Кровавая шутка

Алейхем Шолом

Часть вторая

 

 

Глава 1

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Когда Рабинович и Попов затеяли рискованную комедию обмена именами и документами, перед ними встал вопрос: как обставить с внешней стороны свою жизнь, чтобы родные ни о чем не подозревали?

Они сообщили друг другу необходимые подробности о своем прошлом, о семейном положении и т. п. и задумались над вопросом о переписке с родными.

План, придуманный Рабиновичем-настоящим, был прост. Ничего не подозревающие родители будут адресовать свои письма по настоящим адресам сыновей: Попову - в центральный город России, а Рабиновичу - в университетский город "черты"; адресаты, получив письма, будут пересылать их друг другу по месту пребывания. Ответы на письма, согласно плану, должны следовать тем же порядком: корреспонденция подлинного Попова должна пересылаться подлинному Рабиновичу - в центр, а оттуда - в Т-скую губернию, а корреспонденция Рабиновича - через Попова - в "черту еврейской оседлости".

Возникало, однако, опасение, что письма могут ненароком попасть в ненадлежащие руки и выдать товарищей.

Рабинович-подлинный посоветовал Попову написать домой о том, что в университете имеется целых три Попова и, как назло, все - Григории. Рабинович же сообщит своим родным, что в университете у него однофамильцев видимо-невидимо...

Ввиду такого обстоятельства сыновья попросят писать им по адресу почтамта "до востребования", проставляя вместо фамилии одни лишь инициалы!

– Браво, Гершко! - воскликнул в восторге Попов. - Талмудическая у тебя голова, черт возьми!

– Ну там талмудическая или не талмудическая, а, кажется, это будет неплохо! - сказал Рабинович.

И приятели расстались, очень довольные друг другом.

План был составлен на славу. Все пошло как по-писаному, Поповы писали сыну в центр, Рабиновичи - в черту, а почта, не вдаваясь в рассуждения, пересылала письма по два раза в оба конца.

И вдруг что-то застопорило, механизм подозрительно заскрипел и машина на полном ходу остановилась!

Подлинный Рабинович, студент университета, вдруг перестал получать письма от своего коллеги - дантиста "Рабиновича". Заказные письма, телеграммы, заклинания и ругательства - все было вотще: дантист не откликался! Подлинный Рабинович сходил с ума от неизвестности.

Одновременно и Поповы стали бомбардировать письмами своего Гришу. Рабинович-настоящий аккуратнейшим образом пересылал их по назначению, но они, никем не востребованные, покоились в почтамте вместе с письмами Рабиновича, адресованными Грише.

"Одно из двух, - жаловались Рабиновичи в письмах к сыну, - если ты, не дай Бог, нездоров, то мог бы, кажется, попросить кого-нибудь черкнуть пару слов или протелеграфировать, и тогда кто-нибудь из нас приехал бы к тебе, хоть это и не так просто - бросить работу и сунуться в город, где еврею и переночевать нельзя... Или... с тобой что-либо случилось?.. Не хочется верить! Одним словом, Гершель, мы решили ждать еще одну неделю. И если в течение этого времени от тебя письма не будет, то либо отец, либо я вынуждены будем приехать - узнать, что с тобой".

Письмо это принадлежало перу старшего брата Гершки, Авраам-Лейба Рабиновича, человека женатого, занятого вместе с отцом работой по транспортированию товаров...

Но приехать ни отцу, ни брату не привелось, так как в тот самый день, когда было отослано это письмо, нежданно-негаданно арестовали обоих Рабиновичей - старика с сыном, к немалому изумлению всего местечка.

– Как это возможно? Реб Мойше Рабинович не такой еврей, чтоб торговать краденым, а сын его не из тех, что вмешиваются в политику...

– В чем же дело??

 

Глава 2

РЕБ МОЙШЕ РАБИНОВИЧ ЕДЕТ СПАСАТЬ СЫНА

Все разъяснилось довольно скоро. Еще до того, как выпустили обоих арестантов, местечко было осведомлено о причине ареста и загудело, как потревоженная стая ос.

Дознались обо всем из газет, впервые опубликовавших полностью имя преступника. Сначала упоминалось глухо о "еврее-дантисте". Потом было напечатано черным по белому, что он - шкловский мещанин, слушатель зубоврачебной щколы, Герш Мовшевич Рабинович.

Волнение, охватившее все местечко, не поддается описанию! Новости сыпались градом, одна другой убийственнее...

– Все это ерунда! - утверждали оптимисты. - Ничего, кроме позора! На глазах всей Европы! В наше время, когда даже в таком медвежьем углу, как наше местечко, имеется железная дорога, прогимназия и даже кинематограф! Позор!

– Чудак! Что кинематограф? Эка невидаль! Поговаривают об аэропланах, дирижаблях, а он - "кинематограф".

– Кинематограф, аэропланы, дирижабли, а Рабиновичи пока-то сидят...

– Уж ежели суждено несчастье, оно и через печную трубу влезет! Прямо-таки смеяться некому! Ха-ха!

– Хорош смех! Пока что одного держат там, а двоих здесь... Шуточки!

– Ерунда! Ничего не будет. Всех выпустят, и очень скоро!

Пророчество сбылось, да не совсем: отца с сыном действительно выпустили, но третьего, "преступника", освобождать не спешили.

У Рабиновичей произвели тщательный обыск и перерыли весь дом.

Забрали пачку писем Гершки.

Немедленно по освобождении отец стал совещаться с родней и умными людьми со стороны: что делать?

Решено было - ехать "спасать сына"! Как "спасать", каким образом, об этом никто не задумывался:

"Еврей тонет! Какие же тут могут быть рассуждения?.."

Убитый горем отец, не откладывая дела в долгий ящик, упаковал чемодан и пустился в большой город, наудачу, не думая о мытарствах, неизбежных ввиду отсутствия "правожительства".

– Как Бог даст, так и будет! - толковали местечковые мудрецы. - Неужели ни одного дня нельзя прожить там? Глупости! Уж на что Петербург, а и там живут евреи и даже хвалят город! Или, скажем, Москва! Думаете, там нет евреев? Э, обойдется!..

Старик Рабинович поехал, полагаясь больше всего на волю божию, и второпях забыл даже взять с собой паспорт.

Но, будучи человеком старомодным, неприспособленным к современным условиям жизни, он прихватил с собой старшего сына, Авраам-Лейба, человека, так сказать, светского, умеющего обращаться с людьми и, главное, столковаться с русскими...

Чуть ли не все местечко явилось провожать отъезжающих Рабиновичей.

Пожелания удачи и счастливого исхода экспедиции сыпались со всех сторон.

– Помни же, Авраам-Лейб! - говорили кровно заинтересованные земляки. - Не забудь! Пиши, как да что! А когда, Бог поможет, все обойдется благополучно, не поскупись на телеграмму!

– Ладно, только бы за этим дело стало!.. Паровоз глухо зарычал. Поезд тронулся.

Но еще долго стояли на перроне люди. Махали платками, волновались и кричали вдогонку отъезжающим:

– Счастливого пути! Пишите! Телеграмму, ради Бога!..

 

Глава 3

ПОПОВ УСТРАИВАЕТСЯ

Не в пример злополучному "Рабиновичу" дела его двойника пошли прекрасно. О том, что его без замедления зачислили в студенты университета, разумеется, и упоминать нечего. Имя отца, Ивана Ивановича Попова, было хорошо известно в этом городе. И даже то обстоятельство, что фотография, прикрепленная к аттестату, была, по выражению секретаря университетской канцелярии, "немножко не того...", не помешало зачислению Попова. Секретарь, присмотревшись к имени, готов был вырвать свой язык за высказанное подозрение и поспешил прикрыть аттестат Попова другими бумагами. Это был первый благополучно обойденный подводный камень на пути "Попова".

Второй "камень" был несколько опаснее.

Привыкший с малолетства к самостоятельному заработку и не рассчитывавший на помощь отца, "Попов" решил поискать уроков...

Но вместо обычной публикации в газетах Попов надумал обратиться к ректору университета с просьбой рекомендовать его при случае как хорошего репетитора.

Старик ректор принял Попова очень любезно. Но, узнав о характере его просьбы, ректор сделал удивленное лицо и стал даже пристально приглядываться к просителю.

Попов сообразил, что просьба "сына Ивана Ивановича" об уроках должна звучать дико для уха ректора, и стал выпутываться из неловкого положения.

Дело в том, что никто, даже отец, не должен знать, на какие средства он будет жить этот год! Это, если хотите, пари, нечто, вроде спора. Во всяком случае, секрет, который он доверяет только ректору...

Хотя все это было более чем странно, ректор не мог не поверить: симпатичное лицо, прекрасные манеры и имя отца внушали полнейшее доверие...

Ректор весело рассмеялся, давая понять, что затея барчука ему понравилась.

Не прошло и недели, как ректор вызвал Попова и сообщил ему следующее.

К нему, ректору, обратился живущий в этом городе богатый помещик, некто Феоктист Федосеич Бардо-Брадовский. Ему нужен репетитор-студент, непременно дворянин, из хорошей семьи, безусловно благонадежный, которому можно было бы доверить воспитание детей... Ректор предлагает Попову принять это место.

– Вот вам моя карточка, молодой человек! В добрый час! Надеюсь, мне не придется пожалеть о своей рекомендации! А что касается вашей просьбы о том, чтобы все осталось между нами, то я еще раз подтверждаю свое обещание!

***

Не без дрожи в руке тронул Попов-Рабинович звонок у подъезда великолепного особняка на одной из лучших улиц города.

Что за дом такой? Какие люди живут в нем? Как себя держать с ними? Как он себя будет чувствовать там? Не играет ли он с огнем? Не выдадут ли глаза, нос, акцент? По "Сеньке ли шапка"? Так высоко он и не метил! "Подумай, Гершка: может быть, еще не поздно убраться восвояси!.."

Но было уже поздно. На звонок явился бритый джентльмен в ливрее, смерил студента взглядом с головы до ног, взял карточку и впустил в шикарный вестибюль.

"Джентльмен" взбежал по лестнице и исчез, а Попов стал оглядываться. Здесь все подавляло великолепием, начиная от мраморных колонн и до книг и журналов в кожаных переплетах. Но больше всего поражало царящее здесь чувство спокойной уверенности и привычного уюта...

– Феоктист Федосеич просят вас к себе, - прервал лакей наблюдения Попова и провел его через анфиладу прекрасных комнат в просторный и уютный кабинет Бардо-Брадовского. Попов увидел прежде всего огромного, гладкого, стального цвета пса, едва удостоившего гостя взглядом.

Попов-Рабинович, унаследовавший от своих пращуров необъяснимый страх перед собакой, с тревогой глядел на пса, еще не решившего, как ему встретить нового человека.

Но в это время раздался голос хозяина:

– Gluk ruhig! (Глюк, спокойно.)

Почему с псом необходимо говорить по-немецки, Попов так-таки не понял, но Глюк немедленно притих.

Хозяин поднялся с кресла, протянул вошедшему широкую холеную руку, притянул его чуть к себе и усадил рядом в кресло.

Попов разглядывал Бардо-Брадовского с нескрываемым любопытством. То был мужчина неестественно большого роста с чрезвычайно некрасивым лицом. Однако оно не производило отталкивающего впечатления. Наоборот, Феоктист Федосеич при всей несуразности своей фигуры внушал симпатию с первого взгляда и располагал к себе какой-то особой мягкостью манер. Чувствовалась широкая натура и почти детская простота души.

Студент, очевидно, тоже произвел благоприятное впечатление, и хозяин без лишних рассуждений заявил, что с него совершенно достаточно рекомендации Михаил Михалыча (ректора), а о деталях сейчас говорить не стоит, тем более что время чай пить и надо идти к столу.

Бардо-Брадовский поднялся с места, взял репетитора под руку, и оба, сопровождаемые неизменным Глюком, двинулись в столовую.

Вся семья была в сборе. У нового репетитора закружилась голова: так много лиц сразу охватил его взгляд. Но только одно лицо запечатлелось в его мозгу с первого взгляда: хозяйка дома, женщина изумительной красоты, с необыкновенными глазами - Надежда Федоровна Бардо-Брадовская.

Очарованный Попов не расслышал других имен, названных ему хозяином, кроме имен: "Петя" и "Сережа" - то были его новые ученики, гимназисты первого и третьего класса. Ещё запомнились три нерусских имени: мосье Дюбуа, француза с лихо закрученными усами на бледном лице, немца Фриша, с невероятным румянцем во всю щеку, и четырехугольной англичанки мисс Токтон...

***

Вечером того же дня Попов-Рабинович в отведенной ему уютной комнате писал письма.

В письме к отцу "Попов" вдохновенно сочинял историю о двух уроках, полученных им в богатых еврейских домах. Он надеется в скором времени послать домой немного денег. Вопрос об университете выяснится через несколько дней, когда станет известно, как обстоит дело с процентной нормой... Второе письмо было приложено к первому и адресовано настоящему Попову.

Ему настоящий Рабинович написал, что чувствует себя так, точно обокрал товарища, пользуясь его привилегиями. Но теперь уж поздно думать! Надо играть роль до конца... Заканчивалось письмо так:

"Что у тебя? Поступил ли ты в университет?

Мне это необходимо знать, чтобы сообщить наконец отцу о "своей" судьбе и перестать лгать по вдохновению! Уж я и то вязну! Однако не жалуюсь. Желаю и тебе от всей души не раскаяться в начатой игре! O себе могу сказать, что вряд ли пожалею о том, что именуюсь в данное время не Гершка, а Гриша".

***

В первое время новый репетитор чувствовал себя в фешенебельном доме Бардо-Брадовских точно в дремучем лесу или незнакомом шумном городе среди чужих людей, еще больше подчеркивающих одиночество пришельца. Временами он попросту тосковал - тосковал по евреям... С другой стороны, бывали минуты, когда лже-Попов пьянел: ему казалось, что сбылась детская сказка о заколдованном замке, что он прекрасный принц, окружен вельможами, готовыми исполнить малейшую его прихоть! Не хватало только красавицы принцессы, которую нужно освободить из рук злого волшебника. Однако это настроение скоро прошло. Попов акклиматизировался, освоился с обстановкой и даже запомнил имена всех членов этой огромной и будто случайно сколоченной семьи. Сжились и с ним: из "репетитора" он превратился просто в "Григория Ивановича" и стал своим человеком.

Отношения между населявшими этот огромный дом людьми были Попову непонятны и странны: казалось, все близки друг другу, а в действительности - чужие!.. Все так дружески беседовали за столом, но стоит окончиться трапезе, все разбегаются по своим углам, и единство улетучивается как дым. Попов ставил мысленно на их место своих братьев евреев и невольно думал о том, что евреи на другой же день по его прибытии знали бы, кто он, откуда родом, какая у него семья... А эти не обнаруживают ни малейшего любопытства. Оно, пожалуй, и лучше! Вообще, не так уж плохо уйти хотя бы на время от чисто еврейских забот и страданий и почувствовать себя равноправным членом в кругу свободных, довольных и уверенных людей.

Новый репетитор освоился не только с домом, но даже и с Глюком, который теперь бросался навстречу Попову с живейшей радостью.

Прислуга также была довольна "репетитором". Он был непривередлив, не гонял зря людей и не приказывал.

– Странный барич!..

Но больше всех полюбили учителя Петя и Сережа. Они с удовольствием расставались с мосье Дюбуа, с Фришем и мисс Токтон, с нетерпением ждали уроков русского языка, на которых иногда присутствовала Надежда Федоровна, а изредка и сам Феоктист Федосеич. Он был рад, что сыновья хорошо понимают своего педагога, оправдавшего надежды и ректорскую рекомендацию.

– Григорий Иванович, пойдемте играть в теннис! - пригласили однажды ученики после урока.

– Идем! - ответил Григорий Иванович, но тут же вспомнил, что Гершель Рабинович смыслит в лаун-теннисе столько же, сколько в китайской грамоте.

– Знаете, ребята... - сказал учитель, - играйте на сей раз без меня. Голова побаливает.

– А вы верхом ездите?

– А что?

– Так! У нас есть лошади! Летом вы с нами поедете в деревню, и мы будем ездить!

И опять Гершка Рабинович вспомнил, что он не только не ездит, но и побаивается лошадей.

– Саша хорошо ездит! - не унимались ученики. Григорию Ивановичу, чтобы поддержать свой престиж, пришлось сказать, что он - первоклассный наездник.

– Ну, в таком случае вы будете целыми днями кататься с Сашей! Она очень любит верховую езду.

Григорий Иванович уже знает, что Саша - старшая сестра учеников. Она учится в столице, в пансионе. Весь дом ждет не дождется её к рождеству.

Григорий Иванович даже видел её портрет: она поразительно похожа на свою мать, и Попову все время кажется, что он её где-то видел. Может быть, во сне или в юношеских мечтах?..

Невольно приходит в голову зачарованная принцесса, владычица юных грез...

"Когда у нас рождество?" - думал Попов, ловя себя на словах "у нас".

Своему товарищу, подлинному Попову, он в это время писал откровенно:

"Брани меня, дорогой Гриша, сколько хочешь! Я заслужил, потому что я дрянненький человечишка! Представь себе, у меня бывают минуты, когда я совершенно забываю, кто я, и больше того - радуюсь, что забываю, хочу забыть..."

В другом письме он между прочим писал:

"Не глуп ли ты, Гриша! На кой черт ты возишься с еврейскими невзгодами, пытаешься разрешить национальные проблемы? А в это время к нам приезжает "принцесса", которой мы все тут бредим... Однако не беспокойся обо мне! Я - не ты: я не стану шутить с огнем... Прости, не могу сегодня больше писать тороплюсь на почту и домой: едем встречать гостью! На огненно-быстрых тройках! Прожигаем жизнь!"

 

Глава 4

НА ТРОЙКАХ

В широких розвальнях мчался Григорий Иванович Попов вместе с прочими чадами и домочадцами Бардо-Брадовских к вокзалу.

Было прекрасное морозное утро. Все были оживлены и веселы, только один Попов не разделял общего настроения. Его мысли были далеко... Полчаса тому назад он получил на почте до востребования пакет от Гриши, в котором находились письма из дому - от брата и отца. Брат Григория Ивановича, Авраам-Лейб, вообще имел обыкновение нагонять тоску. Он умел писать о самых обыденных, невинных вещах в таком минорном тоне, который наводил уныние независимо от обстоятельств.

"...Да будет тебе известно, - писал Авраам-Лейб, - что от присланных тобой в прошлый раз денег уже давным-давно не осталось ни гроша. Пришлось еще добавить пятьдесят рублей и отослать их зятю Велвлу, потому что его собираются выселить из города и ему остается хоть по миру пойти... Вторая наша сестрица, Фейга-Лея, тоже нуждается в деньгах: она больна, и доктор находит, что ей необходима операция. Если бы у нее были средства, она бы съездила к тебе: там у вас, говорят, профессора хорошие. Но мы её отговариваем, так как боимся, что она без правожительства в вашем городе не сможет лечиться, да еще, чего доброго, по этапу домой вернется...

Затем сообщаю тебе, что заработки наши в последнее время сошли на нет... Начальника станции Господь нам послал... сущего разбойника! Ненавидит еврея всеми силами души... Впрочем, кто ж это любит евреев? О замечательных еврейских новостях ты, наверное, уже слыхал, и мне нечего прибавить к этому. Еще, дорогой брат, напомню тебе, что 7-го швата у нас годовщина смерти матери. Не забудь, пожалуйста, помолиться об её душе! Можно быть полустудентом, дантистом или даже доктором, но годовщина все же остается годовщиной..."

"Экая ворона, - думал Попов, - не может не каркать!"

Отец писал приблизительно то же, но в конце письма просил Гершку не огорчаться и не принимать всех этих сообщений близко к сердцу: "Бог поможет, все образуется; перемелется - мука будет!.."

Попов думал об этих письмах и больше всего боялся, что сестрица действительно снимется с места и поедет "к нему" - в университетский город, где вкушает сладость еврейства подлинный Гриша Попов!.. Одна мысль об этом бросала его в дрожь. Ну да ладно! Уж он напишет, чтоб никто соваться не осмеливался в город, где даже переночевать не дозволяется!

"Неужели меня так и не оставят в покое? Неужели я так и не смогу хоть год прожить по-человечески, без тревоги о завтрашнем дне, без мысли о правожительстве и унижениях на каждом шагу?.."

Мало ли унижений пережито до сих пор? Еще в гимназии, до знакомства с Гришей Поповым, он натерпелся порядком. Начиная с учеников и кончая учителями, все издевались над несчастным "жиденком"... Одно имя "Гершка" было встречено бурей насмешек и шуток. Преподаватель, вызывавший всех учеников просто по фамилии, его неизменно называл "Рабинович, Гершка".

И конечно, только ленивый не таскал Гершку за волосы, за уши, за нос, не пытался смазать ему губы свининой... Одной из таких попыток он и обязан своим знакомством и дружбой с Гришей Поповым. Однажды, когда его повалили и собирались "осквернить жиденка", в дело вмешался Гриша. Одним зычным окриком он разогнал расшалившихся малышей.

В другой раз Попов выручил своего товарища из более серьезной беды.

Гершка, несмотря на то, что он "жиденок", был первым учеником в классе, и, естественно, ему приходилось выручать из всяких бед весь класс.

На экзамене по арифметике ему пришлось много поработать на товарищей, которым не давалась трудная задача. Сначала Гершке делали знаки глазами, потом пальцами, потом начали шептать и наконец пересылать записочки с просьбой решить задачу.

Гершка старался изо всех сил. Обеспечив первым своего друга и товарища Гришу, он стал передавать всем готовые решения. И только один второгодник, великовозрастный парень, сидевший на "камчатке", не дождавшись замедленной доставки шпаргалки, вместо того чтобы тихонько передать Гершке записку, перебросил её через весь класс и угодил... директору чуть не в бороду!..

Директор развернул записку и прочел:

"Проклятый жиденок! Всему классу ты решил задачу, а мне нет. Помни: мы тебе намнем бока! Котельников".

Скандал вышел грандиозный! Всему классу угрожали большие неприятности, а больше всех - виновнику всей этой истории, злополучному Гершке Рабиновичу. Тогда в дело вмешался Попов, использовавший авторитет своего отца. Историю кое-как замяли...

Да только ли это? Сколько еще пришлось пережить и переволноваться, пока он окончил гимназию.

Затем встал вопрос о медали... Дадут или не дадут?.. И что же теперь? Разве играющий неблагодарную роль "Рабиновича" Попов с этой самой медалью не остался за дверями университета? Разве не пришлось ему уцепиться за зубоврачевание, чтобы не вылететь из города и не пройтись по этапу к родным пенатам... в Шклов?

Лже-Попов вспомнил письма своего товарища и подумал: "Ну, Гришутка? Теперь ты вошел во вкус еврейского счастья? Если не раскаешься до времени, то, пожалуй, десятому закажешь такие шутки шутить!.."

Попов очнулся от своих мыслей: тройки лихо подкатили к вокзалу, и вся компания с Глюком впереди веселой гурьбой высыпала из саней.

 

Глава 5

ГОСТЬЯ

Первым сообщил добрую весть о приезде долгожданной Саши Глюк, почуявший её шаги еще в тот момент, когда изящная ножка его любимой хозяйки ступила на площадку вагона первого класса.

Неистовой радости Глюка не было границ!

Но на него никто не обращал внимания. Все разглядывали Сашу и находили, что она за короткое время сильно повзрослела и поxорошела. Саша и сама знала, что она хороша, но услышать лишний раз подтверждение было приятно и радостно. Саша встретила всех прибывших на вокзал как добрых старых друзей. Для каждого нашлось у нее слово, улыбка, шутка. И только нового репетитора, Григория Ивановича Попова, она еле-еле удостоила взглядом, охвативши его, однако, с головы до ног.

– Грузин? - спросила она шепотом мать.

– Нет, милая, не грузин! Русский - Попов! - ответила шепотом же Надежда Федоровна. И Саша снова стала оживленно болтать, смеяться и шалить.

Компания весело уселась в розвальни, и горячие кони рванули с места.

"Так вот она - Саша!" - думал Попов, едва успевши её разглядеть как следует: до того он был ошеломлен. Не красота девушки произвела на него сильное впечатление, а неотвязная мысль, что он её видел когда-то, не помнит где и когда...

Всю дорогу Попов невольно думал о ней. Думал о том, что было бы, если бы он был настоящим Поповым?.. И невольно, по какой-то неуловимой ассоциации, припомнилось полученное сегодня из дому письмо, в котором старший брат сообщал о печальных семейных делах, о болезни сестры и напоминал о годовщине смерти матери... Было досадно, что нельзя ни на минуту уйти от всех этих грустных будничных дел, о которых так хотелось бы забыть хоть ненадолго...

Еще досаднее было самое желание забыть. Как он смеет желать забыть о том, что делается дома, в родной семье? Какое право имеет он забывать о том, что он здесь только случайный гость? Как мог он не помнить, что вся затея его и Гриши - не больше как плоская, в сущности, шутка, имевшая, может быть, кое-какой смысл для настоящего Попова и совершенно бесцельная для Рабиновича?

Ведь возвращение к действительности, к еврейской повседневности, после года жизни среди этих довольных, счастливых и уверенных людей, будет в тысячу раз тяжелее и мучительнее!.. К чему все это нужно было? И чем кончится?..

Но снова встает перед глазами образ приехавшей Саши, и непонятно-теплая волна приливает к сердцу...

Дома вся семья собралась за столом. Центром внимания была, разумеется, Саша. Все слушали только ее, обращались только к ней. А Саша в одно и то же время говорила, слушала, ела, смеялась, выспрашивала у всех и обо всех последние новости, поглаживала Глюка и говорила ему мимоходом, как ребенок, вытянув губы: "Дуся!"

Оживление Саши сообщалось окружающим. Все, включая Петю и Сережу, наперебой заговаривали с ней, рассказывали новости. И только один репетитор, Григорий Иванович, хранил невольное молчание... Он по обыкновению присматривался, прислушивался к разговорам и не мог отделаться от напрашивавшегося сравнения: что было бы в подобном случае у евреев? И еще тревожил его неотвязный вопрос: "Где же я видел эту Сашу? Как она похожа на мать! Особенно глаза! И как подходит ей имя "Саша"..."

Это имя, чувствовал Попов, занимает какое-то необычное место в его мыслях и наполняет его необъяснимым волнением и теплом...

"Саша"! - какое звучное имя!

***

Приезд Саши перевернул весь дом Бардо-Брадовскиx. Все приобрело особую веселость и окрасилось в новые цвета.

Потянулся непрерывный ряд праздничных дней: рождество, Новый год, крещение... каждый из них праздновался по особой, выработанной Сашей и одобренной единогласно, программе.

В организации празднеств принимал участие весь штат учителей, гувернанток и бонн и, разумеется, Гриша Попов в том числе. Можно ли было отказываться, когда сама Саша приглашала и при этом, казалось, по-особому смотрела на него своими изумительными глазами и чаровала серебристым смехом?.. С первого дня её приезда установилось детски-шаловливое настроение, захватившее всех, включая и Надежду Федоровну и такого увальня, как Феоктист Федосеич!

Даже его монументальная фигура не могла избежать игр в "фанты", в "города" и в "кота-мышку"...

Рабиновичу, искусно игравшему роль Григория Попова, все это было внове. Он никогда не мог бы себе представить, чтобы его отец, реб Мойше Рабинович, очутился в кругу детей, плясал вместе с ними или играл бы в прятки!.. Захваченный общим весельем, Попов чувствовал, что у него голова кругом идет и дух захватывает. Он стал совершенно забывать о том, что он еврей. К счастью, и в доме этом самое слово "еврей" было так чуждо, как если бы обитатели особняка никогда не подозревали о существовании на земле этой породы людей...

Только однажды привелось ему услышать это слово. Это было в разгар зимних праздников. В татьянин день Саша проектировала шумный выезд в "Стрельну", в "Мавританию" или к "Яру".

Но по досадному стечению обстоятельств татьянин день совпал с седьмым днем "швата" - годовщиной смерти матери "Григория Ивановича", о которой предусмотрительно напомнил братец Авраам-Лейб. Пропустить этот день и не помолиться "за упокой души матери" Попов чувствовал себя не в силах. Не по религиозным, конечно, причинам, а потому, что память о матери была слишком дорога... Гершка Рабинович знал, что своей преждевременной сединой мать была обязана ему, его бегству из родительского дома в гимназию. Он не может забыть, что мать, умирая, просила его ежегодно в день её смерти молиться об её душе.

Но кто же мог предвидеть, что печальная годовщина придется как раз на веселый татьянин день?

И кто мог знать, что Саше вздумается особо пригласить Григория Ивановича участвовать в празднестве?

Безуспешно пытался Григорий Иванович отбояриться. Напрасно он, приводил убедительный довод, что день этот он должен отпраздновать с товарищами в университете.

Саша не принимала никаких отговорок. Своей холеной ручкой она прикрыла рот Григория Ивановича, не желая слушать об отказе, и при этом так многозначительно глядела на него, что бедный Григорий Иванович забыл самого себя и согласился.

В то время, когда Саша так горячо уговаривала Григория Ивановича не расстраивать компании, кто-то произнес пошлейшую поговорку, довольно, впрочем, употребительную и не имеющую в виду кого-нибудь задеть или обидеть:

– За компанию и жид повесился!

Публика весело расхохоталась, а у Григория Ивановича похолодело внутри. Будто хлыстом по лицу ударило слово "жид", всю оскорбительность которого способен почувствовать только еврей... Фраза эта принадлежала врагу, единственному врагу Попова в этом доме, объявившемуся тотчас же по приезде Саши.

Это был молодой офицер, родовитый князь с двойной фамилией Ширяй-Непятов, известный в доме больше под именем Пьера. Попов не мог бы сказать, почему этот князек произвел на него с первой же встречи гнетущее впечатление. Не понравились ему манеры этого офицерика, его вытянутая в струнку фигура, белый пробор посреди головы, свежие щечки, холеные усики и колючие глазки. Все, что он говорил, казалось Попову нарочитым, искусственным, банальным и плоским... Может быть, это происходило оттого, что к Пьеру весь дом, кроме Саши, относился с подчеркнутым вниманием. Особенно удивляло и возмущало Попова то, что даже чуткая Надежда Федоровна не была свободна от какого-то подобострастного отношения к этому княжескому отпрыску...

"Неужели это - жених?.. - приходило невольно в голову. - Да, да, ясно как день: жених!.."

И Попов возненавидел офицеришку с выстиранным и выглаженным лицом, не выносил его голоса. Пьер платил Попову взаимностью. Он тоже невзлюбил этого "чернявого" студента, "восточного человека".

Так окрестил князь Григория Ивановича по той причине, что лицо его, в общем очень симпатичное (этого никто не отрицал), скорее напоминало грузина, армянина, грека, нежели русского. Откуда у русского такие глаза и такой нос?

Поговорка о "повесившемся жиде" решила вопрос.

– Не правда ли, Григорий Иванович? - спросила Саша и так сердечно рассмеялась, что Попов сразу забыл обо всем.

Досадно было только, что мысль о "восточном человеке" пришла в голову именно Пьеру и что слово "жид", впервые услышанное Поповым в этом доме, произнес тот же Пьер.

"Неужели у меня действительно такая предательская физиономия? Или акцент? Неужто он подозревает?.."

Страхи Попова были напрасны. Пьер попросту не замечал репетитора и не давал себе труда думать о нем. Но и это было не менее досадно.

Попову хотелось знать, как в этом доме мыслят о евреях. Еще интереснее было бы знать, как относится к евреям она - Саша?

Конечно, Попов не стал бы затрагивать этого вопроса, но послушать со стороны, что они говорят и думают об этом, он бы не отказался.

***

С отъездом Саши закончились все празднества, и жизнь вошла в обычную колею. Особых изменений в доме не произошло, все пошло по-прежнему, и только чувствовалось, что кого-то недостает.

Однако, несмотря на то, что Саша занимала огромное место в сердцах всех членов семьи, никто из них, как заметил Попов, даже не вздохнул при её отъезде, Только одно существо не могло скрыть своих чувств: Глюк. Он тосковал искренне и открыто. Забираясь в комнату репетитора, пес ложился на пол и глядел на Попова глазами, полными безысходной печали. А Попов гладил Глюка по гладкой теплой шерсти, точно хотел выразить ему глубокое сочувствие: "Я знаю, по ком ты грустишь... Ничего, милый! Есть еще кое-кто, тоскующий по ней не меньше твоего..."

 

Глава 6

БУДНИ

Зима установилась холодная и продолжительная.

Но время шло своим чередом, уходили дни и недели, и каждый сорванный с календаря листок приближал к пасхе.

Семья Бардо-Брадовских благополучно провела семь недель великого поста, говела вместе со всем составом преподавателей и челядью, как полагается всем порядочным православным людям. И только Григорий Иванович Попов чудом отвертелся от исполнения религиозных обязанностей. Ему вообще везло. Он даже не знал, как высоко ценят его в этом доме все, от мала до велика.

– В наше время среди студентов редко встретишь такого молодого человека! говаривал Феоктист Федосеич.

– Такого симпатичного молодого человека! - прибавляла Надежда Федоровна.

Феоктисту Федосеевичу привелось где-то повстречаться с ректором университета и поблагодарить его за рекомендованного репетитора.

– Прекрасный молодой человек! Я им очень доволен. Весьма! - сказал Феоктист Федосеич, благодарно пожимая ректорскую руку. - У вас большое чутье! Вы - знаток людей!

Ректор растаял от комплиментов, взял Бардо-Брадовского об руку и, загадочно улыбаясь, спросил:

– А вы знаете, кто он такой?

– Не знаю... А кто?

– Я вам скажу, но... это должно остаться между нами... Я дал слово... это, видите ли, каприз, пари... словом, тайна...

И, улыбаясь, ректор выдал секрет Попова, упомянув еще несколько раз о том, что он дал слово никому об этом не говорить, а слово, знаете, надо держать крепко!..

Феоктист Федосеич, разумеется, никому, кроме жены, не рассказал об этом. Надежда Федоровна рассказала, тоже по секрету, дочери, а Саша - князю. А князь без особой церемонии разгласил секрет в офицерском клубе и прибавил:

– Если бы не свидетельство ректора, я готов был бы пари держать, тысячу против одного, что он жид!.. Никак не думал, что он из тех самых Поповыx...

– А в бакара он играет?

– Кой черт!

– Ну, так пошли его к...

***

Григорий Иванович Попов не ошибся, когда предположил, что князя Пьера прочат Саше в женихи. Об этом, кроме него, знали все, но хранили молчание. Бардо-Брадовские ничего не имели против этого брака, но больше всех жаждали его родители Пьера, старый князь Михаил Андреевич Ширяй-Непятов, бравый, прекрасно сохранившийся генерал-лейтенант, и его жена Юлия Владимировна, старая развалина с неизменной трубкой у уха.

Меньше всех желал этого брака Пьер. Отец его выписывал из штаба, где Пьер служил, каждый раз, как только Саша приезжала на каникулы. Молодой офицер, очень неохотно расстававшийся с штабной разгульной жизнью, ездил домой только потому, что не смел ослушаться приказаний отца.

Григорий Иванович ждал приезда Саши с нетерпением. Он считал дни, часы и минуты.

Все, что хоть немного напоминало Сашу, было ему дорого и свято. Роман, который она читала в вагоне, взятый как-то у нее, стал чуть ли не молитвенником Попова.

Он целовал книжку, клал её под подушку и проделывал весь ассортимент глупостей, свойственных каждому болеющему первой любовью.

То, что Саша даже не подозревала о чувствах Попова, ровно ничего не изменяло. Об этом никто и не должен знать. Никому и в голову не должно прийти, что Григорий Попов опасно болен...

***

Кто знает, каких бы глупостей еще не натворил Попов, если бы его не сдерживали и не возвращали к действительности, с одной стороны, письма брата, Авраам-Лейба, завзятого меланхолика, и, с другой, письма подлинного Попова.

Оба они будто сговорились. Брат донимал его постоянными сообщениями о еврейских несчастьях и намеками на нынешнюю молодежь, готовую "из-за мундира забыть родного отца с матерью". А Гриша - нудной философией и размышлениями "о вечных проблемах вечного народа".

Авраам-Лейб в одном из последних писем подробно изложил трагедию некоего еврейского гимназиста, сына местного бедняка. Чтобы попасть в университет, юноша перешел в православие, разумеется, втайне от родных. "Крестился? Ну и черт с тобой! - писал Авраам-Лейб. - Глаз тому вон, что плакать по тебе станет! Но ему, видишь ли, мало этого: он выписал к себе сестру, молодую красивую девушку, и решил из нее сделать большого человека: акушерку! Но так как у нее нет правожительства и её каждый день посещает полиция, то братец дал ей добрый совет: последовать его примеру... Девица упиралась, жалея мать и отца, но братец пригрозил: если она не примет православия, то он сам сообщит родителям о своем крещении. В конце концов он её уговорил. Та проделала все, что полагается. А через несколько дней, мучимая раскаянием, после жестокого спора с братом, отравилась.

Между тем дома забеспокоились, не получая долго писем. Приехала мать, доведалась обо всем и, недолго думая, с горя померла...

Ну что ты скажешь о твоих молодых людях? Узнай-ка ты об этом милом пареньке. Он учится в твоем городе. Фамилия его - Лапидус. И, кажется, что он нам даже каким-то родственником приходится: его мать и мать нашего шурина, Велвла, как будто троюродные сестры... Седьмая вода на киселе!.."

Попов не ответил на это письмо. А когда брат стал приставать с расспросами об этом Лапидусе, Григорий Иванович рассердился и попросил Авраам-Лейба не надоедать ему расспросами о каком-то Лапидусе, которого он никогда в глаза не видал и знать не желает. Да и вообще, о чем тут говорить? Что касается несчастной девицы, то не она первая, не она последняя...

Письма подлинного Попова были не лучше. Вопросы еврейской жизни сверлили ему, очевидно, мозг основательно!

Сначала он доказывал, что евреям необходима полная ассимиляция. Затем он стал увлекаться сионизмом и писал огненные прокламации на тему: "Мы должны вернуться на старое жилище, в страну наших предков, и там основать еврейское государство!.."

"Если бы я был настоящим Рабиновичем, - писал Гриша, - я бы встал во главе сионистского движения и показал бы, на что способны евреи!"

Григорий Иванович ответил:

"Милый, дорогой Гриша! Из твоих последних писем я заключаю, что ты подпал под влияние сионистов. Считаю своим долгом охладить твой пыл и сказать тебе, что сионисты - глупы, если думают, что счастье моих злополучных братьев по национальности в Сионе! Они не понимают, что еврейский народ - особенный народ, не похожий на другие. Нам известно еще из учебников социологии, что народ определяется тремя основными признаками: территорией, государством и языком. А наш народ, как видишь, обходится без территории и без государства. И может быть, именно поэтому еврейский народ живет столько времени! Нам нечего бояться: мы - экстерриториальны. Территорию можно завоевать, государство разрушить, но нас, как идею, уничтожить невозможно! Раскусил?"

Но ответы эти не давали успокоения. В самом себе Попов чувствовал какую-то неровность, нецельность.

Ночи напролет проводил Григорий Иванович без сна в своей роскошно обставленной комнате, на великолепной постели.

 

Глава 7

НЕОЖИДАННАЯ ДИСКУССИЯ

Как ни старался Попов уйти от всего, что напоминает ему о еврействе и евреях, ему это не удавалось. Особенно резко напомнила ему об этом всплывшая неожиданно вековечная легенда о "ритуальном убийстве". В сущности, Гершка Рабинович никогда не переставал быть Рабиновичем. Как всякий еврей, он невольно искал в газетах сообщения о еврейских делах.

И надо отдать справедливость газетам, сообщений этих было хоть отбавляй: процентная норма, выселения, ограничения - все эти набившие оскомину "мероприятия" правительства густо испещряли газетный лист...

Читая эти устарелые новости, Попов чувствовал себя не ахти как. Но делал вид, будто пробегает глазами так, между прочим, не останавливая внимания.

То же было, когда он впервые прочел сообщение из большого университетского города об убийстве христианского мальчика Володи Чигиринского. Газета прозрачно намекала на то, что это убийство - дело еврейских рук, но на Попова эти намёки особого впечатления не производили: все это ведь повторяется ежегодно, и, в сущности, никто из евреев не относится серьезно к выдумкам... Но ему запомнился город, в котором произошло убийство. В этом самом городе жил товарищ Григория Ивановича, подлинный Попов.

Григорий Иванович имел в виду в ближайшем письме к своему другу расспросить его об этой истории, но, когда сел писать, совершенно забыл о своем намерении.

Каково же было его изумление, когда о "ритуальном убийстве" заговорил как-то сам Феоктист Федосеич Бардо-Брадовский. Никогда не интересовавшийся политикой, газетами и всякого рода новостями, Феоктист Федосеич однажды за чаем рассказал эту историю в таком тоне, будто речь шла о беговой лошади, получившей приз...

И все же чувствовалось, что и рассказчик и слушатели, сидевшие за столом, глубоко уверены в правдивости газетных сообщений.

Единственным скептиком оказался преподаватель французского языка, мосье Дюбуа. Но его немецкий коллега, герр Фриш, совершенно серьезно разъяснил, что русских евреев нельзя и сравнивать ни с французскими, ни с немецкими. Русские евреи, а особенно польские, до того дики и фанатичны, что действительно не могут обойтись без "пасхальной жертвы".

Он полагает, что его коллега, "Грегуар Ифанович", подтвердит его слова, как русский студент, сталкивавшийся, без сомнения, с евреями...

Григорий Иванович, и без того чувствовавший себя так, словно сидел на раскаленных угольях, не вытерпел и сорвал всю свою злобу на злополучном немце. Ни к кому в отдельности не обращаясь, он задал вопрос: возможно ли, чтоб в наше время цивилизованные люди, европейцы, верили в такие дикие, глупые и отжившие легенды, покрытые плесенью средневековья? Как могут интеллигентные люди повторять невежественные и нелепые выдумки, да еще при детях?..

Горячая тирада репетитора всполошила всю публику. Больше всех был ошарашен Феоктист Федосеич: "Такой на вид тихоня, а какие коготки выпустил! И по какому случаю? В защиту... евреев? Более чем странно!.."

Петя и Сережа глядели во все глаза на Григория Ивановича, не понимая, что сталось с учителем.

Даже Глюк, уж конечно ничего не понимавший в этом споре, тоже насторожился и, поднявшись с места, потянулся и перешел от Григория Ивановича к ногам хозяина...

Все сидевшие за столом поддерживали Фриша. Только мосье Дюбуа примкнул к Попову. Да еще добрейшая Надежда Федоровна пыталась примирить спорщиков.

– Я нахожу, - сказала она, - что Григорий Иванович прав. Преследовать людей только за то, что они иначе веруют, недостойно... Но я хотела бы знать, Григорий Иванович, вы их знаете лично, вот этих?.. Вы хоть одного еврея знаете? Ах, они должны быть ужасны!..

Разгоряченного Попова будто водой окатили эти наивные и мягкие слова Надежды Федоровны... Что можно было ответить? Конечно, Попов не знает евреев лично - откуда ему знать их? Но он знаком с их историей и литературой, и ему нигде не приходилосъ встречать даже упоминание, даже намек на то, о чем болтают газеты...

Григорий Иванович чувствовал, как внутри него все бурлит и клокочет, но нечеловеческим усилием сдерживал себя и говорил довольно спокойно, как человек, лично не заинтересованный и только ратующий за справедливость.

Он чувствовал, что все слова его - впустую, и злился на себя за то, что вспылил... Черт дернул глупого немца затевать этот разговор! Однако на помощь ему пришел именно немец.

– Ви ошинь карашо сказаль, Надежда Теодоровна, и вы ошень карашо кафариль, Грегуар Ифанович! - проговорил немец на своем ломаном языке и попросил разрешения рассказать анекдот. И хотя анекдот был, что называется, ни к селу ни к городу и вызывал не столько смех, сколько зевоту, все же внимание было отвлечено, и неприятная тема была с грехом пополам ликвидирована.

***

Наступила долгожданная пасха, и "владычица сокровенных грез", очаровательная Саша, снова приехала домой. Снова затейливой чередой потянулись празднества, просиял и просветлел весь дом. Снова серебристый смех Саши дробился переливчатым колокольчиком под высокими сводами барского особняка. Саша понавезла ворох подарков. Никто не был обойден, все - от братьев до прислуги включительно - получили сувениры. Остался без подарка один только Глюк. Но он в нем и не нуждался. С него было вполне достаточно одного присутствия его богини, его любимой хозяйки.

Но куда девался Попов? Почему его не видать? Почему он ходит точно в воду опущенный, не принимая участия в веселых празднествах? Он только является к столу, деланно улыбается, цедит сквозь зубы скупые слова и уходит к себе тотчас после обеда, чая и ужина... Неладное творится с Григорием Ивановичем!.. До приезда Саши переполошивший всех разговор о "ритуальных убийствах" больше не подымался. Но именно сейчас неугомонному немцу вздумалось снова заговорить об этом. Он рассказал за столом, что Григорий Иванович, мол, не верит во всю эту историю и считает её выдумкой от начала до конца! Ха-ха-ха!..

– Кто это говорит? - отозвался Пьер, появившийся в доме с приездом Саши и сидевший рядом с ней за столом.

– Я говорю! - громко произнес Григорий Иванович с другого конца стола. Он набрался духу! Будь что будет! Он должен сейчас высказать все, что накопилось в его душе. Доколе молчать? Пора раскрыть глаза этим счастливцам и уверенным в себе людям, разъяснить им, что нельзя просто отмахнуться от целого народа, выносящего столько незаслуженных мук и гонений! Что это преступление!..

Кроме того, его подмывало желание намылить голову ненавистному "офицеришке". Хотелось показать всем, до чего ничтожен и невежествен этот полированный пшют с аристократическими манерами!

Но Пьер не обнаруживал ни малейшей охоты вступать с ним в спор.

Он склонился к Саше, услыхавшей энергичные заявления Григория Ивановича.

– Григорий Иванович, о ком вы там говорите?

Попов ожил от звука её голоса. Это был долгожданный момент! Наконец-то он узнает, что она думает обо всем этом. Ему казалось, что в Саше он найдет союзника, что её чуткая душа не сможет не понять и скорее примкнет к нему, чем к ненавистному князю...

Как можно спокойнее он сказал:

– Речь идет о евреях, Александра Феоктистовна! О евреях и о...

– Ах, нет, нет! Не говорите об этих... Я их боюсь!

И Саша, запрокинув голову, стала махать руками с таким видом, будто стряхивала с пальцев какую-то гадость или случайно наткнулась на крысу...

Это вышло у нее до того по-детски, что публика весело расхохоталась.

Григорий Иванович, вставший из-за стола, почувствовал, что у него гудит в голове и застилает глаза.

Слова Саши звенели в ушах. Она их боится? А мать полагает, что "они" ужасны!.. О, как велика пропасть между людьми, если эти две женственно-мягкие натуры так мыслят...

Ведь эти две женщины на днях только сняли с себя серьги и браслеты и отдали их в пользу голодающих! Ведь эта самая Саша чуть в обморок не упала, когда Глюк изувечил чью-то болонку!

Он взглянул на Сашу, стоявшую рядом с мосье Дюбуа. Француз просил её сыграть. Она отказывалась.

Попову пришла в голову задорная мысль: "А что, если бы сейчас вот пойти к ней, отозвать в сторону и сказать, что он - один из тех, кого она так боится?"

Но в этот момент Саша обернулась к Попову и сказала, приветливо улыбаясь:

– Григорий Иванович, я хочу с вами сыграть партию в "трик-трак".

 

Глава 8

УДАР ЗА УДАРОМ

Где был его рассудок? Где были глаза?

Он понял, что все это был сон, греза о зачарованной принцессе... Он заглянул случайно сквозь густую изгородь в чужой сад, разглядел в глубине только контуры великолепного замка, а все остальное дорисовала его фантазия.

И если бы не счастливая случайность, благодаря которой он увидел подлинный облик окружавшей его среды, а главное - её сущность, её духовный образ, он мог бы зайти слишком далеко... Да, да! Он сам виноват во всем! Он не мог простить себе мальчишеской шутки, легкомыслия, с которым он вступил в этот дом, в чужой для него мир. Он не только не использовал своего положения для того, чтобы открыть глаза людям, ничего не знающим о его братьях, он все еще делал вид, что не имеет со своими братьями евреями ничего общего! Он жил в этом доме как гость; не зажег никого огненным словом, не отравил ничьего покоя ядом окровавленного сердца!

Он не мог простить себе того, что обманывал столько времени наивного старика отца, сочиняя в письмах небылицы. Просил не ждать его на пасху, так как, мол, в зубоврачебной школе именно в это время идет самая горячая работа. Уверял отца, что он столуется в праздники у очень религиозных евреев и, конечно, в рот не возьмет ничего из "хомец"...

Если бы старик реб Мойше Рабинович мог знать, чем питался его сын в эту пасху, где он провел ночь под "светлое воскресенье", как он христосовался со всем домом Бардо-Брадовских, начиная с хозяина и кончая джентльменом в ливрее... И все это - ради чего? Ради мальчишеской глупой затеи, ради несбыточной мечты о принцессе... Теперь Попов расплачивается за все. Судьба как будто заботилась о том, чтобы ежедневно дарить его все новыми и новыми сюрпризами.

Сначала газеты преподносили что ни день, то новые толкования ритуальных убийств вообще и убийства Чигиринского в частности. Эти сообщения можно было бы кое-как проглотить молча. Но добрый приятель, коллега Фриш, не унимался. Питая вообще склонность ко всякой сенсации, к приключениям и уголовным романам, немец ежедневно возобновлял разговор об убийстве, обращаясь преимущественно к хозяину.

Феоктист Федосеич предпочитал лучшие темы и обыкновенно отмалчивался. Но Пьер энергично поддерживал немца и говорил, что уверен в самом близком разгроме всей "жидовской организации", распространявшей свою деятельность во всей стране.

"Ах, как хорошо бы, - думал Попов, слушая Пьера, - взять за горлышко вот эту пузатую бутылку и швырнуть её в поганую физиономию офицеришки! Расквасить бы ему нос, посадить несколько основательных фонарей, да, пожалуй, и по черепу с пробором треснуть!"

– Григорий Иванович! - звенит волшебной музыкой голосок Саши. - Чего вы нос на квинту повесили? Какая муха вас укусила? У вас такой вид, точно вы не можете вспомнить сон, который видали ночью...

Все смеются. Скрепя сердце смеется и Григорий Иванович.

Однажды газеты принесли новую весть: в городе, где произошло убийство, ожидаются "веселые празднички"; евреи бегут тысячами из города, спасаясь от погрома.

Это было в шикарном вестибюле особняка Бардо-Брадовских, где на круглых столах лежали ежедневно получаемые русские и заграничные газеты и журналы.

Саша, собиравшаяся на прогулку, перелистывала мимоходом какое-то иллюстрированное издание, а Попов наткнулся на вышеприведенное сообщение в газете...

В одно мгновение перед его глазами промелькнуло местечко, в котором он провел раннее детство. В местечке тревожно. Евреи шепчутся о погроме. Авраам-Лейб уже принес известие, что на некоторых улицах "началось"... Надо бежать! Но куда? В свое время им обещали защиту местный пристав, поп и начальник станции. Семья Рабиновичей обсуждала вопрос: как разместиться всей семьей у трех защитников?.. Кое-как распределили. Но едва сунулись к "спасителям", как оказалось, что они не желают связываться с евреями... Пришлось провести долгую ночь в свином хлеву, отведенном из милости русским соседом...

– Пойдемте гулять! - раздался голос Саши.

– Простите! Я увлекся политикой! - ответил, вздрогнув, Попов.

 

Глава 9

ОТЪЕЗД

Гром грянул!

Неизменный вестник, герр Фриш, принес "Грегуару Ифановичу" последнюю новость: убийца Володи Чигиринского схвачен. Он оказался интеллигентным человеком, дантистом. Его фамилия - Рабинович!..

Попов, чтобы не свалиться с ног, должен был присесть. Но тотчас овладел собой. Сразу стало понятно, почему от Гриши так давно нет писем... И сразу стали роиться в голове разные планы о том, как выручить товарища... Это не только долг, но и единственная возможность пролить свет на это дело и спасти жертву судебной ошибки! Нужно немедленно ехать туда, где томится несчастный Гриша, оглядеться на месте, узнать подробно, как обстоит дело. Но для проезда необходимо прежде всего выправить документы в университете. И, не дожидаясь утреннего чая, Попов, не чуя под собой ног, помчался в университет.

Так вот почему Гриша не пишет! Что будет дома, когда там прочтут это сообщение, и что думают родные Гриши? Может быть, Гриша сообщил отцу?

Нет, это на него не похоже! Кто знает, чего Гриша может там натворить и наболтать? Ехать, ехать немедленно!

В канцелярии университета Попову сообщили, что ректор желает его видеть немедленно.

Его? Зачем? Неужели в связи с этим же делом?..

Ректор встретил Попова с обычным радушием и попросил сесть... Ректор очень доволен, что видит Попова здоровым... Об "истории" нет и речи.

Ректор встал, подошел к столу, взял лежавшую там телеграмму и прочел вслух запрос Ивана Ивановича Попова о своем сыне Григории, о котором он в последнее время ничего не знает.

– Видите ли, молодой друг, - сказал ректор, поглаживая бакенбарды, - то, что ваш отец не знает вашего адреса, совершенно понятно. Пари... Ха-ха! Но то, что вы домой не пишете, это уж, знаете ли, того...

Студент почувствовал удушье и скорей прокашлял, чем проговорил:

– Вы ему ответили?

– Ну, разумеется! Еще вчера, телеграфно!

– Телеграфно? - переспросил Попов, еле сдерживая дрожь. - Что именно?

Ректор широко улыбнулся:

– Что? Ха-ха! Что вы живы, здоровы, ни на что не жалуетесь и живете там-то... Больше я ничего не сообщал! Пусть знают то, что ведать надлежит, а секреты мы умеем хранить! Уговор дороже денег!..

Словно многопудовый камень свалился с души Попова. Как хорошо, что он приготовился к отъезду. Получив документы, Попов поспешил домой, но здесь его ждал новый сюрприз.

– Вам телеграмма! - сказал швейцар, подавая на подносе сложенный листок бумаги.

Попов распечатал телеграмму и прочел:

"Еду курьерским, Вера".

Через полчаса весь дом узнал, что Григорий Иванович получил телеграмму и едет домой. О содержании телеграммы, конечно, никто не спрашивал, но по бледному лицу и торопливости Григория Ивановича можно было догадаться, что дома стряслась какая-то беда...

Все наперебой спешили выразить сочувствие репетитору. Даже Пьер подошел к нему и с несвойственной ему мягкостью спросил, предлагая папиросу:

– Вы нас покидаете?

– Я не совсем уезжаю! - желая в последний раз насолить князю, сказал Попов. - Мне только домой ненадолго съездить...

Больше всех волновалась Надежда Федоровна. Она искренно жалела о том, что репетитор уезжает, хоть и ненадолго.

– Саша! - обратилась она к дочери, только вышедшей из комнаты. - Григорий Иванович нас покидает!

– Вот еще новости, не может быть! - сказала Саша, подарив Попова одним из многозначительных взглядов изумительных глаз.

Попов готов был забыть обо всем на свете, упасть к ногам Саши и рассказать всю правду, повиниться во всем.

– Не может быть! - повторила Саша.

Мать объяснила ей, что Григорий Иванович получил телеграмму и едет домой на несколько дней.

– Ну, это другое дело! - протянула с улыбкой Саша, и Попову показалось, что весь мир осветился улыбкой.

Все остальное поблекло и проходило как-то мимо сознания. Он видел смутно, что к нему подходят люди, чувствовал, что ему жмут руку, отвечал в полусне.

Петя и Сережа кинулись учителю на шею. Глюк пытался лизнуть отъезжающего в лицо. Пришлось Феоктисту Федосеичу силой оттянуть ретивого пса в сторону. Надежда Федоровна прощалась с Григорием Ивановичем, как мать, и крестила его на дорогу... Слишком много людей высыпало проводить репетитора. Никак нельзя было сказать Саше хоть два слова на прощание... Уже на улице, когда все почти были заняты заточением неугомонного Глюка, Попов улучил минутку и сказал Саше:

– Прощайте, может быть, мы никогда больше не увидимся!

Ему показалось, что светлое лицо Саши подернулось легкой тенью, что глаза её как-то странно дрогнули, показалось, что обратившийся в это мгновение к ней Пьер остался без ответа. "Так тебе и надо!" Пусть этот офицеришка почувствует потом, после отъезда, что Саша ходит сама не своя, бродит тенью по всему дому, не находя себе места. Но никто не узнает, по ком грустит Саша.

"Опять? Снова фантазии? Снова "принцесса"?" - остановил себя мысленно Попов и сел в карету.

Горячие кони дружно снялись с места.

А еще через полчаса Григорий Иванович уже сидел в вагоне и катил, только не в Т., как полагали у Бардо-Брадовских, а в большой университетский город спасать товарища, подлинного Григория Ивановича Попова.

 

Глава 10

СРЕДИ СВОИХ

Чем ближе реб Мойше Рабинович со старшим сыном Авраам-Лейбом подъезжали к большому городу, тем чаще они слышали разговоры о "несчастье", о злополучном дантисте, томящемся в одиночной камере местной тюрьмы.

Всю дорогу отец с сыном держались в стороне, забившись в уголок, и не вступали в разговоры.

Но, услышав, что речь идет о близком им деле, они насторожились в надежде узнать подробности... Однако из разговоров трудно было что-нибудь уловить. Публика говорила об этом деле в полунасмешливом тоне, и обоим Рабиновичам было невдомек: что тут смешного?

Больше всех изощрялся какой-то рыжий, шепелявый еврей. Он неизменно возвращался к одному и тому же:

– Нет! Я говорю другое: пускай бы они посадили "нашего брата", настоящего набожного еврея, ортодокса, фанатика. А то сцапали молодого парнишку, дантиста, форменного гоя, не знающего ни аза по-еврейски!.. Да тут со смеху лопнуть можно!

Отец с сыном переглянулись: "О ком это говорят? Об их Гершеле? Это Гершель, что ли, не знает ни аза по-еврейски?.."

Хорошо еще, что отец сдерживал Авраам-Лейба, не давая ему вмешиваться в разговор. Уж он не раз порывался встать на защиту своего брата, обвиняемого в невежестве. Но отец произносил только одно слово: "Сиди!" - и сын не смел ослушаться.

Поезд приближался к станции. Пассажиры зашевелились, засуетились у вещей, а евреи вдруг почувствовали нечто вроде предэкзаменационной дрожи... Кое-кто нащупывал в кармане паспорт; другой нервно поправлял галстук; третий пытался засунуть под шляпу непокорные пейсы, чтоб "еврей", так сказать, не слишком выпирал наружу.

Только Рабиновичи не ощущали волнения и не "готовились". Они ехали в большой город впервые и во всех этих тонкостях искушены не были. Они, конечно, слыхали, что в этом городе евреи не в большой чести, что их даже высылают отсюда по этапу в 24 часа, что на них устраивают облавы, как на зверей. Но одно дело - слышать, а другое - переживать самому.

В силу этого обстоятельства они чуть ли не первые выскочили из вагона и сразу очутились в водовороте большого города. Шум, грохот, толкотня, бегущие точно на пожар люди - все это ошеломило, оглушило и вынесло провинциалов на улицу.

– Куда же нам двинуться? - спросил отец, увертываясь от чьих-то энергичных локтей.

– Куда нам двинуться? - переспросил зазевавшийся Авраам-Лейб, пятясь от надвинувшейся на него лошадиной морды. - Знаешь что? Ну их к черту! Возьмем извозчика и поедем!

– Куда?

– Сядем раньше, а там видно будет.

– Н-на! Может быть, ты и прав! - согласился отец. Подрядить извозчика оказалось, однако, нелегкой задачей. Толпа оттеснила Рабиновичей, и они очутились где-то в хвосте. Извозчиков успели уже разобрать, и только по счастливой случайности им удалось наконец взгромоздиться на утлую пролетку, запряженную вихляющей белой клячей. Если бы не обстановка и шум большого города, можно было бы подумать, что сидишь в фуре местечкового балагулы; а если бы Рабиновичи догадались еще заглянуть в лицо своему извозчику, то это представление, несомненно, сделалось бы еще более реальным.

Тогда реб Мойше Рабиновичу не пришлось бы насиловать русский язык, беседуя с извозчиком, а Авраам-Лейбу - хвастать своей эрудицией по части русской грамматики.

После получасовой тряски извозчик решился спросить:

– Куда ехать?

– В зубоврачебную школу! - сказал Авраам-Лейб.

– Есть два зубоврачебные школы! - заявил извозчик, полуобернувшись к пассажирам.

Ухо Авраам-Лейба было оскорблено! Он счел необходимым доправить извозчика: нужно говорить "двух школ", а не "два школы". Тут он заметил, что во внешнем облике извозчика, кроме армяка, широкого пояса и картуза, нет ничего русского!

– Я готов поклясться, - шепнул отец сыну, - что наш извозчик - еврей!

– Сейчас мы с ним потолкуем! - сказал Авраам-Лейб и задумался: в какой форме удобнее задать вопрос? Спросить: "Чи вы из наших?" - слишком уж торжественно...

Извозчик сам разрешил сомнения Рабиновича-младшего: он вдруг обратился к своим пассажирам на чисто еврейском диалекте:

– Вы едете в зубоврачебную? У нас есть две-три зубоврачебные школы. Назовите улицу, так я буду знать, куда заворачивать.

– Ой! Дай вам Бог здоровья! - обрадовался старик Рабинович. - Так вы, значит, еврей! Чего же вы молчали до сих пор? Шолом алейхем!

– Алейхем шолом! - ответил извозчик и, усевшись на облучке вполоборота, сдвинул свой клеенчатый картуз на макушку и стал рассказывать о себе и выспрашивать своих пассажиров, откуда они приехали, зачем приехали, к кому приехали и надолго ли приеxали...

– Наверно, по делу?

– По делу!

– Может быть, к доктору?

– Может быть, к доктору!

Но удовлетворить любопытство извозчика было нелегко: ему надо было знать точно, к какому доктору, по какой специальности...

Пассажиры поняли, что им от этой любознательности не отделаться, и решили, не мудрствуя лукаво, рассказать все напрямик. Разве он не такой же еврей, как они? Чего ж его бояться? Наоборот, может быть, он что-либо знает. Ведь они сами даже не знают, в какой зубоврачебной школе их Гершка обучается...

Из первых же слов выяснилось, что извозчик знает прекрасно всю историю, знает и квартирохозяев дантиста. Сколько раз возил их! Да вот совсем недавно возил их в "подряд", где пекут мацу, и обратно - вез мацу...

– Ах, какой молодой человек! Дай Бог мне такую жизнь! Он вам родственником приходится?.. Вьо! (Это относилось к лошади.)

– Если так, - сказал старик, - зачем же нам таскаться в зубоврачебную школу? Свезите нас прямо на его квартиру.

– Конечно, я могу вас свезти туда! Почему нет? Вы хотите с ним повидаться? Боюсь, что ваши труды напрасны! К нему никого не допускают! Боятся, понимаете, чтобы не подкупили стражу и чтобы он не удрал! Он здорово богат!

– Кто, вы говорите, здорово богат?

– А вот этот самый, что сидит в тюрьме... ваш родственник! Говорят, большой богач!.. Вьо!.. То есть не он сам, а родственники - страшенные богачи, миллионеры!.. Вьо! Вот уже близко... Видите - большой дом? За ним второй или третий подъезд... Там живет тот еврей - Шапиро. Очень славный человек, и особенно жена у него хорошая женщина и дочка чудесная! В моей простецкой голове это никак не укладывается: чтобы молодой человек, дантист, форменный панич, не умеющий ни слова по-еврейски сказать... чтобы такой...

Пассажиры снова переглянулись. Старик спросил:

– Кто, говорите, не умеет по-еврейски слова сказать?

– Да вот этот родственник ваш! Не знаю, как он вам приходится? Племянник, двоюродный брат?.. Тпрр! Вот мы и приехали! Видите звонок? Потяните за ручку, вам сейчас откроют. Не знаете, как это сделать? Ну, дайте я... Хотите получить сдачи? Или пусть уж это останется мне, "на чай". Ну, спасибо! Дай вам Бог счастья и удачи! До свиданья!..

 

Глава 11

НЕРАЗБЕРИХА

Господь не оставлял Сарру Шапиро своими милостями. Мало того, что уйма всяческих несчастий свалилась на её хрупкие плечи, так вот еще как снег на голову нагрянули гости...

Старик, реб Мойше Рабинович, высокий, худощавый еврей, с глубоко сидящими озабоченными глазами, имел болезненный вид, все время сокрушенно вздыхал и говорил тихо и заискивающим тоном.

Сын, Авраам-Лейб, наоборот, был молодой человек цветущего вида, совершенно не соответствовавшего пессимистическому складу его ума. Отец и сын относились друг к другу с уважением и не без некоторой опаски...

Гости прибыли к Шапиро в полдень, как раз в то время, когда Давид Шапиро второпях прибежал со службы наскоро закусить. В связи с процессом квартиранта дом Шапиро вообще стал довольно популярен среди местных репортеров и всякого рода неведомых личностей...

Сначала это усиленное внимание льстило Давиду Шапиро: приятно было, что люди интересуются его личным мнением о деле и судьбе Рабиновича... Но когда посещения стали принимать характер хронического бедствия, Давид Шапиро волком взвыл, и только благодаря благоразумию и сдержанности Сарры дело обходилось без скандалов...

И сейчас, когда в дом ввалились двое незнакомых евреев, первым побуждением Давида было указать им на дверь...

– Что скажете? - спросил он сурово.

– Тут у вас жил на квартире...

– Дантист Рабинович! - прервал хозяин. - Ну, допустим? Ну, и что из этого следует? Вам-то что? Зачем это вам знать? А если вы уже будете знать, так что? Кому от этого легче? Лезут люди неизвестно чего!..

Огорошенные встречей, гости стояли точно пришибленные, не зная, как реагировать на подобного рода приветствие...

Авраам-Лейб, правда, нашелся бы, но отец его вовремя одернул и заговорил с возможной мягкостью:

– Дай вам Бог здоровья! Почему бы вам раньше не спросить, кто мы такие и зачем пришли?..

– Совершенно правильно! - вмешалась Сарра. - Спроси раньше, кто да что, а кричать будешь потом, сколько угодно...

В другое время Давид, конечно, не остался бы в долгу у жены... Но сейчас он и сам чувствовал себя несколько неловко.

Он обратился к гостям в пониженном тоне:

– А кто же вы такие, собственно, что так интересуетесь Рабиновичем?

– Дантист Рабинович, - сказал старик, - мой сын! А это вот - его старший брат...

Хозяева застыли в безмолвии: квартирант никогда не упоминал о том, что у него есть отец и брат! Известно было только, что у него тетка-миллионерша да еще сестра Вера... О других родственниках что-то не слыхать было. И вдруг отец, брат...

– Стало быть, Рабинович - наш дантист? То есть - ваш сын? - пролепетал ошеломленный Давид Шапиро. - Мы даже не знали, что у него есть отец...

– Что значит? - сказал реб Мойше. - Кажный сын имеет отца...

– Ну да! Это я понимаю! Конечно! Но я хотел сказать...

– Погодите! К черту тут разговоры! - вмешалась Сарра. - Скажите-ка лучше, как вас зовут?

– Меня? - переспросил старик, переглядываясь с сыном. - Меня зовут Мойше, Мойше Рабинович!

– Ну вот! - обрадовалась Сарра. - Квартиранта же зовут Григорий Моисеевич!

Старик опустил глаза и тихо, как бы в раздумье, проговорил:

– Как вы говорите - Григорий Моисеевич? Дома мы его зовем "Гершем", а тут он уже именуется "Григорием"? Меня зовут "Мойше", в паспорте записан "Мовша", а тут оказывается, я - "Моисеевич"?.. Нынешние дети! Ну и ну!..

Старик заметно понравился Сарре. Она пригласила его с сыном к столу. Давид тоже уселся, и завязался разговор.

Гости рассказали о всех своих мытарствах, о том, как их внезапно арестовали, держали два дня без объяснения причин, потом выпустили... И только тогда они узнали, что дантист, которого подозревали в ритуальном убийстве, не кто иной, как их Гершель...

– А я вам говорю, что все это ломаного гроша не стоит! - заявил Шапиро и, воспользовавшись случаем, стал рассказывать о себе, о том, как он держал себя во время допросов, как отчитал все начальство... - Кто чеснока не ел, у того изо рта не пахнет! - закончил он глубокомысленной сентенцией. - Нечего бояться! Подержат вашего сына и отпустят на все четыре стороны!..

– Дай Бог! - молитвенно произнесла Сарра. - А пока он, бедняжка, сидит. Такой нежный, холеный должен сидеть в тюрьме, в одиночном заключении. За что? Боже мой, за что?..

Сарра прослезилась, а гости стали неестественно моргать глазами... Смахнув украдкой слезу, старик стал снова расспрашивать: как все это происходило? Каким образом пало на их сына такое ужасное подозрение?

И Шапиро снова изложил подробно все обстоятельства дела, не забыв, конечно, упомянуть, что Рабинович занимался с убитым Володей Чигиринским не из-за денег. К чему ему деньги? Своих мало, что ли? Просто так, в угоду Сёмке-гимназисту (он сейчас, к сожалению, в гимназии) и Бетти, их дочери, живущей в настоящее время на даче.

– Вы говорите, что мой сын не нуждается в деньгах? - спросил старик Рабинович. - А зачем же он давал уроки в двух богатых еврейских домах?

– Какие уроки, какие дома? - пожал плечами Давид и вернулся к своим повествованиям.

Гости снова переглянулись, изумленные:

– Как так, никаких уроков не давал... с ума можно сойти!

А Давид Шапиро взобрался на своего конька и рассказывал, рассказывал...

– Однако хватит! - сказал он, взглянув на часы. - Я, знаете ли, подневольный человек, служащий... пора на работу! Сарра, может быть, ты накроешь к столу и пригласишь наших гостей разделить с нами скромный обед?

Гости мялись, не зная, удобно ли принять приглашение.

– Ну что вы! У вас не гостиница! - сказал отец, глядя на сына.

– Мы приехали по делу! - прибавил Авраам-Лейб, не двигаясь, впрочем, с места.

– Не беспокойтесь! - сказала Сарра, накрывая на стол.- Вы нас нисколько не стесните! Где едят двое, там и четверо сыты будут! Поди, Давид, вымой руки и приглашай гостей!

– Помилуйте! - ломался из приличия старик. - Ведь мы даже не знаем порядком друг друга...

– Ерунда! - сказал хозяин, умывая руки и произнося второпях молитву. Глупости, вас мы уже знаем. Ваш сын у нас не только квартирант: он наш большой друг, и мы все его искренне любим! А кто мы такие - вы сейчас будете знать. Я вам только одно слово скажу: "Славута". Слыхали вы когда-нибудь про Славуту?..

– Что за вопрос? Какой еврей не знает Славуты? - сказали в один голос гости и облегченно присели к столу.

***

Несмотря на то что у обоих Рабиновичей было довольно пришибленное настроение, они, сидя за столом, все же сочли нужным спросить Давида Шапиро:

– Значит, вы из Славуты?

Давид усмехнулся с видом человека, готовящего ошеломляющий сюрприз, и спросил в свою очередь:

– Вы слыхали когда-нибудь фамилию Шапиро? Надеюсь, слыxали!.. Короче говоря, я происхожу от настоящих славутских Шапиро!..

Было бы несколько рискованно утверждать, что гости были повержены в прах сообщением xозяина...

Впрочем, может быть, впечатление было бы сильнее, если бы в разговор не вмешалась Сарра, которой все время не терпелось спросить: почему богатая тетка-миллионерша и ухом не ведет, зная, что её родной племянник сидит в тюрьме?

– Я совершенно не понимаю, - сказала Сарра, - что это за тетка такая? Извините меня, что я так откровенно говорю, но, по-моему, она из железа, из камня!..

Все время, пока Сарра говорила, отец с сыном обменивались недоумевающими взглядами, а когда она окончила свою гневную тираду, реб Мойше спросил:

– Скажите на милость, о какой тетке вы говорите?

– Что значит - о какой? О какой тетке мне говорить? Я говорю об этой миллионерше, вдове...

– Какая миллионерша? Какая вдова?

– Что за ерунда такая? - прибавил Авраам-Лейб.

Шапиро были потрясены. Давид даже забыл о своем происхождении и многозначительно взглянул на жену.

– Позвольте! Что это значит? - спросила, резко повысив тон, Сарра. - У вашего Рабиновича разве нет тетки-миллионерши, бездетной, у которой он является единственным наследником через сто двадцать лет?!

Гости даже вилки выронили.

– Ничего подобного! - сказал старик.

– Что за чепуха! - прибавил сын.

– И никогда не было? - спросила Сарра, глядя на мужа.

– Что значит не было? - сказал реб Мойше. - У него и сейчас есть тетка, две тетки, три, много теток!.. Но все они наполовину нищие и ни одной миллионерши среди них нет!

– Кто вам это наговорил такого вздора? - спросил Авраам-Лейб.

– Да он сам, братец ваш! - ответила уже рассерженная Сарра.

– Так-таки и сказал? Этими самыми словами? - допытывался Авраам-Лейб.

Сарра взбеленилась:

– Что вы выпытываете у меня, как следователь? Какими словами он говорил? Вы сами прекрасно знаете, что "такими словами" он говорить не мог, хотя бы потому, что он на нашем языке и говорить-то не умеет!..

– А на каком же, собственно, наречии он изъясняется? - ядовито спросил Авраам-Лейб.

– Чего уж тут стесняться? - вмешался хозяин.- В наше время не редкость молодые люди, которые ни слова по-еврейски не понимают...

– Мой Гершель, говорите вы, не понимает ни слова по-еврейски?

– Кто это вам так остроумно наврал? - спросил Авраам-Лейб.

– Кто наврал? - вскипела Сарра, невзлюбившая Авраам-Лейба. - Он сам, ваш брат! Ну, теперь вы уже знаете? Может быть, вы думаете, что я сочинила? Да будет вам известно, что здесь лгунов нет! Нас в городе знают!..

Авраам-Лейб ничего не ответил. А реб Мойше проговорил недоуменно:

– Дай Бог вам здоровья! Молодой человек, который ничего не знает по-еврейски, разве мог бы писать мне такие письма? Жаль, что у меня их нет с собой: во время обыска их у меня забрали; я показал бы вам, как он пишет по-древнееврейски!..

Давид ушам своим не верил. Что все это значит? Сон! Наваждение!

– Почему вы не едите? - спросил он с кислой усмешкой, не забывая о гостеприимстве.

– Кушайте, кушайте! - прибавила Сарра. - Одно другого не касается!

– Замечательная история! - сказал старик, ударившись в амбицию. - Я очень хотел бы, чтобы вы слышали, как мой Гершель произносит "кадиш", как он на праздниках читает в синагоге священное писание или "Агаду" на пасхе!..

– "Агаду"? - спросил Шапиро, чуть не подавившись, и взглянул смеющимися глазами на Сарру.

А Сарра, ошеломленная разоблачениями о тетке-миллионерше, не притрагивалась к обеду и все недоумевала: что же это выходит? Человек, которого она так уважала и ценила, попросту лгун! Господи, зачем ему нужно было сочинять небылицы? Она должна сейчас все узнать доподлинно.

– Скажите, - обратилась она к отцу Рабиновича, - был у вас шурин, которого звали Абрам Абрамыч?

– Дай вам Бог здоровья! - ответил старик. - Как это возможно, чтобы отца и сына называли одним именем?

– Это у русских, - прибавил Авраам-Лейб, - возможно, что отца зовут Иваном и сына Иваном...

– Ну, это и без вас известно! - отмахнулась Сарра и продолжала: - А скажите, сколько у вас детей?

– Не все ли тебе равно? - разозлился Давид. - Следователь ты, что ли?

– Я знаю, о чем спрашиваю, не беспокойся! Я хотела только узнать, есть ли у вас дочь - Вера?

– У меня? Дочь? Вера?.. Гм! У меня две дочери, но зовут их еврейскими именами: одну зовут Шифра, а другую Фейга-Лея. Она, не про вас будь сказано, больная и нуждается в операции.

У Сарры опустились руки. Выходит, что он отъявленный лгун! Если у него нет сестры Веры, то кто же эта "Вера П."? Может быть, у него была сестра, да померла?..

– И никогда у вас не было дочери по имени Вера или Двейра?

– Сарра! Кончится это когда-нибудь или нет? - вскипел вдруг Давид. - Взяла себе невесть что в голову! Какое мне дело: Вера или Двейра. Сося или Двося? Дай-ка лучше воды, мы помолимся после трапезы! Мне на работу пора! Ты, кажется, знаешь, что я человек подневольный, что я на службе...

С глубоким вздохом поднялась Сарра из-за стола и подала воды. Она с облегчением подумала: "Еще хорошо, что Бетти нет дома!"

 

Глава 12

СПАСИТЕЛЬНЫЕ СРЕДСТВА

Было бы большой ошибкой думать, что Рабиновичи приехали спасать сына с пустыми руками. Денег они, разумеется, не привезли: и на поездку с трудом сколотили. Старик Рабинович заложил свои часы да еще прибавил золотые часы Авраам-Лейба (свадебный подарок). Немножко помогли родственники и друзья. Где уж тут говорить о деньгах!

Но зато Рабиновичи привезли с собой нечто, вполне, по их мнению, заменяющее деньги. То было горячее письмо их местечкового раввина к раввину большого города! Письмо, написанное каллиграфически и изложенное до такой степени витиевато, что трудно даже поверить, чтобы местечковый раввин мог подняться до таких высот!..

Особенно сильно звучали заключительные слова письма:

"Стучите в двери сильных мира сего! Будите жалость и сочувствие в их сердцах! Или уж не стало среди сынов Израиля богатых людей и отзывчивых сердец? Освободите заточенных и пленным скажите: "Изыдите!" Снимите пятно позора с нашего народа и да замолкнут навеки уста врагов наших, извергающих хулу и всякую неправду! Аминь!"

Но прежде чем браться за работу, нужно было обеспечить себе хоть какое-нибудь пристанище. Рабиновичи вместе с Давидом Шапиро пустились в поиски.

Задача оказалась нелегкой. Куда бы они ни пришли, их прежде всего спрашивали о документах. А у наших предприимчивых путешественников, как назло, не только "правожительства", но и простого паспорта с собой не было, забыли второпях заxватить... Что было делать? Ночевать на улице либо возвращаться в родное местечко? Но еврей не пропадет среди своих. Нашлась добрая душа, отыскался человек, конечно бедняк (у богача не встретишь сочувствия), который предложил свой кров, постель, стол... Все бесплатно: у него вообще не гостиница, он этим не промышляет! У него другие дела. Он вертится на бирже. Профессия по своему конкретному содержанию столь же мало реальна, сколь и заработок... Однако он живет... Шапиро его знает... Этот человек был маклер Кац, прозванный за свой низенький рост "Кецеле".

Кецеле увидел Рабиновича на улице с Давидом Шапиро. Они стояли на тротуаре и о чем-то толковали.

Давид Шапиро урвал несколько минут, чтобы как-нибудь устроить родственников своего квартиранта, и сейчас не переставал отчитывать их за легкомыслие: "Как могли два взрослых и бородатых еврея осмелиться выехать без паспортов, да ещё в город, где евреям жить не дозволено?.."

Рабиновичи сознавали свою оплошность, но пытались оправдаться: голова, знаете, была забита до того, что не только паспорт, а самих себя можно было забыть!

Но Давид ничего не признавал и продолжал отчитывать:

– Все это прекрасно! Тысячу раз "голова забита", но еврей должен помнить, что существуют законы и "права"!

В это время на них набрел Кецеле.

– В чем дело? О чем речь идет? Чего вы тут поделить не можете? Кто эти евреи? Не здешние? Откуда? Шолом алейхем!

При других обстоятельствах Кецеле получил бы достойную отповедь от Шапиро за то, что сунул нос не в свое дело.

Но в данный момент Кецеле оказался кстати. Давид Шапиро вообще не обнаруживал особой радости по поводу приезда гостей. И обрадовался случаю высказать подвернувшемуся Кецеле свои недоумения по поводу того, что на свете до сих пор еще существуют дикари, не имеющие представления о "правах" и законах. Они думают, что весь мир создан исключительно для них и что здесь им приготовлены квартира, правожительство и... черт знает что еще!..

– Вы уже кончили? - спросил Кецеле. - Может быть, вы и мне дадите слово сказать?

– Пожалуйста, хоть десять тысяч слов! Только, ради Бога, покороче, потому что я тороплюсь! Я, знаете, человек подневольный...

Давид Шапиро и не надеялся, что так просто избавится от непрошеных гостей. Что не кто другой, как Кецеле, предложит им свой кров.

– Ну что ж! - сказал Давид. - Прекрасно! Но как у вас обстоит насчет того дела?..

– Какого дела?

– Ну того, что кусается?

– Насчет клопов? - наивно спросил Кецеле.

– Какие там, к черту, клопы! - возмутился Шапиро. - Кто думает о клопах? Я имею в виду полицию! А вдруг - облава! У этих евреев нет даже намека на паспорт!..

– Хе-хе-хе! - рассмеялся Кецеле.- Полиция! Облавы! Пхе! Я уж восемь лет с женой, детьми и тещей живу здесь чудом, без всякого правожительства - и ничего! Если все время дрожать, так что же это, скажите на милость, за жизнь будет? Ерунда!

– Н-ну! - протянул Шапиро. - Если вам удобно, то мне и подавно! Не забудьте же, - прибавил он, обращаясь к Рабиновичам и прощаясь. - Заходите! Нам еще есть о чем побеседовать! У вас, дорогие мои, что-то не все гладко, что-то очень запутано...

– Дай вам Бог здоровья! - сказал старик.- У нас, кажется, все гладко и просто!

– Может быть, у вас не все гладко? - прибавил Авраам-Лейб.

"Нахал! - подумал Шапиро, уходя. - Совсем не похож на своего брата!... А отец? Никогда в жизни не сказал бы, что это отец нашего квартиранта! Да и откуда у него взялся отец? Нет ли здесь какого-нибудь жульничества?"

 

Глава 13

КВАРТИРА С УДОБСТВАМИ

Кецеле, помимо прочих присущих ему качеств, обладает еще одной особенностью: он любит слегка преувеличить, сгустить краски. Он не лжет - он просто увлекается. У него несколько вольная фантазия, уносящая его подчас за грань действительности.

В силу этого обстоятельства разговоры Кецеле с приглашенными им гостями не лишены художественного творчества. Он рассказывал Рабиновичам, что у него прекрасная квартира. Правда, не так чтобы очень просторная, но вполне удобная. Дом, можно сказать, на широкую ногу!.. Ему незачем хвастать: ведь денег он с них не берет! Он просто увидал, что евреи мучаются, ищут пристанища: почему не помочь, если есть возможность? Тем более что евреи эти попали в беду. И разве это их личная беда? Это, если хотите, общееврейское несчастье!.. Конечно, Кецеле не богач, даже не зажиточный человек, к чему говорить неправду? У богачей, надо полагать, дома обставлены несколько лучше... Куропаток у него не едят, шампанского не пьют, но кусок хлеба и кусочек мяса найдутся. Много ли нужно еврею?

– Важней всего, - продолжает Кецеле, - то, что у меня в доме спокойно, тихо: дети хорошо воспитаны, жена тоже, слава Богу, женщина неглупая, можно сказать, даже умница, вся в мамашу, которая, кстати сказать, живет вместе с нами. Мамаша, вернее, теща - замечательная женщина! Это - сама доброта. Она была невероятно богата, имела собственный дом, лошадей, жемчуга и драгоценности...

Кецеле чувствовал, что он слегка хватил через край, и сам даже не мог объяснить себе, к чему это нужно было. Впрочем, винить его не следует: профессия маклера до некоторой степени обязывает... К тому же кто их знает? Эти евреи пришли сюда по такому исключительному делу, которым интересуется весь свет! Сами-то они, положим, не так чтобы чересчур богачи, но у них, как известно всему городу, есть родственница-миллионерша, которая, надо полагать, не сегодня-завтра явится сама спасать своего племянника... Кто знает, а вдруг какое нибудь дельце и выгорит? Разве не бывало случаев, что люди приезжают покупать, скажем, пушнину, а покупают каменный дом? То да се, так и эдак глядь, маклерам кое-что и перепадет! Конечно, не совсем хорошо, что Кецеле очень уж расписал свою квартиру!.. Но что поделаешь? Язык - что горячий конь: отпустишь поводья, он и понесет!..

Кецеле вытер пот со лба и заглянул своим гостям в глаза; но в глазах обоих Рабиновичей он не заметил недоверия. Видно было, что они принимают все россказни за чистую монету.

"Провинция-матушка! - подумал Кецеле. - Откуда к ним в семью попал такой молодчик-дантист? Он, вероятно, воспитывался не дома, а у тетки-миллионщицы... Надо расспросить их..."

Оказалось, что дантист действительно воспитывался вне дома. Кецеле привела в восторг его собственная догадливость. Он решил тут же узнать, как обстоит дело со сватовством их сына...

– Какое сватовство? - изумились Рабиновичи.

"Значит, - подумал Кецеле, - Шапиро скрыл от них всю историю. Нехорошо! Когда молодой Рабинович был на свободе, они же звонили по всему городу о том, что выдают за него свою дочку; а когда он попал в беду, так молчок! Очень некрасиво!"

И Кецеле рассказал своим гостям, что супруги Шапиро (вообще говоря, он против них ничего не имеет! Порядочные люди! Но так уж к слову пришлось...) гонялись за квартирантом, а потом пытались окрутить его со своей дочерью... Правда, дочка у них славная девушка, образованная, даже слишком образованная...

Можно сказать, что и на квартиру они заманили Рабиновича всякими xитростями... Но, очевидно, дело не выгорело! Парень, видать, не промах: почуял, чем тут паxнет... А что касается девочки, то почему не побаловаться?.. Нет-нет, Кецеле ничего особенного не хочет сказать! Если они, скажем, и целовались немножко по уголкам, так от этого тоже никого не убудет!.. Все-таки девчонка не вредная... Хе-хе!

– Осторожно! - предупредил Кецеле, спускаясь с гостями в какой-то подвал. - Тут темно, черт их дери, хоть глаза выколи! И скользко! Никогда, понимаете, лампочки не зажгут! Боятся якобы пожара! Плюньте им в глаза! Просто жалеют три гроша на керосин! Сквалыги несчастные! Из-за трех грошей передраться готовы... Три холеры им в живот! Что может быть хорошего, когда несколько жильцов торчат в одной дыре!.. Ша! Ша! Ша! Что за крик ни с того ни с сего? Тихо! Тише! Оставьте ваши бабьи дрязги на другой раз! Видите, кажется - люди!

Последние слова относились к трем женщинам, из коих одна была супругой самого Кецеле, другая - старая ведьма в черном платке и с растрепанными сединами - хваленая теща, а третья - с птичьей физиономией - соседка по фешенебельной квартире Кецеле.

Судя по раскаленной атмосфере, разговор между женщинами близился к своему логическому концу - к рукопашному бою, тем более что предмет спора - бесследно пропавший куриный пупок - был достаточным основанием для доброй потасовки...

Тут же вертелись трое оборванных малышей, полунагих, на которых, собственно, и падало подозрение в похищении вышеупомянутого пупка. Они искренне наслаждались неожиданным зрелищем и особливо боеспособностью своей бабушки, той самой ведьмы, которая ежедневно бьет их смертным боем, а теперь вступилась за их честь!..

Появление Кецеле и гостей прервало сцену на самом интересном месте. Ведьма надвинула платок, жена вытерла губы, а соседка будто сквозь землю провалилась.

– Подите сюда, чертенята! - сказал Кецеле детишкам. - Поздоровайтесь с этими дядями - получите по копейке!

Но "чертенята" не двигались с места. Они переглянулись между собой и без видимой к тому причины прыснули и удрали.

– Ни капли уважения к старшим! Я еще с вами посчитаюсь! - пообещал Кецеле.

Затем, отозвав в сторону жену и тещу, пошептался с ними и обратился к гостям:

– Что вы намерены делать прежде всего? Наверное, хотели бы отдохнуть? Устали, поди, с дороги?.. Может, приляжете на диване? Или - ша! - на кровать? Эстер, я положу их пока на твою кровать, а ночью мы как-нибудь иначе устроимся...

Рабиновичей не очень занимал вопрос: каким образом еврей, живущий с большой семьей и располагающий одной только кроватью и колченогим диваном, приглашает к себе двоих гостей? Они были рады и такому пристанищу, да и вообще были непривередливы и приехали сюда не ради удовольствий.

Возмущал их только тот еврей из Славуты, который рассказывал нелепые вещи об их Гершеле. А тут еще выясняется, что и Гершель был попросту обманут: парня тянули в омут... Поцелуи по уголкам!.. Фи, какая пакость! Теперь все понятно! Хорош гусь Шапиро, хоть и из Славуты! И жена, очевидно, хороша! Да и дочка тоже! Ну и семейка!

Кецеле в сравнении с этим самым Шапиро значительно выигрывал в глазах Рабиновичей. Ведь он - бедняк, ютится в дыре и все же не задумался уступить им свою постель, пожертвовал ради них целым днем! А ведь у него, судя по рассказам, уйма всяких дел!

Весь день и часть вечера Кецеле рассказывал своим гостям невероятные истории о грандиозности города, о миллиционерах, с которыми он, разумеется, на короткой ноге... Называл астрономические цифры, которые жертвуют эти богачи в пользу нищих и убогих; швырял миллионами и чаровал своих незатейливых слушателей.

Гости слушали развесив уши, и сердца их все более и более переполнялись надеждой: если существуют такие люди, значит, еще не все потеряно! Будет кому заступиться за их несчастного Гершеля!

Даже такой пессимист, как Авраам-Лейб, думал:

"Допустим даже, что в этих рассказах половина - вранье, а другая половина - не совсем правда. И то будет хорошо! Дождаться бы только рассвета и взяться за настоящую работу!..."

***

"Взяться за настоящую работу" Рабиновичам не пришлось уже по одному тому, что их самих в ту же ночь "взяли в работу".

В то время, как утомленные путешественники, пренебрегая клопами и прочими прелестями апартаментов Кецеле, крепко спали и во сне освобождали сына и брата, в подвал Кецеле нагрянула полиция с очередной "ревизией"...

Удивить Кецеле подобного рода визитами было довольно трудно: он уже давно привык к облавам, и паспорт его был сверху донизу испещрен красными штемпелями "на выезд в 24 часа".

Но выезжать Кецеле было, собственно, некуда: он был приписан к пригороду Васильевке, и "выезжать" туда было ни к чему, так как можно было в течение дня трижды сходить пешком туда и обратно...

Несколько сложнее было с гостями... Впрочем, полиция особенно не затруднялась: забрала всех куда следует и начала допрос:

– Вы, собственно, кто такие будете?

– Евреи!

– Видно, что не эфиопы! Откуда?

Рабиновичи ответили.

– Паспорта?

– Забыли дома!

И хотя Рабиновичи жили совсем не там, где были приписаны, их ждало небезынтересное путешествие этапным порядком по "месту приписки" - в Шклов, и это бы еще с полгоря.

Случилось нечто худшее: при личном обыске у младшего Рабиновича было обнаружено письмо местного раввина.

– А это, братец, что за пакет такой?

– Письмо!

– Письмо? Гм! Кому же такое большое письмо? Доносец? Или денежный перевод?

Чиновник, очевидно, любил пошутить... Он оглядел пакет со всех сторон, взвесил его на ладони и покачал головой.

Если бы Авраам-Лейб отделался каким-нибудь кратким и определенным ответом, все, быть может, сошло бы просто и легко. Но Авраам-Лейб не такой человек, чтобы кое-как отделаться от вопроса. Он начал раздумывать: говорить ли правду или сочинить что-нибудь? И по недолгом размышлении решил, что правда превыше всего! Что тут, в самом деле, скрывать? Разве не возмутительно, что их Гершеля, невинного как голубь, держат в тюрьме? И Авраам-Лейб разразился громовой тирадой по адресу несправедливых обвинителей, взваливших на голову целого народа столько несчастий и ужасов...

– Так-так! - сказал чиновник. - Все прекрасно! Но что же это все-таки за письмо? От кого и к кому?

– Это наш раввин пишет вашему раввину!

– А о чем он пишет "нашему" раввину?

Авраам-Лейб не поленился и перевел, насколько это было возможно, все письмо. Что же касается непереводимых на русский язык красот дневнееврейского текста, то Авраам-Лейб рассказал их своими словами и ударился по этому случаю в пространные рассуждения на наболевшую тему...

Чиновнику надоело слушать. Прервав Авраам-Лейба, он заявил, что все это не меняет дела и что с отцом придётся прошагать неблизкий путь - "аж до самого Шклова".

Но Авраам-Лейб независимо от исхода "спасательной" экспедиции был доволен, что ему удалось отвести душу и поговорить с начальством как следует... Ему даже в голову не приходило, что он заварил кашу, которую расхлебывать придется всё тому же злополучному "преступнику". Когда письмо было переведено дословно, когда добрались до звучавшего мощным аккордом конца, стало ясно как день, что слова "стучите в двери сильных мира сего", "освободите заточенных" и т. д. относятся не к каким-то заточенным вообще, а имеют в виду именно того, кто сейчас сидит за семью замками!..

***

Последствия словоохотливости Авраам-Лейба, однако, этим одним не исчерпывались. Мало того, что он с отцом был заподозрен в намерении освободить заключенного, они еще втянули в дело несчастного автора велеречивого письма, призывающего к таким энергичным действиям и восклицающего:

"Или не стало среди сынов Израиля богатых людей и отзывчивых сердец?!"

Тут, очевидно, действует целая организация. Но как её обнаружить? Кто это жертвует необходимые для такого рода "гешефтов" деньги? И имена? Все эти вопросы были заданы злополучному раввину местечковой администрацией. И так как раввин не мог удовлетворительно ответить и вообще был перепуган до полусмерти, то он пустился в историю и стал что-то лепетать на невнятном языке об испанской инквизиции и о римском папе...

– Стоп, машина! - заявила администрация. - Будет вздор молоть! Пока суд да дело, извольте посидеть за решеткой, а там видно будет!..

Нетрудно себе представить, что творилось в местечке, когда узнали, что Рабиновичи следуют по этапу, а раввина посадили в тюрьму!..

 

Глава 14

В ТЮРЬМЕ

Репетитор Бардо-Брадовских Григорий Иванович Попов, фантаст и мечтатель, быстро отрезвел. Он увидел оборотную сторону медали, понял, какую ценность он представляет собой в глазах своих хозяев без маски Попова и как на него взглянули бы, если бы он вздумал обнаружить свое подлинное лицо Гершки Рабиновича...

Совсем по-иному жил и чувствовал подлинный Попов, сидевший в это время в тюрьме, под фамилией Рабинович.

Помимо любопытства, с которым он ждал конца всей этой нелепой истории, его еще увлекала мысль, что все это случилось неспроста! Что здесь есть нечто фатальное: именно ему суждено стать жертвой гонения на евреев, провозвестником правды, живым свидетельством невиновности и непричастности целого народа к приписываемому ему чудовищному преступлению!..

По лицу Рабиновича, однако, незаметно было, чтобы он себя чувствовал жертвой. Он был свеж и бодр, как всегда. Имел прекрасный аппетит, спал как убитый.

Только шевелюра у него отросла еще больше да бородка появилась на побледневшем от недостатка воздуха лице, ставшем еще более похожим на еврейское.

С удивительной выдержкой переносил он тяготы заключения. На допросах держал себя независимо и с несокрушимым упорством настаивал на своей невиновности.

К тому же в душе жила уверенность, что его друзья, Шапиро, делают все возможное для его освобождения.

При воспоминании о Шапиро он чувствовал легкий сердечный укол: что с Бетти? Где она? Думает ли она о нем?..

Он думал и о родном доме. Что думает отец, так давно не получающий от него писем? Что думает Вера? Неужто Гершка не устроит все так, чтобы никто ни о чем не подозревал? "Еврейская голова", черт возьми, наверно, что-нибудь придумает!

Рабинович даже не подозревал, какие тучи собираются над его головой. Не подозревал, что дело его с каждым днем все больше и больше осложняется. Ибо к собранным против него уликам за последние дни прибавились еще целых три, и очень серьезных.

Во-первых, Рабинович утверждал, что он ни слова не знает по-еврейски. А между тем отобранные при обыске у старика Рабиновича письма свидетельствовали о противоположном: обвиняемый не только писал по-еврейски, но обнаруживал еще недюжинное знакомство с древнееврейским языком.

Во-вторых - взятое у брата Авраам-Лейба и приобщенное к делу письмо раввина, в котором имеются прямые указания на какую-то организацию, замышляющую освободить преступника! Из этого же письма с очевидностыо можно было заключить, что преступление это носит характер не индивидуальный, а коллективный, общееврейский; в противном случае с какой стати стали бы так волноваться совершенно непричастные к делу лица? Мало ли преступников-евреев сидит по тюрьмам, и, однако, не видать, чтобы все еврейство так усердно хлопотало за них! Третьей уликой было живое лицо - дворник дома, где живут Шапиро.

Когда его спросили о Рабиновиче, он сказал, что ни в чем дурном его не замечал, что он тихий и аккуратный жилец, что у Рабиновича, правда, барские замашки, что он любит приказывать, но и платит хорошо за услуги. На Новый год дал дворнику больше других жильцов... Хороший человек, что и говорить!.. Единственное, что дворнику не нравилось, это то, что Рабиновичу время от времени приходил какой-то "юркий еврейчик" с черными кудряшками и разбойничьими черными глазами. Этот подозрительный человечек просиживал подолгу у Рабиновича, а временами и ночевал. Так как он, дворник, обязан перед начальством отчетом за каждое лицо, ночующее во вверенном ему доме, то он пробовал протестовать и требовать прописки. И когда он об этом заявил Рабиновичу, подозрительный субъект пропал, точно сквозь землю провалился. Больше его и не видели. А так, вообще - что же?

Обвиняемый на допросе заявил, что ни с какими подозрительными субъектами никогда компании не водил и не знает, о чьих "разбойничьих" глазах говорит дворник.

Тогда допросили Давида Шапиро. Он, по своему обыкновению, выболтал все, что знал о товарище Рабиновича - Тумаркине, но прибавил, что подозревать его в чем бы то было - более чем дико. К тому же Тумаркин куда-то исчез бесследно.

Рабинович признался, что он встречался с Тумаркиным, вел с ним бесконечные споры на темы о национализме и сионизме и даже проникся сам сионистскими идеями... Но так как Тумаркин не имел права жительства, то он улаживал вопрос о ночевке с дворником, который не только не протестовал, охотно брал за это каждый раз соответствующую мзду...

О том, что дело улаживал обычно Шапиро, Рабинович не сказал, не желая впутывать своего квартирохозяина. И понятно, что во время очной ставки с Рабиновичем дворник божился и клялся, молил небо о том, чтобы "лопнули его глаза и разразило его на этом самом месте", если он получал что-либо из рук Рабиновича... Дворнику не поверили и лишили места. Зато Рабинович приобрел нового врага и свидетеля обвинения.

В результате всех этих обстоятельств за Рабиновичем было установлено особо строгое наблюдение; режим его стал гораздо суровее, прогулки и прочие льготы были значительно сокращены.

И все же Рабинович не падал духом и, несомненно, держался бы твердо до конца, если бы не одно постороннее обстоятельство, нарушившее весь ход мыслей "преступника".

***

Однажды в погожий день, во время прогулки по узкому тюремному дворику, Рабинович заметил арестанта-еврея, который издали делал ему глазами какие-то знаки. Видно было, что арестант хочет сказать что-то, но боится стражника. После нескольких попыток приблизиться арестант проговорил с места на каком-то смешанном, еврейско-русском языке:

– Вы тот самый Рабинович, которого обвиняют в ритуальном убийстве? Я могу передать вам привет от мадемуазель Шапиро. Прежде чем меня осудили и привели в острог, мы были с ней вместе в еврейской больнице.

Арестант хотел еще что-то сказать, но стражник прикладом ружья остановил словоохотливого еврея.

Из всего сказанного Рабинович уловил только русские слова: "обвиняют", "ритуальное убийство", "мадемуазель Шапиро", "осудили", "острог", "еврейская больница".

Этого было совершенно достаточно для того, чтобы не спать три ночи подряд.

Было ясно, как день, что мадемуазель Шапиро обвиняют в "ритуальном убийстве", что её посадили в острог, а оттуда она попала в "еврейскую" больницу. Что ж еще?.. Значит, Бетти обвиняют наравне с ним, в остроге она захворала и её перевезли в больницу...

Теперь понятно, почему никто из семьи Шапиро за все время заключения не приходил к Рабиновичу! Очевидно, Бетти очень серьезно больна!.. А может быть... еще что-нибудь и похуже?..

Рабинович соскочил с койки и стал шагать по камере. Тысячи мыслей, одна мрачней другой, теснились в голове, разрывая её на части. Вдруг захотелось покончить со всем, разрушить всю затею! К чему, к чему это все? Если нет в живых той, ради которой он столько уже перенес, ради которой продолжает терпеть столько лишений, оскорблений и унижений, ради которой он готов был пожерствовать своей карьерой и всем на свете, - к чему вся безумная игра?

Должен ли он, в самом деле, погибать за правду, которая у всех на глазах, но которую отказываются видеть?.. К черту все! Завтра же он скажет, что имеет сделать заявление, которое перевернет все дело вверх дном!

Наутро он снова раскаялся и ругал себя на все корки за малодушие и трусость. Но пришла ночь. Снова воцарилась мертвая тишина. Изредка слышался приглушенный лязг кандалов, стук деревянных подошв о каменные плиты, гулко шлепался в глубине двора плевок дневального, шатающегося, как маятник, по коридору...

И снова к изголовью Рабиновича спустлись тревожные думы. Он ворочался с боку на бок с полуоткрытыми глазами и грезил наяву. Он видел себя настоящим Гришей Поповым, у себя дома, видел отца, сестру и привычную уютную обстановку. Просторно, тепло и светло. Невольно он стал думать о том, что было бы, если бы он остался самим собой, Григорием Поповым? Если бы не было этой глупой шутки? Он переходил бы на второй курс, собирался бы домой на летние каникулы, прямо к отцу в деревню, в имение Благосветлово, излюбленное местечко Поповыx.

Благосветлово! Можно ли где-либо на свете лучше провести лето, чем там? К этому времени там собирается вся семья и родня Поповых: отец, Вера, зятья, тетки с детьми, гости... Обеды, пикники, стрельба в цель, рыбная ловля, оxота... А купанье, а плаванье, а катанье на лодках с молоденькими кузинами!.. Трогательные романы, клятвы в любви "до гроба", первое сердечное томление, муки ревности, "демонические женщины" пятнадцати лет от роду!..

Ах, как хорошо бы сейчас очутиться там!

Рабинович вскакивал, шагал по камере, снова ложился.

Мысль уносила его в далекое лучезарное детство. С особенным наслаждением он переживал сызнова свои шалости, игры с Верой, катанье верxом... Но стоило открыть глаза, и узкая, мрачная камера неумолимо возвращала к действительности.

"Где я? - спохватывался Рабинович. - Почему здесь? Как я мог допустить? Нет, нет! С этим нужно покончить! Но как? Неужто теперь, после всего, что пережито, сорвать с себя маску и сказать: "Я - не я"? А слово, которое я дал? Неужели я, Попов, первый его нарушу? Неужели не вынесу испытания я, русский, Попов, в то время, как забитые, несчастные евреи выносят его столько веков подряд? Стыдно, Гриша, ах как стыдно!"

Хватался за голову и чувствовал, что еще две-три таких ночи - и его свезут в сумасшедший дом!

Под усилениым конвоем с шашками наголо вели обвиняемого, Герша Мовшевича Рабиновича, в здание суда на допрос. Он заявил, что должен сделать важное сообщение по своему делу...

***

Свежий воздух, солнце и шумная улица, по которой шёл Рабинович, отрезвили его, и он стал было раскаиваться в своём намерении поведать судебному следователю всю правду.

Но, с другой стороны, тот же воздух, солнце и шумная улица удесятерили его жажду свободы...

"Неужто, - думал Рабинович, - я через какой-нибудь час буду свободен, как птица, и смогу делать что мне вздумается, ходить куда хочется и даже уехать?"

Конечно, он первым долгом пойдет на ту улицу, к тому дому, позвонит у дверей и прежде всего спросит: что с Бертой Давыдовной? Но кто знает, что он услышит? Найдет ли он там кого-нибудь?..

Рабинович вошел в знакомый, уже приевшийся кабинет. Следователи сидели за столом и притворялись равнодушными, но по физиономиям их видно было, что они ждут сенсационных разоблачений.

– Итак, что нового вы нам скажете?

Рабинович думал, с чего начать. Сказать ли все сразу или постепенно приподымать завесу и следить за впечатлением, которое произведут его слова? Пожалуй, так лучше: пусть они сами увидят, в каком заблуждении пребывали до сих пор... А почему он до сих пор этого не говорил? Да просто не хотел! Кто может его приневолить? В худшем случае он ответит за то, что жил по чужим документам. Подумаешь, какое преступление! Да, наконец, он не бесправный бродяга... Как-никак - сын Ивана Ивановича Попова, черт возьми! Достаточно черкнуть два слова отцу, чтобы покончить со всей этой ерундой!

– Вы ждете новостей? - сказал Рабинович слегка заигрывающим тоном. Скажите, что было бы, например, если бы вы узнали, что я - не я?..

Слова эти произвели некоторое впечатление. Следователи насторожились и стали вглядываться в лицо обвиняемого.

– Что вы, собственно, хотите этим сказать?

– Я хочу сказать вот что! Что было бы, если бы вы узнали, то есть если бы я вам доказал, что вы имеете дело вовсе не с евреем, обвиняевым в ритуальном убийстве, которое само по себе вздорно, а с русским дворянином?

Рабинович остановился и взглянул на следователей. Однако трудно было сказать, какое впечатление произвели на них эти слова.

Во всяком случае, не то, которого он ожидал.

После короткой паузы следователь заявил, что это - вообще праздный вопрос, к чему гадать о том, "что было бы"? Трудно сказать, что было бы... Во всяком случае, это к делу не относится, и желательно, чтобы обвиняемый говорил по существу.

Рабинович осекся и подумал, что еще можно воздержаться от сообщений, но в эту минуту в окно ворвался отдаленный шум большого города, снова мелькнули перед глазами видения бессонных ночей, и обвиняемый ответил:

– Вы хотите, чтобы я рассказал все без околичностей? Извольте! Вы пребываете в великом заблуждении: вы думаете, что я - еврей? По фамилии Рабинович? А если хотите знать правду, я - русский дворянин, отец мой - бывший губернский предводитель дворянства, один дядя - земский начальник, другой губернатор...

– А сами вы - португальский принц? - вырвалось у следователя, и помощники его разразились хохотом...

Такого финала Рабинович не ожидал! Его попросту высмеяли?! Шутом, что ли, его считают? Это было так неожиданно, что он стал глядеть на следователей во все глаза: "Я рехнулся или они свихнулись?" Следователи перестали смеяться, увидев перекошенное лицо обвиняемого.

– Мы поняли вас, Рабинович! - сказал один из них. - Мы поняли, что вы хотите сказать, но мы должны вас предупредить, что это не пройдет!.. Вы выбрали неудачный способ... придумали неважный анекдот...

– Еврейский анекдот! - сказал второй.

– Нехорошо! - попенял Рабиновичу старший. - Нехорошо и неумно... Мы думали, Рабинович, что вы гораздо умнее...

Рабинович был ошеломлен. Он стоял как вкопанный, глядя во все глаза на трех тупых чиновников.

Хотелось хохотать. Однако он сдержался.

– А что будет, если это не "еврейский анекдот", что будет, если я вам дам возможность убедиться в правдивости моих слов? Если вы дадите телеграмму моему отцу, который, смею вас уверить, действительно русский человек, столбовой дворянин, бывший губернский предводитель дворянства, у которого брат...

– Губернатор, а другой - министр? Ну, довольно, мы это уж слыхали! прервал следователь и, нажав кнопку звонка, приказал отвести обвиняемого в соседнюю комнату.

Когда спустя несколько времени Рабиновича снова ввели в кабинет, там никого из прежних лиц не было. У окна сидел какой-то человек, которого Рабинович видел впервые. То был старик, очень почтенного вида, в штатском. Бросались в глаза его огромный выпуклый лоб и меланхолический взгляд озабоченных глаз.

Как только ввели обвиняемого, старик поднялся с места, протянул ему руку и взглядом попросил стражника выйти из комнаты.

Предложив арестанту стул и усевшись сам рядом, старик заговорил мягким, задушевным голосом:

– Ваша фамилия Рабинович? Вероятно, от слова "рабин"; это свидетельствует о том, что ваши родители происходят от раввинов, очевидно, целый род раввинов, ученыx...

Все это было произнесено ровным, журчащим голосом, причем собеседник не спускал своих пронизывающих глаз с лица Рабиновича.

"Кто он такой?" - думал обвиняемый и стал прислушиваться к разговору, легко переходившему с одного предмета на другой и становившемуся интересным.

Как человек, переходящий речку по первому льду, щупал старик "почву под ногами", искал, очевидно, тему, которая захватила бы обвиняемого.

Мало-помалу разговор перешел на тему о ритуальных убийстваx. Рабинович, приходивший всегда в возбуждение, когда речь заходила об этом вопросе, и на сей раз не преминул высказать свои взгляды, а также и свое удивление тому, что интеллигентный человек может говорить об этом в серьезном тоне. Как не стыдно вытаскивать из покрытых пылью и плесенью архивов средневековую легенду и делать в наше время из этого трагедию?

Высоколобый старик чутко прислушивался, молчал и глядел в глаза Рабиновича проникающим взором. Изредка покачивал головой и вставлял слово.

А когда Рабинович кончил и успокоился, старик снова заговорил сглаживающим голосом:

– Вы совершенно правы, молодой человек, совершенно! Конечно, это глупость, и, конечно, нужно быть профаном и невеждой, чтобы обвинять целый народ с вековой культурой в таком диком, варварском обычае, пережитке глубокой старины! Но, с другой стороны, совершенно отрицать и утверждать, что у вас нет такой секты, которая...

При словах "у вас" Рабинович невольно опустил глаза и ответил уже несколько сдержаннее, что если бы действительно была такая секта у евреев, то об этом нашелся бы хоть намек в их богатой литературе. Старик выслушал молодого человека, который так логично рассуждал и вообще не обнаруживал каких-либо признаков ненормальности. Удивляло только, что, говоря об евреях, он употреблял выражение "у них".

Однако, оставляя эту особенность в стороне, старик заметил, что литература о сектах и сектантах вовсе не такая простая штука, как думают многие. Далеко не всякий может похвастать, что он изучил этот вопрос до конца. Он сам, например, уже много лет работает над этим вопросом, не только над литературой, но и над самими сектантами, исписал уже по этому поводу не одну стопку бумаги и не одну книгу в свет выпустил. И все же не может похвастаться абсолютным знанием...

"Кто же он? - думал Рабинович. - Довольно приятный старичок! Ученый, по-видимому, книги печатал... Интересно бы почитать, что он думает по этому вопросу, а кстати, узнать его имя. Наверно, профессор... или доктор... Может быть, психиатр?..."

Мысль о том, что это - профессор-психиатр, вошла и прочно засела в голове Рабиновича. Но что он тут делает? "Неужели меня считают сумасшедшим?.."

Он начал припоминать минуту за минутой весь этот день. Но, кажется, он держал себя как человек нормальный? Он припоминал все сказанные им сегодня слова... Ничего нелепого он не говорил!.. Разве только правда, которую он сообщил, показалась безумной... Он стал глядеть на старика уже не столько из любопытства, сколько со страхом: профессор, доктор, псиxиатр... значит, его считают больным, душевнобольным? С каких же пор? Неужели к этому привела его попытка рассказать правду о себе?

Очевидно, они считают его маньяком. Значит, напрасны были его труды и намерение сорвать маску до времени...

– Простите! - сказал он. - Можно мне вас кой о чем спросить?

– Спрашивайте!

– Вы - доктор?

– Доктор.

– Психиатр?

– Психиатр.

– Вы меня считаете не совсем нормальным?

– Ни в коем случае!

"Не хочет сказать!" - подумал Рабинович и заглянул доктору в глаза. Хотел еще о чем-то спросить, но доктор сунул ему руку и сказал:

– Мы еще, вероятно, увидимся...

Солнце уже собиралось садиться, когда Рабинович под тем же усиленным конвоем, по тем же улицам шел обратно в тюрьму. Его лицо не выражало ни отчаяния, ни подавленности. Только на лбу было несколько больше, чем всегда, морщин...

***

К солидному вороху бумаги, скопившемуся за время предварительного следствия по делу об убитом Владимире Чигиринском, прибавилась еще одна: экспертиза известного профессора-псиxиатра. В этом ученом труде почтенный профессор высказывал новую глубокую мысль о психологии сектантов: "В то время как у большинства других, например, христиан-сектантов наблюдаются определенные признаки душевной ненормальности, евреи-сектанты, употребляющие христианскую кровь, в большинстве случаев - нормально развитые люди со здравым рассудком и сильной волей..."

Приводя обильные цитаты из Ломброзо, Крафт-Эбинга и Шарко, профессор резюмировал свою экспертизу и заявлял, что разносторонний разговор, а также признаки чисто еврейского лица обвиняемого и семитический череп, манера говорить и реагировать привели его, профессора, к глубокому убеждению, что Рабинович здоров душевно так же, как и физически, и что попытку представиться не евреем, а русским дворянином нужно рассматривать не как болезнь, именуемую "манией величия", а как обыкновенную симуляцию, подделку под сумасшедшего...

"С такого рода преступниками, - заканчивался ученый трактат о Рабиновиче, - нужна сугубая осторожность..."

 

Глава 15

БЕТТИ НА ДАЧЕ

Когда Бетти стала приходить в себя и понемногу поправляться, врачебный персонал больницы решил её выписать с тем, однако, условием, что она поедет не домой, где каждая мелочь будет напоминать ей о пережитом, а на дачу.

Решение это поставило Сарру в тупик. Легко сказать - на дачу! Для этого нужны средства и правожительство! То, что годится в городе, не годится в деревне... Не каждый еврей может позволить себе роскошь - хворать вне "черты"...

Вот, скажем, Шлёма Фамилиант, купец первой гильдии, может себе хворать на доброе здоровье, сколько влезет!

Но он-то и не думает хворать!

Сарра поделилась своей заботой с Давидом. Она прямо сказала ему, что он должен пойти к сестре, Тойбе Фамилиант, и, так или иначе, устроить Бетти у них на даче.

– Ты хочешь, чтобы я попрошайничал у своей сестры? - огрызнулся Давид.

Но Сарра настаивала и пилила своего благоверного до тех пор, пока Давид не сдался.

Тойба Фамилиант, постоянно одолеваемая зудом филантропии, особенно когда это недорого стоит и дает пищу для бесконечных самовосхвалений, горячо взялась за это дело и даже собственной персоной приехала в больницу.

– Вы знаете, Сарра, голубушка, зачем я к вам приехала? - начала Тойба многозначительно. Сарра прикинулась дурочкой:

– Откуда же мне это знать?

– А приехала я вот по какому делу: Давид мне передал, что доктора рекомендуют вашей Бетти пожить на даче. Вот я и переговорила с моим Шлёмой, и он, конечно, сказал: "О чем тут говорить? Как только, Бог даст, ваша Бетти станет на ноги и выпишется из больницы, мы пришлем за ней наш фаэтон, и её перевезут на дачу!"

Сарра чувствовала, как сердце у нее в груди растет и ширится, но сочла нужным поломаться:

– Что вы говорите, Тойба, душенька! Ведь Бетти нужна отдельная комната... За ней нужен уход! Право, это слишком xлопотно...

– Вы такие странные вещи говорите, Саррочка! Господь с вами! Никаких хлопот это для нас не составит... А что касается отдельной комнаты, то я вам, право, удивляюсь! Ведь вы, кажется, знаете, что у меня на даче комнат предостаточно!..

– Но вы забыли про правожительство.

– Ну, знаете ли, это уже совсем глупости! Если мой Шлёма говорит, чтобы она приехала, то он знает, что говорит! Не мальчик же он, в самом деле!

Долго еще журчали речи Тойбы... И когда Сарра вошла обратно в палату, Бетти взглядом спросила мать, о чем она так долго шепталась с тетей Тойбой.

Сарра попыталась отделаться ничего не значащим ответом, но Бетти не так легко было провести. Пришлось рассказать все, как есть.

Бетти и слышать не хотела о даче, о доброй тетке, о богатом дяде, о правожительстве.

– Ша! Нет так нет! - сказала Сарра. - Глупенькая! Я и сама сказала, что это не пройдет! Деточка, тебя же никто неволить не станет! Не хочешь - не надо! Я уже забыла! Кончено!

На следующий же день Сарра пристала к доктору с просьбой поговорить с Бетти на тему о "воздухе".

– Воздух, понимаете, необходимейшая вещь! - убеждала Сарра своего домашнего врача. - Ведь проветрить легкие так же важно, как проветрить комнату или...

– Батюшки! - схватился доктор за голову. - Эта женщина, кажется, собирается прочесть мне лекцию! Что вы толкуете мне о таких вещах, когда я сам говорил вам об этом тысячу раз!

– Вы говорили мне? - сказала Сарра. - А вот попробуйте это самое сказать ей, моей дочери! Со мной вы уже поладили, а вот когда вы с ней поладите, тогда и будете хвастать!

Доктор развел в недоумении руками и спросил:

– Чего вы еще от меня хотите?

– Я от вас? - удивилась Сарра. - Ничего я от вас не хочу! Что мы с вами, контракт заключали, что ли? Чего я от него хочу? Этого еще недоставало!

Прошло еще несколько дней. С Бетти говорили и доктор и мать. Говорили о посторонних будто бы вещах, но неизменно сворачивали на ту же тему - о даче, о воздухе, о поправке...

И в один прекрасный день Бетти приняла предложение поехать к Фамилиантам на дачу.

Мать и доктор праздновали победу, но никто из них не знал, что благосклонностью Бетти они обязаны вести о том, что Рабинович жив и сидит в тюрьме.

***

Как только Бетти узнала о судьбе Рабиновича, она принялась за газеты старые и новые. В несколько часов прочла все, что сообщалось о деле Володи Чигиринского, и в голове её зародился план освобождения своего возлюбленного. План, казалось, был прост: проведение его как будто не представляло особых трудностей, а сулило много - все! Все, что теперь стало целью жизни Бетти!

Бетти припомнила кошмарную ночь, проведенную ею накануне своей болезни, вспомнила сырой, полутемный подвал, где она просидела до утра в обществе уличной девицы, от которой пахло гелиотропом и йодоформом... Память восстановила все подробности этой встречи и жуткие истории, которые рассказывала несчастная. Среди этих историй - Бетти помнила - была одна о возлюбленном девицы, замешанном в убийстве мальчика... Девица еще хвастала тем, что у нее хранится некая улика: ранец с книжками убитого мальчика...

Но как зовут эту девицу? И того парня? Этого Бетти никак вспомнить не могла! Память удержала только название деревни, откуда родом эта девица. По странной случайности оказалось, что именно в этой деревне живут на даче Фамилианты. Поэтому Бетти и согласилась ехать и даже заторопилась, а мать была в восторге от того, что Бетти так хорошо проведет лето.

***

Был один из тех горячих летних дней, когда вся природа замирает в тихой дреме, когда мечтаешь о ветерке, о речке...

Как зачарованный, в торжественной тишине стоял высокий сосновый лес, наполовину переплетенный гамаками изнывающих от жары дачников.

В глубине леса под сенью зеленых иглистых шапок висело три гамака, в которых полудремали обе дочери Тойбы Фамилиант и их кузина.

Жара и одуряющий запах сосен сомкнули уста словоохотливых барышень Фамилиант, и даже неизменно волновавшая их тема - беседа о последних романах властителя умов, Арцыбашева, - завяла под безжалостным действием солнечных лучей...

Бетти наслаждалась безмолвием и целиком ушла в свой уединенный мирок. В это время ей сообщили, что её спрашивает некий молодой человек в белом пиджаке.

Бетти сразу узнала гостя: то был товарищ Рабиновича, Беня Гурвич из Пинска, тот самый, который бродил с ними по улице в ночь, когда ожидали погрома.

Гурвич бросил наземь фуражку, присел около Бетти на земле, обнял колени и стал говорить на своем простецком наречии:

– Ну-с, голубушка, скажите мне, как вы живете-можете и что слышно о вашем суженом, моем полурусском товарище с еврейской фамилией - Рабинович?

Бетти покраснела и сделала попытку переменить тему разговора.

Но Гурвич вдруг повернулся к Бетти и сказал:

– А вы знаете, дорогуша, собственно, я приехал к вам лично! Мне нужно с вами поговорить об очень серьезном деле с глазу на глаз...

 

Глава 16

РАССКАЗ ГУРВИЧА

Бетти вместе с гостем отошли подальше, и Гурвич заговорил:

– Я, надо вам сказать, человек упрямый и настойчивый. Из упрямства я живу здесь, хотя евреям здесь жить нельзя. Они хотят, чтобы я торчал в Пинске, а я именно потому, что они этого хотят, желаю быть здесь! Кроме всего прочего, мне нужно тут жить: в этом городе я имею все для того, чтобы учиться. А это и есть моя цель!.. Но цель целью, а кормиться-то надо? Надо! Вот я и даю уроки, и именно в русских домах, и не просто в русских, а в таких, которые стоят близко к полицейским кругам! Вы спросите, что у меня может быть общего с полицией? А вот именно то, что у меня... нет правожительства! Я вынужден прибегать к помощи полиции. Я обратился к одному из полицейских чиновников и сказал ему: "Слушай, милый человек, дело в следующем: денег у меня нет, платить тебе я не могу, а ты такой человек, что не брать не можешь. Поэтому я предлагаю тебе нечто, заменяющее деньги... Если у тебя есть ребята и ты хочешь их чему-нибудь научить, то я готов давать им уроки ежедневно. Гарантирую, что сделаю из них ученых, даже в том случае, если твои дети - круглые чурбаны!" Он попросил меня зайти к нему домой. Я нашел у него кучу ребят, и, конечно, непролазных лентяев. Стал заниматься и завоевывать симпатии полицейского чина!.. Кончилось тем, что через некоторое время у меня оказалось несколько уроков, но уже платных, в таких же "высокопоставленных" домах, и среди них - в доме некоего отставного полицейского чиновника. Это человек озлобленный и обиженный неожиданной отставкой... Неизвестно почему, я пользуюсь его неограниченным доверием. Недавно он рассказал мне историю, имеющую отношение к вам...

Бетти отпрянула и даже слегка побледнела.

– Ко мне?.. Гурвич поспешил успокоить свою спутницу:

– Ну, если не к вам лично, то к вашему другу, к моему полурусскому приятелю, отдувающемуся сейчас за все еврейство!..

Дело в том, что этот самый чиновник, как только его сняли с места, воспылал мщением и решил отплатить соответствующим образом тем, кто испортил ему карьеру! Надо вам сказать, что чиновник мой - большой специалист по розыску краж и воров. Ему была поручена куча дел о воровской банде. Он энергично взялся за дело. Стал посещать все наиболее подозрительные трактирчики, кабачки, воровские притоны и прочие злачные места, связался с огромной компанией воров, входил даже с ними в "дело", а потом вылавливал их по одному и через вторые руки сажал куда следует. Наткнулся он как-то на молодого, но уже довольно почтенного вора, который за стаканом вина поведал ему о целой серии преступлений, и между прочим об убийстве несчастного Володи Чигиринского, которому суждено было стать после смерти всемирной знаменитостью! Наткнувшись на новое дело, чиновник забросил кражи и стал выслеживать и выпытывать своего нового знакомого. Путем целого ряда ухищрений мой отставной Шерлок Холмс снискал доверие вора и из его рассказов узнал о шайке, выполнившей это гнусное дело. Шайка была большая, и, разумеется, в ней были и женщины. Некоторую роль играла тут и мать Володи, которой мальчик рассказал, что какой-то господин кормит его конфетами и выпытывает о происхождении отчима. Этот "господин", как вы, вероятно, догадываетесь, был не кто иной, как мой доморощенный Шерлок Холмс, бывший, таким образом, косвенной причиной убийства Володи.

Это еще сильнее побуждало его раскрыть все дело; но именно в это время его отставили!.. А нити уже почти все были в его руках. Не хватало какой-либо веской улики. Ловко провоцируя своего приятеля-вора, он добыл у него ценные признания. Недалекий парень выболтал, что у девицы, с которой он в данное время "не в ладах", находится ранец с книжками и тетрадями, отнятыми у убитого Володи Чигиринского в утро перед его смертыо. Как зовут девицу? Тут вор заупрямился и категорически отказался назвать её...

И вот в этот момент, когда загадка близилась к разрешению, деятельность моего сыщика была прервана: его отставили.

Между тем вор исчез с горизонта и унес с собой часть тайны. Книги и тетради Володи лежат у какой-то девицы, имени которой он по сию пору не знает... Но он заявил, что девицу эту он хоть из-под земли добудет, и, знаете, я ему верю. Потому что теперь он действует уже не по долгу службы, а по личной инициативе, и не столько из желания обелить еврейство, сколько - насолить своим бывшим начальникам... А есть ли двигатель сильнее ненависти и зависти?.. Но... пусть хоть от черта, лишь бы пришло спасение!..

***

Бодрый, жизнерадостный Гурвич, его манера говорить и особенно оживляющая речь жестикуляция произвели на Бетти прекрасное впечатление. Ей вспомнилась ночь, проведенная на улице, его спор с Рабиновичем, - спор, в котором она была не на стороне последнего, и то, что ей было неприятно превосходство Гурвича...

"Сама судьба привела его сюда", - думала Бетти, слушая рассказ Гурвича и боясь упустить хоть слово из его длинного повествования. Ведь женщина, о которой он говорит, - та самая благоухающая девица, с которой Бетти провела ночь в полицейском участке. У нее осталось "вещественное доказательство". Найти её и представить это доказательство значило бы положить конец навету и процессу и освободить Рабиновича. Бетти не могла больше сдерживаться. Она протянула Гурвичу обе руки и, подарив ему один из тех взглядов, которые так действовали на Рабиновича, сказала:

– История, которую вы мне рассказали, имеет для меня величайшее значение. И не только для меня, но и для всех нас. Не знаю, как благодарить вас за... визит.

– Благодарить за визит? - повторил Гурвич, окинув Бетти насмешливо-дружелюбным взглядом и рассмеявшись. - Я возвращаю вам половину благодарности, потому что мой товарищ, хоть он вам и ближе, чем мне, - еврей и сидит за семью замками. Все мы сидим в тюрьме по обвинению, в котором даже оправдываться позорно. Что же вы толкуете мне о благодарности?...

– Вы меня не поняли, - пыталась оправдаться Бетти. - Для меня ваш рассказ имеет особое значение, так как девица, о которой вы говорите и которую нужно отыскать... У меня есть средство...

Бетти спохватилась. Ей не хотелось никого посвящать в свои планы. Узнать имя девицы вовсе не трудно: она была арестована в ту же ночь, что и Бетти, и вслед за ней попала в подвал. Стало быть, её имя занесено в полицейскую книгу рядом с именем Бетти... Достаточно навести простую справку, чтобы половина дела была сделана. Но сделать это может не кто другой, как тот самый отставной сыщик, о котором рассказывал Гурвич...

Но как об этом сказать Гурвичу? Гордость не разрешила Бетти откровенничать с малознакомым человеком и посвящать его в подробности своего ареста, о которых так хотелось забыть... Но разве можно дольше замалчивать эту историю? Нет! Пора взяться за работу. Новый план возник в голове Бетти...

– У меня к вам просьба, - сказала она.

Беня Гурвич засунул обе руки в карманы своего неизменного пиджака, окинул Бетти насмешливым взглядом с головы до ног и весело проговорил:

– Просьба? А ну-ка?

Бетти отступила на шаг: уж очень удивила её эта нисколько не соответствующая моменту веселость. И, не стесняясь, сказала ему, что любит шутки, когда они к месту, но не понимает, как можно шутить, когда товарищ томится в заключении.

– Вы не понимаете, как можно быть веселым? Вы сами - причина моего хорошего настроения. Ну ладно, не сердитесь! - прибавил он, увидав, что комплимент его вызвал краску гнева на лицо Бетти. - Ну, прошу вас. Нам нельзя ссориться. Мы - союзники. Ну, простили?.. Выкладывайте вашу просьбу, а я наперед обещаю.

Бетти поняла, что сердиться на Гурвича невозможно. Она сказала:

– На сегодня прощаю за то, что вы принесли мне такое сообщение. А просьба моя такова: познакомьте меня вот с этим...

– С Шерлоком Холмсом? Зачем?

– Мне нужно поговорить с ним кой о чем.

– К чему?

– Поверьте, это не блажь. Хоть я и не Шерлок Холмс, но имею возможность посодействовать розыску той... Словом, я могу быть полезна. Прошу вас, познакомьте меня с этим...

Гурвич глядел на Бетти, засунув руки в карманы, и думал:

"Огонь-девица. Этакая трех Рабиновичей за пояс заткнет. А у него, надо признаться, губа не дура!.."

– Чего вы на меня уставились? - спросила Бетти.

– Я думаю, как вам устроить свидание. Вам к нему идти - слишком много чести. Ему к вам - неудобно перед вашими богатыми и богобоязненными родственниками. Как тут быть? Гурвич задумался. Бетти молчала...

– Стоп! Знаете что? - проговорил Гурвич весело, хлопнув себя по лбу. - В воскресенье, когда весь город выползает на дачу, я его привезу сюда. Встречайте нас на вокзале в половине второго. Оттуда мы пойдем куда-нибудь, и вы сможете секретничать с ним сколько вам угодно. Я вам мешать не стану.

Бетти была в восторге: перед ней открывалась возможность действовать. Она горячо поблагодарила Гурвича и в радостном возбуждении вернулась домой.

 

Глава 17

ДЕЛО В ШЛЯПЕ

Вокзал пригородной станции в воскресный день сверкал и переливался всеми цветами радуги. Публика, разодетая в яркие летние одежды, напоминала огромный букет из подвижных цветов. Дамы, декольтированные, "простенько" одетые, были в туалетах нарочито случайных, тонко рассчитанных на горячие взгляды мужчин.

Бетти оделась в белое. Все на ней было среднего качества, по достаткам Давида Шапиро. Но простенькое батистовое платьице так изящно облегало стройную фигурку Бетти, черная копна волос так оттеняла её прекрасное лицо, что взоры публики с восхищением останавливались на ней.

Прибыл поезд, и оживление на станции усилилось. Еще издали Бетти заметила в толпе Беню Гурвича. Рядом с ним шел широкоплечий человек в белой широкополой шляпе, до того низко надвинутой, что лицо разглядеть было нельзя. Гурвич увидев Бетти, оставил своего спутника, подошел к ней и сказал обычным веселым тоном:

– Ну, поздравляю вас! Привез вам эту цацу. Он даже не знает, кто его ждет. Где вы думаете его принять?

Оживление Гурвича передалось и Бетти. Она, смеясь, указала на аллею вокзала, уставленную скамейками и заканчивающуюся фонтаном, на котором амур разбрасывал сверкавшие на солнце струи воды.

– Псс! - свистнул Гурвич. - Лучше не придумаешь. Подлинный рай земной! Величайший поэт не придумал бы лучшей обстановки для свидания еврейской Суламифи с русским Шерлоком Холмсом. Ха-ха! Будьте добреньки, посидите маленько: я сейчас вернусь с моим типом.

Гурвич нырнул в толпу, а Бетти присела на скамейку у самого фонтана.

Постепенно станция затихла и опустела. На платформе остались только двое носильщиков, возившихся с багажом, да начальник станции в красной фуражке, державшейся на оттопыренных ушах...

Показался Беня Гурвич. Следом за ним шел субъект в широкополой шляпе. Из-под нее резко выделялись темные очки, не столько помогающие зрению, сколько скрывающие глаза...

Гурвич исчез.

Синих и вообще темных очков Бетти инстинктивно боялась, особенно после памятной ночи. Бетти невольно вспомнила ту ночь, и настроение её упало. Не доходя до скамьи, спутник Гурвича снял свою шляпу, и Бетти ухватилась за спинку, чтобы не свалиться...

То был он!

Что делать? Бежать? Но было уже поздно. К тому же у Бетти не хватило бы сил подняться с места. Как это могло случиться? Почему она раньше не расспросила Гурвича? Как могла она не догадаться? И с его-то помощью она собирается спасать своего возлюбленного и честь своего народа? Какая злая, нелепая ирония случая!

Чиновник был не менее ошеломлен. Он сразу узнал её и застыл с приподнятой шляпой. Лицо его несколько раз изменяло свое выражение, и видно было, что он не знает, на каком выражении остановиться...

Мог ли он предполагать, что человек, желавший его спасти, окажется женщиной, да еще той самой "Венерой с еврейской улицы", за которой он столько времени безуспешно охотился и арест которой был началом конца его карьеры: с той именно ночи начались интриги против него.

Сделав над собой огромное усилие, Бетти поднялась с места и с возможной твердостью в голосе сказала:

– Мы не будем представляться друг другу, как это принято. К чему? Мы видимся в первый раз в жизни и в последний. Не будем терять времени - у нас его не так уж много. Приступим прямо к делу...

Чиновник все еще не мог опомниться. Он мял свою ни в чем не повинную шляпу и из-под синих очков метал взоры в сторону Гурвича. Но Гурвич отошел подальше, облокотился на изгородь и замурлыкал какую-то песенку.

Бетти заговорила кратко и деловито:

– Гурвич мне передал все, что вы ему говорили об обстоятельствах, при которых был убит Володя Чигиринский. Вы не должны на него сердиться: он рассказал об этом только мне, и хорошо сделал. Меня это дело интересует не меньше, а может быть, и больше вашего. Это - во-первыx. Во-вторых, я могу быть вам полезна, может быть, даже больше, чем вы себе представляете. Дело в том, что вор, говоривший вам об имеющихся у него вещественных доказательствах ранце с книгами и тетрадями, этот... забыла, как его зовут?

– Макар Жеребчик, - сказал чиновник.

– Совершенно верно, Макар Жеребчик. Так вот, то, что он рассказывал вам, а также и то, что у него есть невеста или... уж не знаю... словом, девица, у которой эти вещи хранятся, все это - правда. Я могу подтвердить: я знаю эту девицу лично, и она сама мне об этом рассказывала...

– Вы её знаете лично? Она сама вам рассказывала? - спросил изумленный и обрадованный отставной сыщик.

– Она сама... Я только забыла, как её зовут... Но это нетрудно установить, особенно вам... Вы, вероятно, помните, а если не помните, то можете навести справку по книгам... В ту ночь, когда мы... когда вы...

Субъект в синих очках понял, о какой ночи говорит Бетти, и вздумал было извиняться; но Бетти резко остановила его и попросила ни одним словом не напоминать о том, что было... Вообще, заметила она, в его же интересах и в интересах дела никогда и никому не говорить, что они уже встречались однажды.

Чиновник по-черепашьи втянул голову в плечи. Бетти продолжала свой рассказ и кончила тем, что узнать имя "той девицы" очень легко, так как только они вдвоем ночевали тогда в полицейском участке... Кроме того, она помнит, что девица называла своей родиной эту самую деревню...

Бетти кончила. Чиновник встал, снова сел и, заметно волнуясь, проговорил:

– Разрешите мне сказать несколько слов. Вы даже представить себе не можете, как я вам благодарен за ваше сообщение. Вы мне такой козырь в руки дали, что теперь эти голубчики от меня не ускользнут. Мне даже незачем наводить справки. Если это та, что была арестована в ту ночь, то я уж знаю, что это - Маша Черенкова. Теперь все понятно... Так-так. Сначала мы возьмемся за нее, потом за него.

Он помолчал и снова обратился к Бетти:

– Запомните мое слово: не позже чем через неделю-две ваш Рабинович будет на свободе...

Бетти просияла и даже готова была простить ему ту ужасную ночь.

– Коллега Гурвич! - окликнула она звенящим голосом. - Где вы там запропали? Подите сюда, послушайте!

– Вот я! - сказал, подходя, Гурвич и залюбовался сияющим лицом Бетти.

– Я могу вам сообщить радостную весть: через две недели он будет на свободе!..

Бетти ожидала, что Гурвич обнаружит великий восторг и начнет расспрашивать: как да что? Но Гурвич ни о чем не спросил, отделавшись шутовским поздравлением, и закончил певуче на синагогальный лад:

– Провозгласим... аминь!

Бетти во все глаза глядела на Гурвича, но тот повернулся к чиновнику и весело сказал:

– Итак, значит, дело в шляпе. Очень рад. Но, однако, не пора ли нам налево, кругом, шагом марш?..

"Чудак!" - думала Бетти, возвращаясь на дачу, и смеялась от души впервые за много дней...

 

Глава 18

НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА

Курьерский поезд примчал бывшего репетитора Бардо-Брадовских, Григория Ивановича Попова, в город, где томился в заточении его товарищ.

В первый же день своего пребывания в городе Попов понял, что освободить товарища не так легко, как ему казалось.

О свидании с заключенным нечего было и думать. Чиновники, к которым он обратился с соответствующим ходатайством, взглянули на Попова, как на авантюриста, подосланного евреями... И если бы не безукоризненные дворянские документы, солоно пришлось бы Попову.

Набегавшись до изнеможения по канцеляриям, лже-Попов, усталый и голодный, еле доплелся до большого кафе, битком набитого маклерами.

С трудом отыскав свободный столик, Попов уселся, заказал обед и прислушался к разговорам.

Оказалось, что господствующим языком здесь был еврейский, и Попов не без удовольствия констатировал, что еще не забыл этого языка... Говорили не столько о биржевых делах, сколько о процессе дантиста Рабиновича, принявшем новый оборот в связи с "разоблачениями" какого-то выкреста из евреев, студента Лапидуса, который во всеоружии авторитетного невежества утверждал на страницах черносотенного листка, что евреи действительно употребляют в пасхальную мацу христианскую кровь.

Особенно волновался какой-то еврей, в котором нетрудно было узнать вездесущего и всезнающего Кецеле. Он неумолчно трещал о своем личном знакомстве с Лапидусом, его отцом и дедом и только ждал возможности рассказать о них поподробней. Но публика, наученная горьким опытом, относилась к Кецеле более чем скептически, приводя очень веский аргумент:

– Вы уже уверяли нас, что знаете лично Рабиновича, и все это оказалось плодом вашего воображения! Бросьте!

Кецеле, обескураженный, бродил между столиками, не находя слушателей. Но Попов, человек свежий, услыхав фамилию "Рабинович", пригласил Кецеле к своему столу, угостил его папиросой, предложил чаю и спросил:

– Вы знаете дантиста Рабиновича?

Кецеле, тронутый вниманием, спросил в свою очередь:

– А вы откуда будете? Гм... Удивительно знакомое лицо... Я мог бы поклясться, что видал вас где-то...

– Нет, - сказал Попов. - Видеть меня вы не могли: я не здешний... Вы говорите, что знаете Рабиновича?

– Рабиновича? Пхе-е! Я знаю не только его, но и его отца, и брата, и невесту, и родителей невесты... Кого только я не знаю? О ком вам рассказать?

– Вы знаете его отца и брата? - спросил удивленный Попов.

– Ох, если бы я их не знал, было бы гораздо лучше. Из-за этих Рабиновичей, которые приехали сюда недавно без гроша в кармане да еще без паспортов, я лишний раз почувствовал прелесть правожительства. Но черт с ними! Меня интересует другое: за каким бесом они таскали с собой какое-то дурацкое письмо от ихнего раввина к нашему раввину? Кому нужна была та письменная просьба о сборе денег на освобождение заключенного?

Нетрудно себе представить, как чувствовал себя лже-Попов, получив такой непосредственный привет от родных.

– Ну, и что ж из этого вышло? - спросил он.

– Что могло выйти? Ничего. Письмо присовокупили к делу, а Рабиновичей отправили по этапу к черту на кулички, не то в Могилев, не то в Шклов... А теперь они и тамошний раввин, насколько мне известно, сидят основательно... Выходит, что поверх волдыря села болячка... Наше здешнее дело обросло еще одним тамошним делом... Но ша! В чем дело? Что за шум? Смотрите, смотрите! Полиция! Опять облава! Ох, несчастье мое! Опять придется шагать в Васильевку. На прошлой неделе только приехал. Отдохнуть не успел. Погибели на них нет, Боже мой!..

***

Кафе в одно мгновение было окружено полицией. Окна и двери были закрыты, и началась очередная ревизия. Имевших особое разрешение от полицмейстера отпустили; остальных под "почетным караулом" доставили в участок. Среди арестованных оказался, конечно, Кецеле и, очевидно, по недоразумению, его новый приятель - Попов.

***

Ревизия в кафе не представляла собой ничего неожиданного: кафе это вообще было объектом постоянного внимания полиции, пожинавшей здесь значительную часть своих лавров. Но в эти дни, в связи с опубликованным в печати письмом студента Лапидуса, полиция особенно усилила надзор за этим местом сборища евреев.

Так как жатва в этот день была обильнее обыкновенной, то документы на месте просматривались небрежно, наспеx.

И только в участке, разобравшись в бумагах, пристав наткнулся на паспорт дворянина Григория Ивановича Попова.

Пристав был сегодня вообще не в духе и сердито спросил:

– Кто здесь Попов? Как он сюда попал?

– Я - Попов, - отозвался подлинный Рабинович и, наклонившись к приставу, сказал шепотом, что имеет сообщить ему кое-что по секрету, с глазу на глаз.

Пристав нахмурился: что за секреты такие? Но тем не менее велел очистить помещение и, оставшись с Поповым вдвоем, спросил, в чем дело.

После первых неудачных попыток повидаться с заключенным Попов решил открыть свое настоящее имя и тем самым положить конец несчастной истории, принявшей хронический характер и постепенно превращавшейся в какой-то невероятный роман. Он не знал только, как это сделать. Но теперь, когда в силу неожиданных обстоятельств он попал сюда, он решил тут же и привести в исполнение свое намерение.

– Да будет вам известно, - сказал он приставу, - что перед вами не дворянин Григорий Иванович Попов, а еврей, мещанин Герш Мовшевич Рабинович, тот самый, которого вы обвиняете в убийстве Володи Чигиринского с ритуальной целью.

Попов ожидал необыкновенного эффекта. Ему представлялось, как все "дело" мгновенно рушится, как рад и счастлив будет его товарищ Гриша, как смущены и пристыжены будут те, кто затеял этот нелепый процесс. Правда, и его и товарища ждет наказание за проживание по чужим документам. Но какое это имеет значение в сравнении с несчастьем, нависшим над головами массы людей? То, что он первый нарушил обещание и до срока открыл свое настоящее имя, уж и вовсе не имеет значения: стоит ли продолжать это смешное пари, если оно чревато такими тяжелыми последствиями!

Но каково было изумление Попова, когда он увидел, что его признание не произвело никакого впечатления.

Пристав смерил его взглядом и пожал плечами, как если бы перед ним стоял сумасшедший, маньяк, охваченный бредовой идеей.

– Ну? - удивился Попов. - Почему же вы меня не арестуете? Или вы хотите устроить мне очную ставку с заключенным?

Пристав вскипел:

– Накаких очных ставок! Ступайте с вашими глупостями подобру-поздорову. Если вы еще раз повторите свое смехотворное заявление, то я вас арестую, но не как преступника, а как сумасшедшего, и отправлю в желтый дом!..

Попов хотел было что-то сказать, но пристав не дал:

– Уходите, пожалуйста, отсюда! Мало того, что целый день мотаешься с этими евреями, так извольте еще возиться с психопатами и маньяками. Уходите, уходите!..

Пристав швырнул Попову его документы и попросил надзирателя впустить арестованных.

А Рабинович подлинный вынужден был собрать свои бумаги и выйти из участка.

Такого финала он, конечно, не ожидал. Что же теперь делать? Написать заявление прокурору? Но если его считают психопатом, то они не постесняются в самом деле отправить его в желтый дом, а тогда вообще все пропало. Нужны другие пути. Тут мог бы помочь отец Гриши, Иван Иванович Попов. Но как его вызвать сюда? Телеграммой? Письмом? Нет! Надо поехать к нему, рассказать все, как есть, - тогда, пожалуй, что-нибудь да выйдет.

***

К вечеру того же дня курьерский поезд мчал настоящего Рабиновича в город Т., к отцу Гриши, Ивану Ивановичу Попову.

 

Глава 19

ОТЪЕЗД

Беня Гурвич стал частым гостем на даче Фамилиантов. Прислуга, завидя белый костюм, бежала к Бетти сообщить, что пришел "ее панич", а сама чуть не прыскала ему в лицо.

Прислуга хохотала над "паничем", а Тойба Фамилиант задыхалась от злости. Её возмущала племянница; нищая девчонка, не выказывающая никакого почтения к своей богатой тетке!..

Таскается с каким-то оборвышем по лесу, да еще с таким видом, будто он наследный принц.

Еще больше злило Тойбу то, что Шлёма Фамилиант всячески защищал Бетти. Что бы она ни делала - все хорошо, по его мнению. И даже этот "пинский голоштанник" ему нравился.

Шлёма как-то беседовал с ним раза два и пришел в восторг от его эрудиции в области "наших священных книг"... По мнению Шлёмы, Беня Гурвич мог бы быть раввином где угодно. Ха-ха! Хорош раввин, разгуливающий без шапки и с бритой рожей... Ясно, что Шлёма говорит это только для того, чтобы позлить ее, Тойбу, зная, что она ненавидит Бетти и этого нахального молодца. Уже одна манера Гурвича приветствовать Тойбу выводила её из себя:

– Здравствуйте, тетенька!

Какая она ему "тетенька"? Все величают её "мадам", а этот фамильярничает. Нахал! Н-ну и молодежь нынче пошла! Да убережет всевышний избранный народ свой и ныне, и присно, и во веки веков! Аминь!

Дочери Тойбы, барышни Фамилиант, тоже были очень недовольны своей кузиной, державшей себя с Гурвичем слишком уж по-товарищески: как только он приезжает, оба удаляются в сад либо в лес и секретничают.

Даже до Сарры Шапиро дошли слухи о том, что её дочь нехорошо себя ведет. Мать приехала на дачу якобы с целью посмотреть, не скучает ли Бетти по дому, а кстати, конечно, побеседовать сторонкой об этом новом "шлим-мазл", который пристал к её дочери. Бетти, собственно, должна понимать, что мать не возражает против этого знакомства, хотя шурин этого парня и переплетчик, что никак не вяжется с фамильной гордостью славутских Шапиро... Но дело не в том. Речь идет только о том, что, живя у богатой тетки, надо знать, как держать себя...

Сарра имела еще в виду поговорить с Бетти относитедьно их бывшего квартиранта. Ох этот квартирант! Он оказался воплощением не только общееврейского несчастья, но и ее, личного. От одних разговоров и пересудов можно с ума сойти. А тут еще ни с того ни с сего приехали два еврея, назвались отцом и братом Рабиновича и превратили его в лгуна и авантюриста. Потом оказалось, что все это галиматья, что они просто - жулики, приехавшие с целью выманить деньги у честных людей якобы для спасения заключенного. И еще привозят с собой какое-то фиктивное письмо от раввина, какие-то квитанции и тому подобные подозрительные документы. Все это она узнала от Кецеле. Эти типы у него ночевали, и Кецеле сам видел их бумаги. Стало быть, выходит, что обманщики - они, а не Рабинович? Разберись тут в этой кутерьме. Надо непременно поговорить с Бетти, но как с ней говорить, когда она и слушать не желает! К тому же в последнее время Бетти вообще ведет себя более чем странно. Мамаше и больно и стыдно. Тойба тоже жалуется. Она ничего плохого не говорит, но удивляется, что Бетти не ест, не пьет, все время занята какими-то делами...

– Вот возьмите, к примеру, этого пинского парня, - говорит Тойба. - Пусть Господь не накажет меня за мои слова! - ведь он приходит сюда чуть ли не каждый день. И как только придет, оба удирают в лес и секретничают: шу-шу-шу, шу-шу-шу. Вот и сейчас они в лесу уже больше часа. Спросите, к чему секретничать, когда мы все знаем, что говорят они о Рабиновиче? Конечно, освобождение заточенных великое дело, но жертвовать ради этого собой... Об этом в наших книгах ничего не говорится... Если же исходить из того, что она считает Рабиновича своим женихом, то, во-первых, это еще вопрос. Вы, Саррочка, простите, что я так откровенно с вами говорю: мы, Шапиро, не любим лукавить. А во-вторых, хотя этот Рабинович и ни в чем не повинен, но уж одно то, что он столько времени просидел в тюрьме, как хотите, оставляет несмываемое пятно на человеке. Можете на меня сердиться, но я должна сказать, что такой человек нам не ровня. Почему вы не берете варенья? Берите, прошу вас.

– Спасибо, родная, я уж пробовала, - отвечала Сарра. - Ах, милая, кто теперь думает о таких вещах? Речь идет...

Появление Бетти оборвало интересную беседу. Бетти чем-то встревожена. Сарра, хорошо зная свою дочь, не рискнула её расспрашивать о причинах.

– Может быть, ты попробуешь варенья? - спросила тетя Тойба с обычной усмешечкой.

Но Бетти поблагодарила её взглядом, который отшиб у тетки всякую охоту повторить свое предложение.

– Хорошо, мама, что ты приехала, - сказала Бетти. - Мы едем домой.

Не помогли никакие просьбы тети Тойбы, ни расспросы о причинаx... Бетти настояла на своем.

– Сделайте мне хоть маленькое одолжение! - умоляла Тойба. - Возьмите хоть полбанки варенья.

Не дожидаясь ответа, Тойба стала перекладывать варенье из одной банки в другую и, убрав в буфет банку, где оставалось больше половины, всучила вторую насильно Сарре.

Сарра так была ошарашена неожиданным отъездом дочери, что никак не могла сообразить, что ей делать с навязанной банкой... И только в вагоне, оглядевшись и заметив, что держит в руках дурацкую банку, недолго думая швырнула её за окошко с таким видом, точно в этой банке заключались все её несчастья и заботы.

***

Бетти стояла у вагонного окна, следя за убегавшими назад деревьями, мазанками и телеграфными столбами. Мысли её возвращались к недавнему прошлому.

Она думала о знакомстве с Беней Гурвичем, ставшим близким ей в последние дни. Она боялась признаться самой себе, что этот человек, несмотря на свойственные ему странные, несколько шутовские манеры, симпатичнее всех других знакомых молодых людей. Больше всего ей в нем нравились удивительная простота и откровенность. Человек без задних мыслей: говорит то, что думает, и думает то, что говорит.

Уже со второй встречи он сказал ей, что она ему нравится, что он оценил её по достоинству еще в ту ночь, когда Рабинович познакомил его с ней на улице, ведущей к вокзалу... Сказал, что готов для нее и для того, что ей мило и дорого, пойти на какие угодно жертвы...

"Что ей мило и дорого". Это, конечно, было сказано о Рабиновиче, о котором, кстати сказать, Гурвич ни разу худым словом не обмолвился. И это она особенно ценила.

Ни разу Гурвич не позволил себе говорить о её чувствах к Рабиновичу, как если бы вообще ничего не было, как если бы Рабинович и Бетти были его младшими братом и сестрой.

Безыскусственной радостыо сияло лицо Гурвича каждый раз, когда он приезжал из города с доброй вестью о ходе изысканий отставного "Шерлока Холмса", имени которого он никогда не упоминал (за это Бетти была ему особенно благодарна). "Все идет чудесно, как нельзя лучше" - таковы были сообщения в первое время. Больше он не хотел ничего сообщать: к чему было вводить Бетти в курс похождений сыщика, таскать её по притонам и злачным местам? "Все знать будете - скоро состаритесь", - сказал он ей.

Но Бетти не удовлетворялась общими сведениями, ей нужно было знать подробности, и она настояла на своем.

Она узнала, что сыщик разыскал пропавшую Машу Черенкову и получил от нее массу новых данных и вещественных доказательств... Благодаря Черенковой были арестованы еще две подозрительные девицы, правда, отрицавшие свою виновность и взвалившие все на жениха Маши, Макара Жеребчика, тщательно скрывавшегося. Какими-то неведомыми путями сыщик, однако, добрался и до Жеребчика и арестовал его. Макар Жеребчик, в свою очередь, выдал всю банду, замышлявшую еврейский погром в целях наживы и обставившую убийство Чигиринского таким образом, чтобы оно могло сойти за ритуальное... Жеребчик обещал назвать всех участников убийства...

Бетти чувствовала себя счастливой и ждала начала нового процесса - о бандитах. Спустя несколько дней приехал Гурвич с нахмуренным лбом.

– В чем дело?

– Дело скверное: жених удрал прямо из-под венца! Макар Жеребчик каким-то чудом бежал из-под ареста в самый решительный момент.

На следующий день Гурвич принес известие похуже:

– Нехорошо, родная, ужасно нехорошо!

– Да в чем дело? Не томите!

– Скверно, понимаете, когда видишь, как правда плетется пехтурой, согнувшись в три погибели, а ложь торжествующе гарцует на огненных конях и орет: "Сторонись!"

– Да оставьте вы ваши витиеватые обороты, ради Бога! Что случилось?

– Случилось самое непредвиденное: арестовали моего Шерлока Холмса и посадили куда следует. За что, про что - неизвестно... Поняли? Теперь остается только одно: имеющиеся у нас сведения и материалы передать в руки опытного адвоката. У меня есть на примете такой человек: земляк из Пинска. Это, знаете, голова! А говорит... мухи дохнут! К тому же честнейшая душа...

– Я еду домой! - сказала Бетти. - Завтра между девятью и десятью утра я жду вас.

– Слушаю-с, - ответил по-военному Гурвич, вытянувшись во фронт и козыряя.

И тут же получил от Бетти замечание:

– Право, пора бросать эти выxодки...

– Какие?

– Шутовские.

***

На другой день Бетти прочла в газете, что обвиняемому уже вручена копия обвинительного акта, содержащего 200 страниц; что день суда назначен на 29-е число и что со стороны обвинения в качестве свидетелей вызываются: Давид Шапиро, квартирохозяин преступника, его дочь Берта Давидовна и малолетний сын Семён, бывший товарищ убитого Владимира Чигиринского.

 

Глава 20

ИВАН ИВАНОВИЧ ПОПОВ

Летняя резиденция Поповых, очаровательное Благосветлово, было пусто и сумрачно. С тех пор как Поповы переехали сюда на лето, никто из посторонних не заглядывал к ним.

Иван Иванович сидел в огромном особняке, изредка только выезжая на охоту. Единственным человеком, имевшим доступ к Попову, был управляющий, являвшийся ежедневно с докладом. Несколько минут короткого и сухого доклада казались управляющему вечностью: до того официален и неприветлив был Иван Иванович. Что случилось? На этот счет существовало несколько версий. Служители, лакеи и горничные шепотом передавали слухи о пропавшем "паниче"... Одни говорили, что он арестован и ждет суда; другие - что он уже осужден и сослан куда-то очень далеко; третьи уверяли, что "панич" не сослан, а... и при этом осеняли себя крестным знамением. Прислуги сами видели барышню, Веру Ивановну, молящейся за упокой души брата... Лакеи передавали, что барин ссорится с дочерью, попрекает её в чем-то. А один из лакеев распространял нелепую историю: он-де подсмотрел, как барин в отчаянии и раздражении поднял руку на барышню... Но этому никто не верил.

Во всех этих толках и пересудах, сильно, конечно, раздутых, была все же доля правды. Иван Иванович действительно упрекал свою дочь в том, что у нее с братом какие-то секреты. Почему Грише нужно писать "до востребования"? Почему Гриша не приехал на пасху домой? Она, наверно, все знает, но не хочет говорить. Да, да. Его сын захвачен общим течением. Он на опасном и скользком пути... Вот увидите, скоро мы узнаем что он арестован, если еще не хуже...

Кто виноват? Сам, сам виноват! Недаром брат Николай Иванович говорил, что детей надо воспитывать дома. А он разослал: сына - в один город, в гимназию, дочь - в пансион... Но что было делать? Дом без матери - не дом. Да, смерть жены сильно подкосила монументальную фигуру Ивана Ивановича. Собственно говоря, с тех самых пор и начался для блестяще вступившего на служебное поприще Попова процесс опускания... Все пошло прахом. Рисовавшийся в перспективе министерский портфель был забыт, даже предводительство дворянством как-то само собой ушло из-под рук... Иван Иванович засел дома и очень-очень редко выезжал.

Встречи с дочерью, сухие и официальные, происходили только за столом. Разговоров почти не бывало. О Грише вообще не говорили...

В последний раз имя Гриши было упомянуто, когда Вера возвратилась из поездки в столицу и привезла с собой какие-то загадочные сообщения. В университете Гриша занимался великолепно, вел себя образцово. Кроме того, Вера узнала, что Гриша давал уроки в очень почтенном доме неких Бардо-Брадовских, отзывавшихся о нем восторженно. Бардо-Брадовские рассказали, что Гриша получил телеграмму, был очень расстроен и сказал, что едет домой...

– Все?

Иван Иванович пронизывал свою дочь тяжелым взглядом, и Вера понимала, что отец не верит ни одному её слову, подозревает, что она что-то скрывает от него. Нет, нет. Он остается при своем мнении: тут что-то не так. Что за "уроки" такие? Гриша давал уроки? Ерунда! Отговорки, выдумки, интриги... Все, все сговорились против него.

Иван Иванович, хлопнув дверью, ушел к себе, заперся и больше о сыне не говорил. Нет сына! Кончено!

В один из таких тяжелых дней управляющий доложил, что какой-то молодой человек, студент, очень просит, чтобы его приняли по срочному и важному делу.

Иван Иванович взглянул на управляющего недоумевающим взглядом: кажется, велено раз навсегда никого не принимать.

– Но студент уверяет, что дело касается Ивана Ивановича в гораздо большей степени, нежели его самого, и настаивает на приеме.

– Как он выглядит?

– Не то армянин, не то грузин... А может быть - еврей...

– Имя?

– Не говорит.

– К черту!

Управляющий вылетел из комнаты. Иван Иванович бросил вслед:

– Пусть изложит письменно!

Спустя несколько минут управляющий передал Ивану Ивановичу коротенькую записку из трех слов:

"По делу сына".

Иван Иванович вздрогнул: грузин или еврей... Наверно, товарищ... Революционер... Может быть, анарxист... Надо принять меры...

Вошедшему в кабинет подлинному Рабиновичу бросился в глаза солидных размеров браунинг, лежавший по правую руку Ивана Ивановича...

Затем уж Рабинович увидел самого Попова и был поражен разительным сходством с сыном. Не только лицо - манеры, движения были до того схожи с Гришей, что Рабинович онемел от изумления...

– Садитесь. Что скажете?

– Я, - начал Рабинович, - товарищ вашего Гриши по гимназии. Гриша в данное время в беде... То есть, конечно, бывают положения похуже: ему ничего страшного не грозит. Но...

– Он сидит? - спросил Иван Иванович.

– Вам уже известно, что... он сидит? - спросил в свою очередь Рабинович.

Иван Иванович не сразу ответил. Пронизывая студента взглядом, он сказал:

– Ну и что же? Вы приехали его спасать?

– Да. Приехал спасать. Вернее, сказать вам, что вы можете спасти его... Повторяю, большой опасности нет, но ваша помощь необходима.

Иван Иванович насмешливо взглянул на гостя, затем скользнул глазами по револьверу и процедил:

– Чем же помочь? Деньгами, конечно? Сколько?

– О нет, не деньгами! - ответил Рабинович. - Деньги тут ни к чему... Здесь очень запутанная история, нелепое сочетание разных недоразумений, в которых ваш сын запутался совершенно случайно, благодаря гимназической шалости, превратившейся в сложное и запутанное судебное дело... Никто, кроме вас лично, не может распутать этот нелепый узел, и для этого я к вам приехал...

Иван Иванович облегченно откинулся на спинку кресла:

"Студент, очевидно, не анархист и не экспроприатор... Но в чем же дело?"

– Я вижу, Иван Иванович, - сказал Рабинович, замечая недоумение Попова, что вы смотрите на меня как на человека, говорящего несуразные вещи. Придется, очевидно, рассказать вам всю историю с начала до конца...

Много-много удивительных вещей узнал в этот день Иван Иванович Попов. Много такого, о чем он слышал впервые за всю свою жизнь... "Ритуальные убийства"... "Правожительство"... Все это были понятия, так чуждые Попову. Он слыхал, правда, обо всем этом, читал как-то в газете, что какой-то дантист Рабинович убил зачем-то христианского мальчика... Но мало ли бывает разных убийств? А в последнее время он вообще газет не читает...

Несколько часов, проведенных в обществе еврея-студента, промелькнули для Ивана Ивановича как мгновение: до того было ново и захватывающе интересно то, что рассказывал студент...

За чаем Иван Иванович, к немалому удивлению лакея, был оживлен и весел, как давно уж не был. А вечером того же дня Иван Иванович велел уложить чемодан, запрячь лошадей и, прощаясь с дочерью, заявил ей, что едет по делу Гриши. Возможно, что он его привезет с собой.. Едет на несколько дней... Он напишет. Протелеграфирует...

 

Глава 21

В ХРАМЕ ПРАВОСУДИЯ

Не только здание суда, но и вся прилегающая к нему улица была запружена народом, и, конечно, главным образом евреями. Биржа в этот день замерла. Все интересы и дела поблекли перед единственной злобой дня - судом над дантистом Рабиновичем, обвиняемым в ритуальном убийстве.

Публика простаивала долгие часы под проливным дождем, в надежде как-нибудь чудом проскочить в зал суда.

Разговоры, толки и пересуды вращались все время вокруг одного и того же.

К подъезду суда подкатила карета. Из нее вышли сначала пожилой полный человек, а за ним студент с еврейской физиономией. Публика заволновалась: какое отношение может иметь студент-еврей к этому важному барину?

Вездесущий Кецеле сновал в толпе, как ткацкий челнок, перебегал от одного к другому, делясь своими "безусловно точными" сведениями обо всем и обо всех...

Он, конечно, знает, что студент не кто иной, как брат обвиняемого, а барин - помещик, у которого отец Рабиновича арендует имение...

– Все он знает, этот Кецеле! Как по книге читает. Странный еврей!

– Беспокойный человек!

В зале суда яблоку негде упасть. Потребовалось довольно много времени для того, чтобы публика кое-как уселась и угомонилась. За барьером полным-полно юристов в черных фраках, с портфелями под мышкой. Среди юристов заметна огромная лысая голова пинского адвоката, назначенного в защитники Рабиновича.

Все они окружают высокого человека с львиной головой. Ему пожимают руки, заглядывают в глаза, расточают любезности... Это - столичная знаменитость, Цицерон наших дней, адвокат-громовержец. Он уселся на место, и рядом с ним сел пинский адвокат. Но вот судебный пристав, в парадной форме, с цепью на шее, провозгласил зычным голосом:

– Суд идет. Прошу встать!

Зал замер. Председатель, судьи, присяжные заседатели и разные высокопоставленные лица заняли места. Взгляды публики были прикованы к блестящей фигуре молодого прокурора и к львиной осанке столичного адвоката...

Председатель приказал ввести обвиняемого. Внимание публики, и особенно так называемых "уголовных дам", достигло наивысшего напряжения.

Некоторые ждали, что сейчас появится рыжий субъект с лицом вампира и разбойничьими глазами. Другие надеялись увидеть "чернявого, юркого еврейчика" с хитрой физиономией и воровскими глазками.

Ни те, ни другие не угадали. Два солдата, с шашками наголо, ввели молодого человека, очень красивого, с огромной копной давно не стриженных черных волос и глубоко сидящими прекрасными глазами... Дамы ахнули: кто бы мог подумать, что такой вот способен на ужасное преступление!

Преступник держал себя вовсе не как преступник. Он с любопытством разглядывал толпу и судей и не обнаруживал ни малейшего волнения. И действительно, Григорий Иванович Попов слишком верил в силу своего убеждения, в искусство своих адвокатов и в справедливость присяжных заседателей. Он не только не тревожился за себя, но, наоборот, нетерпеливо ждал этой судебной процедуры. Ведь впереди его ждет полное торжество. Благодаря ему, Попову, рассеется мрачная легенда о кровавом кошмаре, восторжествует истина; будут посрамлены все, кто плел паутину лжи, и будет разбит наголову защитой этот блестящий и самодовольный прокурор... Но кто этот прокурор?.. Удивительно знакомое лицо... Неужели? Не может быть!.. Но какое поразительное сxодство!..

В боковую дверь вошел курьер и подал председателю визитную карточку. Председатель взял ее, стал разглядывать, наклонился к товарищу, затем шепнул что-то курьеру, и тот бесшумно выскользнул из зала. Воспользовавшись этой минутой, Гриша Попов наклонился к пинскому адвокату:

– Кто тот, кто сидит на прокурорском месте?

– Это наш "ангел смерти", - ответил адвокат, - прокурор, специально присланный ради вашей милости. Парень забористый! Ему, знаете, пальца в рот не клади...

– Да нет, я не о том... Вы знаете его фамилию?

– Его фамилия - Попов, Дмитрий Николаевич Попов. Ну, конечно! Гриша узнал его. Ведь это - Митя, сын дяди, Николая Ивановича. В какого же великолепного бюрократа превратился этот совсем еще недавний соучастник детских шалостей Гриши. Но какая встреча!.. И где?.. Митя будет его обвинять в ритуальном убийстве христианского мальчика, убийстве с целью добыть немного христианской крови, необходимой для еврейской мацы.

Председатель приступил к исполнению своих обязанностей. Он успел произнести только первые несколько слов...

Из мест публики поднялся высокий, плотный, широкоплечий пожилой человек и, держа в руках сложенный вчетверо лист бумаги, двинулся к председателю суда...

Добравшись до барьера, человек остановился и стал во все глаза разглядывать прокурора, а затем - обвиняемого...

Судебный пристав подошел, взял из рук незнакомца бумагу и передал её председателю. Председатель и члены суда прочли бумагу и, заметно ошеломленные, стали о чем-то шептаться.

Публика нетерпеливо ждала начала, и никому в голову не приходило, что здесь происходит нечто совершенно неслыханное...

Но все заметили полную растерянность двух человек: прокурора, вскочившего с места, и обвиняемого. Последний застыл, ухватясь руками за решетку. Он чувствовал, что глаза у него от напряжения лезут из орбит... Что это? Галлюцинация? Привидение? Тень отца?

Все, что произошло потом, прошло перед Гришей Поповым точно в тумане... Он видел, как бумага, поданная его отцом, переходила из рук в руки от председателя к членам суда и прокурору.

Затем Грише задавали какие-то вопросы, а он что-то отвечал. Потом он, как сквозь сон, услыхал голос прокурора, голос Мити. Несколько слов осталось у него в памяти: "На основании такой-то статьи дело направить к доследованию, а обвиняемого..." Остальное Гриша не разобрал.

Затем судьи поднялись с мест, покинули зал, а он был уведен без конвоя и не в тюрьму. С тюрьмой покончено!..

В зале творилось нечто невообразимое. Криминальные дамы были вконец разочарованы, блестящий спектакль отменили. Зато среди евреев не наблюдалось особого уныния от того, что "представление сорвалось"...

Для них это был поистине праздник, такой же большой и значительный, как и пасха.

И было чему радоваться: в двадцатом веке люди убедились наконец, что евреи - не вампиры и не людоеды...

 

ЭПИЛОГ

В один из зимних "ханукальных" вечеров в доме Шапиро царило большое оживление. Давид Шапиро, разодетый по-праздничному, принимал гостей, приглашенных на "оладьи".

Впрочем, для гостей не было тайной, что "оладьи" только играли роль благовидного предлога. Все знали, что у Шапиро сегодня состоится помолвка Бетти с каким-то невзрачным студентом по фамилии Гурвич - Беней Гурвич.

Студент этот, по словам Давида Шапиро, хоть и не блещет богатством, но зато может похвастать своим происхождением от настоящих "пинских Гурвичей"...

Жених с домашним врачом углубились в шахматную доску и сражались не на живот, а на смерть. А около Бетти увивался высокий, с лысиной во всю голову, знаменитый пинский адвокат.

Бетти светилась счастьем. Но внимательному взору нетрудно было бы заметить на прекрасном лице её черточку затаенной грусти...

Тетя Тойба даже загляделась на племянницу и тяжело вздыхала,

Но на нее никто не обращал внимания. Все были заняты, а Давид и Сарра занимали новых, особо почетных гостей: патронов Давида Шапиро с их сыновьями.

Давид Шапиро шепотом расточал похвалы жениху, рассказывал своим хозяевам о том, что этот Гурвич - необычайный знаток древнееврейского языка, литературы и священных книг, что он всем "студентам студент". Вообще... и т. д...

Сарра, счастливая и довольная, увивалась вокруг гостей.

Нелегко далась ей эта помолвка. Немало слов пришлось ей потратить, немало слез пролить, чтобы добиться согласия Бетти на этот брак. Мать не знала, что Бетти получала письма от бывшего квартиранта, так скверно сыгравшего злополучную кровавую шутку. Об этих письмах не знал никто. Даже Гурвич, хранитель всех тайн Бетти... Он догадывался, но ни о чем не спрашивал.

Последнее письмо Гриши Попова заставило Бетти провести три мучительных дня, три бессонных ночи и плакать втихомолку, скрывая свои слезы от всех.

На четвертый день Бетти ответила на письмо. Она рассказала Грише всю правду о чувствах, которые питала к нему вплоть до "катастрофы" (под этим словом Бетти разумела открытие настоящего имени и положения Гриши). Она пыталась доказать ему, что то, о чем он пишет, было бы безумием: лежащую между ними пропасть ни она, ни он не смогут перешагнуть.

"Вы обнаружили столько героизма, - заканчивала Бетти свое письмо, - будьте же героем до конца! Забудьте, что между нами были иные чувства, помимо чисто дружеских, которые я хотела бы сохранить навсегда..."

Григорий Иванович Попов, получив это письмо, чуть не покончил с собой. Однако он этого не сделал. Отбыв наказание за проживание по чужим документам, он помирился с отцом, поступил в университет и неплохо занимается науками. Он отрезвел, вошел в привычную колею и покатился по ней.

***

Подлинный Герш Мовшевич Рабинович, отбыв, так же как и Гриша Попов, наказание за обмен документами, только потом почувствовал всю отрицательную силу еврейства.

На его голову посыпалось столько циркуляров, разъяснений и ограничений, что он вынужден был уехать за границу черпать живительную влагу познанья из чужих источников. В наиболее тяжелые моменты своей жизни он переносился мыслью в волшебную страну, где живет зачарованная принцесса, даже не подозревавшая о "кровавой шутке" и о том, что он был одним из его героев.

КОНЕЦ