик, должен сказать. Сколько ему уже, семьдесят?

– Семьдесят семь.

– Господи! Знаешь, он ведь и бегает совсем не по-стариковски, не трусцой. Он бегает по-настоящему.

– Да, мой дед силен и крепок.

– Но в последнее время я редко его вижу. Очевидно, он частенько уезжает из города. – Майкл наклоняется и опускает руку в бассейн. – Ходят слухи, что он понемногу скупает нижнюю часть Натчеса.

– Что?

– После закрытия фабрики по производству бумаги рынок недвижимости рухнул. Но затем какая-то подставная компания начала скупать дома в нижней части города, буквально один квартал за другим. Такое впечатление, что снова вернулись времена бума. Ходят слухи, что на самом деле эта подставная компания принадлежит твоему деду.

Я никак не могу увязать услышанное с образом деда, который у меня сложился.

– Да зачем ему это? Какая в том выгода?

На этот раз приходит очередь Майкла пожимать плечами.

– Похоже, этого не знает никто. Но кое-кто говорит, что У него имеется некий грандиозный план спасения и возрождения городка.

Я качаю головой.

– Он всегда делал много для города, но это уже чересчур, учитывая состояние местной экономики.

– Может быть, ему известно кое-что, чего не знаем мы.

– Так было всегда.

Мы лишь молча смотрим друг на друга. Кажется, Майкл относится к тем мужчинам, которые не спешат заполнить паузу в разговоре. В конце концов, это его собственность, и он в своем праве. В данном случае в роли возмутительницы спокойствия выступаю я.

– Ты ведь знаешь, что я не закончила медицинскую школу? – осторожно спрашиваю я.

– Да, слышал.

– И что ты слышал?

Он отвечает нейтральным тоном, стараясь ничем не выразить своего отношения.

– Депрессия. Нервный срыв. Стандартный набор.

– И больше ничего?

– Еще что-то о романе с врачом-ординатором. Или профессором. В общем, что-то в этом роде. Он потерял из-за тебя сначала голову, потом работу, затем выгнали тебя. В таком духе. Меня не очень-то интересуют сплетни. У каждого из нас есть прошлое.

Я улыбаюсь.

– И у тебя тоже?

– Естественно. – Он коротко и негромко смеется. – Хотя, наверное, не столь яркое, как у тебя.

Теперь уже смеемся мы оба.

– В средней школе я буквально сходил по тебе с ума, – признается он. – Теперь я могу в этом признаться. А тогда у меня не хватило на это духу. Самая красивая девушка в Святом Стефане… Боже!

– А теперь я стою в твоем бассейне в одном нижнем белье. И как я выгляжу?

Он отвечает не сразу. Меня удивляет волнение и нетерпение, с какими я ожидаю его ответа. С чего бы это для меня так важно то, что обо мне думает совершеннейший незнакомец?

– Ты совсем не изменилась, – говорит Майкл.

– Вот теперь я знаю, что ты меня обманываешь. Тебе следовало тогда, давно, рассказать мне о своих чувствах.

Он отрицательно качает головой.

– Не-а. Ты тогда встречалась с местными знаменитостями или плохими парнями.

– А кем был ты?

– Толстощеким чайником, помешанным на компьютерах. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Мне не хочется оскорблять его, поэтому я не спорю.

– Похоже, ты здорово изменился. Создал себя заново.

Он кивает головой, в глазах у него появляется задумчивое выражение.

– Иногда у нас не остается другого выхода. Хотя это и нелегко.

– Ты женат, разумеется?

– Нет. Во время учебы в медицинской школе я встречался с одной девушкой, но в конце концов мы расстались.

– Тогда ты, должно быть, самый завидный холостяк во всем Натчесе.

Майкл тяжело вздыхает с явным отчаянием во взоре.

– Местные матроны и разведенные дамочки относятся ко мне именно так, это уж точно. Для меня это новая реальность.

В кармане моих джинсов, лежащих на краю бассейна, звонит сотовый телефон. Я подбираюсь туда на коленях и смотрю на экранчик. Снова звонит моя мать.

– Мама?

– Я уже дома, Кэт. Ты где?

– Купаюсь в бассейне Хемметеров.

– Это больше не бассейн Хемметеров.

– Я знаю. Я только что встретила доктора Уэллса.

– Вот как? Ну ладно, возвращайся домой и расскажи, что у тебя стряслось.

Я нажимаю кнопку отбоя и говорю:

– Мне надо вылезать.

Он приносит полотенце с заднего крылечка, вручает его мне и отворачивается. Быстро поднявшись по ступенькам на бортик, я раздеваюсь догола и вытираюсь насухо. Затем надеваю верхнюю одежду, а трусики выжимаю, чтобы отнести их домой.

– Я снова в приличном виде.

Майкл поворачивается.

– Пожалуйста, приходи и плавай здесь, когда тебе вздумается.

– Спасибо. Но, думаю, я недолго задержусь в городе.

– Это плохо. У тебя… – Неоконченный вопрос повисает в воздухе, и щеки его заливает румянец.

– Что?

– У тебя есть кто-нибудь в Новом Орлеане?

Я намереваюсь солгать, потом решаю, что лучше будет ответить честно.

– Не знаю.

Он, похоже, размышляет над услышанным, затем кивает с явным удовлетворением.

Я делаю шаг, но что-то заставляет меня снова повернуться к нему.

– Майкл, у тебя когда-нибудь были пациенты, которые переставали разговаривать?

– Совсем переставали, полностью? Конечно. Но не забывай, все мои пациенты – дети.

– Именно поэтому я и спрашиваю. Почему ребенок перестает разговаривать?

Он задумчиво покусывает нижнюю губу.

– Иногда его сбивают с толку или ставят в неловкое положение родители. В других случаях это гнев. Мы называем это добровольной, или сознательной, немотой.

– А как насчет шока?

– Шок? Да, конечно. И травма. В самом строгом смысле такую немоту нельзя назвать сознательной.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы она продолжалась целый год?

Он думает недолго.

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– После того как убили моего отца, я не разговаривала целый год.

Он молча изучает меня в течение нескольких минут. В его глазах светится глубокое сострадание.

– Ты к кому-нибудь обращалась по этому поводу?

– Ребенком нет.

– И даже к семейному доктору?

– Нет. Мой дед сам был врачом, помнишь? Мама говорит, что он все время повторял ей, что проблема кроется в самоограничении, желании уединиться. Послушай, мне нужно бежать. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся.

– Я тоже на это рассчитываю.

Я делаю несколько шагов назад, улыбаюсь Майклу в последний раз, поворачиваюсь и пускаюсь бегом по тропинке между деревьями. Углубившись в лес, я останавливаюсь и оборачиваюсь.

Он смотрит мне вслед.

 

Глава десятая

Мать ожидает меня в кухне помещения для слуг, сидя за сосновым столом. Она одета в безукоризненный приталенный брючный костюм, сшитый по заказу, но под глазами у нее залегли темные круги, а темно-золотистые волосы растрепаны, как если бы всю дорогу от северной части побережья Мексиканского залива она ехала в машине с открытыми окнами. Мать постарела с того момента, когда я видела ее в последний раз, – а это было во время короткого ленча в Новом Орлеане четыре месяца назад. Тем не менее выглядит Гвен Ферри лет на сорок, не больше, и ей никак не дашь пятидесяти двух, а именно таков ее настоящий возраст. Когда-то подобным даром обладала и ее старшая сестра, Энн, но к пятидесяти годам беспорядочная и бурная жизнь моей тетки украла у нее последние следы девической красоты. Одно время сестры считались королевами Натчеса – самые красивые в городке девушки, дочери одного из богатейших людей округи. Теперь только моя мать еще носит остатки этого гордого звания, занимая первое место в социальной иерархии городка. Она президент клуба «Гарден-клаб» – развлекательной организации, которая некогда обладала большей властью, чем мэр и правление муниципальной корпорации, вместе взятые. Она также является владелицей и директором Центра дизайна интерьера под названием «Мэзон ДеСалль», который удовлетворяет запросы узкого круга состоятельных семейств, еще оставшихся в Натчесе.

Она встает и обнимает меня, потом спрашивает:

– Ради всего святого, что происходит? Я всегда просила тебя почаще приезжать домой, а вот теперь ты появляешься, предварительно даже не позвонив.

– Я тоже рада тебя видеть, мама.

На ее лице появляется гримаса неудовольствия.

– Пирли говорит, что ты обнаружила кровавые отпечатки в своей спальне.

– Это правда.

Она выглядит растерянной и сбитой с толку.

– Я ходила туда, но не нашла на полу ровным счетом ничего. Вот только пахнет там мерзко.

– Ты входила в мою комнату?

– А что, нельзя?

На столике шумит кофеварка, кухню наполняет аромат кофе марки «Кэнал-стрит». Пытаясь сдержать недовольство, я говорю:

– Я очень прошу тебя больше не заходить туда. По крайней мере, пока я не закончу.

– Закончишь что?

– Искать другие следы крови в комнате.

Мама складывает сцепленные руки на столе, словно заботясь, чтобы я не заметила, как они дрожат.

– О чем ты говоришь, Кэтрин?

– Думаю, что говорю о той ночи, когда умер папа.

На щеках у нее появляются два красных пятна.

– Что?

– Я подозреваю, что эти отпечатки ног были оставлены в ночь смерти папы.

– Ты, должно быть, сошла с ума!

Она качает головой, но глаза у нее растерянные.

– Разве? С чего ты взяла, мама?

– Потому что я знаю, что случилось в ту ночь.

– Неужели?

Она растерянно моргает.

– Разумеется, мне это известно.

– Разве ты не вырубилась, наевшись папиных таблеток?

Щеки у нее бледнеют.

– Не смей так со мной разговаривать! Может быть, я и принимала одну-две таблетки успокоительного время от времени…

– Разве ты не подсела на папины лекарства?

– Кто тебе это сказал? Твой дед? Нет, его нет в городе. Ага, ты, должно быть, разговаривала с Пирли, правильно? Не могу поверить, что она могла сказать нечто столь оскорбительное.

– Какое имеет значение, с кем я разговаривала? Время от времени всем нам не помешает говорить правду.

Мать гневно выпрямляется и расправляет плечи.

– В первую очередь тебе самой следует воспользоваться своим же советом, милочка. Нет сомнения, кто в этом доме может считаться самым большим лжецом.

Дрожащими руками она наливает себе чашку кофе. Похоже, дрожащие руки – наша фамильная черта.

Я глубоко вздыхаю.

– Мы начали с неверной ноты, мама. Как поживает тетя Энн?

– Она вышла замуж за еще одного негодяя. За третьего подряд. А этот еще и бьет ее.

– Это она тебе сказала?

– У меня есть глаза. Господи, я даже не хочу говорить об этом! Я даже не хочу думать об этом! Мне необходимо выспаться.

– Тогда, может, тебе лучше не пить кофе.

– Если я его не выпью, у меня начнет болеть голова от недостатка кофеина. – Она берет обжигающе горячую чашечку в руки и недовольно кривится. – Уж тебе-то следует разбираться в пагубных привычках.

Я подавляю желание ответить колкостью.

– Я не пью вот уже почти три дня.

Она бросает на меня неожиданно внимательный взгляд.

– По какому случаю?

Я не могу сказать ей, что беременна. Пока что не могу. Я шарю глазами по полу, и вдруг чувствую, что мягкая рука гладит меня по плечу.

– Что бы это ни было, я с тобой, – говорит она. – Когда мы знаем, что с нами происходит, с этим легче справиться. Так говорит доктор Фил. Совсем как у меня с теми снотворными таблетками.

– Доктор Фил? Мама, прошу тебя!

– Тебе следует посмотреть его выступление, милая. Мы вместе посмотрим сегодня после обеда. Перед тем как вздремнуть доктор Фил всегда действует на меня успокаивающе.

Я больше не могу это слушать. Мне пора уходить из кухни.

– В кабинете дедушки меня ждет факс. Я приду через несколько минут.

– Он должен скоро вернуться домой, – говорит она. – Ты же знаешь, ему не нравится, когда в его отсутствие кто-нибудь заходит в кабинет.

– Когда он должен вернуться? – спрашиваю я, направляясь к двери.

– Сегодня. Это все, что мне известно.

Я останавливаюсь в дверях и снова поворачиваюсь к ней.

– Мам, у тебя остались какие-нибудь личные вещи папы?

– Например? Картины? Что ты имеешь в виду?

– Например, старая расческа.

– Расческа? Ради всего святого, зачем она тебе понадобилась?

– Я надеялась, что у тебя могли остаться его волосы. Ведь иногда люди оставляют себе на память прядь волос умершего любимого человека.

Внезапно она замирает и смотрит на меня расширенными глазами.

– Она нужна тебе для проведения сравнительного анализа ДНК.

Это утверждение, а не вопрос.

– Да. Чтобы сравнить с кровью на полу в моей спальне.

– У меня нет ничего такого.

– Ковер в спальне тот же самый, что и тогда, когда я жила здесь?

Два красных пятна на ее щеках становятся ярче.

– Ты не помнишь этого?

– Я всего лишь хотела удостовериться. А кровать та же самая?

– Ради бога, Кэтрин!

– Да или нет?

– Корпус тот же самый. Мне пришлось избавиться от матраса.

– Почему?

– Из-за пятен мочи. Ты часто мочилась в постель, когда была маленькой.

– Правда?

Теперь в ее глазах видно непонимание и смущение.

– Ты не помнишь этого?

– Нет.

Она устало вздыхает.

– В таком случае лучше не вспоминать об этом. Для ребенка это вполне естественно.

– Что ты сделала с матрасом?

– С матрасом? По-моему, Пирли приказала Мозесу выбросить его.

– Я видела Мозеса сегодня в лесу. Глазам своим не поверила. Он до сих пор работает?

– Он отказывается уйти на пенсию. Конечно, он уже не тот, что раньше, но по-прежнему справляется.

Мне невыносима мысль о том, чтобы намеренно причинить ей боль, но теперь-то что я теряю?

– Мам, я знаю, вероятность невелика, да и предположение дикое… Но ты не знаешь, папа никогда не сдавал сперму в донорский банк?

Мать смотрит на меня с таким видом, словно не может поверить, что я ее дочь.

– Прости меня, – шепчу я. – Я должна сделать это. У меня нет выбора.

Одарив меня долгим взглядом, она отворачивается и отпивает глоточек кофе.

Зная, что мне нечего сказать такого, от чего она почувствовала бы себя лучше, я вышла и зашагала через розовый сад к тыльной части левого крыла Мальмезона. Кабинет моего деда находится на втором этаже.

Войдя в особняк, я с ленивой небрежностью прохожу мимо бесценных античных статуэток, направляясь в библиотеку, которая одновременно выполняет и функцию кабинета деда. Созданная по образу и подобию библиотеки Наполеона, она являет собой мир темных дубовых стенных панелей, богатой обивки и широких застекленных створчатых дверей, выходящих на переднюю галерею. С потолочных балок свисают мушкеты времен Гражданской войны, а комнату освещают двойные хрустальные канделябры. На полках выстроились тома в кожаных обложках, а напротив висят на шелковых шнурах картины. На некоторых полотнах изображены охотничьи сценки в английском пасторальном духе, но большая часть посвящена Гражданской войне – и на всех торжествуют конфедераты. Единственной уступкой современности можно считать длинный стол из кипариса рядом с письменным столом с убирающейся крышкой, принадлежащим деду. На нем стоят компьютер, принтер, копировальное устройство и факс. Я вынимаю сотовый и с помощью ускоренного набора вызываю Шона.

– Кэт? – спрашивает он, перекрикивая гул голосов в комнате детективов.

– Я стою рядом с факсом, – сообщаю я ему. – Но в нем ничего нет.

– Я отправляю тебе материалы прямо сейчас. У нас довольно много общей информации о Малике, но она носит в основном академический характер. Читая ее, трудно понять, что этот малый собой представляет.

– Когда оперативная группа намерена допросить его?

– Они еще не пришли к окончательному решению. Как ты и говорила, они считают, что у них есть в запасе некоторое время, прежде чем убийца нанесет ответный удар. Ни у кого нет желания испортить все поспешными действиями.

– Хорошо. Я перезвоню тебе, если найду что-либо интересное.

– Эй? – произносит Шон.

– Да?

– Возвращайся ко мне в любом случае. Я скучаю по тебе.

Я закрываю глаза и чувствую, как к лицу приливает жаркая волна крови.

– Договорились.

Я даю отбой, а потом усаживаюсь за стол деда и жду, пока ко мне придет факс. В комнате пахнет свежими сигарами, старой кожей, хорошим бурбоном и лимонным маслом. Заинтригованная рассказом Майкла Уэллса о подставной компании, скупающей недвижимость в нижней части Натчеса, я решаю порыться в столе деда, но он заперт.

Устав ждать факс от Шона, я поднимаю телефонную трубку, набираю справочную службу и получаю от нее номер доктора Гарольда Шубба в Новом Орлеане. Не давая себе времени на раздумья, я прошу соединить меня с ним, а потом представляюсь коллегой-дантистом секретарю в приемной Шубба.

– Одну минуточку, доктор, – отвечает женщина.

Спустя несколько секунд в трубке раздается голос мужчины, который с явной радостью покинул свое рабочее место.

– Кэт Ферри! Я всегда знал, что когда-нибудь вы мне позвоните. Я с нетерпением ждал вашего звонка и одновременно страшился его. У нас что, очередная авиакатастрофа?

Доктор Шубб, вполне естественно, полагает, что я звоню ему, дабы призвать под знамена добровольной бригады по опознанию жертв катастрофы.

– Нет, Гарольд. Но меня интересует нечто не менее серьезное.

– Что случилось? Чем я могу вам помочь?

– Вы знаете о волне недавних убийств в городе?

– Ну да, конечно.

– В каждом деле присутствуют следы укусов.

– В самом деле? Вот об этом я не слышал.

– Полиция пока держит эти сведения в тайне от общественности. О том, что сейчас услышите от меня, вы не должны рассказывать ни единой живой душе.

– Это само собой разумеется, Кэт.

– У нас… то есть у оперативной группы, работающей над этим делом, имеется подозреваемый. Это из ваших пациентов, Гарольд.

На другом конце линии воцаряется молчание. Мой собеседник ошарашен.

– Господи Иисусе! Вы, должно быть, шутите?

– Нет.

Я слышу его дыхание, частое и неровное.

– Я могу узнать, кто это?

– Пока нет. Это неофициальный звонок, Гарольд.

Еще одна пауза.

– Не уверен, что понимаю.

– Скорее всего, сегодня к вам официально обратится ФБР, чтобы получить доступ ко всем рентгенограммам, которые у вас имеются на этого пациента. Однако Управление полиции Нового Орлеана хочет, чтобы мы с вами предварительно поговорили об этом.

Доктор Шубб переваривает услышанное.

– Я весь внимание.

– Меня беспокоит тот факт, что любой конкретный разговор о рентгеновском исследовании или зубах может впоследствии воспрепятствовать осуждению виновного.

– Вы правы. То есть если у вас нет постановления суда, я хочу сказать. Эти последние веяния в части вторжения в личную жизнь пациентов иногда сводят меня с ума.

– Могу себе представить… Послушайте, я подумала, что мы могли бы поболтать об этом пациенте в общих чертах, не касаясь его рта. Как вы к этому относитесь?

– Валяйте. Я никому ничего не скажу.

Мне остается только молиться, чтобы это было правдой.

– Подозреваемого зовут Натан Малик. Он…

– Мозголом, – заканчивает за меня Шубб. – Будь я проклят! Он психиатр, а не психолог, и можете быть уверены, он даст вам это понять в течение первых пяти секунд общения. Мне приходилось довольно часто иметь с ним дело. В этом году я уже обработал ему два зубных канала. Врачи редко уделяют должное внимание своим зубам, как вы знаете. Я всего лишь…

Внезапно Гарольд Шубб умолкает, а потом издает негромкий протяжный свист, как если бы только сейчас до него дошла вся важность нашего разговора. У меня возникает неудержимое желание описать следы укусов, обнаруженных на трупах. И тогда, скорее всего, не пройдет и минуты, как мы сможем или убедиться в том, что Натан Малик и есть убийца НОУ, или окончательно отказаться от этой мысли. Но в столь щепетильном деле необходимо строго соблюдать букву закона.

– Что он за человек, Гарольд?

– Темная лошадка. Умен и нахален до отвращения. И это пугает, если хотите знать правду. Разбирается во всем понемножку. Даже в зубах.

– Вот как?

Действительно редкость, чтобы врач разбирался в расположении зубов.

– Я знаю, вы можете подумать, что я говорю так под влиянием вашего звонка, но в присутствии этого малого мне всегда немного не по себе. Ничего особенного, мы не вели с ним долгие беседы, но у него своеобразное чувство юмора. А вот сила и энергия из него бьют фонтаном. Всепоглощающая сила. Вы встречались с такими людьми?

– Понимаю, что вы имеете в виду. Малик никогда вам ничего не рассказывал о себе?

– Совсем немного. Думаю, он родом из Миссисипи. Как и вы.

– В самом деле? Ему и вправду пятьдесят три года?

– Около того. Он в хорошей форме, если не считать зубов. Я могу проверить свои записи…

– Не делайте этого, – быстро говорю я.

– Правильно… вы правы. Черт, я нервничаю уже оттого, что просто разговариваю с вами.

– Мы почти закончили, Гарольд. Вам известно что-либо о методах лечения, которые применяет Малик? В чем он специализируется? Вообще хоть что-нибудь?

– Вытесненные из сознания, подавленные воспоминания. Физическое и сексуальное насилие над женщинами. Над мужчинами, по-моему, тоже. Мы с ним несколько раз беседовали на эту тему. Он эксперт в том, что касается восстановления утраченных воспоминаний. Использует наркотики, гипноз, все подряд. Все это чревато и противоречиво. Масса судебных скандалов.

– Так я и думала.

– Вот что я вам скажу. Если Натан Малик – тот, кого вы ищете, вам понадобятся железобетонные улики против него. Его не запугает ни ФБР, ни кто-либо. И когда речь заходит о врачебной тайне и безопасности пациента, то он скорее отправится в тюрьму, чем скажет хоть слово. В этом отношении он фанатик. Ненавидит правительство.

Я подпрыгиваю, когда позади меня с негромким гулом оживает факс.

– Эти железобетонные улики могут прямо сейчас лежать у вас в папке с рентгеновскими снимками, Гарольд.

Он снова присвистнул.

– Надеюсь, что это так, Кэт. Я хочу сказать…

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Если это он.

– Именно так.

– Послушайте, ФБР ни к чему знать о нашем разговоре.

– Каком разговоре?

– Спасибо, Гарольд. Я увижу вас на следующем семинаре?

– С нетерпением буду ждать такой возможности.

Я кладу трубку и смотрю, как факс выплевывает бумагу. Кто-то постарался и напечатал подробный обзор всей доступной информации о докторе Натане Малике. Меня охватывает почти непреодолимое желание подойти к серванту деда и глотнуть водки, перед тем как приступать к чтению, но мне удается сдержаться. Когда выползает второй лист бумаги, я бросаю на него взгляд, а потом обеими руками хватаюсь за крышку стола, чтобы удержаться на ногах.

Внизу страницы красуется черно-белая фотография Натана Малика, яйцеголового лысого мужчины с глубоко посаженными глазами. У некоторых представителей сильного пола лысина знаменует слабость или преклонный возраст, но Натан Малик, такое впечатление, рассматривает ее как вызов всему миру, как это было в случае с Юлом Бриннером. Дерзкий и гордый взгляд его проницательных глаз призывает к повиновению. Когда-то у Малика был сломан нос, и сейчас его губы складываются в кривую улыбку, в которой читается откровенное презрение к фотокамере. У него высокомерно-пренебрежительный вид аристократа, но не от этого у меня перехватывает дыхание. Всему виной его глаза. Впервые я увидела их – а потом и его лицо – почти десять лет назад, в университетском медицинском центре в Джексоне, Миссисипи.

Схватив с поддона первый листок, я быстро пробегаю глазами его автобиографию. Родился в пятьдесят первом году. Отслужил два года в армии в качестве армейского санитара во Вьетнаме. Незаконченное высшее образование, Луизианский университет Тулейна. Закончил медицинскую школу Тулейна в семьдесят девятом году. Стажировка и ординатура в клинике Окснера. Затем последовали несколько лет частной практики, после чего – я чувствую, как сердце начинает гулко биться о ребра, – Натан Малик стал преподавателем на факультете психиатрии Медицинского центра университета Миссисипи в Джексоне.

– Господи Иисусе! – шепчу я.

Итак, Малик работал в университетском медицинском центре в течение тех двух лет, которые проучилась там и я. Значит, я действительно знаю его. Но здесь что-то не так. Человека, изображенного на фотографии, я знаю не как Натана Малика, а как доктора Джонатана Гентри. А Гентри не был лысым, совсем наоборот. Подняв глаза к верхней части страницы, я нахожу то, что ищу. Натан Малик родился под именем Джонатана Гентри в Гринвуде, штат Миссисипи, в пятьдесят первом году. Он законным образом сменил имя и фамилию в девяносто четвертом, через год после того как меня попросили из медицинской школы. Я хватаю свой сотовый и ускоренным набором дозваниваюсь до Шона. Лицо и шея у меня покрыты крупными каплями пота.

– Ты что-то нашла? – без предисловий откликается Шон.

– Шон, я знаю его! Знала его, если быть точной.

– Кого?

– Малика.

– Что?

– Только тогда его звали не Малик. Тогда он был Гентри. Он работал на факультете психологии в университетском медицинском центре в Джексоне, когда я там училась. В то время он был с шевелюрой, но это один и тот же человек. Я не могла забыть его глаза. Он знал профессора, с которым у меня был роман. Он даже пытался приударить за мной. Я хочу сказать…

– Хорошо, хорошо. Ты должна…

– Я знаю. Я уеду отсюда так быстро, как только смогу. Я должна быть у вас через три часа.

– Не надо ждать у моря погоды, Кэт. Оперативной группе в самом скором времени очень захочется поговорить с тобой.

Спокойствие, которое я обрела в бассейне, куда-то улетучилось. Мне едва удается мыслить связно.

– Шон, что все это значит? Как такое может быть?

– Не знаю. Я должен позвонить Джону Кайзеру. Перезвони мне, пожалуйста, когда выедешь. Мы что-нибудь придумаем.

Хотя я в комнате одна и Шон не может меня видеть, я с благодарностью киваю.

– Хорошо. Скоро увидимся.

– Пока, девочка. Держись. Прорвемся как-нибудь.

Я кладу телефон на стол и беру листы бумаги из лотка. Теперь их уже три. Я поворачиваюсь лицом к двери кабинета, и вдруг она распахивается, словно сама по себе.

Едва не упираясь головой в притолоку, в дверях высится мой дед, доктор Уильям Киркланд, и на его худом, костистом лице явно читается тревога. Его выцветшие голубые глаза внимательно осматривают меня с головы до ног. Потом он медленно обводит взглядом комнату.

– Здравствуй, Кэтрин, – произносит он глубоким, размеренным голосом. – Что ты здесь делаешь?

– Мне понадобился твой факс, дедушка. Я как раз собиралась возвращаться в Новый Орлеан.

Из-за плеча деда выглядывает коротышка лет примерно тридцати. Билли Нил, неприятная личность, водитель, на которого жаловалась Пирли. Его глазки скользят вверх и вниз по моему телу, и результат наблюдений заставляет его губы кривиться в самодовольной ухмылке. Дед осторожно, но непреклонно заставляет своего водителя попятиться, входит в библиотеку и закрывает за собой дверь. На нем белый льняной пиджак и галстук. На острове он одевается как простой работяга, зато в городе неизменно выглядит джентльменом.

– Я уверен, ты не захочешь уехать до того, как мы поговорим, – роняет он.

– Дело довольно-таки срочное. Речь идет об убийстве.

Он понимающе улыбается.

– Если бы все было настолько срочно, ты вообще не стала бы приезжать в Натчес, верно? Или кого-то убили за то время, что меня здесь не было?

Я отрицательно качаю головой.

– Вот и славно. Хотя у нас здесь есть несколько личностей, в отношении которых могу сказать, что с удовольствием ускорил бы процесс их продвижения к месту последнего упокоения. – Он подходит к буфету. – Присаживайся, Кэтрин. Что будешь пить?

– Ничего.

Он с любопытством приподнимает бровь.

– Мне в самом деле пора ехать.

– Твоя мать сказала мне, что ты обнаружила кровь в своей старой спальне.

– Это правда. Я обнаружила ее случайно, но это определенно кровь.

Он наливает себе изрядную порцию скотча.

– Человеческая?

– Еще не знаю.

Я с тоской смотрю на дверь.

Дедушка снимает пиджак, под которым оказывается ручной работы рубашка с закатанными рукавами. Даже сейчас, в весьма преклонном возрасте, его жилистые руки выдают человека, который всю жизнь не гнушался физическим трудом.

– Но ты предполагаешь это.

– Почему ты так говоришь? Я никогда и ничего не предполагаю заранее.

– Я говорю так, поскольку ты выглядишь взволнованной и возбужденной.

– Дело не в той крови, которую я нашла. Меня беспокоят убийства в Новом Орлеане.

Он аккуратно вешает пиджак на вешалку в углу.

– Ты от меня ничего не утаиваешь? Я только что разговаривал с твоей матерью. Я знаю, как тяжело ты перенесла потерю отца, и это до сих пор преследует тебя. Пожалуйста, присядь, Кэтрин. Нам необходимо поговорить о твоих переживаниях.

Я гляжу на страницы факса, которые держу в руках. Оттуда на меня смотрит своим гипнотическим взглядом Натан Малик, заставляя поторопиться в Новый Орлеан. Но тут перед моим мысленным взором встают светящиеся отпечатки ног: один крошечный, оставленный босой ножкой, второй – большой, вероятно, след взрослого человека, обутого в сапоги. Меня притягивают убийства в Новом Орлеане, но я не могу уехать из Мальмезона, не разузнав побольше об этих отпечатках.

Я делаю глубокий вдох и заставляю себя присесть.

 

Глава одиннадцатая

Дед опускается в кожаное клубное кресло и принимается с интересом рассматривать меня. Он являет собой весьма импозантную фигуру, о чем прекрасно знает. Уильям Киркланд выглядит именно так, как в представлении большинства людей должен выглядеть хирург, – уверенным, властным, не знающим сомнений и колебаний. Как если бы он способен был проводить операции, стоя по колено в крови и по мере ухудшения ситуации становясь только спокойнее. Господь наделил моего деда магическим сочетанием ума, мышечной силы и удачи, сдержать которые не смогла никакая бедность, а о его личной жизни уже слагают легенды.

Родившись в семье твердокаменных баптистов восточного Техаса, он выжил в автомобильной катастрофе, погубившей родителей, которые везли его на крещение. Его взял на воспитание овдовевший дед, и он вырос в юношу, который летом работал от рассвета до заката, а зимой добивался таких успехов в школе, что им заинтересовался лично директор. Получив за успехи в легкой атлетике стипендию для обучения в Техасском университете сельского хозяйства и машиностроения, он ввел в заблуждение призывную комиссию относительно своего возраста и, прибавив себе год, в семнадцать лет записался добровольцем в Корпус морской пехоты США. Через двенадцать недель рядовой Киркланд уже отправился на тихоокеанские острова, где удостоился Серебряной Звезды и двух Пурпурных Сердец, кровью орошая свой путь в Японию. Он оправился от ран, а потом воспользовался «солдатским биллем о правах», чтобы закончить Техасский университет, где получил стипендию для обучения в медицинской школе университета Тулейна в Новом Орлеане. Здесь он встретил мою бабушку, скромную и сдержанную слушательницу школы медицинских сестер университета Тулейна имени Г. Софи Ньюкомб.

Патриархальное католическое семейство ДеСаллей поначалу настороженно отнеслось к нему, пресвитерианцу и нищему. Но благодаря силе своей незаурядной личности он сумел покорить будущего тестя и женился на Кэтрин Пуатье ДеСалль, не изменив своей религии. Еще до окончания его учебы в медицинской школе у них родились две дочери, тем не менее во время хирургической ординатуры он снова умудрился получить высшие оценки. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году он перевез свое семейство в родной город супруги, Натчес, и стал партнером известного местного хирурга. Будущее казалось радужным и незыблемым, что вполне устраивало моего деда, сторонника кальвинистской доктрины о предопределении судьбы.

Но тут умер его тесть. Поскольку другого наследника мужского пола, способного заняться обширными сельскохозяйственными угодьями и делами семейства ДеСаллей, в наличии не имелось, деду пришлось взять руководство на себя. В занятиях бизнесом он продемонстрировал сноровку, которая отличала его во всем, и вскоре приумножил состояние семьи на одну треть. Очень быстро хирургия превратилась для него практически в хобби, и он начал вращаться в более утонченных и изысканных деловых кругах. Тем не менее, он никогда не забывал своего деревенского прошлого. Он и сейчас может «уговорить» бутылочку дешевого бурбона в компании сельских батраков так, что они и не догадываются, что он – тот самый парень, который платит им зарплату. Он правит империей ДеСаллей, включая собственное семейство, как феодальный лорд, но, не имея сыновей или внуков, которым мог бы передать бразды правления, перенес свои несбывшиеся династические надежды на меня.

– Где ты был? – спрашиваю я, когда мне изрядно надоел этот молчаливый инспекторский осмотр.

– В Вашингтоне, – отвечает он. – В министерстве внутренних дел.

Откровенный и честный ответ удивляет меня.

– Я думала, что это большой секрет.

Он осторожно отпивает глоток скотча.

– Для некоторых людей – безусловно. Но, в отличие от матери и ее сестры, ты умеешь хранить тайны.

Я чувствую, как начинают гореть щеки. Статус любимицы деда всегда тяготил меня, принося больше хлопот, нежели удовольствий, и зачастую возбуждал ревность матери и тетки.

– Я хочу показать тебе кое-что, Кэтрин. То, чего не видел никто за пределами Атланты.

Он встает, подходит к большому оружейному сейфу, вделанному в стену, и отпирает его точными, выверенными поворотами цифрового замка. Мне срочно нужно возвращаться в Новый Орлеан, но если я хочу узнать что-то о той ночи, когда умер отец, мне придется составить компанию деду еще на несколько минут. Дедушка Киркланд ничего не дает даром, особенно информацию. Он всегда действует по принципу: ты – мне, я – тебе.

Услуга за услугу, – повторяю я про себя, мысленно переводя с латыни, которую по его настоянию учила в школе.

Пока он возится с чем-то в сейфе, я вспоминаю слова Майкла Уэллса о том, каким крепким и сильным выглядит дед. У большинства мужчин старение начинается с плеч и груди, мышечная масса уменьшается по мере увеличения объема талии, а кости становятся хрупкими, как у женщин. Но моему деду каким-то образом удалось сохранить форму человека на двадцать пять лет моложе. Он входит в избранное братство, члены которого стареют вдвое медленнее простых смертных – эпические персонажи вроде Чарльтона Хестона и Берта Ланкастера.

Вместо бесценной антикварной статуэтки или мушкета, как я ожидаю, он достает из сейфа нечто вроде архитектурного макета. Он похож на отель, с двумя величественными крылами, обрамляющими центральную часть, выполненную в стиле Ренессанс, столь характерном для домов Натчеса довоенной постройки.

– Что это такое? – спрашиваю я, когда он переносит макет на покерный столик в углу.

– «Мэзон ДеСалль», – с гордостью ответствует он.

– «Мэзон ДеСалль»? – Так называется Центр дизайна интерьера, которым заведует моя мать. – По-моему, для маминого Центра это здание великовато.

Он негромко смеется, явно получая удовольствие от происходящего.

– Ты права. Мне просто понравилось название. Этот «Мэзон ДеСалль» – гостиничный комплекс и казино. Курорт.

– И почему мы на него смотрим?

Дедушка взмахом руки указывает на макет – подобно железнодорожному магнату, вынашивающему стратегические замыслы у карты континента.

– Через шестнадцать месяцев, считая с сегодняшнего дня, это комплекс будет стоять в нижней части Натчеса, на берегу Миссисипи.

Я растерянно моргаю. По закону любое казино в штате Миссисипи – даже дворцы в стиле Лас-Вегаса на северной части побережья Мексиканского залива – могут быть построены только на плавучих платформах. У Натчеса уже есть плавучее казино, стоящее на мертвом якоре в конце Силвер-стрит.

– Как такое может быть? Разве законодательство штата не ограничивает распространение азартных игр только водной территорией?

Он лукаво улыбается. Майкл Уэллс прав: моему деду известно нечто такое, чего не знает больше никто.

– В законе есть лазейка.

– И эта лазейка…

– Игорные лицензии для индейцев.

– Ты имеешь в виду игорные дома в резервациях, как в Луизиане?

– В Луизиане и еще примерно двадцати других штатах. У нас уже есть одно казино в Миссисипи, в Филадельфии. Оно называется «Серебряная звезда».

– Но в Натчесе нет резервации.

Улыбка деда становится торжествующей.

– Скоро будет.

– Но здесь же нет коренных американцев.

– Как ты думаешь, в честь кого назван этот город, Кэтрин?

– В честь индейцев племени натчес, – сердито бросаю я. – Но их поголовно уничтожили французы в тысяча восемьсот тридцатом году. Вырезали всех, до последнего ребенка.

– Неверно, моя дорогая. Некоторым удалось ускользнуть. – Он проводит длинными пальцами по одному из крыльев макета, потом ласково гладит центральную часть казино. – Последние четыре года я разыскиваю их потомков и оплачиваю проведение сравнительных анализов ДНК, долженствующих подтвердить их происхождение. Думаю, это тебя заинтересует. Для получения исходных образцов ДНК мы используем зубы трехсотлетней давности.

Я слишком ошеломлена, чтобы сказать хоть что-то.

– Впечатляет, не правда ли? – интересуется он.

Я изумленно качаю головой.

– И куда же скрылись уцелевшие индейцы?

– Некоторые исчезли в болотах Луизианы. Другие двинулись на север в Арканзас. Третьи добрались аж до Флориды. Кое-кого продали в рабство на Гаити. Выжившие в основном ассимилировались с другими индейскими племенами, но для моего предприятия это не имеет значения. Если федеральное правительство признает их потомков коренной индейской нацией, то любой закон, применимый к чероки или апачам, будет равноценен и в отношении натчесов.

– И сколько этих индейцев в живых сейчас?

– Одиннадцать.

– Всего одиннадцать? Разве этого достаточно?

Он с решительным видом постукивает пальцем по макету.

– Несомненно. Признание получали племена и с меньшим количеством людей. Видишь ли, в том, что индейцев осталось так мало, нет их вины. Во всем виновато правительство.

– Французское правительство, если речь о конкретном случае, – сухо замечаю я. – Кстати, теперь их называют коренным населением Америки.

Он презрительно фыркает.

– Меня не интересует, как они себя называют. Зато я знаю, что они значат для этого городка. Спасение.

– И именно поэтому ты делаешь это? Чтобы спасти город?

– Ты хорошо знаешь меня, Кэтрин. Гарантирую, подобный бизнес способен приносить до двадцати миллионов долларов в месяц. Но что бы ты ни думала, я делаю это совсем по другой причине.

Я не желаю выслушивать праведные и благочестивые рассуждения деда, которыми он руководствуется для обоснования своих амбиций.

– Двадцать миллионов в месяц? А откуда возьмутся люди? Игроки, я имею в виду. Ближайший коммерческий аэропорт расположен в девяноста милях, и у нас нет даже четырехполосной магистрали к нему.

– Я покупаю местный аэропорт.

– Что?

Он смеется.

– Вообще-то не покупаю, а приватизирую. У меня уже есть чартерная авиалиния, которая будет выполнять рейсы сюда.

– С чего бы это окружные власти позволили тебе такие выходки?

– Я пообещал им организовать постоянные коммерческие авиарейсы.

– Это как в «Поле чудес», правильно? Ты веришь, что если построишь аэропорт, то привлечешь и все остальное.

Он в упор рассматривает меня своим знаменитым взглядом прагматика.

– Да, но это вовсе не глупые сентиментальные грезы. Людям нужны блеск, очарование и звезды. И я дам им это. Отчаянные игроки будут прилетать в хлопковую столицу Старого Юга на «лирджетах» и жить три дня в атмосфере «Унесенных ветром». Но это все лишь внешняя сторона дела, благополучный фасад, так сказать. На самом деле они будут прилетать сюда затем, чтобы осуществить старую, как мир, мечту – получить кое-что просто так. Прибыть сюда нищими, а выйти – королями.

– Это все пустые мечты. В конце концов казино всегда выигрывает.

Теперь в его улыбке читается полное удовлетворение.

– Ты права. И на этот раз в роли казино выступим мы, дорогая. Но в отличие от убожества, стоящего на якоре вон там, в конце улицы, у обрыва, которое отбирает у бедных горожан их пенсионные пособия и отправляет доходы в Лас-Вегас, казино «Мэзон ДеСалль» будет оставлять свою прибыль прямо здесь, в Натчесе. Я собираюсь возродить и перестроить инфраструктуру этого городишка. Мы начнем с современного индустриального парка. Потом…

– А как насчет индейцев? – задаю я прямой вопрос.

Холодные блекло-голубые глаза впиваются в меня, и выражение их не сулит ничего хорошего. Пока меня не было, дед успел отвыкнуть от того, что кто-то может осмелиться перечить ему.

– Мне показалось, что теперь их называют коренным населением Америки.

– Мне показалось, ты собирался ответить на мой вопрос.

– Эти одиннадцать индейцев станут одними из богатейших людей в Миссисипи. Естественно, мне полагается справедливая компенсация за развитие и воплощение проекта, а также за начальный капитал, который я в него вложил.

Теперь мне все понятно. Моего деда нарекут спасителем Натчеса. Тем не менее, несмотря на несомненное благородство его цели, мне становится не по себе при мысли о том, как он намеревается ее достичь.

– На данном этапе что-то может пойти не так?

– О, всегда что-то может пойти не так, как планируется. Это известно каждому старому солдату. Но мои контакты в Вашингтоне говорят, что федеральная сертификация индейского племени натчесов должна состояться в течение ближайших семи дней.

Я отхожу от покерного столика, и взгляд мой прикован к бутылке «Абсолюта» в буфете.

– Ты уверена, что не хочешь выпить? – спрашивает он.

Я закрываю глаза. Я надеялась сегодня обойтись без валиума, но, похоже, мне все-таки понадобится хотя бы одна таблетка, чтобы доехать до Нового Орлеана.

– Уверена.

Дед бросает последний взгляд на свой макет и относит его к оружейному сейфу. Пока он стоит, повернувшись ко мне спиной, я вынимаю из кармана таблетку и проглатываю ее без воды. К тому времени, когда дед возвращается в кресло, валиум уже покоится у меня в желудке.

– Расскажи о той ночи, когда умер мой отец.

Глаза деда почти полностью скрываются за внезапно набрякшими веками.

– Я рассказывал тебе эту историю по крайней мере десять раз.

– Сделай одолжение, расскажи еще раз.

– Ты думаешь о крови, пятна которой нашла. – Он подносит к губам стакан со скотчем и делает еще один глоток. – Было уже поздно. Я читал здесь, в библиотеке. Твоя бабушка лежала наверху, у нее болел живот. Пирли оставалась с ней. Я услышал шум за домом. Грохот металла. Грабитель споткнулся о железный цилиндрический ящик в патио в розовом саду.

– Ты видел, как это случилось?

– Разумеется, нет. Я обнаружил ящик, когда вышел наружу.

– Ты был вооружен?

– Да. Я взял с собой «Смит-Вессон» тридцать восьмого калибра.

– Что было в том ящике?

– Пестициды для роз. Ящик был очень тяжелым, поэтому я решил, что олень забрался в розы, потом его что-то спугнуло и он перевернул ящик.

– Почему ты не вызвал полицию?

Он пожимает плечами.

– Я решил, что обойдусь своими силами. Твой отец стоял перед вашим домом. Я думал, что он уехал на остров, но он был в амбаре, работал над одной из своих скульптур. Он тоже что-то слышал. Люк держал в руках старую винтовку «ремингтон», которую привез из Вьетнама.

– Ту самую, что висела у нас над камином?

– Да. «Ремингтон-700».

– Получается, он вошел в дом для слуг, чтобы взять ее?

– Очевидно.

– А потом?

– Мы разделились. Я пошел взглянуть, что делается позади дома Пирли, а Люк двинулся в обход вашего. Я был с обратной стороны дома, когда услышал выстрел. Я побежал в сад и нашел Люка лежащим на земле. Он был убит выстрелом в грудь.

– Ты уверен, что он был уже мертв? Ты проверил у него пульс?

– Я провел год на войне в Тихом океане, Кэтрин. Я могу с одного взгляда определить, застрелен человек насмерть или нет.

В его голосе слышны нотки, которые вынуждают меня прекратить дальнейшие расспросы в этом направлении.

– А грабителя ты видел?

– Ты же знаешь, что видел.

– Пожалуйста, просто расскажи мне о том, что видел.

– Я видел мужчину, бегущего через лес в сторону Бруквуда.

– Ты преследовал его?

– Нет. Я побежал в ваш дом, чтобы удостовериться, что с тобой и Гвен все в порядке.

Я пытаюсь представить себе эту картину.

– И что ты увидел?

– Твоя мать спала, но тебя в постели не было.

– Что ты сделал?

Он закрывает глаза, вспоминая.

– Зазвонил телефон. Это была Пирли, она звонила из главного здания. Они с твоей бабушкой были в панике. Она спросила, все ли с тобой в порядке. Я ответил, что да, хотя в тот момент не был в этом уверен.

– Ты сказал ей, чтобы она вызвала полицию?

– Она уже вызвала ее.

– И что было дальше?

– Я принялся осматривать дом в поисках тебя.

– И?

– Я тебя не нашел. Я был обеспокоен, но поскольку видел, что убегавший мужчина не держал на руках ребенка, не ударился в панику. Я решил, что ты где-то прячешься.

– Ты разбудил маму?

– Нет. Я знал, что Гвен непременно запаникует. Но скоро она очнулась сама. Она не хотела верить, что Люк мертв, поэтому мне пришлось вывести ее наружу, чтобы она взглянула на его тело и убедилась.

– Она спрашивала, где я?

– Сказать тебе правду? Не сразу. Она была в не очень хорошем состоянии. Она приняла успокоительное. Я думаю, она считала, что ты спишь в своей постели.

«Интересно, сколько матерей подумали бы так при аналогичных обстоятельствах?»

– Вокруг тела папы было много крови?

Дедушка наклоняет голову, как будто стараясь отделить образ моего отца от тех тел, что ему пришлось видеть за годы хирургической практики.

– Достаточно. Пуля перебила легочную артерию, и выходное отверстие было достаточно большое.

– Достаточно для чего?

– Для того чтобы кто-нибудь занес кровь в твою комнату, полагаю.

По лицу деда невозможно угадать, о чем он думает.

– Когда я нашлась?

– Сразу же после того, как приехала полиция. Я рассказывал им о том, что произошло, и в этот момент ты вышла из темноты.

– Со стороны нашего дома?

– Я не видел, откуда ты пришла. Но я помню, что позади тебя виднелось восточное помещение для слуг, так что, наверное ты права.

– Я была обута?

– Понятия не имею. Скорее всего, нет.

– Я подходила к телу папы вплотную?

– Ты едва не наступила на него, прежде чем мы тебя заметили.

Я закрываю глаза, молясь, чтобы это воспоминание отступило обратно в темноту, где я храню его.

– Убегавший грабитель, которого ты видел, был белым или чернокожим?

– Он был чернокожим.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Во что ты был обут в ту ночь?

Я вообще-то не намеревалась задавать этот вопрос вслух, но теперь уже слишком поздно, он успел сорваться у меня с губ.

– В тот день на мне были сапоги, а вот вечером… Я не помню.

– Ты входил в мою комнату после убийства?

– Да, входил. Чтобы помочь твоей матери успокоить тебя.

– Я была расстроена?

– Посторонний человек ничего бы не заметил. Ты не проронила ни слова. Но я-то видел, в чем дело. Пирли была единственной, кому ты позволила обнять и убаюкать себя. Ей пришлось укачивать тебя в коляске, как она делала, когда ты была маленькой. Только так нам удалось уложить тебя спать.

Я помню это чувство, пусть даже не в ту конкретную ночь. Пирли часто укачивала меня по ночам, даже тогда, когда я уже не была маленькой.

– Итак… – Он многозначительно вздыхает. – Я рассказал все, что ты хотела узнать?

Я даже не начала получать ответы, которые мне были нужны, но в настоящий момент я еще не решила, какие именно вопросы следует задавать.

– Кем, по-твоему, был этот грабитель, дедушка?

– Понятия не имею.

– Пирли полагает, что это мог быть приятель папы, которому понадобились наркотики.

Похоже, дедушка выдерживает внутреннюю борьбу с самим собой в отношении того, отвечать ли на этот вопрос. Затем он говорит:

– Вполне логичное допущение. Люк принимал большое количество предписанных лекарств наркотического происхождения. И я неоднократно ловил его на том, что он выращивает марихуану на острове.

– Я даже не подозревала об этом.

– Разумеется. В этом нет ничего странного. Во всяком случае, я предполагал, что он мог ее продавать. Когда его убили, я подумывал о том, чтобы направить полицию по этому следу, но в конце концов решил промолчать.

– Почему?

– Я не видел в этом никакого смысла. Мы бы только бросили тень на свое имя.

Разумеется. Имя и честь семьи превыше всего на свете.

Я хочу задать ему последний вопрос, тот самый, который задавала и Пирли. Но дед всегда считал моего отца слабаком, и если бы он подозревал, что папа сам выстрелил в себя, то ни за что не стал бы скрывать столь решительное подтверждение своей правоты и пренебрег бы даже добрым именем своей семьи. Все дело в том, что мой отец, по его мнению, не принадлежал к нашей семье. Тем не менее… могут существовать и другие факторы и нюансы, о которых я не имею представления. Например, моя мать.

– Ты действительно видел грабителя в ту ночь, дедушка?

Глаза у него расширяются, и на мгновение во мне рождается уверенность, что этот выстрел наугад попал в десятку. Прежде чем заговорить, он вновь подносит к губам стакан и допивает остатки своего виски.

– Что именно ты хочешь этим сказать, Кэтрин?

– Папа не мог застрелиться сам в ту ночь? Он не мог совершить самоубийство?

Дедушка поднимает руку и задумчиво потирает ею подбородок. По его глазам невозможно догадаться, о чем он думает, но, по-моему, в нем происходит внутренняя борьба.

– Если ты спрашиваешь, думаю ли я, что Люк был способен совершить самоубийство, то мой ответ «да». Большую часть времени он пребывал в тяжелой депрессии. Но в ту ночь… все случилось именно так, как я тебе рассказал. Он умер, пытаясь защитить свой дом и свою семью. Я должен отдать мальчику должное.

Только теперь я выпускаю воздух из легких. Оказывается, я бог знает сколько времени слушала его, затаив дыхание. Я испытываю такое облегчение, что мне требуется вся сила воли, чтобы не подойти к буфету и не налить себе изрядную порцию водки. Вместо этого я встаю и собираю переданные по факсу страницы.

– В последнее время ты почти ничего не снимаешь со счетов своего доверительного фонда, – замечает дед. – Ты больше не тратишь деньги?

Я пожимаю плечами.

– Мне нравится зарабатывать самой.

– Хотел бы я, чтобы остальные члены семьи хоть иногда следовали твоему примеру.

Я понимаю, что он хочет этим сказать. Это завуалированное оскорбление в адрес моей матери и тети, но в первую очередь он имеет в виду моего отца.

– Ты ведь не любил его? Папу, я имею в виду. Скажи мне правду.

Дед не отводит глаз.

– По-моему, я не делал из этого тайны. Может быть, мне стоило вести себя по-другому, но я не лицемер и не ханжа.

– Почему ты его не любил? Неужели просто так?

– Во многом виновата война, Кэтрин. Война, на которой был Люк. Вьетнам. Наверное, отсюда все его проблемы психического характера.

– Он же был ранен, если ты помнишь.

У меня до сих пор перед глазами стоит строчка рваных шрамов на спине отца, которые он заработал, когда рядом с ним взорвалась противопехотная мина-ловушка. Мне всегда становилось не по себе, когда он снимал рубашку.

– Проблема Люка заключалась не в его телесных ранах.

– Ты не знаешь, через что ему пришлось пройти там! – запальчиво восклицаю я, хотя и мне об этом ровным счетом ничего не известно.

– Это правда, – соглашается дед. – Не знаю.

– Я слышала кое-что из того, что ты говорил ему. Что Вьетнам – это не настоящая война. Что на Иво или Гуадалканале вам приходилось в сто раз хуже.

Он с любопытством смотрит на меня, словно изумляясь тому, что восьмилетний ребенок, оказывается, способен запомнить такие вещи.

– Я и в самом деле говорил такое, Кэтрин. Но за время, прошедшее с той поры, я понял, что мог и ошибаться. В некоторой степени, во всяком случае. Война во Вьетнаме была совсем другой, но тогда я этого не понимал. Но, ради всего святого, на Тихом океане мне доводилось видеть такое, чего врагу не пожелаешь, но я не позволил себе свихнуться из-за этого. Хотя кое-кто из хороших парней и сломался, и, наверное, Люк был одним из них. Военный невроз, как говорили в те времена врачи. Или психическая травма, полученная во время боя. Хотя, боюсь, мы называли это несколько по-другому…

– Трусость! – заканчиваю я за него, одновременно пытаясь взять себя в руки. Щеки у меня пылают. – Почему ты никогда не говорил папе, что видел, как другие хорошие парни ведут себя так же, как и он? Ты называл его в лицо трусом. Я сама слышала! Тогда я не понимала, что ты имеешь в виду, зато прекрасно поняла это позже.

Дед кладет перед собой все еще сильные, крепкие руки и невозмутимо смотрит на меня.

– Послушай меня, Кэтрин. Может быть, я был несправедлив к твоему отцу. Но в какой-то момент становится уже неважно, через что тебе пришлось пройти. Нужно взять себя в руки, завязать шнурки на ботинках и жить дальше. Потому что никто не сделает этого вместо тебя, можешь мне поверить. Долг твоего отца заключался в том, чтобы содержать тебя с матерью, заботиться о вас, но этот свой долг он, к несчастью, выполнить не сумел.

От ярости я лишаюсь дара речи.

– Перестань! Неужели ты и вправду хотел, чтобы он добился успеха?

– Что ты имеешь в виду? Я трижды предлагал ему работу, и ни разу он с ней не справился.

– Да как он мог? Ведь ты презирал его! И разве тебе не нравилось изображать из себя большого человека, который давал еду и кров всем остальным? Который контролировал нас и управлял всеми?

Дед удобнее устраивается в кресле. Его лицо становится твердым и жестким, словно вырубленным из гранита.

– Ты переутомилась и не в себе, дорогая. Мы продолжим разговор в другой раз. Если в том возникнет необходимость.

Я пытаюсь возражать, но какой в этом смысл?

– Мне нужно возвращаться в Новый Орлеан. Пожалуйста, не входи в мою старую спальню, пока я не вернусь. Без специальных химикатов ты все равно ничего там не увидишь. И, пожалуйста, проследи, чтобы туда не входил никто другой. А то от матери можно ожидать, что она распорядится выдраить комнату моющим средством.

– Не волнуйся, я приму необходимые меры. Можешь анализировать все, что тебе заблагорассудится.

Я собираю бумаги и иду к двери кабинета.

– Ты, случайно, не встречаешься с кем-нибудь, кто годился бы на роль супруга? – интересуется дед.

Мне становится жарко.

– Хотелось бы увидеть здесь внуков до того, как я умру.

Если бы он узнал, что я беременна, то, вероятно, даже не обратил бы внимания на тот факт, что я не замужем.

– На твоем месте я бы об этом не беспокоилась, – роняю я, не оборачиваясь. – Ты ведь собираешься жить вечно, не так ли?

Я открываю дверь и нос к носу сталкиваюсь с водителем деда, который взирает на меня с гнусной ухмылкой на лице.

– Привет, – говорит он.

Я протискиваюсь мимо него, не сказав ни слова, и слышу, как он бормочет мне в спину что-то вроде «фригидная сука».

В любой другой день я бы развернулась и откусила ему башку, но сегодня… мне не хочется связываться, он того не стоит.

Сегодня я лишь молча ухожу.

 

Глава двенадцатая

Я отъезжаю от Натчеса на двадцать миль, когда валиум начинает наконец успокаивать мои расшатанные нервы. Шон звонил дважды, но я не поднимала трубку. Мне нужно несколько минут, чтобы успокоиться и прийти в себя после разговора с дедом, а также подготовиться к допросу, который непременно устроит мне ФБР в отношении Натана Малика. Какова бы ни была реальность той ночи, когда убили моего отца, сейчас я должна на время забыть о ней и думать только о тех двух годах, что я училась в медицинской школе. Очень скоро они станут предметом скрупулезного изучения со стороны ФБР.

Факты выглядят достаточно просто. Как следует из сплетен, услышанных Майклом Уэллсом, у меня был роман с женатым профессором, который закончился скандалом. Через четыре месяца я попыталась прекратить наши отношения. Профессор не позволил мне этого сделать. Чтобы добиться своего, я переспала с врачом из отделения экстренной медицинской помощи, которого знал профессор. Тот, в свою очередь, решил покончить жизнь самоубийством. Свести счеты с жизнью ему не удалось, зато он покончил со своей преподавательской карьерой, а заодно и с моим пребыванием на факультете в качестве студентки. Дед, вероятно, с помощью своих связей и влияния мог бы добиться моего восстановления, но правда заключалась в том, что я не захотела возвращаться. Во всяком случае, таким способом.

ФБР пожелает узнать как можно больше о Натане Малике – или Джонатане Гентри, как знала его я, – но я помню совсем немного. Большую часть времени я просто была пьяна. Но то, что я все-таки помню о тех годах, вызывает сплошные вопросы. Почему меня вечно тянет к женатым мужчинам? Психотерапевты уверяют, что меня притягивает именно невозможность подобных отношений. Холостые парни всегда влюбляются; в конце концов они превращаются в собственников, желающих заполучить меня навсегда. А мне постоянство не нужно – во всяком случае, не было нужно тогда, – и женатые мужчины представляются удобным и подходящим решением проблемы. Они романтичны, сексуально образованны и связаны матримониальными узами. Я прекрасно знаю, как мое поведение можно интерпретировать с точки зрения фрейдистской психологии. Я выросла практически без отца, вот меня и тянет к взрослым мужчинам. Ну и что? Иногда меня, конечно, мучают угрызения совести, но ведь главным образом – это проблема мужчины. Помню, поначалу я пришла в смятение, узнав, как мало любви присутствует во многих браках, даже относительно недавних. Но сейчас я хочу, чтобы Шон принадлежал только мне одной. И моему ребенку. Принадлежал навсегда. Какая горькая ирония! И несмотря на все мечты о счастливом будущем, я всегда чувствовала, что надо мной нависла некая мрачная тень: для таких, как я, не бывает никакого счастливого «потом».

Мой сотовый звонит снова. На этот раз я отвечаю на вызов.

– Ты где? – спрашивает Шон.

– На полпути к Батон-Руж, иду со скоростью восемьдесят пять миль при ограничении в сорок пять миль. Я выставила на крышу мигалку. Если меня остановит дорожный патруль, я скажу им, чтобы звонили тебе.

– Нет проблем. Послушай, ФБР получило решение суда. Они отправят своего одонтолога в кабинет доктора Шубба проверять рентгеновские снимки и записи Малика задолго до того, как ты приедешь.

– Проклятье! – Мне ненавистна мысль о том, что не я буду проводить сравнение, но ведь основная задача состоит в том чтобы остановить убийцу, что я сама внушала Шону сегодня утром. – Хорошо. Очень хорошо. Но рентгеновских снимков может оказаться недостаточно. Он должен сделать альгинатные отпечатки настоящих зубов Малика.

– Это указано отдельной строкой в решении суда. Если ему понадобятся отпечатки, чтобы провести идентификацию, он их сделает. Кроме того, они собираются обработать рот Малика, чтобы получить образцы его ДНК.

Моя нога нажимает на педаль акселератора, и «ауди» разгоняется до ста миль в час. Даже если сравнительный анализ провожу не я, все равно я должна хотя бы принять в нем участие.

– Они по-прежнему хотят поговорить со мной?

– Можешь быть уверена. Джон Кайзер жаждет позвонить тебе прямо сейчас и расспросить о Малике.

– Я готова.

– Будь с ним совершенно искренна, Кэт. Он из ФБР, но неплохой парень. Ты можешь ему доверять. Он был во Вьетнаме, как и твой отец.

Это предостережение и настоятельный совет приводят меня в бешенство.

– Совершенно искренна, говоришь? Значит, если он спросит о тебе и обо мне…

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Скоро увидимся.

Шон прекращает разговор. Не проходит и минуты, как телефон звонит снова. Это Кайзер. Голос агента ФБР ниже, чем у Шона, и обладает более умеренной модуляцией. Он просит вкратце рассказать о моем пребывании в медицинской школе и изложить историю моих взаимоотношений с Натаном Маликом. Я делаю краткий отчет о своем прошлом, и он не перебивает меня.

– Получается, вы встречались с ним всего несколько раз, – говорит Кайзер, когда я умолкаю. – И вы никогда не оставались с ним наедине?

– Правильно. Мы с ним оставались одни в том смысле, что он оттеснил меня в угол в одной комнате, в то время как в другой продолжалась вечеринка. Но это и все. Все, что он делал, – это домогался меня и приударял за мной.

– Вы не помните каких-либо необычных черт в его поведении?

– Он не пьет.

– Почему это вам запомнилось?

– Потому что сама я выпивала. Сильно. Как и все мы. Но только не Малик. Он являл собой классический тип наблюдателя. Недосягаемый и отстраненный. Сидел в сторонке и выносил приговоры всем и каждому. Понимаете, что я имею в виду? Присматривался и приценивался. А приставал он ко мне, только когда я напилась. Что меня удивило, должна заметить, потому что до этого я считала его голубым.

– В самом деле? – В разговоре возникает пауза. Я представляю себе, как Кайзер делает пометки в своем блокноте. – И вы ни разу не видели его в Новом Орлеане? В супермаркете, скажем? Или прямо на улице? Ничего такого?

– Нет. Иначе я бы запомнила.

– Вы можете предположить, почему он сменил имя и фамилию?

– Нет. Откуда он взял фамилию Малик?

– Это девичья фамилия его матери.

– Ага. Тогда это обычное дело. Нет?

– Мужчины нечасто так поступают, – отвечает Кайзер. – Но такие вещи случаются. – Агент ФБР несколько секунд молчит. – Итак, подведем итоги. Натан Малик, которого тогда звали Гентри, был другом врача, с которым у вас был роман. Поэтому мне нужно поговорить с этим врачом.

– Очевидно.

– Повторите, пожалуйста, как его зовут.

– Кристофер Омартиан, доктор медицины. Отоларинголог. Я думаю, сейчас у него практика в Алабаме. По-моему, он переезжает с места на место.

– Откуда вам это известно?

– Он прислал мне письмо пару лет назад.

– Вы ответили?

– Я выбросила его в мусорную корзину.

Кайзер благодарит меня за то, что я уделила ему время, говорит, что, может быть, ему еще понадобится связаться со мной, потом начинает прощаться.

– Агент Кайзер?

– Да?

– Как насчет двух женщин, родственниц жертв? Через кого вы связываете доктора Малика с убийствами?

– А что насчет них?

– Вы уже допрашивали их?

– Мы попробовали было побеседовать с одной из них, но она ведет себя сдержанно и подозрительно. Почти как параноик. Не пожелала рассказать нам о Малике ровным счетом ничего. Послушайте, доктор Ферри, мне и в самом деле нужно бежать. Благодарю за помощь.

Кайзер обрывает разговор.

Я думала, что Шон перезвонит сразу же, но мой телефон молчит. Подавив желание немедленно позвонить самой, я притормаживаю, и «ауди» медленно вписывается в повороты извилистой дороги, ведущей в Сент-Фрэнсивилль, где Джон Джеймс Одюбон – художник-самоучка, натуралист, орнитолог, охотник – нарисовал большинство своих знаменитых птичек.

Справа я замечаю промелькнувший знак «Ангола. Исправительное учреждение», и желудок у меня вдруг подкатывает к горлу. Ангола много для меня значит. Еще девочкой я посещала тюремные родео и изумлялась презрению, с которым заключенные рисковали жизнями, укрощая быков и лошадей. Но в первую очередь «Ангола» означает для меня остров. Именно по тюремной дороге мы ездили чаще всего, когда нужно было попасть на остров ДеСалль с восточного берега Миссисипи. Старый речной канал, охраняющий восточное побережье острова, приходилось пересекать на лодке почти в любое время года, но летом нефтяная компания прокладывала мост для обслуживания своих скважин на острове. Этот мост вел в экзотический мир теней и света, радости и ужаса, памяти и забвения. Я заводила друзей на острове – чернокожих, по большей части, – а затем теряла их из-за сословного деления, о котором даже не подозревала. Я работала на земле только для того, чтобы увидеть, как наводнение смывает результаты моих усилий. Я ухаживала за животными, которых потом вели на бойню. Я научилась выслеживать и стрелять, а затем возненавидела убийство.

Для меня понятия «смерть» и «остров» связаны неразрывно. Когда мне исполнилось десять лет от роду, из «Анголы» сбежали четверо рецидивистов. Они ухватились за бревно и бросились в воды Миссисипи. Группа преследователей из тюрьмы сообщила моему деду, что течением их может вынести на берега острова ДеСалль. Группа тюремных охранников с собаками весь световой день прочесывала остров. Они ничего не нашли. На следующий вечер на поиски отправились мой дед, его белый десятник и двое чернокожих рабочих. Они выехали верхом на лошадях, взяв с собой четырех призовых гончих. На следующий день двое заключенных были заперты в собачьем загоне позади амбара, их руки и ноги были связаны канатами с буровых скважин. Другие двое лежали мертвыми на полу амбара, и тела их были изуродованы рваными ранами, нанесенными пулями и клыками собак.

В прошлом году во время пикника на берегу утонула моя бабушка. Вот она смеется, а в следующее мгновение ее уже нет в живых. Она упала в реку вместе с песчаным обрывом с высоты в тридцать футов, и тело ее так и не нашли. Меня не было с ней в тот день, и, наверное, это к лучшему. Я бы наверняка погибла, пытаясь спасти ее. Я знаю Миссисипи так, как знают ее немногие и как большинство никогда не узнает эту реку. Там, где многие страшатся ее мутных вод, я уважаю ее. Когда мне исполнилось шестнадцать, я переплыла Миссисипи на спор, чтобы доказать, что ничего не боюсь. В тот день безумная храбрость едва не погубила меня. Остров и река унесли больше жизней, чем мой дед и те осужденные, вместе взятые, но сейчас мне не хочется думать об этом. Не буди лихо, как говорила моя бабушка.

К югу от Сент-Френсивилля автострада расширяется до четырех полос. Я открываю дроссельную заслонку и лечу по прямому, как стрела, участку дороги до Батон-Руж. Я уже проскакиваю главный въезд в университет штата Луизиана, когда наконец звонит Шон.

– Я в Батон-Руж, – сообщаю я ему. – Еще час пути.

– Можешь не спешить, Кэт.

В груди у меня все сжимается. По голосу я понимаю, что у него плохие новости.

– Что случилось?

– Зубы Малика не совпадают с отметками укусов на телах жертв.

Я непонимающим взором смотрю перед собой.

– Ты уверен? Кто проводил сравнительный анализ?

– Один малый из ФБР по фамилии Абрамс. Говорит, что между ними нет ничего общего.

– Дерьмо… Он знает свое дело.

– Похоже, Малик оказался не той ниточкой, за которую мы рассчитывали потянуть.

Я выскакиваю в левый ряд, обходя дребезжащий старый автомобиль с логотипом «Виннебаго».

– Шон, связь Малика с жертвами никоим образом не может быть случайной. Это ключ к раскрытию дела. Мы просто еще не поняли, как все это стыкуется.

– У тебя есть какие-нибудь идеи?

Я судорожно размышляю.

– ДНК Малика может совпасть со слюной на следах от укусов.

– Но его зубы не соответствуют укусам.

– Он мог использовать еще чьи-либо зубы.

– Что?

– Этот прием описан в книге «Красный дракон». Зубная фея воспользовалась зубами своей бабушки, чтобы кусать ими жертвы. Для нее это было частью ритуального убийства, но Малик может использовать их для инсценировки, чтобы ввести нас в заблуждение.

– Откуда Малик возьмет искусственные зубы?

– Да откуда угодно! Он мог украсть макет зубов из кабинета доктора Шубба. Просто, направляясь к выходу, завернуть в лабораторию, и – бац! – у него есть рабочий макет зубов.

– А слюна может принадлежать ему? Типа того, что он лизал раны или что-нибудь в этом роде?

– Именно так. Или она даже может принадлежать другому человеку. Чтобы сбить нас с толку.

– Я проверю, но, похоже, твое предположение притянуто за уши. ФБР дало «зеленую улицу» исследованию ДНК Малика, но ты понимаешь, что это значит.

– Проклятье! – Я жму на газ, чтобы обойти большегрузный автоприцеп. – У Малика есть алиби на те ночи, когда произошли убийства?

– На две из четырех. Он был с пациентами. Во всяком случае, так говорит.

– Они подтвердили его слова?

– Черт возьми, он отказывается назвать их! Он по-прежнему всеми силами мешает нам.

– И сколько еще это будет сходить ему с рук?

– Недолго. Но он очень упрямый сукин сын и твердо стоит на своем.

– Хм… Может, он и в самом деле невиновен.

– Зачем невиновному человеку упорствовать в сокрытии подобных вещей? Особенно когда на карту поставлена человеческая жизнь?

– Ты мыслишь как полицейский, Шон. У всех есть что скрывать. Уж кому это знать, как не тебе.

– Ну хорошо, я полицейский. И хочу знать, что этот сукин сын скрывает.

– Может быть, он считает, что необходимость оберегать частную жизнь пациентов перевешивает риск, которому подвергаются их жизни. Он даже может полагать, что если откроет их имена, то тем самым подвергнет их еще большей опасности.

– Я думаю, что он просто засранец.

Я вспомнила холодную рыбу, которую знала под именем Джонатана Гентри.

– Быть может, ты прав. Послушай, с такой скоростью я буду в Новом Орлеане через сорок минут. Куда мне ехать?

– Не знаю. Кайзер пока не уверен, как следует все разыграть, поэтому оперативная группа вроде как парализована. Тебе, наверное, сначала лучше заехать к себе домой.

– А где будешь ты?

Он молчит, и я слышу шум помех.

– Я бы хотел ожидать тебя там.

Я закрываю глаза. Если мы встретимся у меня дома, то уж никак не сможем обойти молчанием проблему, в которой на протяжении последних трех дней я боюсь признаться самой себе. Во всяком случае, без выпивки.

– Да поможет мне Бог! – шепчу я.

– Что? – спрашивает Шон. – Тебя не слышно.

Грудь мою сжимает стальной обруч. События сегодняшнего утра в Мальмезоне в сочетании с ожиданием того, что нам удастся взять за жабры Малика, вытеснили из моего сознания все остальное. Но сейчас реальность обрушивается на меня подобно цунами. Я беременна от женатого мужчины. И как бы я ни пыталась обмануть себя, как ни старалась завуалировать происходящее, истина остается все такой же неприглядной: «Я дура. Проститутка. Нет, хуже, шлюха…»

– Кэт? Ты еще здесь?

– Не знаю.

– Что ты сказала?

– Я сказала, увидимся через час.

 

Глава тринадцатая

Я нажимаю кнопку дистанционного управления воротами гаража и с волнением смотрю, как белые панели поднимаются вверх. Внутри стоит автомобиль Шона, десятилетний темно-зеленый «Сааб-Турбо».

Я вхожу в дом, держа в одной руке сумочку, а в другой бумажный пакет. В пакете притаилась бутылка «Серого гуся», уже наполовину пустая. Я прохожу через кухню и соседнюю маленькую комнатку, как усталый солдат, возвращающийся с поля битвы, и поднимаюсь по лестнице в гостиную, окна которой выходят на озеро Понтшартрен. Шон ждет меня, сидя на софе, которая тоже развернута к озеру. Венецианское окно покрыто капельками конденсата – у меня работает кондиционер, – но мне все еще видны паруса на горизонте.

Но Шон смотрит не на паруса. Его интересуют соревнования по гольфу, которые показывает «И-эс-пи-эн». Он указывает на бумажный пакет:

– Новости о зубах Малика произвели на тебя столь удручающее впечатление?

Я опускаю сумочку на стол со стеклянной столешницей в углу, беру с полки на стене высокий стакан для коктейля, наливаю в него водки на два пальца и делаю большой глоток.

– Я думаю не о Малике.

– Эй! – Шон встает и подходит ко мне. – Дай я обниму тебя.

Мне и в самом деле нужно мужское плечо, но только не то, которое хочет дать мне Шон. Когда его руки обнимают меня, я испытываю искушение ответить на его ласку. Он обнимает меня сначала очень бережно, потом его руки скользят у меня по спине и останавливаются на ягодицах. Еще неделю назад я бы уже извивалась от желания. Сейчас же я ощущаю, что во мне нарастает маниакальное напряжение. Вполне предсказуемо, как вечерний прилив, его член упирается мне в низ живота. Я чувствую одно лишь отвращение.

– Эй! – повторяет он, когда я отстраняюсь. – В чем дело?

– Я не хочу.

Его зеленые глаза становятся мягче.

– Все нормально. Я могу немного подождать.

– Я не хочу и позже.

Шон откидывается назад, чтобы видеть мое лицо, но по-прежнему обнимает меня за талию.

– В чем дело, малышка? Что происходит? Очередной приступ депрессии?

Его небрежное использование медицинского термина вызывает у меня раздражение.

– Я просто не хочу этим заниматься, понятно?

– Но ты же всегда хочешь.

– Нет, это ты всегда хочешь. А я просто никогда не говорю «нет».

Не веря своим ушам, он изумленно смотрит на меня.

– Ты хочешь сказать, что занималась со мной любовью против своего желания?

– Иногда.

– Иногда? Сколько раз, можно спросить?

– Не знаю. Часто. Я знаю, как это важно для тебя.

Он убирает руки с моей талии.

– И ты ждала больше года, чтобы сказать мне об этом?

– Похоже на то.

Выражение боли на его лице очень похоже на обиду, написанную в глазах собаки, которая не понимает, за что ее ударили. «Господи, – думаю я, – есть ли на свете что-нибудь более уязвимое и хрупкое, чем мужская гордость?»

Шон стискивает зубы и смотрит на озеро. Спустя какое-то время он переводит взгляд на меня, на лице его написано деланное спокойствие.

– Мы с тобой вместе немало пережили. Твои перепады настроения, горячие споры и скандалы. Как-то, когда у тебя случился приступ суицидальной депрессии, я провел здесь целую ночь и не делал ничего, только обнимал тебя и прижимал к себе.

Это правда, хотя все остальное время он пытался заняться со мной любовью.

– Ты должна сказать мне, что происходит, – настаивает он.

– Я хочу. Но не могу.

Я отпиваю еще один глоток из стакана.

– Почему ты перестала пить? Я имею в виду… Это, конечно, замечательно, но что подтолкнуло тебя к этому шагу? Или это очередной каприз, типа занятий йогой? И почему ты пьешь снова?

Как легко было бы рассказать ему обо всем! Но почему я должна это делать? Ради бога, он же детектив, в конце концов. Почему он не может вычислить сам и сказать мне, что все в порядке, вместо того чтобы я рассказывала ему? Неужели ответ не столь очевиден? Неужели что-либо иное способно заставить меня бросить пить?

– Кэт, – мягко говорит он. – Пожалуйста.

– Я беременна, – выпаливаю я, и глаза мои наполняются слезами.

Шон недоуменно моргает.

– Что?

– Ты слышал, что я сказала.

– Но… как? Я имею в виду, ты ведь принимала противозачаточные пилюли. Правильно?

– Да, принимала. Но когда у меня воспалился мочевой пузырь, я стала пить антибиотики, и они нейтрализовали действие пилюль.

Он несколько раз кивает головой, потом замирает.

– Разве ты не знала, что так может случиться?

Вот я и дождалась обвинений.

– Я приняла всего три таблетки антибиотика «чипрос». Я не думала, что они сыграют такую роль.

– Но ты же врач. Я хочу сказать…

Мое хладнокровие внезапно улетучивается, и в следующее мгновение я уже кричу:

– Это получилось не нарочно, понял? Это ты заразил меня этой проклятой инфекцией! Это ты пожелал заниматься сексом три дня подряд без перерыва!

Потрясенный этой вспышкой гнева, Шон отступает на два шага.

– Я знаю, что ты не делала этого специально, Кэт. Просто… просто теперь мне о многом придется поразмыслить. Как давно ты знаешь о своей беременности?

– Уже три дня, по-моему. С сегодняшним днем – почти четыре. Я больше ни в чем не уверена. Чувство времени у меня, кажется, нарушилось. Но я уже три дня не принимаю своих лекарств. Уж в этом-то я уверена.

– Ты не принимаешь «Лексапро»?

– И «Депакот» тоже. «Депакот» может привести к образованию дефекта позвоночника, если принимать его в первые двенадцать недель беременности.

– Хорошо. Но, черт побери, тебе нужно вернуться к «Лексапро». Ты же знаешь, что будет, если ты не начнешь принимать его снова.

Да, у меня начинается маниакально-депрессивный психоз…

– Ты бросила пить, когда узнала, что беременна, – размышляет вслух Шон.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать.

– Но сейчас ты снова пьешь. Ты потеряла ребенка?

– Нет. Я не могла признаться тебе в том, что беременна, на трезвую голову. Отвратительно и умилительно, правда? Кроме того, я принимала валиум.

Глаза его суживаются от гнева.

– За каким чертом?

– Чтобы не впасть в белую горячку.

Он пытается забрать у меня стакан с водкой. Я сопротивляюсь, тогда он хватает меня за запястье, а другой рукой вырывает стакан. Я позволяю ему сделать это, но потом беру бутылку со стола.

– Если ты попробуешь отнять и ее, я огрею тебя по голове.

Он делает шаг ко мне, потом останавливается.

– Господи, Кэт! Подумай о ребенке, прошу тебя.

В моем смехе ясно различимы истерические нотки.

– Так вот ты о чем думаешь, да? Или ты думаешь о жене и детях, которые у тебя уже есть? И все еще надеешься сохранить наши отношения в тайне?

Он обеими руками трет лицо, потом растерянно проводит по волосам. Я замечаю, что у него прибавилось седины.

– Послушай, мне нужно время, чтобы свыкнуться с этим, подумать о последствиях.

– О последствиях, – эхом вторю ему я. – Так, посмотрим… Они довольно-таки недвусмысленные. Первое: я беременна. Второе: я намерена оставить ребенка. Третье: ребенку нужен отец так же, как и мать. Четвертое: у этого ребенка или есть отец, или его нет.

– Звучит очень просто, – соглашается Шон. – Но это не так. И ты знаешь это. Послушай, я тебе честно скажу: прямо сейчас я не знаю, что делать.

– Да, понятно.

Он бросает на меня умоляющий взгляд.

– Ты не думаешь, что мне следовало бы узнать об этом сразу же?

– Я надеялась, что так оно и случится.

Он снова пытается подойти ко мне, но я выставляю перед собой руки.

– Просто уходи, хорошо? Оставь меня одну. – Дальнейшие слова слетают у меня с губ словно сами по себе: – И оставь ключ, когда будешь уходить.

– Что? Кэт…

– Ты слышал, что я сказала!

Шон молча смотрит на меня почти целую минуту. В его глазах я вижу боль и смятение. Он отводит взгляд в сторону, вытаскивает из кармана ключ и кладет его на стеклянный столик.

– Я зайду завтра посмотреть, как у тебя дела. Даже если ты не хочешь меня видеть.

Потом он спускается вниз.

Я слышу, как в гараже заводится его машина, и сердце замирает в груди. Но у меня есть лекарство от этого. Вынув из пакета бутылку «Серого гуся», я бреду в спальню и валюсь на пуховое одеяло. Свободной рукой я осторожно глажу себя по животу.

– Вот мы и остались с тобой вдвоем, малыш, – говорю я безжизненным голосом. – Только ты и я.

Я отпиваю глоток прямо из бутылки, наслаждаясь анестезирующим ожогом, чувствуя, как немеет язык. Я ненавижу себя за это, но все-таки проглатываю огненную жидкость. Ненависть к себе – знакомое чувство, и оно не дает мне ощущения дискомфорта. Когда по жилам у меня растекается искусственное тепло, я вдруг снова слышу шум дождя. Это дождь из моих кошмаров. Не мягкое шуршание капель по дранке, а резкий, отчетливый стук по оцинкованной крыше.

Я лежу и надеюсь, что вскоре наступит забвение.

Я просыпаюсь от шума дождя, но на этот раз стук капель вполне реален. Окно моей спальни распахнуто настежь, и в него заглядывает Шон Риган. Волосы и плечи у него промокли. Над его головой в комнату серой пеленой сочится тусклый дневной свет. Я гляжу на будильник: одиннадцать пятьдесят. Шестнадцать часов провалились в никуда.

– Ты не отвечала на телефонные звонки, – говорит Шон.

– Прошу прощения за вчерашний вечер, – отвечаю я, и язык с трудом ворочается в пересохшем рту. – Я не хотела, чтобы все получилось именно так.

– Я здесь не поэтому.

Ночью бутылка «Серого гуся» разлилась, и простыни пропитались алкоголем. Ненависть к себе наполняет меня хуже яда.

– Зачем ты пришел?

– Наш мальчик сегодня утром нанес очередной удар.

– Не может быть. – Я тру глаза, отказываясь поверить услышанному. – Ведь прошло всего два дня. Ты уверен?

– На этот раз жертвой стал белый мужчина в возрасте пятидесяти шести лет. По всему телу следы укусов. Замок не взломан, тело обнаружила прислуга. У нас еще нет результатов баллистической экспертизы, зато есть вот это.

Шон протягивает мне листок бумаги. Это фотография. Даже издалека я вижу, что на ней снято окно. На стекле над подоконником кровью начертаны слова: МОЯ РАБОТА НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ.

– Черт возьми!

– Пресса еще ничего не знает, – говорит Шон. – Так что я бы сказал, что баллистическая экспертиза выглядит простой формальностью. Следы укусов те же самые.

Я переворачиваюсь на бок и встаю, но у меня болит и ноет все тело. Может статься, после трех дней трезвости водка нанесла по моему организму сокрушительный удар. Тем не менее, раз уж ее разлилось достаточно, чтобы намочить простыни, значит, вчера я прикончила не всю бутылку.

– Где был Натан Малик вчера вечером?

– Всю ночь провел дома. Под наблюдением.

– Ты уверен, что все это время он оставался в доме?

– У нас нет никого, кто мог бы лечь к нему в постель. Но он был там.

Я делаю Шону знак залезать в комнату и сажусь на постели.

– Что мне делать? Я хочу сделать хоть что-то. Я хочу помочь.

Он влезает в окно и садится на пол, поджав под себя ноги. В этой позе он выглядит на двадцать лет моложе, но изможденное лицо выдает его истинный возраст. По темным кругам под его глазами – в которых сейчас видна усталость, которой не было вчера, – я предполагаю, что с тех пор как мы виделись в последний раз, он спал не больше трех часов.

– Хочешь поговорить о ребенке? – спрашивает он.

Я закрываю глаза.

– Не сейчас. И не так.

– Тогда давай займемся тем, чем всегда.

– Чем это? – с подозрением спрашиваю я.

– Поработаем над делом. Прямо здесь.

Я чувствую облегчение и странное возбуждение.

– За кухонным столом?

– Раньше у нас с тобой получалось.

Он поднимает с пола пульт дистанционного управления телевизором, включает его и переходит на канал местных новостей. На экране появляется капитан Кармен Пиацца, выходящая из голубого двухэтажного дома. Следом за нею, отставая буквально на шаг, следует специальный агент Джон Кайзер.

– Это место преступления, – поясняет Шон. – Старый Метайри. Газетчики сбились с ног. Убийства получат огласку в национальных средствах массовой информации. Кое-кто из наших уже называет этого малого «вампиром Лестатом».

– Скажи мне, что ты пошутил, – бормочу я, горько жалея, что не поставила рядом с кроватью бутылку воды.

Шон мрачно смеется.

– Эй, это же Новый Орлеан! И если подумать, все сходится. Никаких свидетелей, никакого взлома, многочисленные жертвы мужского пола и повсюду следы укусов.

Мне интересно, как отнесется к своему новому прозвищу убийца. Как подсказывает мой прошлый опыт общения с серииными убийцами, ему это понравится.

– Почему бы тебе не принять душ? – предлагает Шон. – Я расскажу подробности, когда ты выйдешь из ванной.

Я медленно сползаю с кровати и иду в ванную, на ходу расстегивая пропитанную алкоголем блузку.

– Эй, Кэт?

Я оборачиваюсь.

Шон внимательно смотрит на меня зелеными глазами.

– Когда будешь готова поговорить о ребенке, скажи мне.

Сердце у меня сбивается с ритма.

– Договорились.

Он снова возвращается к телевизору.

 

Глава четырнадцатая

Мы с Шоном сидим по разные стороны кухонного стола, на котором разложены материалы дела и фотографии. Мы с ним много раз совершали этот ритуал раньше, но в прошлом всегда сидели рядом. Сегодня, впрочем, новый порядок кажется более уместным.

В последние пятнадцать месяцев Шон приобрел привычку заводить собственное, частное дело по каждому порученному ему расследованию убийства. Он держит эти дела в папках в запертом шкафчике у меня дома, добавляя в них новые подробности по мере обнаружения очередных улик. Он снимает в цифровом формате материалы, получить доступ к которым я не могу, и делает аудиокопии большей части допросов свидетелей и подозреваемых. Он нарушил бесчисленное множество правил и даже несколько законов, но в результате перед судом предстало больше преступников, так что угрызения совести и вопросы этичности такого поведения не слишком мучают Шона.

Пока я принимала душ, Шон приготовил кофе, так что когда я появилась из ванной, одетая в брюки от костюма хирурга и толстовку, на столе меня ждала дымящаяся чашечка. Подобные знаки внимания после стольких месяцев нашего знакомства становятся все более редкими, но сегодня его поведение меня не удивляет. Моя беременность заставляет его действовать с величайшей осторожностью, он как будто ходит по раскаленным углям.

Капитан Пиацца не стала официально выводить Шона из состава оперативной группы, но должности ведущего детектива, представляющего в группе интересы полицейского управления Нового Орлеана, он лишился. И сегодня она взяла его с собой на место преступления только потому, что процент раскрытия порученных ему дел очень высок. Пиацца не знает, что Шон добился этого, не в последнюю очередь, с моей помощью, но после маленькой лекции, которую она прочитала нам в доме убитого ЛеЖандра, я думаю, что она подозревает об этом.

Как бы то ни было, поток информации, к которому имеет доступ Шон, не прервался. Его партнер курсирует между полицейским управлением и штаб-квартирой оперативной группы, находящейся в здании ФБР, по сотовому сообщая Шону последние новости. Ирония заключается в том, что новое здание ФБР, своими очертаниями напоминающее крепость, располагается на берегу озера Понтшартрен в пяти минутах езды от моего дома. И по крайней мере пятьдесят человек там внимательно изучают информацию, над которой сейчас работаем и мы.

– Джеймс Колхаун, – читаю я имя и фамилию пятой жертвы. – Что отличает его от остальных?

– Ничего, – отвечает Шон, откинувшись на стуле так, что тот опирается только на две ножки. – В доме он был один. Никаких признаков насильственного проникновения и взлома. Один парализующий выстрел в область позвоночника, затем следы укусов, нанесенные еще при жизни, до наступления смерти, как и у других…

«Нанесенные» – очень мягко сказано применительно к описанию акта насилия, когда человеческая плоть буквально изорвана зубами на части. Но подобного рода семантические эвфемизмы и дистанцирование – вполне обычная вещь в полицейской работе, впрочем, как и в медицине. Поэтому, расследуя убийство, я всегда стараюсь помнить о том, что в этом деле имело место реальное насилие и что оно стоит на первом месте.

– …а потом контрольный выстрел в голову, – заканчивает Шон. – Конец истории.

– Трассеологические улики?

– Если не считать послания, написанного кровью жертвы, ничего нового.

– Этот парень слишком умен, он не делает ошибок! – с отчаянием восклицаю я. – МОЯ РАБОТА НИКОГДА НЕ ЗАКОНЧИТСЯ. Похоже, он надевает скафандр, отправляясь на очередное дело.

– Тогда как же он кусает их?

– Он снова оставил слюну в следах укусов?

– Угу.

– Хм… Не мог ли Натан Малик каким-либо образом выскользнуть из своего дома так, что бригада наблюдения не заметила этого?

– Не думаю. – Шон подается вперед, и передние ножки его стула опускаются на пол. – Но, полагаю, такая вероятность существует всегда.

– И вы не использовали оборудование с инфракрасным излучением, чтобы убедиться, что в доме присутствует теплое тело?

– Нет. Такая камера должна поступить к наблюдателям только сегодня вечером. Как ты сама заметила, между убийствами проходило около недели. Так что вчера вечером особой нужды в ней не было. Так мы считали.

– Последние слова очень показательны. Время смерти?

– Вероятно, сегодня где-то около семи утра.

Я удивлена и даже поражена.

– Получается, преступление совершено при свете дня. В это время на улицах уже полно народу. Люди забирают утреннюю «Таймс Пикаюн», идут на работу…

Он как-то странно смотрит на меня и качает головой.

– Сегодня воскресенье, Кэт. По выходным никто не ходит на работу.

– Тогда в церковь, – быстро говорю я, и щеки мои розовеют от смущения.

Шон не отводит взгляда, и я чувствую, что он безжалостно оценивает мое умственное и психическое состояние.

– Пока не обнаружено свидетелей, – наконец произносит он. – Мы спрашивали до хрипоты. Оперативная группа пытается отыскать парочку сведущих соседей, но все утверждают, что ничего не видели и не слышали.

– Убийца мог проникнуть в дом еще ночью, – замечаю я. – А выйти из него уже днем.

– Давай на минутку оставим Колхауна в покое, – предлагает Шон и постукивает ручкой по разложенным бумагам. – Эта цепочка, все пять жертв… Что ты о них думаешь? Выкладывай все, что придет в голову.

– Я думаю, это Малик. И если это не он ухлопал Колхауна сегодня утром, значит, ему кто-то помогает.

– То есть тот, кто оставляет следы укусов? Сообщник?

– Может быть, но необязательно. Это по-прежнему может делать и сам Малик.

Шон смотрит на меня, прищурившись, словно не понимая, о чем идет речь.

– Вчера ты утверждала, что убийца может использовать искусственные зубы, чтобы оставить следы укусов. Эта идея мне не очень понравилась. А когда ты приехала домой…

Он умолкает, не желая вспоминать ужасную сцену, разыгравшуюся между нами, когда я была пьяна.

– Я говорила, что убийца может воспользоваться чужими зубами.

– Что ты имела в виду? Зубные протезы?

– Зубные протезы подойдут тоже.

– Но как он делает так, что укусы выглядят настоящими? Надевает протезы на собственные зубы?

– Можно и так. Но тогда в рану попала бы его собственная слюна. Есть еще один способ. Зубные протезы крепятся к шарнирному металлическому устройству, называемому артикулятором, который воспроизводит открывание и закрывание челюсти. Именно так дантисты работают с протезами для формирования правильного прикуса.

– Прикуса?

– Смыкания или соприкосновения зубов верхней и нижней челюстей. Укуса. Малик может оставлять следы укусов и с его помощью.

Шон выглядит заинтригованным.

– А насколько трудно обзавестись протезом с артикулятором?

– Их можно заказать по Интернету. Или, как я говорила вчера, он мог украсть искусственную челюсть из лаборатории доктора Шубба. Необходимо проверить, не терял ли Шубб за последние пару лет артикулятор. Он мог даже не заметить пропажи.

Шон делает пометки в маленьком блокноте на пружинке.

– А зубные протезы?

– То же самое. Малик мог просто украсть их. Или они могут принадлежать кому-то из его родственников. Типа бабушки Фрэнсиса Долархайда.

На лице Шона написано явное непонимание.

– Кого-кого?

– Это убийца из «Красного дракона».

– А-а, да. Ты говорила об этом. Я смотрел фильм, но что-то не припомню, чтобы там шла речь о протезах.

– Нужно было прочесть книгу. Там зубы сыграли важную психологическую роль. Но нам интересно то, что Малик вполне может использовать зубные протезы, достать которые проще простого и где угодно. Например, у родственника – живого или умершего. Я хочу поработать с материалами, которые есть у вас на семью Малика.

– Минуточку. То есть ты не сможешь отличить следы укусов, оставленных протезами, от укусов настоящих зубов?

– Нет.

– А как же наличие слюны в ранах?

– И опять же, слюна может принадлежать Малику. Но более вероятно, что это слюна сообщника, если он у него есть. Или убийца вообще может мазать раны слюной посторонних людей.

– Откуда, черт меня побери, он может ее взять?

Я пожимаю плечами.

– У одного из своих пациентов? Пока что анализ слюны показал лишь, что она принадлежит белому мужчине кавказской национальности.

Шон переваривает услышанное.

– Пожалуй, все, что нужно Малику, – это плевок какого-нибудь парня, которого, как он знает, нам и в голову не придет проверить. Здесь все более-менее понятно. – Он отпивает глоток кофе. – Но мне не дает покоя этот парализующий выстрел.

– Он не всегда оказывает парализующее действие. – Я перебираю отчеты о вскрытии предыдущих жертв. – Назови его обездвиживающим.

– Это игра слов. Все дело в том, что стрелок – мастер своего дела.

– В факсе, который ты мне прислал, говорится, что Малик служил во Вьетнаме. Санитаром, по-моему. Это значит, что он, скорее всего, участвовал в боевых действиях.

– Одно это не делает его прекрасным снайпером. Особенно в обращении с пистолетом.

– У Малика есть огнестрельное оружие, зарегистрированное на его имя?

– Есть. Автоматический «кольт» сорок пятого калибра.

Убийства были совершены с помощью пистолета тридцать второго калибра.

– И вы уже обыскали дом Малика?

– Сверху донизу. Но оружия не нашли, причем никакого.

– А что же вы нашли? Дом психотерапевта… Там наверняка должны быть всякие необычные штуковины.

Шон машет рукой, делая знак, чтобы я не отвлекала его. Он всегда мыслил более прямолинейно, нежели я.

– Давай пока остановимся на оружии. Если хочешь знать мое мнение, то выбор оружия для такого преступления представляется мне по меньшей мере странным.

– Да, оно скорее подходит для дамской сумочки. Обычный пистолет «на всякий случай», а не оружие для преднамеренного убийства.

Шон согласно кивает.

– Или запасной пистолет полицейского.

– Во всяком случае, свое дело он сделал. – Я указываю на снимок обнаженного тела полковника Фрэнка Морленда с аккуратной дыркой во лбу. – Мы должны узнать, не посещает ли Малик тир или стрельбище. Попробуй выяснить, не знает ли кто-нибудь его как хорошего стрелка.

– Оперативная группа уже занимается этим. Нужно выйти за рамки привычного, Кэт. Придумай что-нибудь такое, что они упустили. Что-нибудь вроде зубных протезов.

– Ты собираешься рассказать оперативной группе мою теорию на этот счет?

– Конечно, – небрежно роняет Шон. – Я поддерживаю постоянный контакт с Джоном Кайзером. Для федерала он совсем неплохой парень.

– Ты собираешься сказать ему, что это моя теория?

Шон замирает, на лице его появляется выражение неуверенности.

– А ты хочешь, чтобы я упомянул об этом?

– Что, если я отвечу «да»?

– Если ты скажешь «да», я расскажу ему о том, что это твоя идея.

Я в упор смотрю ему в глаза.

– Я говорю «да».

– Ну хорошо. Я скажу ему.

Шон выглядит искренним, но я не могу не думать о том, сдержит ли он свое обещание.

Фотография полковника Морленда наводит меня еще на одну мысль. При расследовании некоторых серийных убийств тщательный осмотр первого места преступления зачастую позволяет раскрыть дело «по горячим следам». Причина проста. Серийные убийцы, подобно всем одержимым и увлеченным людям, с практикой обретают все больший опыт и сноровку. А вот при совершении своего первого убийства они часто нервничают – может, они вообще не собирались никого убивать, – поэтому совершают грубые и нелепые ошибки. Ошибки, которые они никогда не допускают и не повторяют позже. Вот только убийца НОУ, судя по всему, не принадлежит к их числу.

– Синдром первой жертвы, – говорю я, зная, что Шон поймет, что я имею в виду.

– Да?

– Он ничего нам не дал.

– Правильно.

– Почему?

– Этот малый – гений в своем роде. Или чудовище. – Шон качает головой, и на лице у него появляется нечто похожее на уважение. – То же самое, как если бы он откуда ни возьмись появился на стадионе «Янки-стэдиум» и запустил не берущуюся подачу. И с тех пор он только и делает, что подает не берущиеся мячи.

– И о чем это говорит?

– Или он уже убивал раньше, или…

– Или ему многое известно об убийствах, – заканчиваю я.

Шон кивает.

– Да.

– А кто может много знать об убийствах?

– Полицейский.

– Кто еще?

– Технический эксперт. Судебно-медицинский эксперт. Патолог. Любитель детективной литературы.

– Психиатр, – негромко добавляю я.

На Шона мои слова, похоже, не производят впечатления.

– Может быть. К чему ты клонишь?

– Я хочу сказать, что в самый первый раз любой убийца совершает ошибки. Необязательно технические. Например, он может ошибаться в выборе жертвы. Почему первым был убит полковник Морленд? Или это случайность? Я так не думаю. Тому должна быть веская причина.

– Над этим ломает голову и Кайзер, Кэт. Оперативная группа изучает семью каждой жертвы буквально под микроскопом.

– Потерпи немного, я еще не закончила. Есть ли возможные подозреваемые в семействе Морленда? Он же не местный, правильно? Поселился здесь после выхода в отставку.

– Да, у него здесь живет дочь, а в Билокси сын. Его дочь, Стэйси Лорио, профессиональная медсестра.

Шон перебирает стопку бумаг на столе и находит фотографию размером пять на семь дюймов. На ней запечатлена блондинка тридцати с чем-то лет с суровым выражением лица.

– Тридцать шесть лет, разведена. Работает в двух местах. В частной клинике, а по вечерам – в изоляторе Тоуро.

– Алиби на даты совершения убийств?

– Железобетонное.

– Сын?

Шон находит еще одну фотографию, на этот раз моментальный снимок для бумажника. На нем изображен симпатичный мужчина в синей форме.

– Фрэнк Морленд-младший. Майор военно-воздушных сил. Служит на авиабазе Кислер. Имеет большую семью, примерный семьянин. Увешан медалями до пупа. Его алиби тоже непробиваемое.

– И никто из них не замечен в связях с Маликом?

– Мы ничего не обнаружили.

– Проклятье! – Я ерзаю на стуле и отпиваю глоток кофе. – Хорошо, давай пока оставим это. Поговорим лучше о пациентах Малика. Вы еще не знаете, не лечил ли Малик кого-либо из членов семьи Джеймса Колхауна?

На губах Шона играет слабая улыбка.

– Держу пари, тебе это понравится.

– Что именно?

– Малик по-прежнему отказывается предоставить нам эти сведения.

– Он еще не дал вам список своих пациентов?

– Нет. Он настаивает на сохранении отношений между врачом и пациентом в тайне.

– Но в таком деле это не пройдет, правильно?

Шон качает головой.

– Нет. Мы можем убедить судью, что существует высокая вероятность того, что убийца выбирает свои жертвы из базы пациентов Малика. Это создает непосредственную угрозу жизни что является вопросом общественной безопасности. В таких случаях врачебная тайна может быть нарушена.

Шон знает, о чем говорит. Три года назад он получил степень по юриспруденции, обучаясь на вечернем отделении. Собственно говоря, ему не очень хотелось учиться, но после того как его ранили при исполнении служебных обязанностей, он позволил жене убедить себя в том, что пришла пора подумать о смене работы. Надеясь улучшить климат в семье – не говоря уже о финансовом положении, – Шон записался на вечернее отделение, продолжая днем работать детективом. В своем выпуске он был седьмым по успеваемости, ушел из полиции и стал работать на юридическую фирму, занимающуюся уголовными делами. Меньше чем через шесть месяцев он почувствовал, что сходит с ума. Жена умоляла его вступить в штат сотрудников окружного прокурора, но Шон презирал этого деятеля. Он заявил, что возвращается в полицию и что ей придется смириться с этим. Но она так и не смирилась.

– Наш неизвестный субъект, или, говоря языком ФБР, НСУБ, убивает не самих пациентов доктора Малика, строго говоря, – замечаю я. – Он убил родственников двух пациентов. Это все, что вы можете доказать. Может быть, Малик рассчитывает, что этот факт поможет ему уберечь свои записи от полиции.

– Не поможет, – авторитетно заявляет Шон. – Судья, естественно, примет во внимание вопрос сохранения в тайне личной жизни, но поскольку наш НСУБ убивает так часто, самое меньшее, что мы непременно получим, это имена пациентов Малика.

– А собственно записи?

– Мы должны получить и их тоже. Все, за исключением частных записей, которые Малик делает во время сеансов.

– Но ведь они тоже имеют огромное значение!

– Несомненно. Но они нам не достанутся. Прецедентов было предостаточно.

Я встаю со стула и начинаю расхаживать по кухне.

– Главный вопрос состоит в следующем: почему Малик пытается утаить эту информацию?

– Он утверждает, что жизнь его пациентов может быть разрушена, если факты, которые они сообщили ему в частном порядке, станут достоянием общественности. Он говорит, что некоторым из них грозит опасность даже в том случае, если просто станет известно, что они проходят курс лечения.

Вчера я сама предложила Шону эту причину в качестве единственно возможного объяснения поведения Малика, но сегодня – после нового убийства – она кажется мне надуманной.

– Опасность чего?

– Он не уточнил. Я полагаю, эта опасность может исходить от членов их семей, поскольку те две женщины, о которых мы узнали, старались сохранить в тайне от своих семей тот факт, что лечатся у Малика. Может быть, еще от приятелей-кавалеров?

– А что, если Малик не убийца, но покрывает настоящего убийцу? – высказываю я предположение.

– Тогда он становится соучастником убийства. Если в его распоряжении оказались сведения, недвусмысленно указывающие на то, что готовится преступление, по закону он обязан предотвратить его. А это означает, что ему придется рассказать все полиции.

Я перестаю метаться по кухне.

– А что, если ему сообщили о преступлении уже после того, как оно было совершено? Может ли он в данном случае выступать в роли священника на исповеди?

– Тот же самый принцип. – Шон не поднимает глаз от стола, губы его плотно сжаты. – Да, я думаю, в этом случае он имеет право хранить молчание.

Я чувствую, что наткнулась на что-то.

– А что будет, если пациент четыре недели подряд приходит к нему и говорит: «Я убил кое-кого пару дней назад»?

– Прошлое поведение подпадает под эту привилегию хранить молчание. Если бы это было не так, никто и никогда ни в чем не признался бы своему мозголому, или своему священнику, или своему адвокату. Исключения из этого правила бывают, но только в случае прямой угрозы жизни.

Я беру с подноса банан, начинаю его чистить, но потом кладу обратно.

– Допустим, Малик может покрывать убийцу. Совершенно легально. Но зачем ему это делать?

– Потому что он самоуверенный и заносчивый засранец. Теоретик, который даже не может представить себе реальность этих убийств.

– Боевой медик, скорее всего, имеет достаточно ясное представление о реальности убийства.

Шон со вздохом соглашается, а я вдруг ощущаю неожиданный прилив воодушевления.

– А что, если он покрывает убийцу потому, что считает эти убийства оправданными?

– Как если бы у него были извращенные моральные принципы?

– Возможно, не такие уж извращенные. Жертва жестокого обращения и насилия убивает мужчину, который насиловал ее в течение многих лет. В ее представлении это не более чем самозащита.

– А для Малика это оправданное убийство, – добавляет Шон, и в голосе его слышна нотка энтузиазма. – Проблема заключается в том, что у нас пять жертв. Ты думаешь, кто-то из пациентов Малика подвергался сексуальному насилию со стороны всех этих пяти мужчин?

– Это вполне возможно. Особенно если здесь замешана педофилия или что-нибудь в этом роде.

– То есть ты хочешь сказать, что эти убийства представляют собой месть за то, что случилось много лет назад?

– Малик специализируется на подавленных воспоминаниях, то есть тех, которые вытеснены в подсознание, правильно? Давай-ка немного поговорим о сексе.

Шон понимает меня неправильно, и я вижу в его глазах подозрительный блеск. Он уже готов отпустить какую-то шуточку, но сдерживается, когда вспоминает, в каком мы с ним очутились положении.

– Малик лечит и мужчин, и женщин? – задаю я вопрос. – По-моему, доктор Шубб говорил, что так оно и есть.

– Мы знаем, что он лечил мужчин. Правда, неизвестно, сколько именно. Оперативная группа опрашивает всех психологов и психиатров в Луизиане и Миссисипи, надеясь найти кого-нибудь, кто направлял своих пациентов к Малику. Они уже нашли психолога, который порекомендовал одному малому обратиться к Малику в прошлом году.

– Это связано с сексуальным насилием?

– Мозголом отказывается отвечать на этот вопрос без предписания суда.

– Проклятье! Сколько реально пройдет времени, прежде чем вы сумеете заставить Малика передать список своих пациентов?

– Кайзер полагает, что сумеет убедить судью подписать ордер сегодня во второй половине дня. Может быть, и на истории болезней тоже.

– А если Малик откажется?

– Тогда его обвинят в неуважении к суду.

– И арестуют на месте?

– Нет, сначала должно состояться слушание. Но он попадет в тюрьму, это несомненно.

– В таких случаях предусмотрено освобождение под залог?

– Нет. Поскольку ему предъявлено обвинение всего лишь в неуважении к суду, заключенный может освободиться из тюрьмы в любое время, когда пожелает. Все, что для этого требуется, – это подчиниться предписанию суда.

– Как ты думаешь, согласится Малик сесть в тюрьму только ради того, чтобы сохранить в тайне имена своих пациентов?

Шон улыбается понимающей улыбкой.

– Я думаю, сегодня вечером у нас будет список этих пациентов.

– Очень хорошо. Эй, а вы обыскали офис Малика? На предмет оружия, я имею в виду?

– Да. Малик присутствовал при обыске и позаботился, чтобы никто не заглянул ни в его записи, ни в истории болезней. Все они были исключены из ордера. Мы не хотели терять времени на препирательства с судьей.

– Но истории болезней хотя бы были на месте? Вы видели папки в шкафу?

– Меня там не было. Я узнаю, но, думаю, если бы они отсутствовали, кто-нибудь упомянул бы об этом.

– Не стоит ничего предполагать заранее, Шон. Держу пари, Малик уже убрал эти папки из своего офиса в безопасное место. Вы оставили кого-нибудь дежурить в его конторе, чтобы побеседовать с пациентами, которые могут прийти на прием?

– Конечно, черт возьми! Но никто не пришел. Мы не можем понять, почему. Откуда они узнали, что приходить не нужно? С тех самых пор, как Малик попал под подозрение, мы поставили его телефоны на прослушку, но он не отменил ни одной встречи. У него даже нет чертовой дежурной медсестры в приемной.

– И разумеется, вы пошли к семьям жертв и в лоб поинтересовались, не является ли кто-нибудь из них пациентом Малика?

– Да, конечно, но мы проявили при этом разумную осторожность. На тот случай, если Малик прав в том, что его пациентам может грозить опасность. Мы будем иметь бледный вид, если выяснится, что Малик предупреждал нас об опасности, грозящей его пациентам, а потом кого-нибудь из них ухлопают в пылу домашней ссоры.

– Что значит «разумная осторожность»? Что, оперативная группа пытается самостоятельно изолировать женщин – членов семьи?

– Да. Но сейчас – со всеми этими разводами, браками и прочим – трудно разобраться, кто есть кто на самом деле.

Я мысленно переношусь назад, в середину июля, когда была убита вторая жертва. Андрус Ривьера, фармацевт на пенсии. Тогда вместе с Шоном я опрашивала семью убитого и обратила внимание на одну странную вещь. По дому с радостным визгом носилась внучка мистера Ривьеры, словно готовилась ко дню рождения, а не к похоронам своего деда. И это была вовсе не кратковременная вспышка энергии. Она продолжала вести себя так в течение всего нашего визита. Ей было примерно семь лет от роду, и ее поведение осталось у меня в памяти, поскольку она не выглядела бесчувственным ребенком. В сущности, когда я с ней заговорила, она произвела на меня совершенно противоположное впечатление. Спокойное внимание и приветливость в ее глазах вызывали ощущение, что я беседую с взрослым человеком.

– Как тебе предположение о том, что все эти преступления совершила женщина? – спрашиваю я.

Шон встает и подходит к холодильнику, но вместо того чтобы открыть его, оглядывается на меня.

– Мне нравится твоя идея о мести за оскорбление, но трудно себе представить, чтобы женщина сделала то, что мы с тобой видели. Во всяком случае, ничего подобного до сих пор не было, равно как и упоминаний о таком прецеденте в специальной литературе. Женщина – серийный убийца? История в духе Эйлин Вуорнос.

– Это не совсем так. Примерно пять процентов серийных убийств совершают женщины.

Шон выжидательно смотрит на меня. Он прирожденный следователь, и очень хороший к тому же, но его знания базируются, главным образом, на собственном опыте или же опыте детективов по всей стране – обычно тех, с кем он поддерживает личные отношения. Когда-то я специально поставила перед собой задачу найти в специальной литературе все, что только можно, о серийных убийствах, поэтому мои знания намного обширнее. Это часто раздражает Шона, но он достаточно практичен и прагматичен, чтобы пользоваться тем, что знаю я.

– Женщины – серийные убийцы безнаказанно действуют в течение примерно восьми лет, после чего их, как правило, ловят, – сообщаю я ему. – Это в два раза дольше, чем в случае с мужчинами-преступниками. И одной из их отличительных особенностей является отсутствие следов на месте преступления.

– Ну ладно, – соглашается он, – но разве у каждой из них не было мужчины-сообщника?

– Восемьдесят шесть процентов пользовались услугами сообщника, но при этом он не всегда был мужчиной. Но в нашем случае против версии о женщине-убийце говорит сам тип преступления. Большинство женщин-преступниц – это так называемые «черные вдовы», которые убивают своих мужей, или «ангелы смерти», лишающие жизни пациентов, которые лежат в больнице. Единственным официально зарегистрированным серийным убийцей женщиной, которая совершала преступления на сексуальной почве против незнакомцев и действовала в одиночку, остается Вуорнос.

Шон буквально лучится самодовольством.

– Но, мне кажется, ее классифицировали неверно, – продолжаю я. – Эйлин Вуорнос убивала, чтобы покарать мужчин за то, что они жестоко обращались с ней в сексуальном плане. Кто-то из пациентов Малика может проделывать то же самое.

– Я не говорю, что это невозможно, – заявляет Шон. – Но против этого говорят отличительные особенности преступления, его сигнатура. Меткая стрельба, обнаженное тело, пытки…

– Месть, – возражаю я. – Если убийства совершаются во имя мести, то перерыв между ними обычно очень короток, что мы и наблюдаем в нашем случае. Что касается укусов, то они почти наверняка оставлены после обездвиживающего выстрела из пистолета. Женщине просто необходимо искалечить и вывести свою жертву из строя, чтобы подойти к ней вплотную и оставить на ней подобные отметины.

– Ты что, действительно можешь представить себе женщину, которая вот так рвет этих парней зубами?

У меня самой возникают иногда очень странные желания.

– Женщина, пострадавшая от сексуального насилия, наверняка носит в себе большой заряд скрытой ярости, Шон.

– Согласен, но женщины обычно обращают свою ярость внутрь. Вот почему они совершают самоубийства, а не убийства.

Он, безусловно, прав.

– Что там с дочерью полковника Морленда? Стэйси Лорио? Ребенок кадрового военного, крутая и сурового облика дама. Ты сказал, у нее есть алиби для всех убийств?

– Да, и подтвержденное алиби. Пару раз она была с друзьями, еще пару раз – в обществе бывшего супруга. Он терпеть ее не может, но подтвердил, что был с ней. Я сам с ним беседовал. Вот что он сказал: «По правде говоря, я ненавижу эту суку, но время от времени мне по-прежнему хочется трахаться с ней».

– Да, ушлый парень. – Разочарование все сильнее толкает меня в объятия алкоголя. – Что же, тогда будем считать, что у Малика есть пациент мужчина. В детстве он подвергся сексуальным домогательствам. Очень большой процент осужденных серийных убийц в детстве пострадали от жестокого обращения и сексуального насилия.

– Вот теперь тебя приятно слушать, – заявляет Шон, и в голосе его явственно звучит одобрение. – Как только мы получим список пациентов, я начну работать в этом направлении. – Он потягивается, и его позвонки трещат, как китайские шутихи. – Ты не хочешь сделать перерыв?

Я чувствую, как меня охватывает напряжение. При обычных обстоятельствах, если бы мы были в течение столь долгого времени предоставлены самим себе, то непременно проводили бы большую его часть в постели. Но сегодня дверь спальни закрыта, и отныне таковой и останется.

Должно быть, по моему лицу заметно, о чем я думаю, потому что Шон быстро добавляет:

– Я имел в виду, что, может быть, мне стоит смотаться в ресторанчик «Эр энд Оу» и принести устриц.

Я расслабляюсь, немного и ненадолго.

– Звучит заманчиво.

– Я вернусь через двадцать минут.

– Послушай, тебе необязательно оставаться здесь целый день. Я хочу почитать книгу Малика.

Шон смотрит на меня честными глазами.

– Я хочу остаться. Ты ничего не имеешь против?

Я не могу не улыбнуться.

– Хорошо. Ступай и принеси что-нибудь поесть.

Он берет свои ключи и направляется в гараж. Никакого поцелуя на прощание, лишь легкое касание руки.

Я возвращаюсь в спальню, снимаю с постели пропитавшиеся и пропахшие водкой простыни и отношу их в стиральную машину. Запаха алкоголя от белья достаточно для того, чтобы во мне снова вспыхнула жажда, изнутри пожирающая каждую клеточку тела. Мои мысли в панике устремляются к валиуму, который лежит в сумочке, но, похоже, самое время попытаться взять себя в руки. Врожденный дефект – это не тот подарок, который я хотела бы сделать ребенку, развивающемуся внутри меня.

Чтобы отвлечься от неугасимой жажды – как будто это вообще возможно! – я снова иду в кухню и беру со стола книгу Натана Малика, которую Шон позаимствовал в библиотеке медицинской школы-факультета Тулейна. Она называется «Лета, река забвения: подавленная память и убийство души». Она небольшая, в ней всего сто тридцать страниц. На темной обложке странный и необычный рисунок: залитая лунным светом река, стоящий в лодке старик в хламиде и поджидающая его на берегу хрупкая молодая женщина. Подобный рисунок вряд ли способен вселить чувство успокоения в того, кто подвергся сексуальному насилию и домогательствам. Но, быть может, он задевает в душе такого человека какую-то струну, которая заставляет его раскрыть эту книгу, чтобы узнать, что скрыто под бумажной обложкой.

На меня, однако, рисунок на обложке производит обратное впечатление. Несмотря на желание как можно больше узнать о том, как устроена голова Натана Малика, перспектива углубиться в описание жестокого обращения с детьми, изложенного на целых ста тридцати страницах, в данный момент не слишком меня вдохновляет. Не исключено, что тому виной беременность. Кроме того, скоро должен вернуться Шон. Лучше взяться за книгу позже, когда я смогу прочесть ее за один присест.

Ожидая возвращения Шона, я просматриваю список профессиональных публикаций Малика. В ранних статьях он особое внимание уделял биполярным расстройствам, суммируя результаты обширных исследований, проведенных на пациентах, страдающих маниакально-депрессивным психозом. Затем взялся за изучение «вьетнамского синдрома» у ветеранов войны. Судя по тезисам статей, именно исследования в этой области подвигли его на изучение того же самого феномена у тех, кто перенес в детстве сексуальное надругательство. Что, в свою очередь, привело к революционным исследованиям в области множественного расщепления личности.

– Устрицы прибыли! – кричит Шон от дверей гаража.

Он входит в кухню, держа в руках коричневый пакет, покрытый жирными пятнами. Шон собирается открыть его на столе, и в это мгновение звонит его сотовый. Бросив взгляд на дисплей, он роняет:

– Это Джо.

Детектив Джо Гуэрчио, его напарник.

– Джо? Что тебе удалось узнать? – Улыбка сползает с лица Шона. – Ты серьезно? Кайзер был рядом, когда они обнаружили это… Хорошо, я поговорю с ним позже. Это может оказаться очень важным… Да, я очень тебе признателен… Да. Они осматривают и остальные жертвы на предмет… Хорошо. Позвони мне, если выяснится еще что-либо. – Он кладет трубку на стол и смотрит на меня. – Между двумя жертвами обнаружено еще одно сходство. Между первой и последней, я имею в виду. Полковник Морленд и Колхаун.

– Это связано с Маликом? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет.

– И что же у них общего?

– Вьетнам.

Я бы, наверное, удивилась меньше, если бы Шон сказал «Гарвард».

– При чем тут Вьетнам?

– Они оба служили там. Морленд и Колхаун.

– В одно и то же время?

– Сроки службы у них пересекаются. Полковник Морленд был кадровым военным. Он служил во Вьетнаме с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый год. А Джеймс Колхаун был там с шестьдесят восьмого по шестьдесят девятый.

– В каких войсках он служил?

– Ни в каких. Колхаун работал там инженером-строителем по контракту с министерством обороны.

Мне трудно поверить, что этот факт имеет отношение к делу.

– Вьетнам – большая страна. Одновременно там находились пятьсот тысяч военнослужащих. Есть какие-либо свидетельства того, что эти двое были знакомы?

– Пока нет. Оперативная группа только что обнаружила это совпадение. Но оно выглядит странным, тебе не кажется?

– В общем-то нет. Почти все жертвы как раз в подходящем для Вьетнама возрасте.

– Да, но большинство людей такого возраста вообще не служили там. Туда попала парочка приятелей моего старшего брата, а больше я никого и не знаю. И вдруг мы обнаруживаем, что из пяти жертв двое несли службу во Вьетнаме!

Я не отвечаю. Я думаю о своем отце и его службе во Вьетнаме. У кого из моих одноклассников отцы или родственники служили там? Я не могу вспомнить никого. Но ведь я ходила в частную среднюю школу. А у многих ребят из бесплатной средней школы отцы наверняка были на той войне.

– Мы с тобой забываем кое-что еще, – говорит Шон. – Натан Малик тоже проходил службу во Вьетнаме. Примерно в то самое время, что и Колхаун, что означает, что он находился там одновременно с Морлендом. Что ты об этом думаешь?

– Это все меньше походит на совпадение.

– Мы можем заблуждаться насчет мотива, Кэт. Это непосредственно связывает сами жертвы, а не женщин, которые являются их родственницами.

– Но ведь ты используешь Малика в качестве связующего звена в этой цепочке, да и вышли мы на него через этих женщин-родственниц.

Шон задумчиво кивает головой.

– Ты права. Но если эти убийства как-то связаны с Вьетнамом, то почему мы имеем дело с преступлениями на сексуальной почве?

– Может быть, их подоплека совсем другая. Может быть, это лишь инсценировка для отвода глаз. Подумай об этом. Ни у одной из жертв не обнаружено сексуального вторжения. Ни на одном из мест преступления не обнаружено следов спермы, а это означает, скорее всего, что и мастурбация не имела места. Разве что кто-то воспользовался презервативом, но почему-то после осмотра помещений у меня не возникает такого впечатления. На мой взгляд, эти убийства выглядят не чем иным, как наказанием. Наш НСУБ наказывает жертвы за что-то, совершенное ими в прошлом. Прижизненные укусы… это может быть форма наказания или даже унижения. Точно так же, как и нагота… унижение.

– Ты идешь вперед слишком быстро, – замечает Шон.

– А как насчет выстрелов? Почему соседи ничего не слышали?

– Мы полагаем, пистолет был с глушителем.

– Для рядового, может быть, даже дамского пистолета?

– Да сейчас можно раздобыть глушитель для чего угодно. Мне случалось находить в гаражах глушители для автоматов и пулеметов.

– Наверное, ветеран Вьетнама должен знать, как изготовить такую штуку. Тело Колхауна нашла прислуга?

– Точно. Работает у него уже семь лет.

Пока я обдумываю факты, пытаясь обнаружить нечто общее, снова раздается звонок сотового телефона Шона. Он смотрит на дисплей, потом переводит взгляд на меня.

– Это Джон Кайзер. Он тоже служил во Вьетнаме. Интересно, что он думает обо всем этом.

Шон отвечает, потом несколько секунд молча слушает. Когда он нажимает кнопку отбоя, на лице у него написано изумление.

– Что такое? Что случилось?

Он качает головой, словно не в силах поверить в происходящее. Лицо его заливает смертельная бледность.

– Двадцать минут назад Натан Малик позвонил в штаб-квартиру оперативной группы и заявил, что хочет поговорить с тобой.

Кровяное давление у меня падает на двадцать единиц.

– Этого не может быть!

Шон пристально смотрит мне в глаза, и я догадываюсь, что сейчас последует нечто ужасное.

– Ты еще не все знаешь. Кайзер стоит за дверью.

– За какой дверью? Здесь? У моего дома?

– Он знал, что я здесь, Кэт.

– О господи! Они что, следят за тобой?

– Понятия не имею. Может быть, Джо сказал им, что я здесь.

Резкий стук эхом прокатывается по дому. Мы оба резко поворачиваемся к двери в гараж, словно ожидая, что она вот-вот рассыпется, но ничего не происходит.

Шон смотрит на меня, как кролик на удава. Он явно паникует.

Я бессильно пожимаю плечами.

– Полагаю, тебе лучше впустить нашего друга.

 

Глава пятнадцатая

Специальный агент Кайзер выше Шона ростом и тоже заполняет все пространство моей кухни, хотя и по-другому. Он выглядит более вещественным, плотным, что ли. И хотя он явно сдержаннее вспыльчивого Шона, совершенно очевидно, что, если в том возникнет необходимость, он способен двигаться и действовать очень быстро. Дружелюбное выражение на его лице, которое я видела на месте преступления в доме ЛеЖандра, исчезло, уступив место пронзительному взгляду, от которого ничего не укроется.

– Доктор Ферри, – приветствует он меня коротким кивком.

– Это что, шутка? – спрашиваю я. – Очевидно, вы, ребята, решили напугать Шона и меня?

– Никаких шуток. Натан Малик попросил разрешения побеседовать с вами наедине. – Выражение глаз Кайзера говорит мне, что он не лжет. – У вас есть какие-либо соображения относительно того, зачем ему это понадобилось?

– Нет. Разумеется, нет.

– Вы действительно рассказали мне все, что помните о том времени, когда были знакомы с ним, учась в медицинской школе в Джексоне?

– Абсолютно все.

Кайзер смотрит на Шона, потом переводит взгляд на меня.

– Может быть, вы что-нибудь попросту забыли о том периоде?

– Что вы имеете в виду?

– Вы сказали мне, что в то время довольно много пили.

Неуклюжая попытка со стороны агента ФБР вести себя тактично только усиливает ощущение вторжения в мою личную жизнь. Я бросаю взгляд на Шона, но он смотрит прямо перед собой, сжав зубы.

– Что, черт побери, вы хотите этим сказать? Что происходит?

Кайзер не отводит взгляда.

– Вы понимаете, что я имею в виду.

Я делаю шаг назад, пытаясь взять себя в руки и успокоиться.

– Помню ли я все, что происходило на этих вечеринках? Каждое слово и каждый жест? Разумеется, нет. Но самое существенное я, естественно, помню.

– Вы никогда не вырубались в присутствии Натана Малика?

– Проклятье! Нет, конечно. А он что, утверждает обратное?

– Доктор Малик вообще ничего не говорит, доктор Ферри. Я всего лишь пытаюсь уточнить кое-что.

– Я никогда не вырубалась в его присутствии.

– А вы всегда помните, как теряли сознание?

– Откуда вам вообще известно, что я вырубалась и теряла сознание? – ядовито интересуюсь я, в бешенстве глядя на Шона. – Послушайте, я встречалась с Маликом, когда его звали по-другому, больше десяти лет назад. Он пару раз пытался меня снять. Я отвергла его. Это все.

Кайзер явно сбит с толку.

– Тогда почему сейчас он хочет побеседовать с вами? Похоже, он выбрал неудачное время, чтобы возобновить случайное знакомство, вам не кажется?

– Спросите об этом у него!

– Он не желает разговаривать с нами. Он хочет побеседовать с вами.

Внезапно я понимаю, зачем пришел Кайзер.

– Вы ведь хотите, чтобы я поговорила с ним, верно? С Маликом, я имею в виду.

Лицо агента ФБР ничего не выражает.

– А вы сами хотите побеседовать с ним?

– Я не стану отвечать на этот вопрос.

– Почему?

Я сердито качаю головой.

– Не играйте со мной в свои игры, агент Кайзер. На ваш вопрос не может быть правильного ответа. Если я скажу, что хочу разговаривать с Маликом, вы заподозрите, что у меня была с ним связь. Если я скажу, что не желаю с ним видеться, вы спросите: «Почему?» – как будто я что-то скрываю. Вы хотите чтобы я поговорила с этим человеком или нет?

Кайзер извиняющимся жестом выставляет перед собой руки.

– Похоже, мы не с того начали. Это моя вина. Почему бы нам не присесть? – Он жестом указывает на кухню.

Я остаюсь стоять, а он опускается на стул и ждет. Я смотрю на Шона, тот пожимает плечами и усаживается справа от Кайзера. Спустя мгновение я сажусь напротив агента ФБР.

– Я знаю, что положение сложилось непростое, – начинает Кайзер. – Но это все пустяки по сравнению с тем, что обрушится на вас, когда вы переступите порог своего дома. У нас два убийства, совершенных за три дня. Газетчики сходят с ума. Если они узнают, что Малик попросил предоставить ему возможность побеседовать с вами, будет очень плохо. Если они узнают о… – Кайзер кивает на Шона и меня, – вы оба можете распрощаться с карьерой.

– Почему это? – спрашивает Шон вызывающим тоном. – У нас роман, пусть так. Это не имеет никакого отношения к работе.

Кайзер смотрит на стол, на котором разложены фотографии места преступления и копии полицейских рапортов и отчетов.

– Дерьмо… – бормочет Шон.

Я вижу по его лицу, что он с трудом верит в происходящее. Он думает о жене и детях. О своей отставке. Я чувствую себя еще более одинокой и покинутой, чем прошлой ночью.

– Ребята, я вам сочувствую больше, чем вы можете себе представить, – говорит Кайзер. – Женщину, с которой живу, я встретил во время расследования одного громкого убийства. В то время я не был женат, но вполне могу представить, каково вам приходится. О'кей? Но прямо сейчас мы с вами должны сосредоточиться на этом деле. Если мы его раскроем, то попутно сами собой решатся и другие проблемы.

– Откуда вы узнали о нас? – спрашивает Шон. – Откуда вы узнали, что я здесь?

Кайзер бросает на него выразительный взгляд, словно хочет сказать: «Не держите меня за дурака», после чего оборачивается ко мне:

– Вы правы, доктор Ферри. Если вы осознаёте всю важность этой встречи, я бы хотел, чтобы вы побеседовали с Маликом. Судья почти наверняка вынесет сегодня решение о его аресте за неуважение к суду. Малик наотрез отказался предоставить нам имена своих клиентов или истории их болезней. Что до меня, то я бы предпочел пока оставить его на свободе, но на нас оказывают сильное давление. Так что нам нужен хотя бы какой-то сдвиг или прорыв в этом деле. Мы и так уже находимся в противостоянии с Маликом. Прежде чем мы арестуем его и он предстанет перед судом, я бы хотел выудить из него все, что только возможно. А поскольку он обратился с просьбой устроить ему разговор с вами, нам представилась уникальная возможность добиться этого.

– Но…

– Встреча подобного рода, конечно же, является рискованной, причем во всех смыслах. Прежде чем решиться на нее, нам с вами предстоит весьма откровенный разговор. И здесь не должно быть места обидам или уязвленному самолюбию.

Джон Кайзер всего на три или четыре года старше Шона, но в нем чувствуется искренность и такая глубина натуры, что последний рядом с ним выглядит просто мальчишкой. И еще усталость, которая не имеет ничего общего с возрастом… Шон далеко не мальчик. Он ветеран отдела по расследованию убийств, и ему многое довелось повидать на своем веку. Интересно, что же пришлось пережить фэбээровцу, от чего он так постарел?

– Я понимаю, – отвечаю я. Перспектива оказаться лицом к лицу с Натаном Маликом и поговорить с ним вызывает у меня странное возбуждение. – Задавайте свои вопросы.

– Ваш отец служил во Вьетнаме, правильно?

– Правильно.

– Один срок? С шестьдесят девятого по семидесятый год?

– Да.

– А в восемьдесят первом он был убит?

Я подавляю желание выразить свое неудовольствие.

– Правильно. В то время мне было восемь лет.

– Я попытался получить копию отчета о вскрытии вашего отца, но, похоже, его оригинал властями штата Миссисипи утерян. Я хочу спросить, нет ли какой-либо связи между убийством вашего отца и убийствами, которые произошли здесь в течение последнего месяца?

– Вы имеете в виду следы укусов? Что-нибудь в этом роде?

– Все, что угодно. Любое сходство.

– Ничего общего. Вы предполагаете, что мой отец познакомился с Натаном Маликом во время службы во Вьетнаме?

– Вполне возможно. Может быть, они встретились еще до Вьетнама. Натан Малик и ваш отец… оба родились в пятьдесят первом году, и оба в штате Миссисипи. Пусть и в разных городах, которые отстоят друг от друга на две сотни миль, но их пути могли пересечься и до Вьетнама, и потом, когда оба оказались в этой стране.

Шон начинает проявлять признаки нетерпения.

– А что записано в их личных военных делах? Это в самом деле возможно?

– Если бы все было так просто, – говорит Кайзер. – Я видел личное дело Малика, но все сведения о военной службе Люка Ферри засекречены до две тысячи пятнадцатого года.

У меня вдруг возникает чувство, что я наблюдаю за происходящим со стороны. Я как будто не принадлежу к этому миру.

– Я не могу в это поверить.

– С чем, черт возьми, мы столкнулись, Джон? – спрашивает Шон.

– Не имею ни малейшего понятия. Пока, во всяком случае. – Кайзер уязвлен, и это заметно. – Можно сказать лишь, что это дело намного сложнее, чем мне показалось на первый взгляд. – Он поворачивается ко мне. – Я знаю, это очень неприятно, когда в личной жизни начинают копаться посторонние люди, доктор. Но если вы можете…

– Задавайте свои вопросы, – повторяю я. – Я догадываюсь, что самое плохое вы приберегли напоследок.

У Кайзера такой вид, словно он предпочел бы не касаться темы, о которой неминуемо пойдет речь.

– После нашего вчерашнего разговора я позвонил доктору Кристоферу Омартиану. Чтобы выяснить, что он помнит о Малике.

Я закрываю глаза и приказываю себе успокоиться. Крис Омартиан пытался покончить с собой из-за меня. Вероятно, он многое мог бы порассказать обо мне, причем ничего хорошего.

– Доктор Омартиан весьма нелюбезно отозвался о вас, – подтверждает мои опасения Кайзер. – Я понял, что он к вам до сих пор неравнодушен, даже после всего, что произошло. И в свете того, что он рассказал, я должен задать вам несколько вопросов.

– Валяйте.

– Он высказал предположение, что вы можете страдать маниакально-депрессивным психозом.

– Я им не страдаю. Но мне поставили диагноз «циклотимия».

Кайзер бросает на меня вопросительный взгляд.

– Цикло… что?

– Циклотимия – это легкая форма биполярного расстройства. У меня наблюдаются маниакальные симптомы, которые по своей выраженности не подпадают под определение настоящего маниакального психоза. Такие симптомы называются гипоманией или гипоманиакальным состоянием. Диагноз зависит от частоты и степени тяжести проявления маниакальных приступов.

Агенту ФБР явно требуются разъяснения.

– Послушайте, я страдаю депрессией. Иногда у меня случаются приступы маниакального поведения. Они наблюдаются с разной частотой. Шон терпел мои перепады настроения в течение почти двух лет. Я могу впасть в суицидальную депрессию, а неделю спустя парить над землей от счастья. Я считаю себя неуязвимой, могу пойти на неоправданный и сумасшедший риск. Иногда я совершаю не очень приятные поступки. И иногда – не слишком часто – не помню того, что их совершила.

Кайзер бросает выразительный взгляд на Шона, и тот несказанно удивляет меня, заметив:

– Все на самом деле не так плохо, как она описывает. Кэт вполне держит себя в руках.

– Доктор Ферри, – осторожно говорит Кайзер, – существует ли хотя бы малейшая вероятность того, что вы обращались к доктору Малику в качестве пациентки?

– Что?

– Я должен был спросить об этом.

– Почему? Вы полагаете, что я страдаю множественным расщеплением личности или чем-нибудь в этом роде?

– Я всего лишь пытаюсь составить целостную картину.

– Я не вписываюсь в эту вашу картину с Натаном Маликом! Я его знать не знаю.

– Ладно. – Кайзер складывает пальцы домиком, но в глазах его заметно сомнение. – Вы полагаете, что сейчас пребываете в достаточно хорошем состоянии, чтобы пойти на эту встречу?

Я собираюсь ответить, но он поднимает руку.

– Я всего лишь думаю о ваших приступах паники на месте преступления. Никто не может знать заранее, в какие игры начнет играть с вами Малик и какие загадки он примется загадывать.

– Где должна состояться встреча?

– Малик предложил свой кабинет. Собственно говоря, это недалеко отсюда. На улице Риджлейк. Рядом с бульваром Ветеранов. Он хочет поговорить с вами наедине и лицом к лицу.

– Вы ведь шутите, да? – спрашивает Шон.

Кайзер отрицательно качает головой, но при этом не сводит с меня глаз.

– Естественно, мы дадим вам микрофон. Группа специального назначения расположится снаружи, за дверью, и вы, если почувствуете опасность, сможете позвать ее на помощь, произнеся заранее оговоренную фразу.

– Не пойдет, – сердито вмешивается Шон. – Малик может застрелить ее еще до того, как ваши парни откроют дверь. Я видел, как случаются подобные вещи. И вы тоже, Джон.

Кайзер мрачно смотрит на Шона.

– Доктор Малик сказал, что доктор Ферри, если хочет, может прийти к нему на встречу вооруженной. Кроме того, он заявил, что мы можем записывать разговор, если сочтем нужным. – Агент ФБР переводит взгляд на меня. – Думаю, вы догадыватесь, почему я намерен позволить этой встрече состояться в кабинете Малика.

– Это его территория. Чем более свободно и комфортно он будет себя чувствовать, тем выше вероятность того, что он скажет что-нибудь полезное для вас.

Кайзер улыбается.

– Как приятно, что иногда для разнообразия не приходится кормить кого-то с ложечки. – Он указывает на жуткие фотографии места преступления, разложенные на столе. – Пять убийств за месяц, из них два – за последние три дня. Я бы сказал, что наш убийца быстро деградирует. Ради того, чтобы остановить его, я соглашусь на что угодно.

– Все это дерьмо собачье, – откровенно заявляет Шон. – Устройте встречу на нейтральной территории. В месте, которое вы сможете контролировать.

Я кладу руку ему на плечо.

– Успокойся, Шон. Когда, вы говорите, нам следует выдвигаться к месту событий?

Кайзер поднимается со стула и смотрит на меня сверху вниз.

– Малик сейчас у себя в кабинете. У меня в фургоне бригада технического наблюдения. Сколько вам нужно времени, чтобы одеться?

Меня окатывает восторженный холодок предвкушения. Впервые за последние три дня моя жажда спиртного уменьшилась до того предела, когда ее можно терпеть. Убиты пять человек. Сотни агентов правоохранительных органов сбиваются с ног, чтобы найти убийцу, тем не менее никто из них и близко не подошел к решению этой задачи. А мне сейчас предстоит войти в комнату к мужчине, который, скорее всего, и совершил эти преступления. Нормальный человек просто обязан испытывать страх. Или тревогу, по крайней мере. Но я ощущаю лишь радостное возбуждение, чистый, ничем не замутненный восторг радости бытия. Единственным более-менее близким чувством можно с натяжкой назвать лишь почти сексуальное ощущение гипертрофированного самосознания, которое сигнализирует о приближении приступа маниакальной депрессии. А такого не испытывает ни один нормальный человек.

Кайзер и Шон наблюдают за мной с вниманием врачей психиатрической лечебницы. Я с трудом подавляю желание по-идиотски рассмеяться.

– Дайте мне десять минут.

 

Глава шестнадцатая

Вместе с Джоном Кайзером я стою у подножия металлической лестницы, которая ведет к административному зданию Натана Малика. Это оштукатуренное одноэтажное строение, но зато оно приподнято на бетонных сваях, так что пациенты могут оставлять под ним свои автомобили.

– Все в порядке? – доносится до меня сзади голос Кайзера. – Передатчик вас не беспокоит?

– Все нормально.

Техник из ФБР прикрепил передатчик клейкой лентой к внутренней поверхности моего бедра, под юбкой. Я уже совсем было решила одеться подчеркнуто небрежно, но в последний момент выбрала удлиненную юбку и строгую блузку в тон. Раз уж Малик был неравнодушен ко мне во время учебы в медицинской школе, то подчеркнутая чувственность может помочь мне сегодня в поисках необходимой информации.

Передатчик на бедре – это самая маленькая из моих проблем. Более двух десятков полицейских рассредоточились вокруг, в том числе и в автомобилях, припаркованных у соседних зданий, причем восемь из них входят в состав группы специального назначения. Как только я окажусь в кабинете Малика, группа незаметно войдет в здание и расположится в соседней комнате, прикрывая меня. Если только Малик не собирается пристрелить меня, как только я войду в его кабинет – зная при этом, что за дверью притаились полицейские, – мне ничего не грозит. Но теперь, на пороге встречи, суровая реальность несколько поумерила мой восторг. У меня возникает чувство, словно я собираюсь войти в клетку с прирученным тигром. Конечно, зверя можно научить демонстрировать послушание, но тот, кто верит, что хищника можно лишить свирепости, обманывает себя.

– Кэт? – с тревогой обращается ко мне Кайзер.

В последние полчаса мне стало совершенно ясно, что оперативной группой, расследующей серийные убийства в Новом Орлеане, руководит не кто иной, как Джон Кайзер. Формально, конечно, это совместная операция нескольких силовых структур, но в примитивной иерархии, определяющей порядок подчиненности, Кайзер занимает верхнюю ступеньку. Я попыталась не забывать о том, что общаюсь с ним на глазах у Шона. Это моя старая проблема: я всегда подсознательно стараюсь сделать так, чтобы главный мужчина захотел меня.

– Я в порядке, – уверяю я Кайзера, повторяя про себя фразу, которую он мне сообщил несколько минут назад. Вы любите футбол? Это безобидное предложение – в теории, во всяком случае – должно послужить сигналом для шумного появления в кабинете группы специального назначения Главного полицейского управления Нового Орлеана.

– Начинайте, когда будете готовы, – говорит Кайзер. – Теперь ваш выход.

Я медленно, не оглядываясь, поднимаюсь по ступенькам и, не давая себе времени на раздумья, открываю дверь на верхней площадке. Агент ФБР похлопывает меня по спине на прощание, и я благодарна ему за это прикосновение. Я вспоминаю своего тренера по плаванию, который таким же образом желал мне удачи, когда я готовилась занять место на тумбе.

Внутри здания передо мной тянется длинный коридор с дверьми по обеим сторонам. На полу лежит вытертый зеленый ковер, стены обшиты коричневыми деревянными панелями. Здесь пахнет, как в кабинете врача, и это меня удивляет. В офисах психотерапевтов, которых посещала я, пахло жилым домом или квартирой.

– Привет! – окликает меня мужской голос. – Это вы, доктор Ферри?

– Да, – отвечаю я, приходя в замешательство от того, как тихо и даже робко звучит мой голос в мертвом пространстве коридора.

– Входите же. Сюда.

Дверь в конце коридора приоткрыта. Подойдя к ней почти вплотную, я останавливаюсь и разглаживаю юбку на бедрах. Во время поездки в машине она немного помялась.

– Входите, – раздается тот же голос. – Вам нечего бояться.

«Правильно», – говорю я себе и вхожу в кабинет.

Натан Малик сидит за большим столом лицом к входной двери. Несмотря на летнюю жару, на нем черные брюки-слаксы и черная же водолазка, скорее всего шелковая. В его мускулистой фигуре нет ни капли жира, а лысая голова кажется водруженной на плечи, как бронзовый бюст на пьедестал. У него светлая, почти прозрачная кожа. Сохранить ее такой в климате Нового Орлеана – настоящий подвиг, и эта бледность лишь подчеркивает выражение его глаз настолько насыщенного коричневого цвета, что они кажутся почти черными. Руки у него очень маленькие и изящные, они скорее подошли бы женщине. Я пытаюсь представить, как эти руки нажимают на курок, посылая пулю в спины пятерых мужчин за прошедший месяц, а потом добивая их контрольным выстрелом в голову.

Одним плавным движением Малик встает и указывает на софу напротив своего стола. Черные кожаные подушки на трубчатой хромированной раме – вполне вероятно, работа Миса Ван дер Роэ или же искусная подделка. Садясь, я быстрым взглядом обвожу его кабинет, но комната выглядит почти голой, так что в глаза мне бросаются всего несколько деталей. Стены мягкого белого цвета, полки тикового дерева и парочка длинных вертикальных картин, похожих на китайские. Слева от меня висит самурайский меч, его косо обрубленное лезвие угрожающе поблескивает, напоминая о своем предназначении. С правой стороны на шкафу восседает каменный Будда, который выглядит в достаточной мере настоящим, чтобы быть украденным откуда-нибудь из азиатских джунглей.

– Всем моим посетителям нравится Будда, – замечает Малик, опускаясь на свое место.

– Откуда он у вас? Я никогда не видела ничего похожего.

– Я привез его с собой из Камбоджи. Ему пятьсот лет.

– Когда вы были там?

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом году.

– В качестве солдата?

Губы Малика изгибаются в тонкой улыбке.

– Захватчика. Я сожалею о том, что мне пришлось взять статуэтку с собой, но сейчас я рад, что она у меня есть.

За спиной психиатра висит мандала – замыкающаяся в круг геометрическая конструкция, составленная из пронзительно ярких цветов, которые переплетаются, образуя замысловатый рисунок, призванный погрузить зрителя в состояние медитации. Карл Юнг просто-таки обожал мандалы.

– Я очень рад, что вы пришли, но к радости примешивается и любопытство, – говорит Малик.

– В самом деле?

– Да. Я думал, что именно вы будете снимать отпечатки моих зубов. А вместо этого получил довольно-таки неприятного дантиста из ФБР.

Я смущена и растеряна.

– Он сделал отпечатки ваших зубов?

– Нет, и это очень странно. Полагаю, рентгенограммы оказалось достаточно, чтобы исключить меня из числа подозреваемых. Хотя он обработал у меня полость рта, чтобы взять образцы ДНК.

Я сижу, как в старых фильмах сидела Лорен Бэколл, сдвинув колени, но так, чтобы они были видны из-под юбки, и слегка поджав ноги. Пока Малик пожирает взглядом мои коленки, мне вдруг приходит в голову мысль, что я нахожусь здесь для того, чтобы повернуть вспять обычный ход событий в кабинете психиатра – выудить из доктора как можно больше информации, вместо того чтобы снабдить его необходимыми сведениями. Поскольку Малик, вероятнее всего, является признанным специалистом словесной дуэли, я решаю не темнить и взять быка за рога.

– Откуда вы узнали, что я работаю над этим делом, доктор?

Он небрежно машет рукой: дескать, не будем терять времени на такие пустяки.

– ФБР хотело заполучить и несколько прядей моих волос, но увы…

Малик указывает на свою лысину и хохочет. Он проверяет меня.

– Если ФБР нужны были образцы ваших волос, они их получили. Тем или иным способом. Разве что вы лысый и внизу, в чем я пока не имела возможности убедиться лично.

– Так, так. А вы не шарахаетесь от грубой прозы жизни, а?

– А вы думали иначе?

Он пожимает плечами с явным изумлением.

– Я не знаю. Мне было любопытно взглянуть на вас, чтобы понять, какой вы стали. Я имею в виду, что следил за вашей карьерой по газетам, но там никогда не сыскать нужных подробностей.

– Ну и… каковы ваши впечатления?

– Вы по-прежнему очень красивы. Но я пока что не заметил ничего, чего бы не знал о вас раньше.

– И только поэтому я здесь? Вы хотели всего лишь посмотреть, что из меня получилось?

– Нет. Вы здесь потому, что все происходящее отнюдь не случайно.

– Что?

– Наше соприкосновение во времени и пространстве. Мы с вами впервые встретились много лет назад, наше знакомство было мимолетным и шапочным, а теперь судьба снова свела нас. Юнг называл это синхронностью. Кажущаяся беспричинной череда событий, которые оказывают на человека большое влияние или имеют для него столь же большое значение.

– Я называю это случайностью. Мы ведь не должны были встретиться, если бы не ваша просьба.

– Это все равно случилось бы рано или поздно.

Меня внезапно охватывает неудержимое желание спросить у Малика, не знал ли он моего отца, но интуиция ведет меня в другом направлении.

– У вас по-прежнему пунктик в отношении меня, доктор Малик?

– Пунктик?

Невежество не идет психиатру, во всяком случае этому.

– Перестаньте. Интерес. Страсть. Непреодолимая тяга.

– И много мужчин реагируют на вас подобным образом?

– Достаточно.

Он кивает.

– Держу пари, что так оно и есть. В медицинской школе они ели у вас из рук. Все эти врачи, которым перевалило за сорок. Они пускали при виде вас слюни, словно вы были течной сучкой.

Малик употребляет слово «сучка» так, как его употребляют собаководы, говоря об особи женского пола, находящейся в самом низу эволюционной лестницы.

– Если мне не изменяет память, вы были одним из них.

– Я обратил на вас внимание, признаю.

– Почему вы обратили на меня внимание?

– Потому что вы не были похожей на других. Красивая, очень сексуальная, пьющая, как сапожник. И еще вы умели оставаться собой в разговорах с людьми на двадцать лет старше. Кроме того, мне было скучно.

– Вам и теперь скучно?

Снова тонкая улыбка.

– Нет. Мне нечасто приходится разговаривать с кем-нибудь перед столь внимательной и благодарной аудиторией.

Я приподнимаю юбку и слегка раздвигаю колени – совсем немного, так, чтобы Малик увидел передатчик, прикрепленный клейкой лентой к внутренней стороне моего бедра.

– Всем привет! – восклицает он. – Вуайеристы, все как один.

– Если мы закончили прогулку по садам нашей памяти, то у меня есть к вам несколько вопросов.

– Валяйте. Мне остается только надеяться, что это и в самом деле ваши вопросы. Мне ненавистна мысль, что вы добровольно вызвались выступить в качестве выразителя интересов ФБР. Это было бы недостойно вас.

– Вопросы и в самом деле мои.

– В таком случае я к вашим услугам.

– Вы работаете только с пациентами с подавленной памятью?

Малик, похоже, дискутирует сам с собой, стоит ли отвечать на этот вопрос.

– Нет, – произносит он наконец. – Я специализируюсь на восстановлении утраченных воспоминаний, но также работаю с пациентами, страдающими биполярными расстройствами и «вьетнамским синдромом».

– «Вьетнамским синдромом» самим по себе или применительно к сексуальному насилию?

Очередная пауза.

– Я также работаю с несколькими ветеранами боевых действий.

– Это ветераны войны во Вьетнаме?

– Я бы предпочел не углубляться в такие подробности о моих пациентах.

Мне хочется расспросить его о службе во Вьетнаме, но время для этого явно неподходящее.

– Я собираюсь задать вам прямой вопрос. Почему вы отказываетесь сообщить полиции имена своих пациентов?

Последние следы благодушия исчезают с лица психиатра.

– Потому что я пообещал им свою лояльность и защиту. Я никогда не предам своих пациентов.

– Неужели список имен будет означать предательство?

– Разумеется. Полиция незамедлительно и грубо вмешается в их жизнь. А многие из моих пациентов – люди очень ранимые и слабые. Им приходится жить в нелегких семейных обстоятельствах. Для некоторых насилие является ежедневной реальностью. Для других – вполне вероятной возможностью, которая висит над ними, как дамоклов меч. У меня нет ни малейшего намерения подвергать их опасности только ради того, чтобы государство удовлетворило свои капризы.

– Что вы называете капризами государства? Полиция пытается остановить серийного убийцу, который, скорее всего, выбирает своих жертв из числа ваших пациентов.

– Никто из моих пациентов не умер.

– Зато погибли их родственники. Нам известно только о двоих, хотя их может быть больше.

Малик демонстративно смотрит в потолок.

– Возможно.

При виде столь явного самодовольства во мне закипает гнев.

– Для вас это не просто возможность, не так ли? Вы знаете наверняка, кто еще подвергается опасности, но отказываетесь говорить об этом с полицией.

Малик, не мигая, молча смотрит на меня, и его темные глаза ничего не выражают.

– Кто из убитых приходился родственником вашим пациентам, доктор?

– Неужели вы всерьез полагаете, что я отвечу на этот вопрос, Кэтрин?

– Пожалуйста, обращайтесь ко мне «доктор Ферри».

В его глазах я вижу искорки изумления.

– Ага. А вы действительно доктор?

– Да. Я судебно-медицинский одонтолог.

– Дантист, чтобы было понятнее.

Глаза Малика блестят.

– Обладающий большим и весьма специфическим опытом.

– И все-таки… это не совсем доктор, верно? Вы когда-нибудь принимали роды? Засовывали руку в огнестрельную рану на груди жертвы, чтобы не дать сердцу развалиться на куски?

– Вы прекрасно знаете, что нет.

– Ах да, действительно. Вы оставили медицинскую школу на втором курсе. Еще до того, как начались практические занятия в клинике.

Малик явно в восторге от себя.

– Вы позвали меня сюда для того, чтобы оскорблять, доктор?

– Вовсе нет. Я всего лишь хотел внести ясность относительно того, кто мы с вами такие на самом деле. Я бы хотел, чтобы вы звали меня Натаном, а я предпочитаю обращаться к вам как к Кэтрин.

– Может быть, мне стоит называть вас Джонатаном? Именно так вы представились мне, когда мы впервые встретились. Джонатан Гентри.

Глаза психиатра вновь застилает непроницаемая пелена.

– Это больше не мое имя.

– Но ведь оно то самое, которым вас нарекли при рождении, не так ли?

Малик очень по-европейски качает головой. Это усовершенствованный вариант жеста, который у подростков означает «думайте, что хотите».

– Можете называть меня как вашей душе угодно, Кэтрин. Но прежде чем мы пойдем дальше, давайте закончим с вопросом о конфиденциальности. Я ответственно заявляю, что готов скорее провести год в тюрьме, чем нарушить право пациента на неприкосновенность личной жизни.

Похоже, он говорит искренне, но я не верю, что этот рафинированный профессионал действительно готов сидеть в тюрьме.

– Вы готовы провести год в окружной тюрьме Орлеана «Пэриш призон»?

– Я готов признать, что вам трудно это понять.

– Вы вообще когда-нибудь видели окружную тюрьму?

Малик кладет руки ладонями вниз на стол, словно собираясь объяснять ребенку некое сложное понятие.

– Я провел шесть недель в лагере в качестве пленника красных кхмеров. Так что год в американской тюрьме покажется мне каникулами.

Моя уверенность пошатнулась. Пожалуй, Натан Малик не так прост, как мне говорили. Пока я решаю, что делать, психиатр ставит локти на стол, складывает руки домиком и обращается ко мне голосом, в котором звучит вековая выстраданная мудрость.

– Послушайте меня, Кэтрин. Вы вошли сюда из мира света. Мира парковых аллей, ресторанов и фейерверков в честь Дня независимости четвертого июля. Но вы видите, что на границах этого мира клубятся тени. Вы знаете, что случаются страшные и плохие вещи, что существует зло. Вы работали над раскрытием нескольких убийств. Но по большей части вы оставались посторонним наблюдателем. Полицейские, которым вы предлагали свои навыки и умения, чаще и ближе сталкиваются с реальностью, но полицейские очень негативно относятся к тем, кто отказывается помогать им и давать показания. Во всяком случае, те, кто недаром ест свой хлеб.

От волнения на бледных щеках Малика проступает румянец.

– Но здесь речь не идет об отказе от сотрудничества. В своем кабинете я ничего не скрываю. Здесь тени выходят на свет и живут своей жизнью. Эти стены слышали подробное, тошнотворное описание самых омерзительных поступков, совершенных людьми. – Он откидывается на спинку кресла и продолжает уже более спокойным тоном: – Здесь, Кэтрин, я сталкиваюсь с самыми отвратительными вещами на свете.

Я кладу руки на колени.

– Вам не кажется, что вы излишне драматизируете события?

– Вы так думаете? – С губ Малика срывается короткий смешок, но в нем нет веселья. – Какой самый страшный бич человечества? Война?

– Я думаю, да. Война и то, что с ней связано.

– Я был на войне. – Он жестом указывает на каменного Будду, который безмятежно взирает на нас со шкафа. – Яростные схватки лицом к лицу и анонимная бойня с безопасного расстояния. В меня стреляли. Я убивал людей. Но то, что я видел и слышал в этом невзрачном маленьком кабинете, хуже, чем война. Намного хуже.

В голосе психиатра слышится такое убеждение, что я теряюсь и не знаю, что сказать.

– Для чего вы мне все это рассказываете?

– Чтобы ответить на ваш вопрос.

– Какой вопрос?

– Тот самый, который задают ваши друзья в большом мире: «Почему он отказывается сообщить имена своих пациентов? Что в этом страшного?»

Я не спешу нарушить затянувшееся молчание, надеясь, что Малик немного остынет и успокоится.

– Я по-прежнему считаю, что непосредственная угроза жизни невинных людей перевешивает право ваших пациентов на невмешательство в их личную жизнь.

– Вам легко говорить, Кэтрин. А если я скажу, что большинство моих пациентов составляют те, кто уцелел после холокоста? Те, кто выжил в концентрационных лагерях, которые никто не освобождал, те, кто до сих пор живет со своими охранниками-нацистами?

– Ваша аналогия некорректна. Это неправда.

– Вы ошибаетесь. – Глаза Малика мечут молнии. – Дети, страдающие от длительных и регулярных сексуальных домогательств, по-прежнему живут в концентрационных лагерях. Они находятся во власти деспотов, от которых зависит их существование. Они ежедневно становятся жертвами террора и пыток. Родственники, и зачастую матери, предают их в борьбе за выживание. Личность таких детей систематически разрушается и они уже даже не помнят, что такое надежда. Не обманывайте себя, доктор. Холокост продолжается вокруг нас. Вот только большинство предпочитает не видеть этого.

Противоестественное спокойствие Натана Малика уступает место глубокому и тщательно скрываемому гневу. Он совсем не похож на тех психиатров, к которым я обращалась в качестве пациента. В каком-то смысле я страстно желала, чтобы мои психотерапевты были способны на такие вот эмоциональные взрывы. Но, по правде говоря, это не их роль. Такая страсть несет в себе нешуточную опасность.

Я произношу нейтральным тоном:

– Из медицинской школы я вынесла убеждение, что психотерапевты должны любой ценой сохранять объективность. А вы похожи, скорее, на адвоката своих пациентов, чем на бесстрастного целителя.

– А разве можно сохранить объективность перед лицом холокоста? Только потому, что вы случайно оказались в роли врача? Известно ли вам, сколько женщин в Америке пострадали в детстве от сексуальных домогательств и надругательств? Каждая третья. Каждая третья. Это десятки миллионов женщин. Это женщины в вашей семье, Кэтрин. Что касается мужчин, то у них этот показатель колеблется от каждого четвертого до каждого седьмого.

Я заставляю себя сохранять спокойствие.

– Откуда у вас эти сведения?

– Это реальные данные, а не пропаганда, распространяемая группой жертв. Средняя продолжительность кровосмесительных домогательств составляет четыре года. Половину детей, пострадавших от жестокого обращения, домогаются сразу несколько преступников. Хотите знать больше, доктор?

– Я в некоторой растерянности, – негромко говорю я. – Так вы лечите взрослых или детей?

Малик резко и неожиданно вскакивает на ноги, как будто ему невыносимо и дальше спокойно сидеть в кресле. Рост его не превышает пяти футов девяти дюймов, но он излучает силу, которая, кажется, проистекает из его сверхъестественной неподвижности. В нем заметна сосредоточенность, которую до сих пор мне доводилось видеть лишь у приверженцев боевых искусств.

– Вы говорите в хронологическом смысле, – произносит он таким тихим голосом, что я с трудом его слышу. – Я не могу позволить себе проводить подобные разграничения. Эмоциональное развитие ребенка обычно останавливается на той стадии, где он находился в момент, когда ему впервые пришлось изведать насилие. Иногда я и сам не знаю, с кем имею дело – с ребенком или взрослым, пока пациент не заговорит.

– Итак… То, о чем вы сейчас рассказываете, – это воспоминания, вытесненные в подсознание. Правильно?

Малик не сделал ни шагу, но мне внезапно кажется, что он стал ко мне гораздо ближе, чем раньше. А группа специального назначения оказалась вдруг намного дальше, чем минуту назад. Глаза мои устремляются к самурайскому мечу, висящему на стене слева. Его местоположение напротив Будды у правой стены порождает внушающее беспокойство смешение крайностей – войны и мира, безмятежности и насилия.

– Мне кажется, вы понимаете, о чем я говорю, – добавляет Малик. – Доктор.

Впервые с момента, как я вошла в его кабинет, мне становится страшно. Кожа головы у меня чешется, ладони вспотели. Человек, сидящий передо мной, совсем не тот, кого я знала в медицинской школе. Физически он остался тем же, но в эмоциональном и духовном плане эволюционировал в кого-то другого, психиатр, которого я знала, был сторонним наблюдателем, бессильным изменить что-либо. А мужчину, сидящего передо мной сейчас, никак не назовешь бессильным. И его намерения по-прежнему остаются для меня загадкой.

– Мне нужно в туалет, – сбивчиво говорю я.

– Вниз по коридору, – отвечает Малик, в лице которого не дрогнул ни один мускул. – Последняя дверь справа.

Пока я иду к двери, у меня возникает ощущение, что эти слова порождены самыми простыми клетками его мозга, тогда как высшая его деятельность сосредоточена исключительно на проблемах внутреннего характера, частью которых я, безусловно, являюсь.

Оказавшись в одиночестве в коридоре, я с шумом выдыхаю воздух, как будто затаила дыхание на протяжении последних пятнадцати минут. Мне совсем не хочется в туалет, но я все равно иду по коридору, поскольку уверена, что Малик непременно обратит внимание на тишину за дверью, если мои шаги не будут слышны. Проходя мимо открытой двери слева, я вижу мужчину в черном комбинезоне и бронежилете. Он притаился за дверью, держа в руках тупорылый автомат. Он провожает меня глазами, когда я прохожу мимо, но не делает попытки встать или пошевелиться.

Открыв дверь туалета, я обнаруживаю внутри Джона Кайзера. Он делает мне знак войти в крошечную кабинку.

– Вам действительно нужно в туалет? – спрашивает он.

– Нет. Мне просто нужно было уйти оттуда. Он вскочил из-за стола, чем изрядно меня напугал.

Агент ФБР пожимает мне руку, стараясь успокоить. В его глазах я вижу участие и обеспокоенность.

– Вы чувствуете, что вам грозит опасность?

– Не знаю. Вообще-то он не угрожал… Просто мне стало страшно.

– Вы замечательно держитесь, Кэт. Вы в состоянии вернуться к нему и продолжить разговор?

Я открываю кран над маленькой раковиной, споласкиваю руки и провожу ими по шее.

– От меня в самом деле есть какой-то толк?

– Вы что, смеетесь? Этот разговор – единственное окно, через которое мы можем заглянуть в мозги этого малого.

Я прислоняюсь к стене и вытираю шею бумажным полотенцем.

– Хорошо.

– Вы достаточно уверенно себя чувствуете, чтобы немножко спровоцировать его?

– Господи… И что, по-вашему, я должна сделать?

Кайзер улыбается так, что я понимаю: он знает меня лучше, чем я полагала.

– Не думаю, что вам нужны советы. Согласны?

– Пожалуй, вы правы.

– Если почувствуете, что вам грозит опасность, не раздумывайте ни секунды, подавайте знак. Через пять секунд он будет лежать, уткнувшись носом в пол.

– Живой или мертвый?

– Это зависит только от него.

В глазах Кайзера светится непреклонная решимость.

– В самом деле?

Агент ФБР протягивает руку и нажимает рычажок слива.

– Вы находитесь именно там, куда всегда стремились, Кэт. На самом краю. Ступайте и распните этого малого.

 

Глава семнадцатая

Натан Малик стоит у буфета, зажигая ароматическую палочку на лампадке перед Буддой. Вверх поднимаются колечки серого дыма, и в ноздри мне ударяет запах сандалового дерева. Когда он возвращается к своему столу и опускается в кресло, я чувствую, что аура опасности и угрозы, окружавшая его, рассеялась. Со своей бритой головой, мускулистой фигурой и черным одеянием он выглядит совсем как хореограф какой-нибудь бродвейской постановки. Но все это сплошная видимость, напоминаю я себе. Этот человек убивал людей в бою, а быть может, и в городе за стенами своего кабинета.

– Как вы считаете, Кэтрин, можно ли утратить болезненные, травматические воспоминания?

Перед моими глазами вновь вспыхивают синие мигалки полицейских машин, приехавших к нам в ночь гибели отца, и я снова ощущаю пугающую пустоту предшествующих часов.

– Я бы не стала с порога отметать это предположение. Полагаю, оно внушает мне некоторое подозрение.

– Как и большинству людей. Само слово «подавление» несет на себе негативный оттенок фрейдистской психологии. Давайте откажемся от его употребления. Воспоминания теряются посредством сложного неврологического фокуса, именуемого диссоциацией. Диссоциация – это подтвержденный и изученный защитный механизм человеческой психики. Я уверен, что вам знакомо это выражение со времен учебы в медицинской школе.

– Освежите мою память.

– Мечты – вот самый популярный пример диссоциации. Вы сидите в аудитории, но мыслями за тысячу миль оттуда. Ваше тело пребывает в одном месте, а разум – совсем в другом. Мы все испытывали подобные ощущения.

– Естественно.

– А случалось ли вам, сидя за рулем автомобиля, полностью сосредоточиться на чем-либо внутри него? На проигрывателе компакт-дисков, например. На ребенке. На программировании своего сотового телефона. Ваш мозг и тело управляют автомобилем, стараются удержать машину на дороге, в то время как сознание занято совершенно другим. Мне случалось самому покрывать большие расстояния, практически не глядя на дорогу.

– Мне тоже. Но я не страдаю амнезией в отношении того, чем в то время занималась.

– Просто ситуация не была для вас травмирующей. – Малик одаривает меня отеческой улыбкой. – Но когда диссоциация выступает в роли механизма, позволяющего справиться с травмой, ее влияние намного значительнее. Когда люди попадают в настолько стрессовую ситуацию, что им остается только сражаться или бежать, они должны делать или одно, или другое. А если они оказываются в положении, когда ни то, ни другое невозможно, мозг – точнее, рассудок – непременно попытается сбежать в одиночку. Тело получает травму, а разум ничего при этом не чувствует. В этот момент он, скажем так, отсутствует. Он даже может наблюдать за процессом получения травмы, но не осмысливает ее. Обычным способом, во всяком случае. – Малик не шевелится, на лице двигаются только мышцы, которые управляют его губами и челюстями. – Вам не слишком трудно принять подобную концепцию?

– Она представляется мне разумной. В теории.

– Тогда давайте перейдем к практике. Вообразите трехлетнюю девочку, которую регулярно насилуют. Несколько раз в неделю, по ночам – она не знает, в какой именно день это произойдет, – в ее спальню украдкой пробирается мужчина в десять раз тяжелее и сильнее ее и проделывает ужасные вещи с ее телом. Поначалу она может быть польщена. Она испытывает удовольствие и участвует в происходящем. Но постепенно до нее доходит тайный смысл того, чем они занимаются. Она умоляет его прекратить. Он не слушает ее. В ход идут угрозы. Угрозы насилия, наказания, смерти. В голове у нее возникает страшное негативное ожидание и предчувствие. Она испытывает невыносимый страх. В какую ночь он придет? Может, он приходит оттого, что она засыпает? Но чтобы она ни делала, чтобы это предотвратить, он все равно приходит. Этот огромный и страшный мужчина – обычно это человек, которому полагается любить и защищать ее, – влезает на нее и начинает причинять ей боль. Может быть, ей уже исполнилось четыре или пять лет, но она по-прежнему не может убежать или сопротивляться. Итак, что происходит? Точно так же, как и в бою, мозг пытается совладать с ситуацией. В действие приводятся обширные защитные механизмы. И самым мощным из этих механизмов является диссоциация. Разум девочки просто освобождает помещение, и от изнасилования страдает только ее тело. В экстремальных ситуациях у таких детей развивается ДРЛ.

– ДРЛ?

– Диссоциативное расщепление личности. То, что мы называем множественным расщеплением личности. Мозг настолько привыкает легко ускользать от реальности, что на свет появляются разные личности. Длительное сексуальное надругательство считается единственной известной причиной множественного расщепления личности.

– Эти травматические воспоминания… – говорю я, пытаясь вернуть разговор в интересующее меня русло. – Они остаются нетронутыми? Даже если человек не осознает их? Они остаются нетронутыми, и их можно извлечь в более поздние сроки? Спустя годы?

Малик кивает головой в знак согласия.

– Разумеется, изменяется полнота возможности их возвращения из подсознания, но никак не их правдивость и истинность. Действительную память стереть невозможно. Она просто располагается на другом участке мозга. Разумеется, эта концепция является основополагающей при обсуждении феномена подавленной памяти.

– И как же вы помогаете пациентам извлечь из подсознания эти утраченные воспоминания?

– В некотором смысле они вовсе не утрачены. Если взрослая женщина оказывается в ситуации, аналогичной той, при которой произошло надругательство – скажем, занимается обычным сексом с супругом, а он вдруг предлагает попробовать что-нибудь новенькое, например оральный или анальный секс, – она может внезапно испытать панический страх, боль, сильное сердцебиение, что угодно. Ту же самую реакцию может вызвать и запах. Скажем, лосьон для волос, которым пользовался насильник. Это же относится и к ванной. Такой феномен называется «память тела». Сенсорная часть мозга вспоминает травму, а сознание отказывается сделать это.

– Но как вы возвращаете эти воспоминания на уровень сознания? С помощью трансляционной терапии? Разговором? Гипнозом? Как?

– Гипноз фактически дискредитировал себя как средство восстановления памяти. С его помощью неопытные врачи способны внушить пациенту слишком много ложных воспоминаний. А жаль. Это тот самый случай, когда вместе с водой выплеснули и ребенка.

– Вы применяете для этой цели наркотики?

На лице Малика написано нетерпение.

– Я использую подход, который считаю лучшим для каждого конкретного пациента. Наркотики, ретрансляцию, ПДДГ, гипноз… Я могу часами упражняться в медицинской терминологии, но все это не имеет смысла. При обсуждении моей работы целесообразно использование символизма. Чаще всего я прибегаю мифологии. Древние греки неплохо разбирались в психологии, особенно когда речь шла об инцесте.

Взгляд Малика в очередной раз ласкает мои ноги. Я поправляю юбку, прикрывая колени.

– Я вся внимание.

– Вам знакома концепция подземного мира, преисподней? А река Стикс? Харон, перевозчик? Цербер, трехглавый пес?

– В общих чертах.

– Если хотите понять, чем я занимаюсь, представьте себе следующее. Жертвы хронического сексуального насилия – это не просто потерпевшие, оставшиеся в живых. Это ходячие мертвецы. Повторные травмы и диссоциации, которые я описывал, погубили их души. Некоторые клиницисты называют эту патологию убийством души. Я считаю души этих пациентов попавшими в преисподнюю. Называйте это подсознанием, если угодно. Дети, которыми они были когда-то, отрезаны от мира света, они бродят в вечных сумерках. Но хотя души их пересекли реку и попали в царство мертвых, тела остались на другом берегу. С нами.

Я вспоминаю обложку книги Малика, на которой изображен старик, ожидающий, когда к нему в лодку сядет молодая женщина.

– Какую реку они пересекают? Стикс? В названии вашей книги упоминается Лета.

Малик удивлен, но улыбается.

– Подземный мир ограждали пять рек. И Стикс – всего лишь одна из них, на берегу которой приносили клятву боги. Мои пациенты пересекали Лету, реку забвения. И моя работа заключается в том, чтобы выполнить то, что не под силу живым: совершить путешествие в царство мертвых и привезти назад души этих бедных детей.

– Значит, вот кем вы себя видите? Былинным героем, действующим наперекор судьбе?

– Нет. Но эта задача и в самом деле не для обычных людей. Согласно мифам, только Орфею почти удалось это предприятие, да и он в конце концов потерпел неудачу. Собственно, я вижу себя Хароном, лодочником. Я знаю подземный мир так, как большинство людей знают этот, и я служу проводником странникам, путешествующим между ними.

Некоторое время я раздумываю над этой метафорой.

– Интересно, что вы отождествляете себя именно с Хароном. Самое главное, что я помню о нем, – это то, что он требовал плату, чтобы перевезти души умерших через реку.

– Теперь ваша очередь наносить оскорбления? – Малик улыбается, очень довольный. – Да, Харон требует плату. Монету следует вкладывать ему в рот. Но вы неверно понимаете значение этой метафоры. Мой гонорар – это не та цена, которую платят пациенты за путешествие в царство мертвых. Обычно они платят ее задолго до того, как приходят ко мне на прием.

– Кому платят?

– Темноте. Эту цену они платят слезами и болью.

Чтобы избежать вызывающего взгляда Малика, я смотрю на Будду.

– Работа с подавленными воспоминаниями неблагодарна и весьма сомнительна. Разве вы не боитесь судебного преследования?

– Адвокаты – это просто паразиты, Кэтрин. Я не испытываю перед ними страха. Я совершаю путешествие в страну мертвых и возвращаюсь оттуда с воспоминаниями, которые приводят в ужас самых могущественных людей. У них не хватает духу преследовать меня судебным порядком. Они знают, что если сделают это, то будут уничтожены. Уничтожены свидетелями их развращенности и безнравственных поступков.

– А как насчет ваших пациентов?

– Еще никто из моих пациентов не подавал на меня в суд.

– Неужели вы никогда не ошибаетесь? Я имею в виду, что даже если возвращение утраченных воспоминаний действительно возможно, то существует достаточное количество документальных подтверждений того, что эти воспоминания – ложные. Это своего рода покаяние, совершаемое пациентами. Я права?

Психиатр пренебрежительно машет рукой.

– Я не собираюсь вступать с вами в полемику по этому поводу. Покаяние или отречение – это проблема неопытных, введенных в заблуждение, необразованных, наконец просто слабых духом терапевтов.

Теперь я понимаю, почему Гарольд Шубб предостерег меня, что ФБР должно располагать железными уликами, если объявило охоту на Малика. Этому человеку незнакомо чувство страха, и он не подвергает сомнению собственные суждения и выводы. Но, быть может, именно в этом и кроется его слабость.

– Я сижу здесь уже достаточно долго, но вы так и не задали мне ни одного вопроса относительно совершенных убийств.

Малик выглядит удивленным.

– А вы ожидали от меня чего-то подобного?

– Я думала, они заинтересуют вас с точки зрения психиатрии.

– Боюсь, что убийство на сексуальной почве носит предсказуемо депрессивный характер. Я полагаю, что попытка идентифицировать и арестовать конкретных насильников несет в себе определенное, мрачное, восторженное предвкушение – охотничий азарт, если говорить откровенно, – но меня такие вещи не интересуют.

Тонкие намеки и завуалированные оскорбления Малика напоминают мне деда, когда у того случается плохой день и он пребывает в дурном настроении.

– Вы не считаете убийство на сексуальной почве крайним проявлением сексуального насилия?

В ответ он пожимает плечами.

– На мой взгляд, это всего лишь логическое завершение предыстории. Отравленный цыпленок возвращается домой, чтобы угодить на сковородку. Практически все серийные убийцы пострадали в детстве от сексуальных домогательств и издевательств. И на их долю очень часто выпадали самые систематические и извращенные формы. Ярость, которую они носят в себе, требует выхода. То, что они обращают ее против окружающего мира, столь же неизбежно и закономерно, как заход солнца.

Внезапно я вспоминаю о том, что Кайзер и остальные слушают наш разговор с помощью скрытого микрофона. Мне представилась уникальная возможность прощупать и попытаться разговорить их наиболее вероятного подозреваемого, и я не собираюсь упускать ее. Я закрываю глаза и стараюсь понять, что мне подсказывает интуиция, но голос, который я слышу, принадлежит не мне.

– Вам снятся кошмары, Кэтрин? Регулярные, повторяющиеся кошмары?

Прежде чем я успеваю напустить на себя непроницаемый вид или ответить отрицательно, перед глазами вспыхивают синие мигалки полицейских машин, дождь, мертвое тело отца и его открытые глаза, которые глядят в нависшее над головой небо. На периферии и на заднем плане мелькают бесчисленные безликие силуэты, черные мужчины, которые пытались вломиться в дом в моих повторяющихся кошмарах. Потом это видение исчезает, и я вижу себя медленно поднимающейся с дедушкой в старом тупоносом пикапе, в котором пахнет плесенью и самокрутками, к заросшему травой пастбищу. Мы с трудом прокладываем себе путь на вершину холма, по другую сторону которого лежит пруд. Дед улыбается, но страх у меня в груди похож на дикое животное, которое старается любым способом вырваться на свободу. Я не хочу видеть, что находится там, по другую сторону холма. Этот кошмар впервые приснился мне две недели назад. Но с каждым разом пикап поднимается по склону все выше…

– Почему вы спрашиваете об этом?

Малик смотрит на меня с состраданием.

– Иногда я чувствую, в чем люди нуждаются. Я чувствую их боль. Это эмоциональная способность, которую я открыл в себе уже давно. Собственно, это, скорее, нелегкая ноша, нежели дар.

– Не припомню, чтобы вы отличались излишней эмоциональностью. Или сочувствием и пониманием, если на то пошло. По большей части я помню вас как самоуверенного и самодовольного засранца.

Доктор отвечает мне понимающей улыбкой.

– А вы ведь по-прежнему алкоголичка, не так ли? Но вы не запойная. Нет, вы пьете тайком. – На лице у него отражается грустная покорность ничему не удивляющегося человека, для которой жизнь более не таит загадок. – Да, это вы и есть. Внешне чрезвычайно успешная и полная неудачница внутри.

Мне хочется раздавить микрофон на бедре. Пока что его слова слышат только Джон Кайзер и группа технического наблюдения ФБР, но одному Богу известно, сколько людей прослушают эту запись впоследствии.

– Я уже упоминал терапию с использованием такого метода, как ПОДДГ, – говорит Малик. – Вы что-нибудь слышали о нем?

Я отрицательно качаю головой.

– ПОДДГ расшифровывается как «повторная обработка и десенсибилизация движения глаз». Это относительно новый метод, который буквально творит чудеса у пациентов, страдающих «вьетнамским синдромом». Он позволяет вполне безопасно заново пережить нанесенную травму и при этом не впасть в отчаяние, которое не позволяет правильно оценить и переработать информацию. Этот метод может оказаться для вас исключительно полезным.

Я не уверена, что правильно расслышала его слова.

– Прошу прощения?

– Совершенно очевидно, что вам пришлось пережить тяжелую травму, Кэтрин. Когда я познакомился с вами в Джексоне, вы уже проявляли все классические симптомы «вьетнамского синдрома». Аналогичные тем, которые я наблюдал у ветеранов Вьетнама, с которыми в то время работал. Это еще одна причина, по которой я обратил на вас внимание.

Я не хочу, чтобы Малик догадался, насколько близок к истине, но он пробудил во мне любопытство.

– Какую, по-вашему, травму мне пришлось пережить?

– Убийство вашего отца, для начала. А что помимо этого, я даже не могу представить. Уже одно то, что вы жили с ним до его смерти, могло послужить для вас серьезным испытанием.

Я чувствую, как меня охватывает тревога, как если бы сидящий напротив человек смог прочесть мои самые потаенные мысли.

– Что вам известно о моем отце?

– Я знаю, что он был ранен во Вьетнаме и он страдал тяжелой формой «вьетнамского синдрома».

– Откуда вам это известно? Это рассказал вам Крис Омартиан?

Еще одна любезная и пустая улыбка.

– Какое это имеет значение?

– Для меня имеет. И большое.

Малик откидывается назад и вздыхает.

– Ну хорошо… Может быть, мы сможем углубиться в такие подробности в другой раз.

– А почему не сейчас?

– Потому что сейчас мы с вами не совсем одни.

– Мне нечего скрывать, – заявляю я с уверенностью, которой отнюдь не испытываю.

– Нам всем есть что скрывать, Кэтрин. Иногда даже от самих себя.

Его голос похож на палец, который ковыряется в моих мозгах.

– Послушайте, если мы решимся поговорить об этом, то лучшего времени, чем сейчас, не найти.

– Жаль, что вы так считаете. Я было подумал, что вам стоит поразмыслить над тем, чтобы прийти ко мне на прием в качестве пациентки.

У меня снова зачесалась кожа головы.

– Это вы так шутите?

– Я совершенно серьезен.

Я закидываю одну ногу на другую и пытаюсь сохранить на лице непроницаемое выражение.

– Это ведь шутка, не так ли? Я даже не знаю, что делаю здесь, если не считать того, что вы неровно дышали ко мне еще тогда, когда я была глупой девчонкой, которая встречалась с мужчиной на двадцать пять лет старше себя.

– И женатым вдобавок, – добавляет Малик.

– Да, и женатым. Ну и что дальше?

– Вы больше так не делаете, правильно? Не встречаетесь с женатыми мужчинами?

Мне не хочется лгать, но у Шона и так достаточно неприятностей.

– Да, я больше так не делаю.

– Грешки студенческой молодости? Теперь все осталось позади?

– Идите к черту! Что все это значит?

– Откровенный разговор. Обмен секретной информацией является залогом доверия, Кэтрин.

– И это вы называете обменом? Да вы же не рассказали ничего заслуживающего внимания.

Малик одаривает меня широкой улыбкой.

– Что бы вы хотели узнать? Мы можем поделиться друг с другом своими тайнами. Я открою вам свои секреты, а вы мне – свои.

– Это и есть тот подход, который вы применяете к пациентам? Обмен душещипательными историями?

– Я делаю то, что считаю нужным. Я не боюсь экспериментировать.

– И вы полагаете такое поведение этичным?

– Во времена воинствующего невежества я полагаю его необходимым и достаточным.

– Ну хорошо. Давайте устроим небольшой обмен. Разглагольствования о том, что вы якобы и есть тот самый перевозчик в подземный мир, показались мне неубедительными и затасканными. А вот слова о холокосте явно шли от сердца. Вы ведь не просто сторонний наблюдатель, когда речь идет о сексуальных домогательствах, верно?

Малик выглядит скорее заинтригованным, нежели рассерженным.

– К чему вы клоните?

– Я думаю, в этом вопросе у вас имеется некоторый личный опыт.

– В проницательности вам не откажешь.

– В детстве вам пришлось вынести сексуальные домогательства и насилие?

– Да.

Я вдруг замечаю, что руки и ноги у меня дрожат, словно после несильного удара электрическим током. Это те самые факты, которые так нужны Кайзеру.

– От кого?

– От моего отца.

– Прошу простить меня. Вы вытеснили эти воспоминания в подсознание?

– Нет. Но они все равно уничтожили меня, пусть и по-другому.

– Вы можете говорить об этом?

Малик еще раз пренебрежительно машет рукой.

– Настоящее насилие… какой в этом смысл? Отнюдь не преступления делают нас уникальными, а наша реакция на них. Когда мне было шестнадцать, я рассказал старшей сестре о том, что со мной случилось. Попытался рассказать, во всяком случае. Я был совершенно пьян. Она мне не поверила.

– Почему?

– К тому времени Сара уже была замужем. Она вышла замуж в семнадцать лет. Чтобы уйти из дома, разумеется, – это был самый простой способ. Я спросил, не делал ли наш отец что-либо подобное и с ней. Она была поражена. Сказала, что не понимает, о чем я говорю.

– Может быть, она притворялась.

– Нет. Ее глаза ничего не выражали, совсем как у куклы. Два года спустя меня призвали в армию и отправили во Вьетнам. Я хорошо проявил себя там. Во мне кипела скрытая ярость, но было и желание помочь людям. Такое достаточно часто встречается у жертв сексуального насилия. Меня назначили армейским санитаром, но я все равно сумел убить нескольких вьетнамцев.

– Вьетконговцев?

Малик приподнимает одну бровь.

– Все вьетнамцы по определению были вьетконговцами. Вам наверняка это известно.

– Откуда это может быть мне известно?

Еще одна загадочная улыбка.

Ко мне возвращается ощущение эмоциональной обнаженности.

– Послушайте, если у вас есть что сказать о моем отце, почему бы просто не рассказать мне об этом? Вы ведь знали его, не так ли?

– В некотором смысле я знаком с каждым, кто служил во Вьетнаме. Мы все в душе кровные братья.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Малик вздыхает.

– Я не знал вашего отца.

– Вы выражаетесь в буквальном или фигуральном смысле?

– Какое это имеет значение?

– Господи! Вы были одногодками, из одного штата, оба попали во Вьетнам…

– Что вы помните о той ночи, когда погиб ваш отец, Кэтрин?

– Это не ваше дело.

– Я бы хотел, чтобы это стало моим делом. Думаю, что могу помочь вам. Если вы будете доверять мне…

– Я здесь не для того, чтобы пройти курс лечения, доктор.

– Вы так уверены в этом? Похоже, вам не мешает выпить. У меня есть саке сорта «Изоджиман». К сожалению, водки не держу.

«Откуда, черт возьми, он знает, что я предпочитаю водку? Неужели он помнит об этом со времени, когда я еще училась в медицинской школе? Ведь это было десять лет назад».

– Заканчивайте свой рассказ, – говорю я ему, пытаясь перевести разговор на безопасную тему.

– Разве я его не закончил?

– Ваша сестра тоже подверглась сексуальному насилию, правильно? Но она заблокировала эти воспоминания?

Наверное, целую минуту Малик молча рассматривает меня, потом продолжает негромким голосом:

– Во время службы во Вьетнаме я получил письмо от Сары. Ей уже некоторое время снились кошмары. Но теперь у нее началось то, что она сочла галлюцинациями. Они преследовали ее наяву. Видения, в которых наш отец снимал с нее одежду, трогал ее. Разумеется, это были детские воспоминания, а не галлюцинации. В конце письма она сообщила, что подумывает о том чтобы сделать что-то с собой. Свести счеты с жизнью.

– Что же стало причиной? Ваш с нею разговор?

– Нет. К тому времени у нее уже родилась дочь, которой как раз исполнилось три годика, – вероятно, именно в этом возрасте наш отец начал насиловать Сару. Это самая распространенная причина, вызывающая возвращение подавленных воспоминаний у молодых женщин.

– И что вы сделали?

– Я попытался получить отпуск по семейным обстоятельствам, чтобы вернуться в Штаты. Но такие отпуска армейским уставом не предусмотрены. Я писал ей каждый день, стараясь поддержать, укрепить ее дух, убеждая в том, что ей есть ради чего жить. Что-то в моих словах, должно быть, звучало фальшиво, поскольку мысли о самоубийстве посещали и меня самого. И не только мысли. Я выносил раненых с поля боя под огнем, когда почти наверняка должен был получить пулю сам. Я был под минометным обстрелом, под пулеметным обстрелом. Да из чего только в меня не стреляли… За желание умереть меня наградили медалью. Я получил Бронзовую Звезду. Как бы то ни было… моих писем оказалось недостаточно. Воспоминания становились все ужаснее, и Сара наконец осознала, что внутренним взглядом видит то, что действительно с ней происходило. Она не смогла этого вынести. Она повесилась, когда муж с дочерью были в зоопарке.

Малик больше не смотрит на меня. Он уставился невидящим взглядом куда-то вдаль, и все подсказывает мне, что мыслями он сейчас далеко. Я даже не пытаюсь сделать вид, что сочувствую ему.

– Я хочу знать, что я здесь делаю, – негромко говорю я.

По его губам пробегает едва заметная тонкая улыбка, и он переводит взгляд на меня.

– Я тоже, Кэтрин.

Пришло время покончить с этой игрой.

– Я здесь потому, что думаю, будто это вы убили пятерых человек.

Глаза Малика блестят.

– В самом деле?

– Если вы и не убивали их, то знаете, кто это сделал. И покрываете их.

– Их?

– Его или ее. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Эх, Кэтрин… Я ожидал от вас большего.

Его снисходительное обращение переполняет чашу моего терпения.

– Я считаю, что наши жертвы приходятся родственниками вашим пациентам, одновременно являясь сексуальными насильниками. Убивая их, вы хотите выглядеть кем-то вроде рыцаря, выступившего в крестовый поход против зла, которое известно вам слишком хорошо.

Психиатр молча наблюдает за мной.

– Если это правда, то что вы думаете обо мне? Педофилия считается самым рецидивным изо всех преступлений. Насильники никогда не останавливаются, Кэтрин. Они просто находят себе новые жертвы. Их нельзя реабилитировать или перевоспитать.

– Вы хотите сказать, что их убийство оправданно?

– Я хочу сказать, что остановить их может только физическая немощь или смерть.

Я молю Бога, чтобы передатчик донес эти слова до Кайзера и всех остальных.

– Вы хорошо стреляете из пистолета, доктор?

– Я попадаю туда, куда целюсь.

– А боевыми искусствами вы не увлекаетесь?

Он бросает взгляд на самурайский меч на стене.

– Я могу разрубить вас на кусочки, прежде чем группа специального назначения ворвется сюда. Если вы хотите услышать именно это.

По телу у меня пробегает дрожь. Я перевожу взгляд на запертую дверь, молясь, чтобы за ней стоял офицер группы спецназа Я забыла условную фразу. Что-то насчет футбола…

Малик поднимается из-за стола, и я судорожно вскакиваю со стула. Но он лишь складывает руки на груди и смотрит на меня. Похоже, с жалостью.

– Когда уйдете, то вспомните, что мы едва затронули интересующий нас вопрос. Мы даже не заговорили о виновных.

– О виновных?

Он кивает.

– Как может холокост перестать вершиться среди нас, если общество не восстает, чтобы остановить его?

– В таком случае…

– Подумайте об этом, Кэтрин. А теперь я хотел бы заняться делами. Вы сможете рассказать мне, что думаете по этому поводу, во время нашей следующей встречи.

– Следующей встречи не будет.

Малик улыбается.

– Разумеется, она будет. В течение следующих нескольких дней вы поймете и вспомните многое. Так всегда бывает.

Он берет что-то с низенького столика, наклоняется над своим столом и протягивает этот предмет мне.

Визитная карточка.

Из чистого любопытства я беру ее. На ней указано лишь имя Малика, а под ним – два телефонных номера.

– Позвоните мне, – говорит он. – Если меня решат посадить в тюрьму, не беспокойтесь. Я в состоянии постоять за себя.

Встреча закончена. Я иду к двери, потом оборачиваюсь. Малик выглядит очень странно – одетый в черное с головы до ног и столь неподвижный, что кажется высеченным из камня. Я даже не уверена, что он моргнул хотя бы раз во время нашего разговора.

– Не вините себя, – говорит он.

 

Глава восемнадцатая

Я сижу на заднем сиденье фэбээровской «Краун-Виктории», прижавшись к Шону, а машина с ревом мчится по Уэст-эспланада, огибая озеро Понтшартрен и направляясь к зданию ФБР. Джон Кайзер, устроившись рядом с водителем, говорит по большому сотовому телефону, который кодирует каждое слово, пронесенное в микрофон.

– Найдите все, что только возможно, о сестре Малика и обстоятельствах ее смерти, – приказывает он невидимому собеседнику, находящемуся в штаб-квартире Бюро. – Малик сказал доктору Ферри, что она совершила самоубийство. Я также хочу знать все о его отце. Словом, все, что вы сумеете раскопать. И еще одно. Обратитесь в министерство обороны. Я хочу получить как можно больше сведений о том, как он попал в плен в Камбодже, – если он не врет на этот счет. Я не помню, чтобы об этом упоминалось в его личном деле. Вполне возможно, что в лагере для военнопленных он встретился с кем-то из своих будущих жертв…

Я отключаюсь от происходящего, стараясь не вслушиваться в голос Кайзера, и сажусь ровнее. Во время встречи с Маликом я держалась неплохо, но после меня начала бить дрожь, как солдата, побывавшего в первом бою.

– С тобой скоро все будет в порядке, – ободряюще говорит Шон, ласково пожимая мне руку. – Ты блестяще справилась с задачей.

– Ты все слышал?

– Каждое слово. Я думаю, что Малик может быть тем, кого мы ищем. Кроме шуток.

Я закрываю глаза и судорожно хватаюсь за ручку двери. Такое впечатление, что мои нервы потрескивают от зарядов статического электричества, которые по ним бродят.

– У меня очень странное чувство.

– О чем ты говоришь?

– Меня трясет. Я совершенно разбита. Никого не хочу видеть.

На лице Шона появляется гримаса нетерпения.

– Они хотят поговорить с тобой, малышка. Как, выдержишь еще один допрос?

– Не знаю. Мне хочется выпрыгнуть из машины прямо сейчас.

Он берет меня за запястье, достаточно крепко, чтобы удержать, если я и в самом деле вздумаю выпрыгнуть. У меня уже возникали подобные желания, во время прошлых приступов депрессии, и пару раз я едва не добилась своего.

– Я сделаю для тебя все, что угодно, Кэт. Только скажи.

Теперь Кайзер разговаривает с шефом полиции Нового Орлеана. Примерно через час в окружном суде состоится первое слушание дела, и ФБР будет настаивать, чтобы Малик представил список своих пациентов. Почти наверняка Малик откажется от услуг адвоката и будет защищать себя сам. Кайзер, похоже, уверен, что судья вынесет вердикт в пользу Бюро, но что-то подсказывает мне, что он может недооценивать своего оппонента. Если я ошибаюсь, хотелось бы мне посмотреть, как Малик отправится в тюрьму, только чтобы не «предать» своих пациентов.

– Все в порядке, доктор Ферри? – Кайзер положил трубку и повернулся ко мне лицом.

– Прямо сейчас она не в состоянии ехать в вашу контору, – говорит Шон.

Кайзер по-прежнему не сводит с меня глаз.

– Почему?

– Она переутомилась. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

Агент ФБР кивает головой, но в глазах его не видно сочувствия.

– Послушайте, вполне естественно, что после такого испытания вы чувствуете себя разбитой. Мы попробуем немного расслабиться у меня в кабинете, снять напряжение, прежде чем предстанем перед начальством.

Я хочу объяснить ему, в чем дело, но почему-то не могу этого сделать. Шон смотрит на меня, потом переводит взгляд на Кайзера.

– Вы не понимаете, Джон. Если она говорит, что не может прямо сейчас ехать к вам, значит, так оно и есть.

Взгляд Кайзера пронизывает меня насквозь. Он изучает меня, как врач пациента. И снова напоминает тренера по плаванию, который был у меня в школе. Жесткий взгляд, оценивающий мои способности после того, как я получила травму.

– Вы хотите сказать, что не можете этого сделать.

– Хотела бы я, чтобы мой ответ был другим. Мне очень жаль. Может быть, позже.

– Ваша контора всего в пяти минутах езды вдоль берега озера от ее дома, – замечает Шон, как будто Кайзер не был у меня в гостях какой-нибудь час назад. – Я привезу ее сразу же, как только она почувствует себя лучше.

Кайзер еще некоторое время внимательно рассматривает меня, потом поворачивается к водителю:

– Отвезите нас к дому доктора Ферри.

Я с благодарностью пожимаю Шону руку.

– Вы сможете ответить на несколько вопросов прямо сейчас? – спрашивает Кайзер, глядя на меня.

– Да. Валяйте.

– Ваш отец был в плену, когда служил в армии?

– Насколько мне известно, нет. Но я не могу утверждать этого наверняка. Он никогда не рассказывал нам о том, что ему пришлось пережить. Мне было всего восемь лет, когда он погиб. Но он никогда не рассказывал ничего и моей матери. Во всяком случае, так она говорила.

– Быть может, она пыталась защитить вас от того, с чем, по ее мнению, вы могли не справиться.

Неделю назад я бы не согласилась с таким утверждением, но теперь, после того как обнаружила в своей спальне пятна крови, больше ни в чем не была уверена. Оказывается, все эти годы мать, дедушка и Пирли оберегали меня от гримас действительности, о которых я даже не подозревала. Начиная с правды о смерти отца…

– Малик по-прежнему проводит разграничение, к которому мы все привыкли во Вьетнаме, – обращается Кайзер к агенту, сидящему за рулем автомобиля. – Вы заметили?

– Какое разграничение? – спрашивает Шон.

– Между тем, где находится он сам, и остальным миром. Он говорит «вернуться обратно в мир», подразумевая «мир» с большой буквы, – так, как говорили морские пехотинцы. Как будто он все еще на войне. В зоне свободного огня, где можно стрелять по всему, что движется. В месте, где обычные законы и правила не действуют.

– Он был очень спокоен, – размышляю я вслух. – Большую часть времени, во всяком случае. Это было странно, даже противоестественно.

– Он не был таким, когда вы знали его раньше?

– Нет, по-моему.

Водитель сворачивает направо, и с левой стороны на нас надвигается озеро Понтшартрен. Вода в нем серо-стального цвета и покрыта белыми барашками волн. Сегодня немного желающих покататься под парусом.

– Что подсказывает вам интуиция? – спрашивает Кайзер. – Вы смотрели ему в глаза, а не я. Малик убил этих людей?

Над дорогой появляется чайка, пикирует и удаляется в сторону озера.

– Если вы спрашиваете, считаю ли я, что он мог убить этих людей, я отвечаю «да». Я думаю, что он может убить человека, не моргнув глазом. Но если вы спрашиваете, убил ли он этих конкретных мужчин, – я не знаю. Почему-то он производит впечатление человека, который выше этих убийств. Он не стал бы убивать в приступе ярости. Неконтролируемой ярости, во всяком случае. Если Малик убийца, то все, что нам известно о серийных маньяках, окажется бесполезным.

– Согласен.

– А что подсказывает ваша интуиция? – спрашиваю я.

На лице Кайзера написана задумчивость.

– Я работал психологом в отделе разработки подозреваемых в Куантико. У меня неплохо получалось, но пришлось уйти. Вы знаете об этом?

Шон бросает на меня косой взгляд, потом медленно кивает.

– А знаете, почему мне пришлось уйти? – спрашивает Кайзер.

– До меня дошли слухи, что вы сгорели, – отвечает Шон.

– Можно сказать и так. Я набросился на одного малого в тюрьме. Он убивал детей. Я был с начальником своего отдела во время допроса этого урода. Собственно говоря, я заполнял анкету. А убийца сидел напротив и живописал, как мучил маленького мальчика инструментами для пыток. Я избавлю вас от кровавых подробностей. Как бы то ни было, я сорвался, даже не успев сообразить, что происходит, я оказался по другую сторону стола и попытался проделать дыру в его горле. Я сломал ему несколько костей и выдавил глаз. Боссу пришлось садануть меня по голове чашкой с кофе, чтобы оттащить от этого парня.

В карих глазах Кайзера появляется отсутствующее выражение, как будто он вспоминает далекое прошлое.

– У меня появилось то же самое чувство, когда я слушал Малика. Мне показалось, что у нас с ним есть что-то общее. Не с тем преступником, а именно со мной. У всех случаются кризисы, и у всех есть предел прочности. Понимаете, о чем я? Вы годами сидите и слушаете эти страшные и грязные россказни, оставаясь профессионалом и выдерживая дистанцию. Но в один прекрасный день ваша броня дает трещину. Вы верно подметили это в кабинете Малика, доктор Ферри. Если Малик убивает этих людей, значит, он считает это правильным. Это его крестовый поход. Это растлители малолетних, и он решил, что расправа над ними может считаться единственным возможным выходом из сложившейся ситуации.

– Вы думаете, именно так и обстоит дело?

– Если это действительно так, я надеюсь, что общественность никогда не узнает об этом.

– Почему?

– Потому что наверняка с ним согласятся очень многие. – Кайзер вздыхает как человек, сражающийся с собственными демонами.

Прежде чем я успеваю открыть рот, звонит сотовый телефон Кайзера. Он отвечает, потом отворачивается и смотрит вперед, перед собой, переключившись на то, что ему говорят.

Мы уже почти подъехали к моему дому. Я выпускаю руку Шона и пытаюсь разглядеть свое жилище, когда мы заворачиваем за угол. Сначала я замечаю деревья, плакучие ивы, бросающие тень на западную часть дома, а потом и сосны на противоположной стороне. Хотя у меня есть соседи с обеих сторон, изгиб дамбы в этом месте создает иллюзию уединенности, и это было одной из главных причин, по которым я купила этот дом. Это и еще вид на озеро со второго этажа. Мне необходимо быть рядом с водой.

«Краун-Виктория» останавливается перед закрытой дверью гаража, которая всегда укрывала машину Шона от любопытных глаз. Но теперь таиться нет особого смысла. К вечеру сегодняшнего дня все в управлении будут знать о нашем романе.

Шон переклоняется через мои колени и открывает дверцу. Я жду, чтобы попрощаться с Кайзером, но, похоже, его разговор и не думает заканчиваться. В конце концов я выбираюсь из машины и направляюсь к входной двери. Я уже почти подошла к ней, когда позади раздается шум шагов.

– Доктор Ферри!

Это Кайзер, он спешит за мной. Я останавливаюсь.

– В офисе Малика вы называли меня Кэт.

– Я по-прежнему мысленно обращаюсь к вам именно так, – признается он. – Но в данной ситуации неплохо сохранять хотя бы видимость профессиональных границ.

«Какую ситуацию он имеет в виду?» – думаю я, пока Шон приближается к нам.

– Я очень ценю то, что вы сегодня сделали, – говорит Кайзер, – но был бы очень благодарен, если бы вы смогли подъехать к нам в штаб-квартиру. Разумеется, когда почувствуете себя лучше.

Я перебиваю его.

– Агент Кайзер, вы считаете, что я каким-то образом могу быть связана с этими убийствами? Или с Натаном Маликом?

Выражение лица Кайзера не меняется – он как скала, о которую ударяется ветер. Он, очевидно, прекрасный игрок в покер.

– Я думаю, что сегодня вы сделали все, что в ваших силах, чтобы помочь нам раскрыть это дело, – говорит он. – И еще я думаю, что люди, которые принимают решения, тоже поймут это.

– Как вы думаете, почему, Малик сказал: «Не вините себя ни в чем», когда я собралась уходить?

– Не знаю. Что, по-вашему, он имел в виду?

Это похоже на разговор с психиатром.

– Понятия не имею.

Кайзер смотрит себе под ноги, потом поднимает глаза на меня.

– Мы должны попытаться выяснить это вместе.

Это все, на что я могу рассчитывать. Я протягиваю ему руку. Он пожимает ее, и я, не оглядываясь, поднимаюсь в свой дом.

 

Глава девятнадцатая

Я стою у венецианского окна, глядя на озеро. Встреча с Маликом странным образом совершенно выбила меня из колеи, и я не могу понять, почему. Его загадочные слова о моем отце пробудили к жизни какие-то отрывочные воспоминания, но ни одно из них не сообщило мне ничего существенного. Я даже не уверена, что эти образы, возникающие перед моим внутренним взором, действительно имели место и что я не придумала их, рассматривая старые фотографии и слушая рассказы окружающих. В некоторых вещах я уверена – они пришли ко мне из тех ночей, что я проводила на чердаке амбара, который мой отец использовал в качестве студии, глядя сверху, как он работает до самого утра. Рев ацетиленовой горелки и шипение пара, когда он окунал раскаленный металл в лохань с водой, чтобы охладить. Запах кислот, которые он использовал для травления, и стук молотка, которым он соединял части скульптуры, создавая единую композицию, существовавшую только в его воображении. Не было ни чертежей, ни эскизов. Всего лишь куски металла и его представление о том, что должно из них получиться.

Время от времени он снимал маску и поднимал голову, чтобы взглянуть на меня, сидящую на чердаке. Иногда он улыбался Иногда просто смотрел на меня, и в глазах его отражалось нечто похожее на страх. Даже в столь юном возрасте я чувствовала что отец относится ко мне как к одному из своих творений, слишком хрупкому, чтобы обращаться с ним безбоязненно. Кажется, он опасался, что в отличие от металла, которому он уверенной рукой придавал нужную форму, мне можно причинить вред необдуманным словом или действием и что это уже никогда не исправить.

Я относилась к амбару как студии отца, хотя на самом деле в последние годы жизни он и спал там. Амбар стоял всего лишь в паре сотен ярдов вниз по склону от помещения для слуг, где жили мы с матерью, но уединение было абсолютным. Никому не разрешалось заходить в амбар, когда отец работал. Никому, за исключением меня. Когда однажды я попросила мать объяснить, почему мы спим отдельно, она сказала, что во всем виновата война. И не стала ничего уточнять. Отец же признался мне, что по ночам ему снятся кошмары, а иногда, просыпаясь, он не осознает, где находится. В такие моменты, сказал он, ему кажется, что война не закончилась, а он так и не вернулся домой. Когда такое случается, для меня с матерью лучше не быть с ним в одной комнате. И только много позже я поняла, что то, что чувствовал отец во время своих внезапных озарений-воспоминаний, было правдой. Для него война так и не закончилась. И он никогда так и не вернулся домой.

– О чем ты думаешь? – слышится у меня за спиной голос Шона.

Я не оборачиваюсь. На озере совсем мало лодок, но мне надо смотреть на них. Парус, медленно уплывающий к горизонту, дает возможность сосредоточиться в момент, когда мои внутренние швартовы ослабели, готовые вот-вот лопнуть. Вот как сейчас. Безумие, проснувшееся во мне, когда я выходила из кабинета Малика, никуда не делось.

– Об отце, – негромко отвечаю я.

– Что именно?

– Всякую ерунду. Отрывки и фрагменты. Собственно, это все, что у меня есть.

Шон кладет руку мне на плечо и легонько сжимает его. От неожиданности я подпрыгиваю, но мне удается не отстраниться.

– Мне нужно выпить, – бормочу я. – Мне в самом деле срочно нужно выпить.

Он немного выжидает, прежде чем ответить.

– А как насчет ребенка?

Выбор невелик: или спиртное, или валиум. И сейчас я не знаю, что хуже.

– Неужели стаканчик спиртного способен принести столько вреда?

– Дело не в одном стаканчике. Это первый шаг в пропасть.

Его рука, лежащая на моем плече, сжимает его сильнее.

– Тебе надо отвлечься от мыслей о выпивке. Что я могу сделать?

– Не знаю. – Парус, за которым я наблюдала, исчез. Лодка легла на другой галс и сейчас с трудом пробивалась к берегу. – Может быть, нам сто́ит заняться любовью.

Шон кладет свободную руку на мое второе плечо.

– Ты уверена?

– Нет. Мне просто нужно что-то, чтобы заглушить это чувство внутри.

– Какое чувство?

– Мне кажется, прежде я его никогда не испытывала. До того как отправиться на встречу с Маликом, я чувствовала себя хорошо. И даже когда была там с ним, все было нормально. Но сейчас… Такое впечатление, словно он щелкнул выключателем у меня в голове. И на меня обрушились эти чувства. Их слишком много.

Шон разворачивает меня лицом к себе и делает шаг вперед, так что мы касаемся друг друга. Я вглядываюсь в его глаза, пытаясь забыться и раствориться в них. Я уже проделывала это раньше, тонула в этих зеленых омутах, подобно маленькой девочке, оказавшейся в море, на глубине, в окружении изумрудно-зеленой воды. Качалась на волнах и позволяла им нести себя…

Я отшатываюсь. Шон поцеловал меня, и прикосновение его губ пронзило меня, как удар электрического тока.

– Эй, – говорит он, и на лице его написано беспокойство. – В чем дело?

– Не знаю. – Я чувствую, как по щекам текут слезы. – Я не знаю. У меня появилось ощущение, будто все взаимосвязано, но я не понимаю, каким образом.

– Что связано, малышка?

– Все! Все происходящее. Убийства, я, Малик… Кайзер тоже так считает. Он просто не считает нужным говорить об этом со мной сейчас.

– Успокойся, Кэт. Как все это может быть взаимосвязано?

– А разве может быть иначе? Убийства начались месяц назад. Потом на месте преступления со мной случаются приступы паники, чего никогда не бывало раньше. Единственное связующее звено между жертвами – психиатр, с которым я познакомилась десять лет назад, мозголом, который приударял за мной. Потом ты устанавливаешь еще одну общую черту, соединяющую жертвы. Вьетнам. Кто был во Вьетнаме? Мой отец, Натан Малик и еще двое убитых. Может быть, их было больше. И все они служили там в один и тот же год. Какова вероятность того, что это просто случайность, Шон?

– Я не математик, но не вижу здесь ничего особенного. Подобные совпадения случаются постоянно.

Его попытка приуменьшить значение фактов приводит меня в ярость.

– Мой отец был убит, Шон. И я не знаю, почему. – Я протягиваю руку и касаюсь венецианского окна. Прохладное стекло каким-то образом немного успокаивает меня и вселяет чувство уверенности. – Я ничего не помню о той ночи до момента, когда увидела тело отца в саду. А недавно я обнаружила пятна крови в своей старой спальне. И еще мне снятся кошмары. Повторяющиеся сны и галлюцинации. Они и раньше посещали меня, но сейчас стали намного хуже. Проклятый дождь… он не прекращается. А на чем специализируется Натан Малик? На восстановлении и обретении воспоминаний.

Шон как-то странно смотрит на меня.

– О каком дожде ты говоришь? И где ты обнаружила кровь?

Я забыла о том, что он ничего не знает о моей поездке в Натчес.

– В своей старой спальне в доме, где я выросла. Старые следы крови. Я думаю, они появились в ту ночь, когда умер мой отец.

– Кэт… О чем, черт возьми, ты толкуешь? Это было двадцать лет назад.

– Двадцать три года. Кровь я обнаружила случайно, вчера. Когда приехала домой – господи, это было только вчера! – и маленькая девочка разлила люминол в моей комнате. Думаю, все это время они мне лгали. Мать, наша служанка, мой дедушка. На какое-то время я испугалась, что отец покончил с собой, но теперь так не думаю. Я полагаю…

Шон крепко обнимает меня за плечи – достаточно крепко, чтобы я замолчала.

– Ты должна успокоиться. Я пытаюсь выслушать тебя, но ты буквально летишь вперед. Неужели ты сама этого не чувствуешь? Ты слишком торопишься. Ты как-то попросила сказать, если мне покажется, что у тебя голова идет кругом. Так вот, я говорю тебе об этом сейчас.

Он прав. В голове у меня действительно сумятица, мысли обгоняют одна другую, но я не хочу, чтобы они двигались медленнее. Во время приступов маниакального психоза со мной случались прозрения. На головокружительной нейрохимической высоте кажущиеся разрозненными детали, способные довести нормального человека до обморока, складываются в единое целое. Я почти уверена, что если мой мозг взлетит на следующую вершину, то связь между мной, Маликом, его пациентами и убитыми мужчинами предстанет передо мной во всей полноте.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит Шон. – Я вижу это по твоим глазам. Ты думаешь о том, что взлет на вершину стоит того падения, которое разобьет тебя на куски.

Он хорошо изучил меня. Хвала Господу, от моего сознательного «я» уцелело достаточно, чтобы я услышала его. В нынешних обстоятельствах очередной приступ станет для меня последним.

– Расскажи мне о Натчесе, – просит он. – Что там случилось?

– Думаю, я могла видеть, как убили моего отца, Шон.

– Что заставляет тебя так думать?

– В ту ночь, когда его убили, я перестала разговаривать.

– В этом нет ничего необычного.

– На целый год?

У него подергивается щека, словно от усилий, которые он прилагает, чтобы выглядеть спокойным.

– Ну хорошо, может быть, это и в самом деле необычно.

– А после сегодняшнего разговора с Маликом я думаю, что увиденное в ту ночь настолько травмировало меня, что у меня случилась диссоциация. Я думаю, что правда о смерти отца заперта где-то у меня в голове, но я не могу до нее добраться.

– И что ты хочешь делать?

– Я хочу еще раз поговорить с Маликом.

Шон смотрит на меня так, словно не верит своим глазам.

– Господи Иисусе, Кэт! Этот парень скоро окажется в тюрьме.

– Мне все равно. Я думаю, ему что-то известно обо мне.

– Да что он может знать о тебе?

– Например, почему погиб мой отец.

– Ты говорила мне, что твоего отца застрелил грабитель. И твои кошмары только подтверждают это. Тебе ведь снится, как безликие мужчины вламываются в твой дом и начинают охотиться за тобой?

– А что, если они подтверждают кое-что еще?

– Например?

– Не знаю. Может быть, его смерть как-то связана с Вьетнамом. Наша служанка считает, что кто-то из приятелей отца пришел к нам в поисках наркотиков и у него произошла ссора с моим отцом. А если причиной ссоры стало что-то другое, связанное с войной?

– Что именно? Война во Вьетнаме закончилась тридцать лет назад.

– Да, но когда убили отца, с момента ее окончания не прошло еще и десяти лет. А я так и не знаю, что он там делал и чем занимался.

Шон явно хочет мне помочь, но он не представляет, как. Мы уже были в подобной ситуации раньше.

– Послушай, – говорю я ему, не будучи до конца уверенной в том, что мне следует в этом признаться. – Я не сказала об этом Кайзеру, но у меня такое чувство, будто я встречала Малика раньше.

Шон выглядит сбитым с толку.

– Но ты и в самом деле встречала его раньше. В университетском медицинском центре.

– Нет, где-то еще. Или каким-то другим образом.

– Черт… Как это понимать?

– Вот об этом я и хочу спросить Малика.

– Кэт, ты меня пугаешь. Этот малый действительно вел себя так, словно ему кое-что о тебе известно. Может быть, Кайзер все-таки прав? Возможно, ты общалась с Маликом чаще и больше, чем думаешь, но твой мозг просто заблокировал эти воспоминания?

Я в отчаянии только развожу руками.

– Кэт?

– Я хочу лечь в постель. Прямо сейчас.

– Чтобы заняться любовью, ты хочешь сказать?

– Нет. Чтобы заснуть.

Шон закрывает глаза, потом вновь открывает их и страдальчески улыбается.

– Хорошо. Давай уложим тебя в постельку.

Выдавив благодарную улыбку, я прохожу мимо него и спускаюсь по лестнице в спальню. Мне хочется немедленно завалиться спать, но гигиенический ритуал относится к числу немногих вещей, которые не позволяют мне окончательно опуститься. С великим трудом я довожу его до конца, хотя лосьону для кожи придется подождать до завтра. Когда я залезаю под одеяло, в спальню входит Шон и садится на край кровати, изо всех сил стараясь не напугать меня.

– Тебе лучше? – спрашивает он.

– Нет. Что мы будем делать?

– Ты имеешь в виду то, о чем мы только что говорили?

Я отрицательно качаю головой.

– Я имею в виду нас.

Он одаривает меня улыбкой, которую, должно быть, искренне полагает храброй.

– Я не знаю, Кэт. Теперь, когда о нас узнал Кайзер… я даже представить боюсь, какие сплетни пойдут гулять по управлению.

– Ты можешь их оставить, Шон? Просто скажи мне правду. Ты сможешь оставить свою жену и детей, чтобы быть со мной?

Он медленно набирает в грудь воздух и так же медленно выдыхает его.

– Могу. Я могу отказаться от всего, чтобы быть с тобой.

По его глазам я вижу, что он говорит правду.

– Но хочешь ли ты этого? Действительно ли это лучший выход?

– Лучший выход для кого? Для меня? Да. Для детей? Не могу сказать. Это может быть самым худшим, что случится с ними. Это может сломать их жизнь.

Я закрываю глаза. Я не хочу разрушать ничью жизнь. Но при этом я не хочу лишиться и своей.

– У тебя есть три дня, чтобы принять решение. После этого ты или остаешься со мной, и только со мной, или уходишь навсегда.

Шону приходилось видеть в своей жизни страшные вещи, но, похоже, эти слова, произнесенные негромким голосом, повергают его в шок.

– Я беременна, Шон. Я больше не могу ждать. Мне нужно жить настоящей жизнью.

Он медленно кивает. Он все понял.

– Ты сможешь уснуть?

– Я бы заснула быстрее, если бы ты был рядом.

– Я могу остаться.

– Надолго?

– На улице еще светло. Я могу побыть с тобой еще пять-шесть часов. Если только убийца не нанесет новый удар. Тогда я должен буду уйти.

– Если это случится, я хочу, чтобы ты ушел. Но я не думаю, что до этого дойдет.

Шон похлопывает меня по плечу. Я ненавижу этот жест.

– Спи спокойно. Я пойду смотреть телевизор.

– Разбуди меня, если тебе надо будет уйти. Я не хочу просыпаться одна.

– Обязательно.

Он целует меня над ухом. Это мне нравится. Когда он выходит из спальни, я взбиваю подушку так, чтобы она загораживала свет из окна, отворачиваюсь к стене и закрываю глаза. В голове у меня по-прежнему эхом звучат слова Малика. Они мечутся внутри черепной коробки, как летучие мыши в пещере. Как он сумел настолько ко мне подобраться? Что ему известно обо мне, чего не знаю я сама? И откуда он это знает?

Еще в далеком детстве у меня возникло ощущение, что мир – не такая уж плохая штука, которая развивается по своим законам, вот только законы эти оставались для меня непонятными. Мне казалось, что та часть моего мозга, которая способна расшифровать значение символов жизни, недоступна из-за каких-то химических нарушений у меня в голове. И только во сне я могу попасть в это место. Но даже тогда лица выглядят смазанными, а слова – исковерканными, словно их произносят, прижав ко рту платок. Будучи подростком, я экспериментировала с методиками, которые предположительно давали людям возможность управлять своими снами, но мне не повезло. До сегодняшнего дня подсознание остается неподвластным моему разуму и во мне сосуществуют две враждебные нации, разделенные тщательно охраняемой границей. А когда мне действительно снятся сны, в них преобладают неразбериха и страх. Я чувствую себя гостьей в чужой стране, пытающейся прочесть вывески на иностранном языке, и молюсь только о том, чтобы суметь найти обратную дорогу к пробуждению. Ничего из того, что я видела во сне, не имеет отношения к смерти отца – во всяком случае, в том виде, в каком мне ее описывали. Когда сон набрасывает покрывало на мой воспаленный мозг, я снова спрашиваю себя, а не может ли быть так, что давным-давно взрослые договорились беречь меня от реальности, считая ее настолько сокрушительной, что я могу не выдержать.

Похоже, так думает и Натан Малик.

Я не замечаю, когда бодрствование сменяется сном, потому что мои сны столь же яркие, как и все то, что происходит наяву. В этот раз я снова оказываюсь на острове, в древнем грузовичке пикапе, и еду в нем по пастбищу, а за рулем сидит мой дед. Он показывает мне коров: одни пасутся у ограды, другие с тупым удовлетворением стоят у воды. Ноздри мне обжигает резкий запах табака. Тупоносый капот пикапа проржавел, и его украшают вмятины от бесчисленных столкновений. Двигатель надсадно хрипит, когда дедушка по длинному склону направляет грузовичок к вершине холма.

По другую сторону холма лежит пруд. Я много раз играла на его берегу и купалась там, но сегодня мне страшно. Там меня поджидает нечто ужасное. Нечто такое, чего мне не хочется видеть. Я знаю, что не вынесу этого. Я знаю, что оно там, но дедушка этого не знает. А я не могу предостеречь его. Мой рот накрепко запечатан. Мне остается только сидеть на рваном виниловом сиденье, молясь, чтобы Господь уберег нас от надвигающегося ужаса…

Внезапно раздается удар грома, и я просыпаюсь посреди насилия, разыгравшегося в темноте надо мной и вокруг меня. Мелькают мускулистые руки, могучие кулаки крушат плоть и кости. Я хочу бежать, но прикована к постели. Соперники молча и яростно, с единственным намерением убить, сражаются из-за меня. Я уже наблюдала эту схватку раньше, но сегодня – в отличие от других ночей – я вижу белки глаз, сверкающие на черном пятне лица одного из них. Лицо поворачивается в сторону окна спальни, и я узнаю отца.

И тогда я кричу.

 

Глава двадцатая

Я открываю глаза и смотрю в темноту. Я знаю, что кошмары ушли, потому что маленькие зубы снова терзают мои внутренности.

Мне нужно выпить.

Часы на ночном столике показывают 5:53 утра. Я проспала больше двенадцати часов. Шон, должно быть, давно ушел. Он пообещал разбудить меня, если ему придется уйти, но наступило утро и я лежу одна. Меня это не слишком удивляет. Шону уже случалось нарушать свои обещания. Да и сама я пару раз отличилась тем же. Супружеская измена не похожа на сказку.

Шон, скорее всего, лежит сейчас в постели с женой. Вскоре он проснется и поедет в штаб-квартиру ФБР, чтобы продолжить работу с Кайзером и другими агентами. Снова и снова прослушивать запись моего разговора с Маликом, вновь изучать под микроскопом все улики, найденные на месте преступления, и ждать, пока я решу, что в состоянии выдержать еще одно совещание с агентами Бюро.

Но сегодня этого не будет.

Лежа в темноте, я абсолютно точно знаю одно: я должна вернуться в Мальмезон. Сегодня же! Я могу быть уверена в том, что кровавый след на полу спальни оставлен моей собственной ногой двадцать три года назад, но пока это не доказано, такая информация ничего мне не дает. Я не могу двигаться дальше. Но у меня есть необходимые знания и инструменты, чтобы доказать это, и мне не будет покоя, пока я не сделаю этого. Я всегда держу чемоданчик судебно-медицинского эксперта наготове – в нем есть реактивы для тестов, которые выходят за пределы моей специальности, – так что уже через двадцать минут могу отправиться в путь. Я не намерена зря терять время, тем более что на сборы мне требуется совсем немного. Сегодня понедельник, и я не хочу торчать в пробке.

Я иду по коридору в кухню, чтобы приготовить кофе, и вдруг мой нос улавливает запах сигарет. Потом я слышу кашель из гостиной. Шон бросил курить год назад.

Я на цыпочках крадусь в конец коридора. Гостиная погружена в темноту. Когда глаза привыкают к темноте, я вижу силуэт мужчины, сидящего на диване.

Я протягиваю руку и включаю верхний свет.

Шон сидит в одних трусах и расстегнутой оксфордской рубашке из рогожки. Лицо у него изможденное и осунувшееся, таким я его никогда не видела. Он похож на человека, на глазах которого только что произошло страшное несчастье. Несчастье с его собственной семьей.

– Шон? Что ты тут делаешь?

Он не смотрит на меня.

– Думаю.

Я осторожно подхожу к дивану и гляжу на него сверху вниз. На кофейном столике стоит бутылка ирландского виски «Бушмилз», рядом блюдце, полное окурков. Бутылка совсем недавно была полной, но теперь она на две трети пуста. Здесь же валяется развернутая газета, и со страницы на меня смотрит Натан Малик. Рядом с его портретом напечатан и маленький снимок: Малик, заслоняясь рукой от репортера, идет в сопровождении полицейских по Гравье-стрит. Ее еще называют голливудским бульваром. Это короткий путь между Управлением полиции Нового Орлеана и центральными камерами предварительного заключения.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Нет.

– Ты был здесь всю ночь? В доме, я имею в виду.

– Нет.

Он по-прежнему избегает смотреть на меня.

– Ты пообещал разбудить меня, если тебе придется уйти.

– Я пробовал. Ты не просыпалась.

– Куда ты ходил?

Наконец он поднимает на меня глаза. Они ничего не выражают.

– Они знают, Кэт.

– Кто знает? И что?

– Все.

– Что случилось, Шон? О чем ты говоришь?

– О нас. Все знают о нас.

Я делаю шаг назад.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто-то проболтался. – Он пожимает плечами с таким видом, как будто ему все равно. – Сомневаюсь, что это был Кайзер. Может быть, его водитель, не знаю. Но слушок дошел до оперативной группы. К вечеру об этом говорил весь департамент.

– Ты бы не вел себя так, если бы речь шла только о слухах, курсирующих по департаменту полиции.

Он качает головой.

– Кто-то позвонил Карен. Точнее, жена детектива, которого я выставил дураком около года назад. Она позвонила Карен и расписала все ей в самых мрачных красках.

Я уже несколько месяцев ожидала чего-нибудь в этом роде. Но теперь, когда это наконец произошло, я ощущаю лишь какую-то пустоту в груди.

– И?

– Карен позвонила мне по сотовому около восьми вчера вечером. Она сказала, чтобы я не приходил домой.

– Как ты поступил?

– Я попытался поговорить с нею.

– Не по телефону? Ты поехал домой?

Он кивает.

– Она меня не впустила.

– У тебя есть ключ.

Шон негромко смеется, но в смехе нет веселья, он звучит жутковато.

– Она поменяла замки.

«Молодец, Карен!» – думаю я про себя.

– Она пригласила слесаря, и тот поменял эти проклятые замки во всем доме, все до единого.

Я бросаю взгляд на венецианское окно. Слабое голубоватое свечение проглядывает сквозь темноту в левой части озера. Это восходит солнце. Мне надо поторапливаться.

– Послушай, я знаю, что момент неподходящий… но мне пора уезжать.

Он непонимающе смотрит на меня.

– Уезжать?

– Да.

– Ты готова к разговору с ФБР?

– Нет. Я возвращаюсь в Натчес.

Он трет глаза, как человек, приходящий в себя после долгого сна.

– О чем ты говоришь? Ты только что приехала оттуда. Для чего ты хочешь туда вернуться?

Шон пьян, поэтому бессмысленно пытаться объяснять ему причины моего поведения. Да и времени у меня на это нет.

– Послушай, я здесь пока что не нужна. А мне надо вернуться домой.

Он делает широкий жест рукой.

– Я думал, это и есть твой дом.

– Я должна узнать, что произошло в той комнате, моей старой спальне. Что случилось в ночь, когда умер отец.

– Но ты же не можешь просто взять и уехать. Малик полагает, что у него есть какая-то приманка для тебя. Без тебя мы не раскроем это дело.

Перед глазами у меня встает образ психиатра: одетая в черное фигура, глядящая в коридор подобно обеспокоенному папаше.

– Где сейчас Малик? О чем эта статья в газете?

– Малик сидит в окружной тюрьме Нового Орлеана. Он отказался выполнить постановление суда. В газете «Пикаюн» накатали большую статью о его высоких моральных принципах, которыми он якобы руководствуется в своем противостоянии федералам. Кое-кто считает Малика героем: мол, он защищает право на неприкосновенность частной жизни своих пациентов. Другие уверены, что он убийца или покрывает убийцу. Но все согласны с тем, что он остается единственным ключиком к раскрытию этого проклятого дела.

Новости меня не удивляют.

– Послушай, я сделала то, чего хотел от меня Кайзер. Прямо сейчас я ничего не могу больше сделать. Я эксперт по укусам, но они взяли другого специалиста, который выполняет эту работу. Изменить ход событий я не в силах. От меня больше ничего не зависит. Я еду домой.

Шон трясет головой, словно старается протрезветь.

– Вчера вечером ты спросила, могу ли я отказаться от всего ради тебя. Я сказал, что могу.

Я киваю, но не говорю ни слова.

– В общем… теперь мы можем быть вместе. Прямо сейчас. И ничего ждать не надо.

Больше года я мечтала о том, чтобы услышать эти слова, но теперь, когда он произнес их, я чувствую лишь печаль и тоску.

– Ты не сам сделал выбор, Шон. Ты попался, и у тебя нет другого выхода. А это разные вещи.

Он выглядит так, словно не верит своим ушам.

– Ты серьезно?

– Помимо всего прочего, ты пьян. Ты не знаешь, что будешь чувствовать, когда протрезвеешь. Откуда я знаю, может быть, ты будешь умолять Карен простить тебя и разрешить ночевать дома. Я не хочу выглядеть стервой в твоих глазах, о'кей? Я люблю тебя. Но мне предстоит сделать кое-что важное, и я не могу отложить этого только потому, что вчера вечером ты попался в ловушку.

– Ты настоящая стерва.

Мой смех похож на короткий, грубый лай, и он удивляет даже меня саму.

– Спасибо на добром слове.

 

Глава двадцать первая

Приехав в Мальмезон, я обнаруживаю, что ворота из кованого железа распахнуты настежь. Неужели в поместье приехала очередная экскурсия? Так вроде сезон неподходящий. Медленно и осторожно следуя слепым поворотам подъездной дорожки с высокой насыпью по обеим сторонам, которая ведет к центральному входу, я объезжаю особняк и останавливаюсь на гравиевой площадке позади двух жилых зданий для слуг и розового сада.

Здесь же стоят «максима» матери, голубой «кадиллак» Пирли и «линкольн» дедушки. Рядом пристроилась чья-то «акура», которая мне незнакома. Двигатель «линкольна» еще работает. За рулем сидит водитель моего деда. Билли Нил не делает и попытки поздороваться, лишь смотрит на меня с непонятным злорадством.

Я уже собралась было подойти к нему и поинтересоваться, в чем дело, как из розового сада, из-за шпалер для цветов, выходит мой дед. На нем модный элегантный костюм, сшитый портным из Гонконга, который два раза в год навещает Натчес, снимая мерки в номере местного мотеля. Темная ткань оттеняет серебряную белизну волос деда, а из нагрудного кармашка пиджака кокетливо выглядывает белый шелковый платочек.

Билли Нил вылезает из «линкольна» и открывает заднюю дверцу, но к этому времени дед уже заметил меня и теперь направляется в мою сторону. Нил облокачивается на багажник автомобиля и закуривает, всем своим видом выражая оскорбительное высокомерие.

– Кэтрин? – окликает меня дедушка. – Ты приезжаешь уже второй раз за три дня. Что происходит?

Мне не хочется лгать относительно цели своего приезда сюда, хотя я понимаю, что, узнав ее, он расстроится.

– Я вернулась, чтобы закончить работу в спальне.

Он останавливается в паре футов от меня, и в его голубых глазах вспыхивают искорки интереса.

– Ты имеешь в виду следы крови, которые ты обнаружила?

– Да. Я хочу осмотреть всю комнату на предмет наличия других пятен крови и вообще любых трассеологических улик. Скорее всего, мне придется осмотреть и остальные помещения в здании.

Искорки в его глазах гаснут.

– Какие улики ты рассчитываешь обнаружить? Доказательства чего?

– Я еще не знаю, что они покажут. Но уверена, что сумею найти то, что могло сохраниться и через двадцать три года.

Он бросает взгляд на часы.

– Ты собираешься сделать все сама?

– Вряд ли это получится, хотя я и собиралась. Все мое снаряжение влезло в багажник машины. Но если то, что я обнаружу, может послужить доказательством для суда…

– Для суда? – Он не сводит с меня глаз, внимательно слушая каждое слово. – При чем тут доказательства для суда?

Ну почему он вынуждает меня называть вещи своими именами?

– Послушай, я помню, как ты говорил, что, скорее всего, это я занесла кровь из сада в спальню в ту ночь, но…

– Но что?

– Но в ту ночь шел дождь, дедушка. Сильный дождь.

Он кивает с таким видом, словно только сейчас вспомнил об этом.

– Ты права.

– Дело не в том, что я тебе не верю. Но я не могу не думать о дожде. Как можно занести на подошвах достаточное количество крови, пройдя около тридцати ярдов по сырой траве?

Он улыбается.

– Ты такая же одержимая и дотошная, как и я.

Я не могу не улыбнуться в ответ.

– Я, конечно, могла бы сама сделать все необходимое, но тогда встанет вопрос о моей объективности. Если я окажусь замешанной в какие-либо процессуальные действия, то есть если я сама обнаружу какие-то улики, то их ценность будет поставлена под сомнение. У меня есть знакомые в экспертно-криминалистической лаборатории штата в Батон-Руж. Они всегда готовы подработать на стороне. Реконструирование событий на месте преступления, выступление в качестве экспертов в уголовном суде…

– Миссисипи или Луизианы?

– Луизианы.

Дед рассеянно кивает, размышляя о чем-то своем, исключительно важном для него.

– Они за полдня могут осмотреть мою спальню и снять все на пленку. В этом случае все обнаруженные улики будут считаться безупречными. Честно говоря, я вряд ли могу претендовать на объективность в этом деле.

– Прекрасно тебя понимаю.

Он оглядывается через плечо на водителя, потом переводит взгляд на меня.

– Ты ведь не возражаешь, чтобы я занялась этим, дедушка?

Кажется, он меня не слышит. Удар, который случился с ним в прошлом году, по мнению врачей, не должен был повлиять на мыслительные способности, но иногда я в этом не уверена.

– Чья это машина? – спрашиваю я, указывая на «акуру».

– Это автомобиль Энн, – отвечает он, думая о своем.

Тетя Энн редко навещает Мальмезон. Ее бурная личная жизнь давно стала причиной того, что она отдалилась от дедушки и бабушки. И сейчас только моя мать пытается хоть как-то упорядочить ее существование, но эти усилия, по большей части, пропадают впустую. Когда Энн перевалило за двадцать, ей поставили диагноз «биполярное расстройство», и моя тетя – красавица и любимый ребенок в семье – стала притчей во языцех для местного высшего света, живым свидетельством того, что богатство не обязательно несет с собой счастье в личной жизни.

– Она приехала навестить маму? – спрашиваю я.

– Сейчас она с Гвен, но вообще-то приехала повидаться со мной.

– Что ей нужно?

Дедушка устало вздыхает.

– Что ей всегда нужно?

Деньги. Мама рассказывала мне, что много лет назад моя тетя опустошила доверительный фонд, который организовал для нее дед. Тем не менее она без зазрения совести обращается к нему за деньгами всякий раз, когда они ей нужны.

– Мама говорит, что новый муж Энн избивает ее.

Дедушка стискивает зубы, на лице его появляется жесткое выражение, и я чувствую, как в нем разгорается гнев человека, который привык судить остальных мужчин, руководствуясь собственными строгими принципами и правилами.

– Если она попросит у меня помощи в решении этой проблемы, я вмешаюсь.

Я хочу спросить, дал ли он Энн денег, как она просила, но не решаюсь. Скорее всего, он мне не ответит.

Дед снова смотрит на часы.

– Кэтрин, у меня назначена встреча с одним из членов Комиссии штата Миссисипи по азартным играм. Я должен поговорить с ним о нашем казино «Мэзон ДеСалль». Но я рассчитываю скоро вернуться.

Я вспоминаю макет, который он показывал мне в библиотеке и его планы о федеральной сертификации племени индейцев натчесов.

– А-а, да. Удачи.

На противоположной стороне парковочной площадки Билли Нил демонстративно подносит к лицу руку и показывает на часы. Дед машет рукой в знак того, что все понял, и пристально смотрит мне в глаза, как будто намереваясь внушить нечто очень важное. Глядя в его голубые гипнотические глаза, я в полной мере ощущаю мощь его харизмы. Оказывается, его мыслительные способности ничуть не пострадали.

– Кэтрин, – произносит он мрачным и торжественным голосом, – я хотел бы, чтобы ты отложила свои дела до моего возвращения с этой встречи. Я задержу тебя не более чем на час или около того.

– Почему?

Он берет меня за руку.

– Это очень деликатный вопрос. Личного характера. Он касается тебя.

– Меня? – Я чувствую, как начинает кружиться голова. – Тогда скажи мне об этом сейчас. Я собиралась позвонить в криминалистическую лабораторию и отдать необходимые распоряжения.

– Здесь неподходящее место для этого, дорогая. Мы поговорим у меня в кабинете.

– Тогда давай пойдем к тебе.

– Сейчас я не могу. У меня встреча.

Я в отчаянии качаю головой.

– Я устала бродить в темноте, дедушка. Если хочешь, чтобы я отложила свои дела, ты должен прямо сейчас сказать мне, в чем дело.

На какое-то мгновение глаза его вспыхивают сердитым огнем. Но вместо того чтобы отругать меня, он медленно обходит мою «ауди» и усаживается на сиденье для пассажира. Я опускаюсь рядом с ним на место водителя, но он не смотрит на меня, уставившись невидящим взглядом прямо перед собой, сквозь ветровое стекло.

– Послушай, – обращаюсь я к нему. – С того момента, как я обнаружила кровь в своей спальне – хотя правильнее будет сказать, задолго до этого, – у меня было чувство, что ты что-то утаиваешь от меня. Что-то о том, что произошло той ночью. Я уверена, ты думаешь, будто защищаешь меня, но я больше не ребенок. И уже давно. Так что, пожалуйста, расскажи мне наконец, в чем дело.

Он не сводит глаз с красного моря роз в саду.

– Дождь, – бормочет он. – Какими же мы были глупцами, когда думали, что сможем обманывать тебя всю жизнь! – из груди его вырывается тяжелый вздох. – Ты всегда отличалась чрезмерно развитой интуицией. Даже когда была совсем маленькой.

Руки и ноги у меня начинает трясти мелкая дрожь.

– Пожалуйста, побыстрее.

Дедушка вдруг резко поворачивается ко мне, и на лице у него выражение врача, который должен сообщить пациенту дурные известия.

– Дорогая, твой отец умер не там, где мы говорили.

Сердце у меня замирает, меня охватывает странное оцепенение.

– И где же он умер?

– Люк умер в твоей спальне.

В моей спальне… Оцепенение внутри меня сменяется леденящим холодом. Я замерзаю изнутри. Я отвожу глаза, и взгляд мой натыкается на розы, которые я всегда ненавидела.

– Как он умер?

– Посмотри на меня, Кэтрин. Посмотри на меня, и я расскажу тебе все, что знаю.

Я с трудом поворачиваюсь, смотрю в его испещренное морщинами лицо патриция, и дед негромким мягким голосом начинает свой рассказ:

– Я был внизу, читал. Вдруг я услышал выстрел. Он был приглушенным, но я сразу понял, что это такое. Он был очень похож на выстрел из наших винтовок М-1, когда мы зачищали японские блиндажи после того, как над ними поработали огнеметы. Услышав выстрел, я выскочил наружу. Я увидел мужчину, убегавшего от восточного помещения для слуг. От твоего дома. Я не стал его преследовать. Я побежал к вам, чтобы взглянуть, не пострадал ли кто-нибудь.

– Убегавший мужчина был чернокожим, как ты и говорил раньше?

– Да. Когда я вбежал внутрь, то увидел, что твоя мать спит в своей постели. Я бросился в твою комнату. Люк лежал на полу, он был ранен в грудь. Рана обильно кровоточила. Ружье валялось рядом с ним на полу.

– А где была я?

– Не знаю. Я осмотрел рану Люка и понял, что она смертельная.

– Он сказал что-нибудь?

Дед отрицательно качает головой.

– Он уже не мог говорить.

– Почему?

– Кэтрин…

– Почему?

– Он захлебнулся собственной кровью.

– Кровью из раны на груди?

– Дорогая, ружье было заряжено дробью, способной изрешетить крупного зверя. Внутренние повреждения были несовместимы с жизнью.

Я отгоняю от себя боль, сосредоточившись на деталях.

– Ты прикасался к ружью?

– Я поднял его и понюхал дуло, чтобы убедиться, что из него стреляли. Выстрел действительно был сделан из него.

– Ты вызвал полицию?

– Полицию вызвала Пирли. Она позвонила, как я тебе уже говорил, чтобы узнать, все ли с тобой в порядке. Остальное было почти так, как я тебе рассказывал. Твоя мать проснулась, а через несколько секунд в спальню вошла ты.

– А где была я? Я хочу сказать… это ведь случилось в моей спальне.

Он на мгновение задумывается.

– Снаружи, я полагаю.

– Кто перенес тело папы в розовый сад?

– Я.

– Для чего?

– Чтобы защитить тебя, естественно.

– Что ты хочешь этим сказать?

Дедушка ерзает на сиденье, но не сводит с меня глаз, в которых я вижу искренность и уверенность в своей правоте.

– Тебе было восемь лет от роду, Кэтрин. Твоего отца застрелил грабитель, застрелил в твоей спальне. Если бы эта история появилась в местном «Игзэминере», то досужим домыслам и сплетням не было бы конца. Что с тобой случилось до того, как в комнате появился Люк? Может быть, тебя пытались растлить? Изнасиловать? В нашем маленьком городке эти сплетни сопровождали бы тебя всю жизнь. Я не видел причины, почему ты должна пройти через все это, равно как и твоя мать. Люк был мертв. Какая разница, где обнаружила его тело полиция?

– Мама знает об этом?

– Естественно.

– А Пирли?

– Именно Пирли помогала мне отмывать кровь Люка со стен и пола до приезда полиции. Собственно, это не имело ровным счетом никакого значения. Им даже и в голову не пришло осмотреть жилые помещения для слуг.

– Почему?

Он смотрит на меня с таким выражением, словно ответ очевиден и не нуждается в пояснениях.

– Они поверили тому, что я рассказал им. Люк лежал мертвым под кизиловым деревом в розовом саду. Я сообщил им, что произошло, и на этом все закончилось.

Невозможно представить, чтобы полиция вела себя столь пассивно в Новом Орлеане, даже в тысяча девятьсот восемьдесят первом году. Но в Натчесе, да еще двадцать лет назад? Какой местный полицейский рискнул бы усомниться в словах доктора Уильяма Киркланда, особенно если учесть, что его зять только что был убит?

– Они вообще проводили хоть какую-нибудь судебно-медицинскую экспертизу? Осматривали территорию на предмет поиска следов крови и других улик?

– Да, но, как ты сама заметила, шел сильный дождь. Так что они не проявляли чрезмерного усердия. Это была печальная ночь, и все стремились побыстрее покончить с неприятными обязанностями.

Я смотрю сквозь розовый сад на помещение для слуг, которое было моим домом в течение шестнадцати лет. Потом перевожу взгляд направо, на кизиловое дерево, под которым, как я считала всю свою сознательную жизнь, встретил смерть мой отец. Люк был мертв… Какая разница, где обнаружила его тело полиция? Но мне, разумеется, было не все равно. Мне было совсем не все равно.

– Но, дедушка… А что, если бы со мной действительно что-то случилось? Ты разве никогда не думал об этом?

Прежде чем он успевает ответить, к моей «ауди» подъезжает «таун кар» и останавливается напротив пассажирской дверцы. Билли Нил многозначительно смотрит на деда.

– Какого хрена ему не сидится на месте?

Дедушка недовольно морщится, услышав столь грубое словечко из моих уст, но жестом дает Билли понять, чтобы он отъехал. Выждав несколько секунд, водитель повинуется.

– Разумеется, я думал о такой возможности, моя дорогая. Я сам осматривал тебя после того, как уехала полиция.

– И?

– Я не обнаружил никаких признаков насилия.

– Ты осматривал меня на предмет сексуального насилия?

Он снова вздыхает. Мой прямой вопрос его явно смутил.

– Я внимательно осмотрел тебя. С тобой ничего не случилось. В физическом смысле, я имею в виду. Психологический шок был налицо, разумеется. Ты перестала разговаривать и молчала целый год.

– Что, по-твоему, я видела?

– Я не знаю. Если предполагать не самое худшее, грабитель мог обнажиться перед тобой. Полагаю, он мог ласкать тебя или заставить тебя ласкать его. С другой стороны… весьма возможно, ты стала свидетелем того, как убили твоего отца.

Я хочу спрятать свои дрожащие руки – дед презирает слабость – но мне некуда их девать. Но тут он накрывает своей сильной, большой рукой, на которой уже видны возрастные пятна, обе мои руки и крепко сжимает, чтобы унять мою дрожь.

– Ты что-нибудь помнишь о той ночи?

– Только после того момента, как я увидела тело. Но мне часто снятся кошмары. Я вижу, как папа борется с человеком без лица… И другие вещи. Но ничего такого, что имело бы смысл.

Он сильнее сжимает мои руки.

– Это не кошмары, дорогая моя. Это воспоминания. Я знаю, иногда я дурно отзывался о Люке. И да простит меня Господь, я лгал и тебе тоже. Остается надеяться, что это была ложь во спасение. Но в одном ты можешь быть уверена… Я говорил тебе об этом, и это истинная правда: Люк погиб, защищая тебя, сражаясь за твою жизнь. Он, наверное, действительно спас тебе жизнь. Ни один человек не в силах сделать большего.

Я закрываю глаза, но они все равно наполняются слезами. Я всегда испытывала некоторый стыд из-за проблем, которые отец привез с собой с войны. И услышать теперь, что он погиб как герой… Для меня это слишком.

– Кто это сделал, дедушка? Кто убил его?

– Этого никто не знает.

– Полиция хотя бы искала убийцу?

– Можешь поверить, я оказал необходимое давление. Но они ничего не нашли.

– Зато это могу сделать я. Я могу разъять на части место преступления – у меня есть инструменты, которых тогда еще не существовало.

Дед печально смотрит на меня.

– Я уверен, что ты в состоянии это сделать, Кэтрин. Но что это даст? Предположим, ты обнаружишь ДНК неизвестного мужчины. И что? В этом деле даже не было подозреваемых. Или ты собираешься взять образцы крови у каждого чернокожего в Натчесе? Их тут тысяч пять, не меньше. К тому же убийца мог уже умереть. Или давным-давно уехать из города.

– Ты хочешь сказать, что мне не следует даже пытаться найти убийцу отца?

Дед закрывает глаза. Но не успеваю я подумать, что он заснул, как он открывает их и пристально смотрит на меня. Со всей убежденностью, на которую только способен, он обращается ко мне:

– Кэтрин, всю сознательную жизнь тебя преследовали мысли о смерти. Теперь ты готова сделать шаг, который еще отделяет тебя от одержимости. А я хочу, чтобы моя внучка жила. Я хочу, чтобы у тебя была семья, дети…

Я яростно трясу головой, но не потому, что не хочу этого, а потому, что сейчас просто не могу думать об этом. И еще потому, что я ношу под сердцем ребенка…

– Этого хотел бы и Люк, – заканчивает свою мысль дед. – Этого, а не запоздалого, не имеющего ни малейших шансов на успех похода за справедливостью.

– Мне нужна не справедливость.

– Что же тогда?

– Мне нужен мужчина, который убил отца, единственный человек в мире, который знает, что случилось со мной в той комнате.

Дед молчит.

– В ту ночь со мной что-то случилось. Что-то плохое. И я должна знать, что именно.

Дедушка начинает что-то говорить, но я не разбираю слов. Мне кажется, что голос его доносится с другого конца продуваемого всеми ветрами поля. Высвободив руку, я рывком распахиваю дверцу автомобиля и пытаюсь выбраться наружу. Он пробует удержать меня, схватив за другую руку. Я стряхиваю его пальцы, выскакиваю и бегу к помещению для слуг.

Почуяв, что происходит что-то не то, из «линкольна» выпрыгивает Билли Нил и загораживает мне дорогу.

– Пошел прочь, дерьмо собачье! – кричу я ему.

Он пытается схватить меня за руки, но я ускользаю и бегу в противоположную сторону. Не оглядываясь, я мчусь вниз по склону холма, к излучине реки, туда, где в тени деревьев притаился амбар, служившей студией и спальней моему отцу. Здесь я буду в безопасности. Позади меня слышны голоса, один из них принадлежит Пирли. Но я бегу дальше, не останавливаясь и размахивая руками, как насмерть перепуганная маленькая девочка.

 

Глава двадцать вторая

Я не могу попасть в амбар. Впервые святилище и убежище отца закрыто для меня. На дверях висят огромные замки, а потайные ходы, которыми я пробиралась внутрь в течение многих лет, заколочены досками. Если бы я нашла лестницу, то могла бы попробовать влезть через чердачное окно. Я не успеваю приступить к поискам, как слышу голос Пирли, который доносится до меня со стороны особняка.

Она бежит вниз по склону холма в своей белой униформе. То, что ей уже давно перевалило за семьдесят, похоже, не помеха. Ее костлявые ноги передвигаются рывками, отчего она похожа на марионетку, которую дергают за невидимые ниточки. Но бежит она очень быстро. Я жду у амбара, наблюдая за нею и с удивлением думая, что же такое важное она хочет мне сказать. Воздух пахнет рекой, протекающей позади амбара: гниющими водорослями, дохлой рыбой, лягушками, змеями, скунсами. Здесь всегда было полно комаров, но отец, похоже, никогда не обращал на них внимания.

– Что ты здесь делаешь? – окликает меня Пирли.

– Я хочу заглянуть в амбар.

Она останавливается, тяжело дыша.

– Зачем?

Потому что я хочу побыть рядом с отцом. Потому что на его могиле я ничего не чувствую. Потому что здесь, в месте, где хранятся его последние скульптуры – которые я попросила не продавать, – я ощущаю некое единение с ним, которое никогда не прерывалось и даже не ослабевало…

– Просто мне пришла в голову такая блажь! – дерзко отвечаю я. – Почему амбар заперт?

– Здесь хранятся все работы мистера Люка.

– Все? А я считала, что здесь осталась лишь парочка непроданных скульптур.

– Так оно и было раньше. Но твой дедушка выкупил все остальные. Как только какая-нибудь из них выставляется на продажу, он покупает ее. Так что теперь здесь хранится, по меньшей мере, десяток произведений твоего отца. И некоторые весьма крупные его работы.

Это кажется мне невозможным.

– Для чего дед это делает? Они ему никогда не нравились.

Пирли пожимает плечами.

– Наверное, на них можно заработать большие деньги. Они, эти статуи, дорого стоят, ведь так? Некоторые из них он привез даже из Атланты.

– Кое-кто из коллекционеров считает их замечательными. Но они не стоят тех денег, которые для дедушки имеют значение.

Пирли делает шаг вперед и пристально смотрит мне в глаза.

– Что случилось в машине? Почему ты побежала сюда как угорелая?

Я отворачиваюсь к амбару.

– Дедушка наконец сказал мне, где на самом деле умер папа.

Она обходит меня, чтобы заглянуть мне в глаза. И в ее глазах я вижу страх.

– Чего ты боишься, Пирли? Что, по-твоему, он мне сказал?

– Я ничего не боюсь! Расскажи мне то, что услышала от него.

– Он сказал, что папа умер не под деревом. Его застрелили в моей спальне, когда он боролся с грабителем, защищая меня.

Пирли замерла, не в силах пошевелиться.

– Что еще он тебе сказал?

– Он сказал, что ты помогала смыть папину кровь со стен и пола.

Пожилая женщина опускает голову.

– Как ты могла так поступить? Как ты могла лгать мне все эти годы?

Пирли качает головой, по-прежнему не поднимая глаз.

– Я не жалею о том, что помогла смыть кровь тогда. Если бы ты узнала, что все было не так, как мы тебе сказали, это не привело бы ни к чему хорошему.

– Ты не можешь знать наверняка! И разве не лучше знать правду, какой бы она ни была?

Она наконец поднимает голову, и я вижу бурю эмоций в ее глазах.

– Наверное, ты живешь еще недостаточно долго, чтобы понять это, но есть вещи, которых лучше не знать. Особенно если ты – женщина.

– Почему ты так говоришь?

– Если бы люди знали, что на самом деле думают и делают остальные, то в тюрьме не осталось бы свободных мест. И, наверное, не осталось бы ни одной семьи, которая не пострадала от этого. Семей как таковых вообще не осталось бы, если на то пошло. Особенно черных семей.

– Я хочу знать правду, Пирли. Я не хочу, чтобы меня оберегали и защищали. Я не хочу, чтобы мне лгали. Мне нужна правда, какой бы горькой она ни была.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, девочка моя. Тебе кажется, что ты знаешь, но это не так.

Я беру ее за руку.

– Тебе известно все, что когда-либо происходило в этой семье Что еще ты скрываешь от меня?

– Ничего не скрываю! Доктор Киркланд все сделал правильно в ту ночь. Ничего хорошего не вышло бы, если бы все начали говорить, что тебя могли изнасиловать. Пожилые белые дамы злорадствовали бы и перешептывались, стоило тебе показаться им на глаза. Ни к чему тебе было это клеймо. Во всяком случае, не в таком маленьком городке, как наш.

– Мне плевать, что подумают люди! И раньше, и сейчас, и потом. И ты это знаешь.

Пирли кивает.

– Ладно, ты сильная девочка. И всегда была такой. Но даже тебе такой скандал и даром не нужен. А теперь давай вернемся в дом. Единственный ключ от амбара хранится у доктора Киркланда, а он уехал на встречу. Тебе придется подождать его, чтобы попасть внутрь.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда мой сотовый начинает наигрывать мелодию группы U2. Это Шон. Мой первый порыв – не отвечать на его вызов, но потом что-то заставляет меня передумать.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Сядь, если стоишь, – грубым с похмелья голосом хрипит Шон. – Сегодня в восемь часов утра Натан Малик предоставил полиции список своих пациентов.

Я не могу в это поверить. Не может быть, чтобы человек, сидевший в концентрационном лагере в качестве пленника красных кхмеров, сломался после одной-единственной ночи, проведенной в окружной тюрьме.

– Он уже вышел на свободу?

– Угу. Как и ты, мы решили, что это выглядит подозрительно. С чего бы это Малик из принципа сначала отправился в тюрьму, а потом взял и раскололся? Такое впечатление, что он хотел привлечь к себе внимание, а добившись желаемого, отступился. В общем, Кайзер вдруг сообразил, что без историй болезней и записей Малика мы не можем быть уверены, что список пациентов, который он нам передал, полный. Поэтому он добился постановления суда, разрешающего нам сравнить этот список с файлами в компьютере Малика. Угадай с трех раз, что мы нашли. Там вообще не было никаких записей. Кто-то успел стереть всю информацию с жестких дисков в его офисе.

В это я могу поверить.

– Данные еще можно восстановить. Вам нужно…

– Ты не слушаешь меня, Кэт. Данные стерты. Полностью. Специалисты из ФБР говорят, что так мог сделать только тот, кто действительно разбирается в компьютерах.

– Малик и сам мог с этим справиться.

– Подожди минутку… Мне нужно бежать, Кэт. У нас начинается запарка. Я скучаю по тебе.

Он заканчивает разговор, и я остаюсь полностью оторванной от прежней жизни.

– Плохие новости? – интересуется Пирли.

– Не очень хорошие, – отвечаю я, раздумывая над тем, есть ли в списке, который предоставил полиции Малик, хотя бы один его нынешний пациент.

Я неохотно поворачиваюсь спиной к амбару и поднимаюсь вслед за Пирли по склону.

Когда мы добираемся до парковочной площадки, из розового сада выходят моя мать и тетя Энн. Обе катят на колесиках одинаковые чемоданы марки «Луи Виттон». Издалека их можно принять за близнецов, но, подойдя ближе, я вижу, что возраст оставил на лице тети свои отметины. Она всего на четыре года старше моей матери, но ей пришлось дорого заплатить за страсть к алкоголю и годы бурной жизни. Одна моя приятельница из Натчеса издала книгу о ее невезучем семействе, где написала: «Красивые женщины похожи на дома с привидениями». Мне всегда приходит на память эта фраза, когда я вижу тетю Энн. Когда она была совсем молоденькой, мальчишки всегда провожали ее домой. Классические черты делали ее красавицей не только по меркам маленького городка. Похоже, однако, красота принесла ей больше неприятностей, чем счастья, и к пятидесяти годам от нее не осталось и следа. Сейчас щеки Энн обвисли на высоких скулах, некогда вызывавших зависть у подружек, подобно обтрепанным парусам на гнилых мачтах дряхлого парусника. Глядя на паутину прожилок и вен, украшавших ее лицо, я невольно подношу руку к собственной физиономии, сознавая, что наступит день, когда тайное пьянство потребует с меня такую же плату.

– Что это вы делали у излучины реки? – интересуется мать. – Там же столько комаров, что они сожрут вас живьем.

– Мы смотрели на амбар, – отвечаю я. – Я хотела взглянуть на папины работы.

Улыбка на лице матери гаснет.

– Теперь они хранятся под замком.

Энн ставит чемодан, подходит ко мне и крепко, по-сестрински, обнимает. Ее объятие ничуть не похоже на небрежную мимолетную ласку матери. Потом она отступает на шаг и смотрит мне в глаза. У нее они голубые, как у деда, и почти такие же проницательные.

– Если бы я знала тебя хуже, Кэт, то решила бы, что ты плакала.

Я качаю головой, думая про себя, известно ли Энн, где на самом деле умер мой отец.

– Отлично. Оставь слезы мне. Как тебе живется в Новом Орлеане?

– Нормально. У меня все хорошо.

Она кивает, хотя невооруженным взглядом видно, что она мне не верит.

– Ты встречаешься с кем-нибудь из славных представителей сильного пола?

– Да, у меня есть поклонник.

– Он красив?

Я заставляю себя рассмеяться, хотя мне не до смеха.

– Да.

– Тебе повезло. Со временем тебе надоест любой мужчина, так что стоит, по крайней мере, выбрать того, на кого хотя бы приятно смотреть.

Энн с заговорщическим видом подмигивает мне, но у меня больше нет сил улыбаться. Глаза ее блестят, и это заставляет меня заподозрить, что у нее очередной приступ маниакального психоза.

– Энн скоро отправляется на побережье, – говорит мать. – Но сначала мы перекусим в кафе «Кастл». Почему бы тебе не переодеться во что-нибудь приличное и не присоединиться к нам?

Это последнее, что мне сейчас нужно. Но если я сошлюсь на то, что хочу взглянуть на скульптуры отца, мать вряд ли сочтет эту причину уважительной.

– Я бы с удовольствием. Но мне нужно кое-что сделать.

Мать выглядит расстроенной моим отказом.

– Например?

Я стараюсь подыскать предлог – любой предлог – для того, чтобы отказаться.

– Доктор Уэллс пригласил меня поплавать в бассейне.

Энн снова подмигивает мне.

– Это звучит намного лучше, нежели ленч в нашей компании. Ступай, Кэт. Надеюсь, мы с тобой скоро увидимся.

Самым невинным тоном, на какой только способна, я спрашиваю:

– Мам, у кого в городе выставлены папины работы?

– Ну, в библиотеке до сих пор стоит его скульптура. Еще одна выставлена в Клубе ветеранов Вьетнама в Дункан-парке – вертолет. За исключением этих двух и того, что хранится в амбаре, все остальные находятся в частных коллекциях. И большая их часть вывезена из Натчеса.

Я снова обнимаю Энн, потом перевожу взгляд на Пирли, которая наблюдает за нашей встречей, как молчаливый страж, и направляюсь к зарослям деревьев, за которыми притаился дом Майкла Уэллса.

Мой план заключается в том, чтобы, как только мать и тетка Энн уедут, вернуться, но они все стоят и разговаривают с Пирли, как будто у них впереди весь день. У меня не остается другого выбора, как сыграть свою роль до конца, и я углубляюсь в заросли.

Что-то движется среди деревьев справа от меня, и мне становится страшно. Но потом я узнаю Мозеса, садовника. Ярдах в тридцати от меня в клочковатой, жесткой траве он ставит под деревьями ловушки на кротов. Глядя, как он склонился к земле, я вспоминаю грабителя в описании деда – как он убегал от здания для слуг в ту ночь, когда погиб отец. Он был чернокожим. Мог ли это быть Мозес? Он живет у нас уже несколько десятилетий. Он всегда изрядно закладывал за воротник, и мне в голову приходит мысль, что у него вполне могли быть с отцом дела, касающиеся наркотиков.

Я сворачиваю к старику и даже прохожу несколько ярдов, но что-то заставляет меня остановиться, не доходя до него нескольких шагов. Мозес жил рядом – с самого моего детства и до той поры, пока мне не исполнилось шестнадцать. Может ли случиться, что он возжелал меня? Причем до такой степени, что забрался в комнату и начал домогаться меня? Может быть, он и до той ночи проделывал нечто подобное? Например, где-нибудь в саду Мальмезона? Или под оцинкованной крышей амбара? Не могло ли это оказаться для меня столь травмирующим, что я попросту заблокировала эти воспоминания? До разговора с Маликом подобные мысли не приходили мне в голову. Но теперь, вспоминая кошмары, которые снились мне долгие годы – черные безликие фигуры, вламывающиеся в мой дом, – я не могу не думать об этом. Мысль о том, что случайный грабитель прошел под дождем всю дорогу от шоссе до Мальмезона, всегда внушала мне определенное беспокойство. Но если бы этим грабителем был Мозес, ему пришлось бы пройти не более ста ярдов. Может ли он оказаться черным мужчиной без лица из моих ночных кошмаров? Тем демоном, который боролся с отцом в темноте?

Придется спросить об этом у Пирли.

Мозес все еще не видит меня. Позади Мальмезона Энн и моя мать по-прежнему разговаривают у машины. Я могу пробраться к дому Майкла так, что Мозес не заметит меня, но ведь Майкл должен быть сейчас на работе. Хотя кто мешает мне воспользоваться его бассейном? Я думаю о плоском камне, лежащем на цветочной клумбе. Пять-шесть минут, проведенных на дне его бассейна, наверняка помогут мне успокоиться. Я уже собираюсь бегом преодолеть последние заросли, когда из-за деревьев доносится шум мотора. Это «акура» тети Энн выезжает с парковочной площадки. Я слышу, как она переключает передачу, и машина медленно катится по извилистой подъездной дорожке по направлению к воротам.

– Мисс Кэтрин? – раздается позади меня хриплый голос, сожженный тысячами самокруток.

Я оборачиваюсь. Мозес, выпрямившись, глядит на меня поверх сваленных кучей ловушек на кротов.

– Это вы, мисс Кэтрин? Мои глаза уже не те, что раньше.

– Это я, Мозес, – откликаюсь я, шагая в сторону Мальмезона. – Смотри, не перетрудись в такую жару.

– Жара не причинит мне вреда. – Он смеется. – Я готов променять ее на холод в любой день.

Я машу ему рукой, разворачиваюсь и бегом устремляюсь обратно к дому.

 

Глава двадцать третья

Клуб ветеранов Вьетнама расположен ближе к Мальмезону, чем библиотека, поэтому я сначала еду туда. Построенное в главном парке города, маленькое одноэтажное здание начало свое существование в качестве магазина спортивных товаров на общественном поле для игры в гольф. Ветераны Вьетнама забрали его себе, когда поле для гольфа расширили до восемнадцати лунок, а в другой части парка был выстроен новый магазин спорттоваров. Они использовали его для заседаний групп поддержки, вечеринок и вообще в качестве места, где могли встречаться вне дома.

Обшарпанное здание располагается на длинном пологом склоне холма под окруженной дубами игровой площадкой, которую шестьдесят лет назад облюбовали для себя местные ребятишки. Напротив площадки высится Ауберн – довоенной постройки особняк, служащий штаб-квартирой одного из местных клубов садоводов. Через дорогу от Ауберна стоит паровоз, ставший для местной детворы чем-то вроде живого музея. Вдалеке я вижу общественный плавательный бассейн, единственный приличный бассейн в городе, в котором чернокожим детишкам дозволяется купаться вместе со своими белыми сверстниками. Последние четыре года он закрыт из-за нехватки денег на ремонт. Ниже по склону от здания Клуба ветеранов на солнце жарятся красные и зеленые теннисные корты, окруженные поросшими травой и огражденными проволочными заборами бейсбольными полями «малой лиги».

Я рассчитываю найти скульптуру работы отца внутри Клуба ветеранов – там, где видела ее в последний раз, – но, въезжая на парковочную площадку, замечаю сверкающие вертолетные лопасти, выступающие над самым коньком крыши. Они что, водрузили скульптуру на высоченный пьедестал? Я вылезаю из машины и сворачиваю за угол.

На лужайке высится конструкция размером с дом, сооруженная из деревянных балок с натянутыми на них парашютными полотнищами и маскировочными сетками. Внутри притаилась травяная хижина, которая вместе со стоящей перед ней армейской палаткой являет собой импровизированный военный лагерь. В центре его установлена стальная балка, на самом верху которой приварена скульптура работы отца: вертолет «хьюи» из полос шероховатой стали с раненым солдатом, подвешенным на лебедочном тросе к его брюху. Это одно из самых реалистичных произведений, когда-либо созданных отцом. Большая часть его работ, особенно последние, носила абстрактный характер – например, высокое дерево, растущее между двумя одинаковыми лестничными пролетами, которое украшает библиотеку. Но взлетающий вертолет нравится всем. Однако что он делает здесь, посередине составленной на скорую руку экспозиции, остается для меня загадкой.

– Я могу вам чем-то помочь, мисс?

Ко мне направляется коренастый мужчина с седеющей бородой. Он одет в рабочие брюки цвета хаки, черную тенниску и высокие сапоги «харлей-дэвидсон» для езды на мотоцикле. Мочку его левого уха украшает золотая серьга, а над правым плечом свисает перевязанный ленточкой конский хвост. Ему явно перевалило за пятьдесят. Точнее, его возраст приближается к шестидесяти.

– Надеюсь. Это мой отец создал вон ту скульптуру вертолета. Я приехала, чтобы взглянуть на нее.

Лицо мужчины озаряет улыбка.

– Вы дочка Люка Ферри?

Как приятно, когда во мне узнают не только внучку Уильяма Киркланда!

– Правильно. Вы знали его?

– Конечно. Не очень хорошо, разумеется, потому что он редко приходил на встречи. Он был не слишком общителен, по большей части молчал. Но зато он сделал для нас этот вертолет. Вот что я вам скажу: для любого, кто служил в Наме, военный санитарный вертолет «хьюи» – редкостной красоты штучка. Он похож на ангела-хранителя, который спускается с небес, чтобы вырвать тебя из ада.

Я киваю, пребывая в некоторой растерянности, потому что толком не знаю, для чего приехала сюда.

– Я думала, что вы держите его внутри здания.

– Большую часть года так оно и есть. Но четвертого июля священник из приходской церкви Святой Марии благословляет флот на озере Святого Иоанна. Там проходит лодочный парад, а потом и регата, чтобы выявить самую быстроходную посудину. Мы проводим ее каждый год в память тех, кто пропал без вести на войне. Чтобы не забыть о том, что было, понимаете? И вот уже четыре года подряд мы выставляем сюда вертолет вашего отца.

– И весь прошлый месяц он тоже простоял здесь?

Бородатый мужчина выглядит сбитым с толку.

– До сегодняшнего дня он был укрыт брезентом. Вообще-то я как раз и должен был разобрать все это сооружение. Мы привезли его с озера на открытой платформе, но занести внутрь не сподобились. Все мы немножко перебрали, вы понимаете, мисс. Но, доложу я вам, людям чертовски нравится смотреть, как наш «хьюи» плывет по озеру. Знаете, такое зрелище согревает душу. Особенно в последние пару лет, когда столько наших парней снова отправились за океан.

Я замечаю, что улыбаюсь.

– Папе бы это понравилось.

Ветеран кивает, потом протягивает мне руку.

– Джим Берли, мисс. Горжусь тем, что имею возможность познакомиться с вами.

– Кэт Ферри.

Еще одна улыбка.

– Кэт, да?

– Это сокращение от «Кэтрин».

– Ага, понимаю. Итак, чем могу помочь?

Скажите, что мой отец был хорошим человеком…

– Собственно, мне было всего восемь лет, когда отец погиб, поэтому он почти ничего не рассказывал мне о войне. Вам что-нибудь известно о том, чем он там занимался?

Берли ненадолго задумывается, потом теребит свою густую бороду.

– Почему бы нам не присесть в тени, вон там?

Я иду за ним к поцарапанному грязно-коричневому столу для пикника, установленному под дубом, и сажусь напротив. На крышке стола красуется наклейка с бампера автомобиля, на которой написано: «Для тех, кто сражался за нее, свобода имеет сладкий вкус, который никогда не познают те, кого они защищали».

– Ваш отец был спокойным и тихим парнем, – начинает Берли. – Полагаю, вам это известно. Люк, он ведь был на несколько лет младше меня. Отслужил свой срок в Наме чуть позже меня. Многие из тех, кто приходит сюда, тоже молчат и ведут себя очень сдержанно, но спустя какое-то время приоткрываются. Люк был не таким, он так и остался замкнутым. Но он вовсе не был недружелюбным или что-нибудь в этом роде. Просто ему было нужно больше свободного пространства, чем другим, понимаете? Это война сделала некоторых из нас такими.

Я киваю, пытаясь представить отца внутри этого маленького здания или даже сидящим за столом для пикника. Ему и в самом деле нужно было намного больше свободного пространства, чем большинству людей.

– Все, что мне известно, – продолжал Берли, – это только то, что Люк не тянул обычную армейскую лямку. Насколько я слышал, еще до призыва на службу он был первоклассным стрелком. По-моему, он был охотником. Охотился всю свою сознательную жизнь в Крэнфилде. Поэтому, когда его призвали на службу в воздушно-десантные войска, он стал снайпером.

– Снайпером? – Я никогда не слышала об этом раньше.

Берли утвердительно кивает.

– Это нелегкая работа. Приходится убивать, глядя в глаза противника, понимаете? Причем не в пылу боя. Чтобы делать эту работу, нужно уметь убивать хладнокровно. И если только ты не чокнутый, такая работа забирает часть души.

Никто из членов моей семьи и словом не заикнулся об этом. Впрочем, может быть, они и сами не знали всех подробностей.

– Вы больше ничего не припоминаете?

Берли набирает воздух в легкие и вздыхает.

– Парочка наших ребят сумели выудить кое-что из Люка. И вот что мы узнали. Ваш отец служил в специальном подразделении. Что-то вроде диверсионного отряда. Такие отряды посылали в места, где наших регулярных войск не должно было быть в принципе.

– Куда, например?

– Например, в Лаос и Камбоджу.

По телу у меня пробегает дрожь. Я закрываю глаза и вижу Натана Малика, сидящего передо мной и рассказывающего о каменном Будде. Я привез его с собой из Камбоджи…

– Вы точно знаете, что мой отец был в Камбодже?

– Милая, я ни в чем не могу быть уверенным. Но он был в одном из таких мест. И там еще были какие-то неприятности, связанные с подразделением, в котором он служил. Обвинения в зверствах или что-то в этом роде.

Я качаю головой – не столько оттого, что не верю ему, сколько от удивления.

– Правительство затеяло расследование и устроило парочку военных трибуналов. Но потом все обвинения были сняты. Дело спустили в туалет в Вашингтоне.

– Когда это случилось?

– Думаю, еще во время войны. Вскоре после первых рейдов группы. Потом снова, но уже после войны. Хотя, по-моему, к тому времени Люк был уже мертв.

– Послушайте, мистер Берли, я прошу вас быть откровенным. Вы считаете, что мой отец участвовал в военных преступлениях?

Ветеран некоторое время раздумывает, прежде чем ответить.

– Вот что я вам скажу, Кэт. Теперь, оглядываясь назад, многое из того, что я делал там, кажется преступлением и мне самому. Но когда я был там, то даже не задумывался об этом. Это было частью моей работы. Воинский устав и кодекс поведения не охватывают и половины ситуаций, в которые мы попадали. Это была борьба за выживание. Оценка прошлых событий считалась роскошью, которую мы не могли себе позволить. А сейчас в доброй половине голливудских фильмов только и показывают негодяев, которые отрезали уши и убивали женщин и детей. Не буду лгать, иногда такое случалось. А то и кое-что похуже. Но большинство ребят просто честно служили свой срок и делали все, что в их силах, чтобы остаться людьми и сохранить самоуважение.

– Уверена, что это правда. Но я пришла сюда не за этим. Я хочу побольше узнать об отце.

Берли печально улыбается.

– А я и рассказываю вам о нем, хотя, на первый взгляд, это не так. Я говорю: что бы ни совершил Люк, вам все равно не понять этого, оглядываясь на прошлое тридцать три года спустя и с территории США. Я вовсе не оправдываю зверства или что-нибудь в этом роде. Я просто хочу сказать… Черт, я не знаю, что хочу сказать.

Я чувствую, как во мне поднимается отчаяние.

– Вы не знаете никого, с кем я могла бы поговорить, чтобы получить более конкретную информацию? Кого-нибудь, кому папа мог довериться?

В ответ Берли лишь пожимает плечами.

– Был тут такой черный парень, с которым Люк был достаточно близок одно время. Кое-кто из братьев бывает здесь намного реже, чем следовало бы. Мы пытаемся сделать так, чтобы они не чувствовали себя лишними – ветеран, он и есть ветеран, понимаете? – но и во Вьетнаме все обстояло точно так же. Особенно после шестьдесят восьмого года, когда убили доктора Мартина Лютера Кинга.

– Вы не помните, как звали этого парня?

– Джесси… А дальше не помню. Не могу вспомнить его фамилию. – Берли машет рукой в сторону здания. – В архиве должно быть его имя, но у нас его нет. И вообще все наши записи полетели к черту. Компьютер накрылся. Впрочем, я точно помню, что Джесси тоже служил в десанте. Хотя и в другом подразделении, не с вашим отцом. Он был в одном отряде с Джимми Хендриксом. Джесси очень гордился этим.

– Джесси родился здесь?

– Нет, в Луизиане. Ниже по течению реки. По-моему, в Сент-Фрэнсисвилле, если не ошибаюсь.

– Так и не можете вспомнить его фамилию?

Берли щурится, как человек, который смотрит на яркий свет.

– Я ведь знал ее… Просто не могу вспомнить. Болезнь всех пожилых людей, знаете ли. Подождите секундочку. Биллингс? Нет. Биллапс? Биллапс, точно! Так называлась бензозаправка которая была здесь когда-то. Джесси Биллапс, военная специальность номер четыре, сто первая воздушно-десантная дивизия.

Я надеялась, что имя будет мне знакомо, но ошиблась. Глянув вниз с холма на теннисные корты, я смахиваю пот со лба. Я сама играла там в теннис несколько раз. Теперь мне кажется, что это было в другой жизни. Я поднимаю глаза и смотрю на свою машину, но ехать куда-то нет ни малейшего желания.

– Может, вам нужна помощь, чтобы разобрать платформу?

Берли от души смеется.

– Нет, помощь не нужна, но я буду очень рад, если вы составите мне компанию. Хотя такое впечатление, что у вас есть дела поважнее, чем оставаться тут.

– Не уверена, что вы правы.

– Эй! – Он ударяет по столу для пикника своей мощной лапищей. – Да ведь вы можете в два счета найти этого Джесси.

– Что вы имеете в виду?

– Вы ведь внучка доктора Киркланда, правильно? Вы выросли в том большом доме, где Люк жил в амбаре?

– Да.

– В общем, Джесси приходился каким-то родственником тамошней экономке. Троюродным братом или племянником, что-то в этом роде.

У меня зачесались ладони и кожа на голове.

– Экономке? Вы имеете в виду Пирли?

– Пирли. Точно! – Берли смеется. – Джесси кое-что рассказывал о ней, и не всегда только хорошее. Его мать каким-то боком приходится родственницей Пирли.

Я вскакиваю так резко, что на мгновение у меня кружится голова.

– Прошу простить, мистер Берли, но мне надо бежать.

– Конечно. Нет проблем.

– Большое спасибо, – говорю я уже на ходу, направляясь к своей машине.

– Эй, послушайте! – окликает меня Берли. – Не переживайте из-за того, что делал на войне ваш отец. Он вернулся домой живым, а это самое главное, что только и может иметь значение.

«В самом деле? – думаю я, почти бегом возвращаясь к „ауди“. – Сомневаюсь».

– Он сделал для нас этот «хьюи», – кричит мне вслед Берли. – Тот, кто способен сотворить такую красивую штуку, а потом подарить ее кому-нибудь, просто не может быть плохим человеком. Вы меня понимаете?

«Нет, не понимаю, – думаю я, садясь в машину. – Я больше ничего не понимаю».

 

Глава двадцать четвертая

Пирли Вашингтон сидит на крыльце и читает газету, когда я въезжаю на парковочную площадку позади жилого помещения для слуг. «Акуры» тетки Энн нигде не видно, значит, она еще не вернулась – или уже приехала и снова уехала, – а вот «линкольн» моего деда на месте. Но я нигде не вижу Билли Нила и, честно говоря, рада этому.

– Где ты была? – вопрошает Пирли, не отрывая глаз от «Натчес Игзэминер». На ней «выходное» платье, а на нос она водрузила очки для чтения. Она купила их на распродаже в «Уол-марте» и они выглядят дорогими, в отличие от тех, которые носит моя мать.

– Каталась.

– Каталась? Точно так же ты отвечала, когда была маленькой и бегала за мальчиками.

– Я никогда не бегала за мальчиками. Это они бегали за мной.

На крыльце Пирли два кресла-качалки. Я опускаюсь в свободное.

– Не трудись спрашивать, – предупреждает она меня. – Я рассказала тебе все, что знаю.