Сильно увлажненная почва прогибается под ногами, среди высокой травы блестит рыжая вода — достаточно сделать шаг в сторону, чтобы увязнуть по щиколотку.

Но Стожарцев уверенно показывает дорогу. Следуя одному ему известным приметам, он ведет своих гостей через долину извилистым путем по кочкам, поросшим разноцветным мхом.

Во входном коридоре пещеры обнаружили брошенный ящик с пулеметными лентами, обрывок телефонного шнура, спичечный коробок; дальше валялись окурки, скомканная бумага, сломанная расческа…

Не задерживаясь, Стожарцев повел гостей прямо в четвертую галерею. В который раз за последние сорок восемь часов лабиринт осветился яркими лучами электрических фонарей.

Трое ребят задержались, чтобы веткой, оставшейся от вчерашнего костра, убрать мусор:

— Мы вас догоним… Нет, не заблудимся!.. Брошенные вещи сложили в сторонку, окурки, бумагу — подожгли.

— Всё, что ли?

Федя влез на большой камень, повел фонариком. Луч задержался у седьмой галереи, задрожал, метнулся…

Что там?

Димка! Иди сюда…

А я?..

Валь, подожди!..

Но было уже поздно — вместе с Димой девочка вскочила на камень.

Там, где неровным кругом лежал на полу сноп света, из-за обломка скалы торчали… ноги.

— Кто там?

Ноги — как деревянные, они неподвижны до жути, и все понимают, что вопрос не нужен.

У прохода в коридор лежало тело. Рядом — разбитая склянка, смятая пачка сигарет… Лицо темное, искаженное. Слипшиеся редкие волосы, восковые руки…

— Стойте здесь — я догоню капитана! — Федя, перепрыгивая через камни, побежал.

Валя и Дима отошли… Луч фонарика в опущенной руке, отражаясь, освещает снизу Валино лицо. Глаза у нее широко раскрытые и неподвижные.

— Валь… Валь!..

Диме самому очень тяжело и тоскливо, и холодная пустота в груди, но от всего этого он еще яснее чувствует, что испытывает сейчас девочка, он неловко переступает, стараясь заслонить от нее страшное место, но Валины глаза, совсем черные и вовсе неподвижные, видят все-таки это, видят сквозь него, Диму! Он опускает руку на плечо девочки и крепко прижимает ее к себе.

Так и простояли они, пока в галерее не забрезжил свет…

С Федей вернулась вся группа. Стожарцев сжал локоть Мореходова:

— Том Кент!

Главный врач экспедиции осмотрел тело:

— Кровоизлияние в мозг. Смерть наступила не менее двенадцати часов назад.

- Но хороши же его друзья: взять вот так и бросить, как собаку!

— Так и собаки не бросишь, Александр Иванович… Что ж, придется нам его похоронить. Кстати, есть при нем какие-нибудь документы?

Но в карманах Тома Кента не было ни документов, ни записной книжки, ни даже письма. Только сложенная вчетверо смятая бумажка. На ней — три английских слова:

На обратной стороне

Мореходов пристально рассматривал находку.

Товарищи, если ничего не имеете против, я сохраню это…

Я так и знал! — Манов указал на капитана. — Вы не видели его коллекции?.. Музей! Океанографическая кунсткамера!.. Но, товарищи, нужно связаться с «Иртышом», распорядиться относительно тела.

Разрешите нам?.. Валь, зеркальце при тебе?.. Александр Иванович, вы напишите, что передать, мы вернемся и просигналим «Иртышу», — солнце как раз там, где надо…

Зачем? Мы сделаем проще… У нас с собой рация.

Уложены последние камни. Сверху положили большую плиту: «Том Кент, матрос…», и дата кончины. В галерее рядом с могилами Фая и Хьюза вырос еще один каменный холмик.

Да!.. Вот и третий безвестный морской бродяга окончил здесь свой жизненный путь!

О нет, не третий… — Успевший переодеться Стожарцев подвел гостей к груде камней. На самом большом было вырезано:

В этой галерее я похоронил скелеты, найденные мною в разное время в закоулках нижнего яруса. Кстати, здесь я обнаружил нож, который вы, дорогой капитан, нашли в лодке.

Так это ваш?

— Нет, нет. Потом я отдал его Кенту. Манов взглянул на часы:

Товарищи, мы свой долг выполнили. Время не ждет, через шесть часов снимаемся с якоря. Ермоген Аркадьевич, вы обещали показать нам, как работает…

Через шесть часов? Но это невозможно!.. Господа, неужели нельзя отложить хоть немного. Самую малость?..

Начальник антарктической экспедиции взял Манова под руку:

— Ну, Александр Иванович, накиньте что-нибудь… Обещаю вам, мы все будем помогать судовой команде.

— Уговорили. Отойдем в двадцать четыре ноль — ноль. Только, чур, если в пути прижмет — выполнить обещание!

Стожарцев заторопился:

Идемте же, друзья!.. Идемте. Здесь нам больше нечего делать. Пусть эта мятущаяся душа обретет свой покой.

Товарищи, одну минутку, — рассматривая рисунки и надписи на стенах галереи, Мореходов немного задержался. — Судя по Валиным словам, колодец где-то здесь, совсем близко… Не взглянуть ли нам на него?

Услышав рассказ о таинственном колодце, все заинтересовались, попросили Стожарцева показать его.

Узкий коридор с трудом вместил всех посетителей. Чтобы из-за камня заглянуть в глубокую пропасть, приходилось подходить по очереди… Действительно, даже при свете самых сильных фонарей невозможно было определить, касалась ли стены колодца рука человека.

Последним подошел старший механик. Он внимательно осмотрел камень, затем долго всматривался в заполненную водою бездну.

— Не попросить ли наших водолазов, а? Уверен, что охотники найдутся. Интересно все же заглянуть в его утробу!

Предложение понравилось всем. Решили тотчас же связаться с «Иртышом». Манов нахмурился: сколько это займет времени? Но стармех убедительно доказал, что водолазы это «мигом сварганят», и он уступил:

— Но тогда тем более нужно спешить…

На каменной лестнице Федя остановил друзей:

— А знаете, ребята… Только вы не смейтесь… Том Кент, конечно, был и вор и все такое… Но кто знает, почему он стал таким? Может, друзей у него не было… И мне немного жаль его.

Валя взяла Федю за плечо и притянула к себе. А другой рукой нашла в темноте Димино плечо.

Так они и поднимались дальше по высоким ступеням.

Почти на самом верху Стожарцев остановился, всплеснул руками:

— Ан-яй-яй!.. Забыл, совсем забыл! Вот память стала — просто никудышная… Валя, вы где? Товарищи, где наша Валя?

— Я здесь, Ермоген Аркадьевич!

Ребята побежали догонять остальных. Девочка подошла к старому ученому, чуть склонив голову на бок, посмотрела на него снизу вверх и лукаво улыбнулась:

А я не забы-ы-ла…

Так почему же вы не напомнили? Видите, какой я забывчивый!

Я постеснялась… Вы были все время заняты, и было столько народу… А теперь уже поздно?..

О нет! Он вас дожидается, — и, заметив вопросительные взгляды гостей, Стожарцев пояснил. — Господа, сегодня утром я должен был преподнести нашей милой Вале подарок: цветок, который отныне будет называться Hyacintella Valiae И я совсем запамятовал! С этого, если не возражаете, я и начну демонстрацию оперативно-аналитического комплекса. Прошу! — Ермоген Аркадьевич с учтивым поклоном согнул руку, предложил ее Вале:-Mademoiselle perrnettez moi de vousolfrir mon bras.

Девочка на секунду смутилась, потом тряхнула головой и положила свою маленькую кисть на руку Ермогена Аркадьевича.

Никогда еще не шла она так, по-настоящему под руку, как совсем-совсем взрослая.

Ребята встретили водолазов, кратчайшим путем провели в лабораторию, а оттуда все снова спустились к колодцу.

Приборы установлены, проверены. В легком скафандре с кислородным баллоном водолаз спускается по трапу, погружается в воду.

Ребята становятся на носки, вытягивают шеи, но кроме спин впереди стоящих ничего не видно.

Тянутся долгие минуты… Наконец впереди зашевелились, как-то все враз заговорили, расступились. Из-за камня появилась рослая фигура водолаза. С него сняли шлем, баллон.

— Задание выполнено. Разрешите доложить обстановку? Стены всюду гладкие. С западной стороны, у самого уровня воды — три отверстия, дюйма полтора каждое. Тут вода вытекает… Ближе ко дну, примерно в тридцати метрах, колодец конусообразно расширяется. Дно тоже гладкое, слегка вогнутое. Вдоль него проходит нечто вроде каменного плинтуса. Высота примерно сантиметров двадцать. Над ним такие же три отверстия, как наверху. Через них вода поступает…

Да вы присядьте. — Манов указал на раскладной стул, поставленный одним из помощников.

Ничего, не устал. В самом центре торчит полутораметровая каменная тумба сантиметров двадцать пять в поперечнике. Я ее и так, и этак: и приподнять пытался, и вдавить, и столкнуть, повернуть — никуда! На ней сверху небольшое четырехугольное углубление, и в нем, в этом углублении… вот эта штучка лежала.

Водолаз протянул руку. Под светом прожектора на его широкой ладони блеснула пластинка. Она пошла по рукам.

Пластинка была золотая…

Мощные прожекторы «Иртыша» проникают в самую глубь бухты, где еще утром стоял корабль-пират, а теперь бросил якорь «Бриз». Он в свою очередь освещает естественный причал, откуда катера отвозят посетителей острова. Гости Стожарцева прощаются с ним, с командой «Бриза». Крепкие рукопожатия, объятия, пожелания доброго пути, скорого возвращения, быстрейшей встречи на Родине… и последний катер, набирая скорость, скрывается за поворотом бухты.

Наши друзья возвращаются на береговой хребет. На «Иртыше» зажигаются все палубные огни. Одна за другой взлетают ракеты, повисают в воздухе. В ответ с берега раздается залп. Ракеты медленно опускаются, гаснут. «Иртыш» выбрал якоря, ложится на курс. Сирена «Бриза» трижды проламывает тишину. Мореходов просигналил: «Счастливого плавания!»

Прожекторы потухли. С клотика замигали огни: «Счастливо оставаться!» И одновременно три мощных гудка посылают последний привет…

Звезды снова занимают свои места. Они горят еще ярче — им нужно наверстать похищенное у них время. «Иртыш» растворяется в мерцании ночи…

*

Стожарцев выключил приемник. В полумраке кают-компании только что отзвучали последние аккорды Первого концерта Чайковского в исполнении Святослава Рихтера и симфонического оркестра Ленинградской филармонии. В трепетном перекликании рояля и скрипок, в широких нарастающих звуках, полных страсти и жизнеутверждения, встают образы родной природы, слышатся боль и гнев, вера в светлое будущее…

За стеной, касаясь борта, тихо шелестит вода.

Вошел Мореходов:

Ермоген Аркадьевич, голубчик, час-то какой! Вам же тоже нужно спать. Сколько же можно без сна?

Иду, иду… Не мог оторваться. Какое исполнение! Какая виртуозность, глубина, одухотворенность!.. Как не хватало мне этого… Ну, спокойной ночи!

Спокойной ночи, Ермоген Аркадьевич. Будем надеяться, что сегодня она действительно будет спокойной.

А как же вы?

Через два часа меня сменят. Да нам-то что, наше дело моряцкое!

Уже в дверях Стожарцев остановился:

— Вот я сейчас слушал эту волшебную музыку. Вы говорили, что радио изобрел Александр Степанович Попов. Мне все казалось это имя знакомым… И я вспомнил! Вспомнил, пока сидел и наслаждался чудесными звуками. О Попове я слышал за несколько месяцев до того, как покинул Петербург. Но мог ли я тогда предполагать, что из лекции, прочитанной в Кронштадте, в собрании минных и других офицеров, где Александр Степанович впервые указал на возможность передачи сигналов на расстояние при помощи электромагнитных волн, вырастет такое чудо?

Стожарцев вернулся, сел:

Кстати, давно хочу вас спросить… Помню, попалась мне как-то книга… Умная и смелая книга: «О состоянии Российского флота в 1824 г.». Автор ее — Мореходов… Не ваш ли родственник, уважаемый?

Нет, — засмеялся капитан. — За честь бы счел, но — нет… Эту книгу написал выдающийся деятель русского мореплавания Василий Михайлович Головнин!

Личность во всех отношениях замечательная… Мичман Мореходов — это был его псевдоним. Так что — увы!.. — Мореходов развел руками.