Фигаро, следователь Департамента Других Дел. Дилогия

Александров Александр Н.

Книга II

Следователь и Демон

 

 

1

…Вечернее небо над городом было абсолютно безоблачным, однако, время от времени, с него срывались редкие искрящиеся снежинки, подкрашенные заходящим солнцем в цвет затухающих угольев. Сегодня небесный купол над Нижним Тудымом был особенно красив; глубокий кобальтовый оттенок придавал небесам какую-то мягкую, вкрадчивую глубину, в которой хотелось затеряться взглядом.

Следователь воровато огляделся, но на узкой улочке, петляющей за домами не было никого. Здесь даже не постарались убрать сугробы − по этой тропинке подъезжали к задним дворам угольщики, за последние несколько недель обленившиеся настолько, что добирались только до площади. Неудивительно: морозы даже для этих краев стояли необычайно суровые, и уголь раскупали как перед концом света.

Убедившись, что его никто не видит, следователь высунул язык и, зажмурившись от удовольствия, поймал пару снежинок. Язык сразу онемел и неудивительно: солнце уже садилось и на «погодной доске» башни магистрата дворник в тулупе, ругаясь, выводил мелом цифру «-27» − реомюровы градусы.

– Фигаро! Как вам не стыдно!

Следователь вздрогнул и поднял голову: голос Марты Бринн, его квартирной хозяйки, грянул, похоже, прямо с небес.

Прямо над его головой из распахнутого окна, подобно грозному божеству, карающему всяческого рода разгильдяев, высовывалась тетушка Марта собственной персоной. Сходство с божком-карателем дополняли клубы пара, вырывавшегося из окна и тут же застывающего ледяной искрой: сыновья Марты Бринн не жалели угля на растопку, ну а кухня в доме не останавливалась, похоже, никогда вообще.

– Фигаро! − Моложавое лицо хозяйки дома исказила грозная гримаска. − Я так и знала! Вы тут прячетесь!

– Прячусь, Тетя Марта! − следователь помахал ладошкой в пушистой вязанной варежке. − А что сегодня на ужин?

– Кролик, квашенная капуста и блины с вареньем! Но если вы сейчас же не зайдете в дом, то будете ужинать вчерашними галетами! Я ни за что не подам на стол остывшего кролика! Ни! За! Что!

– Уже иду. − Следователь тяжело вздохнул. − А… Этот… Он еще здесь?

– Здесь, здесь. И, похоже, собирается ждать вас до самой ночи. Только он ждет в тепле, а вы морозите себе зад. И кто кого пересидит?

– Это верно, − Фигаро сморщился, − у меня ноги уже порядком… О, черт, да я их, похоже, уже отморозил!

– Да и ботиночки у вас не по сезону… Марш домой, господин следователь! Живо!

…Дойдя до ворот, следователь с опаской выглянул из-за створки и посмотрел во двор.

Во дворе стоял вагон.

Это был самый настоящий железнодорожный вагон старого образца: зеленая будка с шестью окошечками по бокам и печной трубой на крыше. Из трубы поднимались колечки дыма, намекая на уют и тепло, а за оконными стеклами, занавешенными похожими на ресторанные салфетки желтыми шторками, трепетал керосиновый свет ламп.

Разумеется, вагон был кардинально переделан: всю ходовую часть заменили на широкие полозья, проблесковые маячки сменили габаритные фонари, а вместо локомотива к вагону пристегнули паровую самоходку от «Фродо и СынЪ» − старый, но надежный «Гоббит Студебеккер» с прорезиненными колесами. В кабине самоходки, закутавшись в потертую шинель, дремал шофер.

Фигаро глубоко вздохнул, точно перед прыжком в прорубь, пробормотал ругательство и потопал к входным дверям по расчищенной в сугробах дорожке, раздумывая, не переночевать ли ему в своем новом доме на Большой Жестянке, но ремонт должен был закончиться не ранее, чем через месяц, а спать среди мешков с цементом и бочек краски следователю не хотелось. К тому же что-то подсказывало ему, что настырный соискатель найдет его и там.

В прихожей, как всегда, стояла жара и кухонные ароматы, заставившие желудок следователя жалобно заскулить − Фигаро ничего не ел с самого утра. Он с облегчением стащил с плеч тяжелую бобровую шубу, которую тут же подхватил невесть откуда появившийся Хорж − старший сын тетушки Марты, снял валенки и с наслаждением сунул ноги в домашние тапочки.

Хорж, который, наконец, дожевал торчавший изо рта пирожок, задумчиво посмотрел на следователя и покачал головой.

– Однако, ваше сиятельство, уж и прилип к вам этот сквалыга! Токмо, думаю, все одно надо с ним побалакать, а то добром вы его не сдыхаетесь, верно говорю!

– Это да, − следователь поджал губы. − Вот сейчас и поговорим. И хватит мне «вашесиятельствовать», надоел уже. С городским головой третьего дня в снежки кидались − сам видел! А мне тут церемониал устроил, понимаешь…

– Так точно, ваше сиятельство! Виноват! Идемте скорее, а то жратва простынет.

…Фигаро уже привык, что люди в этом городе не оправдывают его ожиданий: жандармское начальство тут походило на столичных денди, инквизиторы − на оголодавших студиозусов, а милейшего вида интеллигентный колдун вполне мог попытаться снести вам башку. Но господин, что уже четыре часа ожидал его в столовой и, к великому недовольству следователя, уже приступивший к поеданию его, Фигаро, кролика, являл собой один сплошной ходячий стереотип.

Точнее, сидячий. Фабрикант Франсуа Форинт, из лютецианских Форинтов, ответственный директор и совладелец тудымской Пружинной Фабрики, сидел на грубо сколоченной лавке у обеденного стола и, аккуратно заправив за воротник белоснежной сорочки салфетку, уминал кроличью ножку, то и дело макая ее прямо в соусницу.

В Форинте было, от силы, локтя четыре росту, но из-за своего высоченного цилиндра черного бархата он казался много выше (на это, похоже, и расчет, подумал Фигаро). Ручки и ножки у фабриканта были тоненькие, словно спички, зато брюхо… Казалось, что Форинт слопал небольшой монгольфьер, который затем затянул в лоснящийся черный фрак и клетчатый жилет. Из жилетного кармана красиво спускалась тонкая часовая цепочка червонного золота, а вот бриллианты на пуговицах были великоваты и навевали мысли о переехавшей в город дорвавшейся сельской моднице. Зато усы у фабриканта были − обзавидуешься. Великолепный напомаженный руль с лихо загнутыми концами сверкал под крючковатым носом Форинта, вызывая непреодолимое желание за него дернуть.

Фабрикант обернулся − колко сверкнул золотой монокль на правом глазу − а в следующую секунду рука Фигаро уже тряслась, крепко сжатая цепкими напудренными пальцами.

– М-м-м! − промычал фабрикант, все еще дожевывая немалый кусок кролятины. – М-м-м-м!

– Да, − вздохнул Фигаро, − я тоже рад встрече, господин Форинт. Да вы присаживайтесь…

– М-м-м-м! Угум! М-м-у-угу!

– Да, погоды нынче стоят жутковатые. Зима в этом году расходилась. А только декабрь…

– М-м-м-мугум!

– Спасибо, здоровье в порядке. Не стоит беспокойства.

Фабрикант, наконец, дожевавший мясо, отпустил руку следователя и, отдуваясь, плюхнулся обратно на лавку.

– Фигаро, право слово! − голос у него был громкий и звонкий, как паровозный гудок. − Вас вообще невозможно найти! Нигде! Уважаю! Сразу видно занятого человека!

– Ну, на прошлой неделе вы умудрились меня найти аж в центральном управлении Инквизиции. Более того − вас туда пустили. А на этой − в «Равелинне». И мы, если мне не изменяет память, имели с вашими представителями весьма продолжительную беседу.

– Ах, − фабрикант легкомысленно махнул рукой, − я сам виноват. Моя ошибка в том, что я, как всегда, полагался на подчиненных. А мое дело очень, − он закатил глаза, − о-о-очень серьезное!

– Да, да, я уже наслышан. − Следователь подсел к столу, закатал рукава и принялся, ловко орудуя столовым ножом, разделывать уже пострадавшего кролика. − Позвольте мне вспомнить: вас, если я не ошибаюсь, беспокоит призрак?

– Ну что вы!

– Или домовые разнесли цеховой склад?

– Фи!

– …а, может быть, ваш управляющий черной ворожбой сжил со свету вашего же счетовода?

– Конечно нет!.. Хотя было бы неплохо. Но я понял. Вы имеете в виду…

– …я имею в виду, что характер моей деятельности подразумевает некий кризис, связанный с применением Других сил, или с вредоносной активностью существ Другого плана. Вас же, насколько я помню, терроризирует некий… шпион?

– Промышленный шпионаж, Фигаро! − Фабрикант скорчил трагическую мину. − Вы не представляете, как это ужасно! Как это… низко! И как это, между нами говоря, бьет по доходности предприятия!

– Ну и обратились бы в следственную комиссию при бюро патентов. Я-то тут при чем? − следователь обильно полил кроличье мясо соусом и принялся с аппетитом жевать.

– Ага! − Фабрикант тоже присоседился к кролику, и, не уступая в проворстве следователю, отчекрыжил от оставшейся тушки добрую половину. − Сейчас! Вы когда-нибудь имели с ними дело?

– Не приходилось, тьфу-тьфу…

– Вот именно. А я вам расскажу, как это происходит: я подаю заявку в следственный комитет. Для того чтобы моя заявка была рассмотрена в скорейшем порядке, я несу взятку председателю − не лично, понятное дело. А поскольку несу я, надо понимать, не один, то попадает моя заявка в параллельную очередь − их тех, кто дал на лапу. Короче, через месяц делу дают ход. Тогда я должен предоставить документы подтверждающие, что было нарушено патентное право. Ну, ладно, тут, положим, мои юристы хлеб едят не на дармовщинку. И вот тогда − только тогда! − на место прибывает следственная комиссия, при этом все расходы по следствию я беру на себя. А эти скоты, Фигаро, только и делают, что жрут в самых дорогих ресторациях, ездят по всей стране за мой счет, и при этом ни хрена не делают! Если, конечно, их не подогнать. −Фабрикант красноречиво потер пальцем о палец. И тогда, предположим, случается чудо: эти дармоеды устанавливают факт нарушения патентного права. Знаете, что происходит потом?.. А, не знаете; а я вам расскажу: нарушитель, согласно закону, должен выплатить штраф и прекратить использование краденых технологий. Кстати, штраф там немалый, но не в нем суть. А суть в том, что нарушитель выжидает до последнего момента, а потом подает апелляцию. А апелляцию рассматривают еще год. А потом слушания, и если у ответчика хорошие адвокаты, то продлятся эти слушания до тех пор, пока ворованная технология морально не устаревает и не списывается в утиль! В утиль!! − фабрикант гневно потряс кулачками в одном из которых грозно сверкала вилка с куском крольчатины.

– Да-а-а, нелегко вам живется, − сочувственно покачал головой Фигаро. Но я все еще не понимаю, за каким чертом вам сдался следователь Департамента Других Дел.

– А вы погодите, не спешите. Дойдем и до этого… Так вот, Фигаро, за последние три года Паровая Мануфактура господина Виккерса, что в Верхнем Тудыме, задействовала в своих технологических циклах около шести наших разработок. Шести!! Когда я об этом думаю, я просто зверею! Зверею, Фигаро!! − господин Форинт яростно затопал ножками. − Во мне просыпается убийца! Наш автоматический сверлильный станок с паровым приводом! Наша камера сжатия газов! А холодильная установка!.. Фигаро, я сейчас заплачу!

– Не надо, − следователь с меланхолической миной лица отрезал себе еще мяса. − Ближе к делу, Форинт.

– Да, да… Короче говоря, Фигаро, я не стремлюсь доказать, что патентное право было жесточайше попрано − черт с ним! Мне нужно, слышите, мне жизненно необходимо найти ту скотину, которая крадет наши разработки и передает конкурентам! Это все, о чем я сейчас могу думать!

– И что вы сделаете с этим… нехорошим господином? − полюбопытствовал следователь. − Спалите в бойлерной?

– Хорошо бы… − ощерился фабрикант. − Я бы на такие мелочи не разменивался… Но нет, Фигаро, я − законопослушный гражданин. Я чту уголовный кодекс, как сказал кто-то из классиков. И, − к сожалению! − придется обойтись без членовредительства. Но все равно, этой крысе не поздоровится! Я уничтожу репутацию этого подонка! Его не возьмут даже дворником на Дальней Хляби! Он у меня будет холерные бараки чистить! Он… − Фабрикант подавился, и некоторое время шумно прочищал горло. − Фигаро, прошу вас, заклинаю − помогите! Мое конструкторское бюро сделало гениальное открытие! Разработка века! Метод электрической выплавки алюминия! А-лю-ми-ни-я, Фигаро!! Никакого больше алхимического вытравливания, никаких безумно дорогих и безмерно токсичных производств! Чертежи поступят на фабрику через неделю, и сразу же начнется сборка новой производственной линии; у нас уже располагаются немецкие инженеры. Полный пансион, лучшие квартиры, три тысячи империалов в месяц! Каждому! − Фабрикант схватился за голову, в его расширившихся от ужаса глазах стояли слезы. − Если чертежи умыкнут… Даже не хочу об этом думать. Я пущу себе пулю в лоб… или уеду в Лютецию.

– Ну, ну, господин Форинт… − следователь, явно смущенный такой бурей чувств, слегка замялся. − Поверьте, я понимаю всю деликатность ситуации и очень вам сочувствую. Но с чего вы взяли, что шпион − на фабрике? И даже если это и так: насколько я помню, у вас там работает почти тысяча человек. Как вы предлагаете его искать?

– Шпион − на фабрике, − отрезал Форинт. − Будь он в моем КБ, так Виккерс уже бы начал строить плавильные печи по новым чертежам. Но конструкторов жесточайше контролируют; там совершенно невозможно что-то украсть или как-то передать информацию на сторону. А фабрика − другое дело. Там за всеми не уследишь. Да и где гарантия, что «крыса» просто не откупится от соглядатая?

– Тогда как от меня, по вашему, откупиться не получится? Польщен…

– Я предлагаю вам сделку, Фигаро. Контракт. Изловите мне шпиона и получите шестьдесят тысяч золотых империалов на руки. Никаких чеков.

Фигаро поднял глаза к потолку, сложил руки на массивном брюшке и сладко зажмурился.

– Шестьдесят тысяч… − в голосе следователя появились мечтательные нотки. − Это, если я не ошибаюсь, мое жалованье за три года беспорочной службы… Купить билет на пароход, отправиться в кругосветное путешествие, дописать, наконец, книгу…

– О, так вы пишете?

– Вроде того. Справочник «Другие Пятой и Шестой категорий: описание и классификация»… Но я, все же, так и не понял главного. Почему я, Форинт? Почему следователь по Другим делам?

– Да потому что, скорее всего, − фабрикант заговорщицки понизил голос, − крадут чертежи как раз при помощи колдовства!

– А-а-а, − Фигаро разочарованно покачал головой, − ясно. Все как всегда: мы не можем поймать преступника, стало быть, он колдун и наводит порчу на честной люд. Так уж повелось, что…

– Нет, Фигаро! Нет! − Форинт хлопнул ладошкой по столу. − Не думайте, пожалуйста, что я какой-нибудь охотник за ведьмами сельского разлива! Если бы я все непонятное списывал на колдовство, я никогда бы не занял пост ответственного директора! Я рационалист, Фигаро. Но даже я понимаю, что если в цехах фабрики зашкаливает детектор асинхронных колебаний, то нужно телеграфировать в ДДД.

Некоторое время следователь молча сверлил фабриканта взглядом. Тот в свою очередь победоносно взирал на следователя, сжимая в руках нож и вилку, словно символы державной власти некоего кулинарного королевства.

– Кхм, − кашлянул Фигаро, − а какое, простите, у вас «мерило»?

– ДАС-У-4. Лично покупал в столице на складе Департамента.

– А, которое с соляной батареей… Вообще-то это хлам. И сколько было на шкале?

– Двадцать шесть, красный сектор.

– Ого! Хотя даже со скидкой на то, что «четвертый номер» показывает погоду в Лютеции, а не реальный уровень искажений, все равно многовато. Но почему вы уверены, что это как-то связано с вашим шпионом?

– А как вы объясните тот факт, что прибор зашкаливало каждый раз после начала монтажа новой производственной линии?

На этот раз Фигаро задумался надолго. Он машинально работал челюстями, поглощая остатки кролика и глядя при этом куда-то за окно, где дневной свет постепенно сменялся глубокими сиреневыми сумерками.

– Ладно, − сказал он наконец, − предположим, вы правы. Колдовским сканированием вполне можно снять копии чертежей, хотя я, признаться, не могу понять, как это можно сделать у вас на Большой Пружинной: там же тонны железа… Но предположим. Допустим на секунду, что это сделал кто-то из ваших работников. Тогда это возвращает нас к вопросу о его поиске: у вас же работает почти тысяча человек…

– Тысяча сто, если быть точным. Мы расширили штат в прошлом полугодии и построили два новых барака для рабочих из пригородов… Нет, Фигаро, обычный работяга не смог бы этого сделать. Для того чтобы скопировать чертежи, необходимо в них разбираться, а то такого начертишь… Это кто-то из специалистов. Старшие мастера, инженеры, управляющие − вот где нужно искать. И, конечно же, вам помогут. У меня есть пара человек, которым я доверяю − будете работать с ними.

– То есть, вы уверены, что я соглашусь на эту работу. − Следователь усмехнулся. − Ну хорошо, допустим − пока только допустим, господин Форинт! − что я взялся за это дело. В этом случае у меня будет несколько условий, которые вы обяжетесь принять безоговорочно.

– Вот это уже похоже на разговор! − фабрикант потер ладонями. − Я вас внимательно слушаю, Фигаро.

– Первое: мое расследование на Пружинной никоим образом не должно мешать остальным моим делам. Сейчас, правда, таковых нет, но если что-то эдакое появится на горизонте − извините. Я, все-таки, официальный представитель ДДД в Нижнем Тудыме.

– Принято.

– …Я не закончил. Как я понимаю, времени на поимку шпиона у вас осталось − всего ничего…

– Неделя, плюс-минус два…

– …поэтому я согласен отложить все другие гипотетические дела на этот срок, но только при условии, что все вопросы с моим начальством вы улаживаете сами… И не надо на меня так смотреть; я осведомлен о вашей дружбе с почтенным комиссаром Андреа.

– Господин Андреа Пфуй − давний друг моего папаши, благослови Небо его плешь, − фабрикант чуть заметно усмехнулся в усы. − Старый пройдоха очень успешно отмазался от кучи кредиторов, притворившись сумасшедшим, но котелок у него варит − будь здоров. Они с почтенным комиссаром Андреа каждый год стреляют рябчиков в Заливе, а знакомы, насколько мне известно, еще со школьной скамьи… Хорошо, Фигаро, ваше начальство я возьму на себя. Что еще?

– Второе условие не менее важно, чем первое: я могу связаться с вами в любой момент. Никаких предварительных записей и ожиданий в коридорах. Я вхожу в ваш кабинет без стука в любое время дня и ночи.

– О, это можно было бы и не обсуждать.

– И третье: я получаю доступ в любой цех Пружинной. На любой склад. В любой архив. Если я прикажу открыть сейф с месячным жалованием − вы открываете сейф с месячным жалованием. Если я прикажу передать мне ваши сверхсекретные чертежи − вы передаете мне чертежи.

Фабрикант наморщил лоб. Подумал, поскреб подбородок, затем спросил:

– Насколько важно это условие?

– Оно ключевое.

– Ладно, − Форинт тяжело вздохнул. − Пусть будет так. Перед вами откроются все двери, какие захотите… Видите, Фигаро, в каком я отчаянии?

– Вижу. Как вам кролик?

– О? − фабрикант поднял брови. − А, кролик… Кролик прелестный. Вам, положительно, повезло с хозяйкой, Фигаро… Так когда сможете приступить?

– Завтра. Я начну завтра… И нет-нет, не торопитесь откланиваться. Есть еще пара деталей, которые мне нужно с вами обсудить…

…Утро выдалось на редкость прекрасным. Растрепанное рыжее солнце светило по-летнему ярко, разбрызгивая свет по искрящимся сугробам и превращая заиндевевшие деревья в подобие бенгальских огней.

Глава центральной управы тудымской жандармерии Винсент Смайл сидел в плетеном кресле под крышей легкой ажурной беседки. В саду жандармской управы беседка выглядела, пожалуй, чересчур фантазийно, однако эта часть сада не предназначалась для отдыха рядовых служащих.

Термометр за окном кабинета Смайла показывал минус 22 по Реомюру, но моложавого жандарма это ничуть не смущало: в беседке работал погодный амулет − полтысячи империалов, пять лет гарантии − поддерживающий температуру градусов на двадцать пять выше, чем во дворе, поэтому на Смайле был только легкий светлый костюм с искрой и строгая черная сорочка с брошью в виде розы. Начальник управы курил толстую коричневую сигару, пил кофе из миниатюрной чашечки с позолоченным краем и жмурился от удовольствия. На столике перед ним лежала стопка мелованной бумаги, автоматическое перо и фотографический портрет темноволосой аристократки, мечтательно глядящей в окно, за которым уплывал в закат нарисованный галеон − фото явно было сделано в местном ателье.

Смайл сделал глоток кофе, выпустил колечко дыма, и принялся грызть колпачок автопера.

– Хм-м-м… − мычал он, кривясь от мыслительного напряжения. – М-м-м… А если так: «…моя таинственная лира, чьи струны всколыхнули Вы…» А, нет, это уже было. Самоцитирование, понимаешь…

Он зачеркнул несколько строк в верхней части листа и принялся старательно, точно школяр-отличник, выводить на бумаге каллиграфические буквы:

– Ду-ши мо-о-о-о-ей… Мнэ… Соне-е-ет испол… Стоп… Или «припомнил»? Нет, чушь… Ду-у-уши мо-о-о-ей…

Борьба с листом бумаги явно шла нешуточная: Смайл от усердия даже высунул кончик языка. Минут через двадцать ему удалось, наконец, родить несколько строк. Он отложил перо в сторону и взяв в руку исписанный лист прочел вслух:

– «Души моей сонет исполнил Амур в вечерние часы Ваш светлый образ мне напомнил…»

– Хм… Напомнил…

– Кольцо копченой колбасы, − раздалось вдруг над самым ухом жандарма.

Этот голос Смайл узнал бы даже в бездне алкогольного делириума. Жандарм дернулся как от удара током; на его лице явственно проступила мука: струны его поэтической лиры только что беспардонно рванула чужая грубая лапа.

Он обернулся: старший следователь ДДД Фигаро стоял на пороге беседки и улыбаясь помахивал ручкой. Его чудовищный бесформенный саквояж, всегда вызывавший у Смайла ассоциации с трупом, неделю пролежавшим в болоте, стоял на дощатом полу; под мышкой следователь держал здоровенную кожаную папку из которой вываливались пожелтевшие от времени густо исписанные листы.

– Здравствуйте, Винсент! − Фигаро без приглашения подошел к столику и плюхнулся в свободное кресло. − О, это у вас мадам Леер-младшая? − он кивнул на фотопортрет, который жандарм, густо покраснев до кончиков ушей, тут же перевернул картонкой вверх. − Приятная во всех смыслах дама, поздравляю… Да тут у вас тут контроль климата! Однако!

– Фигаро, − процедил сквозь зубы Смайл, − какого лешего вам надо? И как вы вообще сюда попали? Тут же всего одна калитка и она на замке.

– А я ее взломал, − похвастался следователь, − у меня, наконец, получилось наколдовать «отмычку». Я к вам, вообще-то, по делу… О, кофейник! Можно?.. Благодарю… Отличный кофе! Я всю ночь просидел в библиотеке − листал подшивку «Тудымского Вестника» за последние два года и жутко хочу спать.

– И что вы хотите от меня? В архив жандармерии я вас не пущу, и не надейтесь.

– Да я и не прошу. У меня есть к вам пара вопросов; надеюсь, вы мне поможете по старой дружбе.

– Пара? Вы уверены? − Смайл вздохнул. − Впрочем, если это поможет от вас отвязаться, то я согласен.

– Отлично! Вопрос первый: вы знаете, что за последние шесть месяцев на Пружинной Фабрике при весьма странных обстоятельствах погибло четверо работников?

– Знаю, конечно. − жандарм недоуменно поднял брови. − Вот только «странными» обстоятельства их гибели я никак не назвал бы.

– Вот как? Человека нашли раскатанным в кровавый блин − это, по вашему, не странно?

– Фигаро, − Смайл устало покачал головой, − вы не понимаете, о чем говорите. Это машиностроительная мануфактура. Там есть алхимические цеха, где одно неверное движение может привести к несчастному случаю, причем то, что от вас останется, будет похоже на миску соплей. Вы не представляете, в каких условиях там работают люди.

– И вы что, совсем не проводили расследования?

– Один раз. Когда погиб господин Туше, старший мастер.

– Хм… − Следователь покопался в своей папке и поднял на жандарма недоумевающий взгляд. − Я об этом ничего не нашел.

– В газетах ничего и не писали. Было закрытое расследование, нас специально попросил господин Форинт. Туше − столичный инженер, прекрасная репутация, богатая семья. Его смерть была трагедией… Но мы ничего не нашли, вообще ничего. Его намотало на передаточный вал − жуткая история, но никакого злого умысла.

– Смайл, − Фигаро сощурился, − а вам не кажется, что для инженера со стажем несколько странно погибнуть вот так глупо? Инженеры соображают в технике безопасности побольше простых смертных, так какого черта ему взбрело в голову лезть в этот… вы сказали «передаточный вал»?

– И что? Моряки с тридцатилетним стажем тонут в море. Ветеран нескольких войн гибнет от шальной пули, пущенной зеленым новичком. Это жизнь, Фигаро. Опыт уменьшает риски, но не сводит их на нет.

– Да, да… И вы даже не пытались искать какой-нибудь связи между погибшими?

– Ха! Связь тут налицо: все они работали на Пружинной. На опасном, между нами говоря, производстве.

– А вы в курсе, что все они проработали там меньше двух недель?

Некоторое время в беседке стояла полная тишина: следователь и жандарм сверлили друг друга взглядами. Очи жандарма пылали праведным огнем: еще чуть-чуть и поганец-следователь, осмелившийся спугнуть музу Смайла и теперь ставящий под сомнение компетентность его служащих должен был скукожиться и улететь пеплом по ветру. Но взгляд, что сотни раз обращал подчиненных жандарма во прах, заставляя ползать провинившихся в пыли путаясь в паутине собственной вины не оказывал на Фигаро ни малейшего действия. Напротив: следователь сам буравил жандарма взглядом и был тот взгляд подобен сверлу зубодера.

– Ладно, − скис Смайл менее чем через минуту, − выкладывайте, что вы там накопали.

– Все очень просто, Винсент. До такой степени просто, что если бы ваши следователи были моими подчиненными, я бы отправил их в Залив ловить жаб для лютецианских рестораций. Сегодня утром, сразу после библиотеки, я заехал на Пружинную и поднял карточки погибших работников в тамошнем Бюро Труда… И не надо на меня так смотреть, это уже года три как законно: в интересах следствия наниматель обязан сообщить все личные данные служащих. Профсоюзы, конечно, взбеленились, но хуже всего, как всегда, с правозащитниками из Рейха. Я читал в «Столичных Дербезгах» что Ганс Кальтенбрунер, заведующий по делам византийских переселенцев и второй зам рейхсканцлера по делам прессы пообещал публично облить бензином и поджечь на площади своего секретаря в знак протеста, а также выступил в Малом Совете Европы Без Лимитрофов и Дотационных Территорий с докладом, где заявил что в Рейхе не-граждане имеют больше прав, чем наши работники мануфактур. А еще на той неделе…

– Фигаро!! − застонал Смайл, хватаясь за голову.

– А?.. О, конечно, простите… Так вот, я просмотрел рабочие карточки − они все еще были в архиве, поскольку закон обязывает их хранить пять лет после смерти или увольнения работника − и обнаружил, что все погибшие не успели проработать на Пружинной и месяца. Само по себе это не так странно − тут вы правы, Винсент. А вот то, что все они устроились на фабрику по фальшивым документам уже наводит на определенные размышления, вы не находите?

– Почему вы решили что их бумаги фальшивые? − теперь жандарм сидел ровно, словно проглотив палку и смотрел на следователя очень внимательно.

– Телеграфировал по скоростному в столицу − сущая безделица! Этот новомодный электрический телеграф − очень удобная штука. Нет бумаг с такими номерами, Винсент. И никогда не было.

– Стоп… Что за чушь?.. Бумаги ведь проверяют при поступлении на службу, это распоряжение Бюро Внутренней Безопасности.

– Вот в том-то и фокус! Тут, признаться, мне пришлось воспользоваться полномочиями старшего следователя ДДД и парой-тройкой личных знакомств, но я выяснил, что документы им оформляли через спецканал, а затребовала их следственная комиссия при патентном бюро.

Смайл думал всего несколько секунд.

– Получается, − пробормотал он неуверенно, − что все погибшие были агентами следственной комиссии… Так-так… Но тогда выходит…

– А выходит, Винсент, припаскудная штука. Кто-то на фабрике − очевидно, шпион конкурентов − утраивает работающим под прикрытием агентам Бюро «несчастные случаи», да так ловко, что уже несколько месяцев кряду его не могут не то, что поймать, но даже заподозрить о его существовании.

– Но тогда… Комиссия, наверняка, проводит собственное расследование?

– Уверен, что проводит. Может, уже довольно давно. А люди гибнут.

– Так… − Жандарм встал и резким движением одернул плащ. − Все это хорошо… точнее, плохо. Однако же… Я, допустим, понимаю, зачем вы мне все это рассказываете: вам страсть как хочется получить доступ к архивам жандармерии − и не делайте мне тут невинные глаза! Но какое вам вообще дело до происходящего на Пружинной? Вас нанял Матье? Или сам Форинт?

– Форинт. Но я опять-таки утверждаю: мне не нужны ваши пресловутые архивы. Я и так знаю, что там найду: бумажки со следами заварных пирожных и карандашные записи типа«…имело место самопроизвольное убиение трупа. Одна шестая трупа находится на момент досмотра в гравийной дробилке, совершая коловращение по ходу часовой стрелки, еще две третьи трупа…» Нет, Винсент, мне нужно от вас вовсе не это.

– А что же? Зная вашу больную фантазию…

…Фигаро говорил минуты две. Все это время Смайл слушал, не перебивая, и только лицо жандарма вытягивалось все больше и больше. Когда следователь, наконец, закончил излагать свой план, он прокашлялся и сказал:

– Вы больной. На всю психику. Вы, вообще, в курсе, что я не имею права вмешиваться в расследование следственной комиссии при Бюро патентов? Юридически это вообще не моя епархия.

– А вас извещали о расследовании?

– Нет, но…

– Тогда наплюйте. Винсент, не будьте дураком! Я предлагаю вам восстановление репутации! Вряд ли после недавней истории с гибелью штатного колдуна-псионика Инквизиции вам пообещали повышение с объявлением благодарности.

– Вы предлагаете мне угробить репутацию окончательно!.. Хотя вы правы в том смысле, что хуже уже не будет. Но если дело выгорит, то вы прямо здесь, в этой чертовой беседке, напишете рапорт об участии моей службы в расследовании, и моей неоценимой помощи лично, господин СТАРШИЙ следователь!

– Да без проблем! Все равно в Департаменте меня считают психопа… э-э-э… эксцентричным кадром. Но − договорились! Или как?

– Договорились. − Смайл вздохнул. − Ой, чует мое сердце, что я об этом еще пожалею… Однако же − да, договорились. Когда мне начинать?..

Старший администратор Пружинной Фабрики, бюрократ первого класса, чиновник высшей категории, инженер с двумя университетскими образованиями и примерный семьянин господин Александр Матье, по мнению Фигаро, более всего походил на старую, но все еще хитрую и опасную крысу. Он принял следователя в своем кабинете в подвале административного корпуса (здесь были свои правила субординации − чем дальше от крыши, тем выше должность и оклад) и, молча сунув Фигаро в руку чашку горячего чаю, тут же принялся возиться с заслонкой печного отопления.

Когда в кабинете стало жарко, как в жерле вулкана, Матье, накинув на плечи тяжелый горностаевый тулуп, плюхнулся в высокое дубовое кресло и уставился на следователя, все так же не говоря ни слова.

Фигаро, успевший к этому времени порядком вспотеть, подумал, что вызывать страх и замешательство, похоже, стало для этого человека процессом естественным и не до конца осознанным. Старший администратор постоянно дергался, совершая множество мелких, но многозначительных движений: он то характерным жандармским жестом совал руку за пазуху, точно проверяя скрытый там револьвер, то дергал замки на шуфлядках стола, то хватался за печать, то за каким-то чертом начинал перекладывать папки с бумагами, коих на его столе лежало невероятное множество. Жидкие пряди волос, свисающие на сморщенный лоб Матье не были тронуты сединой, длинные гибкие пальцы оставались все так же ловки как и в молодости − старческий артрит, похоже, сломал об администратора зубы − а восседавшие на крючковатом носу очки в тонкой золотой оправе казались чистым излишеством, тем более, что холодные синие глаза администратора все время смотрели поверх стекол.

Кабинет Матье, куда Фигаро, кстати, пустили без малейших проволочек, хотя в коридоре на лавках ожидало не менее десятка человек, был под стать своему хозяину: маленький, темный и мрачный. Кресло, стол, стул для посетителей (довольно удобный), огромный секретер у стены, обитый вороненым железом шкаф с навесными замками на дверцах и монументальный несгораемый сейф, в котором можно было бы без труда спрятать самого следователя с недельным запасом провизии − вот и все, что в нем было. Под потолком тускло мерцала маленькая графитовая лампочка − настоящее электрическое освещение.

Следователю, наконец, надоело затянувшееся молчание. Он откашлялся, закинул ногу за ногу и отхлебнул чаю, после чего пораженно застыл секунд на десять. Потом сделал еще один осторожный глоток: нет, ему не показалось. В чашке был «Золотой Слон» − лучший индийский чай из всех, что когда-либо существовали на белом свете.

– Однако же… − Фигаро покачал головой. − По-черному завидую вашим подчиненным, господин Матье. Этот нектар мне доводилось пить всего два раза в жизни: один раз на приеме в честь Большой Победы − это было в королевском дворце, куда меня, по случаю, пригласил школьный приятель, далеко продвинувшийся по службе, и еще один раз − на фронте, когда мы вывозили документы из ставки генерала Гюзо. Впечатляет…

Администратор рассмеялся. Смех у него был на удивление звонким и здоровым.

– Обычно, − сказал он, − мои подчиненные пьют здесь дрянной кофе. Знаете, этот, с птичкой на упаковке, что продают в лютецианских лавках по два империала за ведро. Но господин Форинт приказал принять вас по высшему классу, так что наслаждайтесь. Это из моих личных запасов… Кстати, прошу простить за театральную паузу − привычка. Когда молча смотришь вот так на кого-либо из подчиненных, он тут же начинает трястись и пачкать штаны от страха, а потом сразу кается во всех грехах, причем даже в тех, о которых мне ничего не известно, хе-хе… Но вот что забавно: хотя вы явно не испытываете пиетета перед присутственными местами, вам в них… некомфортно. Из чего я могу сделать следующий вывод: вы провинциал, учившийся в столице, однако впоследствии из нее уехавший. Я прав?

– Ваша наблюдательность делает вам честь, господин Матье. − следователь поджал губы. − Но я не понимаю, какое это имеет отношение к причине нашей беседы.

– Дело в том, − администратор прикрыл глаза, − что я, похоже, видел вас раньше. Где вы служили? Четвертый артиллерийский?

– Откуда…

– Не продолжайте, дайте-ка я вспомню… Люблин, последний год войны, попытка прорыва группы «Центр». Мы с вами сидели в окружении под Яновице, только вы командовали орудийным расчетом, а я укреплял захваченные немецкие доты. Мы еще поссорились с вашим начальством: им нужны были лошади, ну и нам, понятно, тоже…

– Невероятно! − Следователь выпучил глаза. − И вы все это помните?!

– Идеальная память, − похвастался администратор. − Но перейдем, наконец, к делу. Господин Форинт, разумеется, рассказал вам, что к чему. Но Форинт − очень большая рыба. Кит. И, как и все киты, он плавает у поверхности − опускаться сюда, к нам, ему без надобности. Его больше всего беспокоит сохранность новейших разработок.

– Тогда как вы…

– Фигаро, поймите: развитие − это, конечно, важно. Кража наших изобретений − отвратительно! Непростительное преступление! И если чертежи новых электрических печей попадут к этому мерзавцу Виккерсу, то это, разумеется, будет огромной потерей. Но уясните следующее: даже при эксплоатации (администратор произнес иностранный глагол через ярко выраженное «о») наших теперешних мощностей мы легко выводим бухгалтерию в зеленый плюс, обеспечивая при этом работой тысячу с лишним человек. Настоящая проблема в другом: с тех пор, как шпион проник на фабрику мы постоянно живем в условиях чрезвычайной ситуации. В условиях военного времени, Фигаро!

– Вы говорите о попытках саботажа? − Фигаро подался вперед, чуть не расплескав чай.

Администратор ощерился, обнажив идеально сохранившиеся зубы и покачал головой:

– Как вам сказать… Последние шесть месяцев ситуация на фабрике чрезвычайная, тут я не преувеличил. Рабочие линии выходят из строя, и это не чья-то глупая халатность. Цеховые постоянно пьяны, о работе даже не думают. Несчастные случаи опять же… Нам пришлось здорово потратиться на защитные приспособления, но это, между нами говоря, давно пора было сделать. С другой стороны, износ инструмента сейчас почти нулевой. Не знаю, с чем это связанно; похоже, эти столичные разгильдяи, наконец-то, освоили немецкие плавильни и перестали гнать брак. Наши ремонтные бригады тоже творят чудеса: часы простоя из-за работы наладчиков сократились почти в десять раз. Очевидно, эти лентяи подумали, что мы набираем новых людей потому что решили выгнать старых, хе-хе-хе… Но есть вещи, которых не могу понять даже я. Например, качество литья и чистота алхимического синтеза выросли в разы. Это уже ничем не объяснишь: машинерию на этих линиях мы не обновляли, инженеров не меняли…

– А цеховые…

– Ха! Вы еще увидите этих цеховых! Потом сами расскажете, на что эти пьяницы способны − это, кстати, по вашей части. А пока могу только дать вам совет: поговорите с рабочими. Мне кажется, что они знают больше чем говорят, но мне-то они, в любом случае, много не расскажут: я для них злой демон Пружинной. − администратор захохотал. − Болваны… Знаете, Фигаро, а ведь это именно я надавил на Форинта, чтобы старый сквалыга подписал бумаги для ухода Пружинной под крыло рабочего профсоюза… Да…

– Странно, − уголок рта следователя дрогнул. − Я почему-то решил, что вы − эдакий ужас местного значения. Тиран и… и…

– Самодур? − с усмешкой подсказал администратор. − Вы правы, для рабочих я именно таков. Так и надо: меня должны бояться; должность обязывает. Но я, в то же время, отдаю себе отчет в том, что рабочих нужно всеми силами защищать.

– Почему так?

– Ну, мы же защищали людей во время Большой Войны… Шучу, шучу… Дело в том, что все эти профсоюзы и больничные карточки выгодны, в первую очередь, нам самим. Нам нужны специалисты. Тысячи рабочих, инженеров, просто грамотных людей, не считающих зазорным встать у станка, понимающих, что все их права сорок раз защищены, жалование высоко и стабильно и завтра, случись что с их здоровьем, их не выбросят на помойку без гроша в кармане. Молодежь должна знать, что работа на фабрике − почетное занятие. И тогда, может быть, лет через десять-двадцать, мы перестанем нанимать за золото немецких инженеров… Ну а государство где на десять человек пять чинуш и три спекулянта очень скоро станет частью какого-нибудь Третьего Рейха, Соединенного Королевства или других прохвостов с хорошо подвешенными языками и в модных костюмах… А теперь ступайте, Фигаро. Мой человек ждет вас в приемной. Пройдитесь с ним, осмотритесь, гляньте, что у нас да как, а потом, вечером, возвращайтесь. Тогда и обсудим стратегию… И, да, чаю у меня еще много.

В коридоре следователя, действительно, ждали, причем сразу двое.

Эта была странная, абсолютно непохожая парочка: толстяк с румяным жизнерадостным лицом студента-гуляки и тощий, словно жертва Легкого Вампира, франтоватый доходяга с волосами сверкающими от бриалина. Толстяк в кожаной робе с нашивками старшего мастера (из карманов робы, коих было невероятное количество, торчало не менее трех десятков различных инструментов непонятного назначения) сразу же подскочил к Фигаро и принялся трясти его руку.

– Здорово, господин следователь! Я Туск, Абрахам Туск. Тут, сталбыть, по механической части, ну, и за безопасность в цеху отвечаю. Меня к вам сам, − он ткнул пальцем в дверь кабинета, − приставил, чтоб я вам показал, что у нас да как. А вот этот тип с кислой рожей − Серафим Флафф. Он, как я понимаю, вам типа коллеги. Вы сейчас с ним побалакайте по-быстренькому, а я вас в курилке подожду.

С этими словами толстяк, отпустив, наконец, руку следователя, развернулся на каблуках и выскочил за дверь, на ходу вытаскивая из-за уха сигарету. Следователь молча посмотрел на свою несчастную ладонь: было похоже, что руку ему пожал гидравлический пресс.

Тощий франт проводил мастера Туска взглядом и вздохнул:

– Хороший парень. И смекалистый. Вот только его всегда… мнэ-э-э… Много.

– Я заметил, − следователь старательно растирал покрасневшее запястье. − А чего это он так орет?

– Туск? Да ведь он глухой совсем. Тридцать лет в цеху.

– Ну? − удивился следователь. − Сколько же ему было, когда он встал к станку?

– Семь. Мастера начинают рано. И всегда − с самого низу… Да что мы тут стоим-то? Прошу за мной…

Они прошли по коридору, освещенному тусклыми газовыми рожками (электрическое освещение, все-таки, было начальственной привилегией) и свернули на узкую лестницу, ступени которой были густо покрыты засохшими плевками и растоптанными окурками. Единственное окно на лестничной площадке было грязным а его стекла кто-то замазал мелом, но света на лестнице было достаточно для того, чтобы Фигаро смог рассмотреть своего спутника получше.

Следователь подумал, что Флафф выглядел бы франтовато даже для столицы, не говоря уже о такой зашатанной провинции, коей являлся Нижний Тудым: зеленая с золотым шитьем курточка на соболином меху, модный черный костюм в тонкую белую полоску, красные сапожки (Лютеция, двести империалов) и галстук-шнурок − последний писк моды, накрывшей столицу в прошлом году. Кармашки куртки Флаффа распирало от пухлых блокнотов в кожаных обложках, а то, что Фигаро сперва принял за вычурную сумочку на длинном плечном ремне оказалось фотомашиной: позолоченный корпус, выдвижная оптика и даже съемная магниевая вспышка − одно Небо знало, сколько это стоило.

– Хороший у вас аппарат, − пробурчал следователь. − «Блик»?

– Ну что вы! − Флафф самодовольно усмехнулся. − Настоящий японский «Пентаграмм»! Есть даже отделение для самопечатающихся кассет, хотя у нас их один хрен нигде не купишь… А вы увлекаетесь?

– Ну как… − следователь покраснел. − Вроде того… Только я больше теоретик… Хорошая фотомашина стоит дорого, а переносная… Лучше и не говорить, сколько. Даже с моим новым окладом старшего следователя мне пришлось бы пару месяцев питаться корешками и колодезной водицей… Вот за этот вы, к примеру, сколько отдали?

– Дорого, − серьезно сказал Флафф. − Жуть как дорого. Но оно того стоило. Кто-то увлекается лошадьми, кто-то без ума от керосиновых самоходок, ну а я фотохудожник… Прошу сюда.

– На веранду?! На улице мороз!

– Мы ненадолго. И я должен быть уверен, что нас никто не слышит.

На веранде было холодно, но высокая кирпичная стена, отделяющая фабрику от административного корпуса защищала от ветра, делая сухой морозный воздух вполне сносным. Они закурили: Фигаро, по обыкновению, просто щелкнув пальцами, а Флафф воспользовался встроенной в серебряный портсигар зажигалкой.

– Итак, − сказал Флафф, − давайте знакомиться заново. Вас я знаю, вы следователь ДДД, я же представляю здесь другое ведомство, обыкновенно с вашим не пересекающееся, а именно следственную комиссию при Бюро патентов.

Их взгляды встретились и Фигаро на мгновение показалось, что в воздухе запахло электричеством.

– Так вы…

– Карты на стол, Фигаро. Я знаю, что вы наводили справки о моих агентах. Я знаю, что вы в курсе текущего расследования Бюро. И пару месяцев назад я просто послал бы вас подальше, воспользовавшись своими полномочиями. Но сейчас ситуация иная: я готов принять любую помощь. Особенно − я подчеркиваю − от следователя ДДД.

– Вот как… − Фигаро задумчиво пожевал мундштук трубки. − А можно подробнее?

– Фигаро, погибло пятеро агентов, работающих под прикрытием. Пятеро! Это при том, что, обычно, эта работа не считается опасной вообще. Мы, в конце концов, ловим не опасного маньяка, а простого шпиона, засланного сюда конкурентами господина Форинта… как я думал в самом начале. По обыкновению это квалифицированные инженеры, способные понять технологический цикл, скопировать чертежи или, хотя бы, в общих чертах описать сам процесс. Они никого не убивают и будучи раскрытыми просто раскланиваются и удаляются восвояси, а владельцы мануфактур потом мирно решают все вопросы. Даже до суда редко доходит: ну выплатит какой-нибудь господин Виккерс какому-нибудь господину Форинту неустойку − и ладно. Сейчас же мои люди гибнут один за другим, но при этом я не могу понять как именно!

– Вы подозреваете враждебное колдовство? − осторожно спросил следователь. − Иначе…

– Вот именно. Иначе бы я давно нашел того, кто все это устроил. Даже если этот кто-то − колдун. А так: в цехах стабильно высокий уровень асинхронных колебаний, который то и дело скачет.

– После… э-э-э… несчастных случаев? − Фигаро почувствовал, как его спина покрывается холодной испариной.

– Да. Я сам мерил: после последнего случая − двадцать в красном. Держались почти двое суток.

– И чем мерили?

– Вот этим. − Флафф извлек из внутреннего кармана оплетенную медным змеевиком трубку с двумя циферблатами на конце. Следователь присвистнул.

– Ничего себе. Пятая модель? С электролитическим конденсатором?

– Вот именно. Показания точны, уж будьте уверены.

Фигаро стряхнул пепел в снег и задумался.

– Но тогда… Почему вы просто не обратились в ДДД?

– Да потому что нет никаких доказательств применения колдовства. Ну напишу я в рапорте что тут зашкаливает «мерило», а мне ответят: и что? Мало ли что оно показывает. Где следы колдовских процедур? Характерные следы на телах жертв? Экто-пыль? Заколдованные предметы?.. Черт, Фигаро, а, может, это демон?

Следователь, против воли, усмехнулся.

– Демон, вселившийся в какой-нибудь станок уже давно перебил бы половину фабрики, потом выдрал бы свое обиталище из фундамента и отправился за добавкой. Бывали случаи… А что до «жутких показаний» детектора асинхронных колебаний, то тут можно придумать естественных объяснений на пару томов: алхимические испарения, плохая проводка в стенах, влияние магнетических сплавов и тому подобное… Расскажите лучше как погиб последний из ваших людей.

– Туше? Мое ведомство устроило его сюда старшим мастером; думали, что если он будет держаться подальше от всей этой машинерии, то ничего плохого не случится. Ага, как же… Ночью, когда цех останавливался на профилактику, Туше отправился проверить клапаны на трубах… Там, знаете, такие мостки с ограждением и подзорная труба на треноге. Даже подходить к этим штуковинам не нужно: смотришь в трубу и читаешь циферки на манометрах. И отошел-то всего на десять минут. А нашли его уже намотанным на вал. Причем от мостков до вала − сажен десять, так что Туше, видать, руками помахал и полетел туда аки птичка, не иначе.

– Но, в принципе, как я понимаю, влезть в этот ваш вал можно и безо всякого колдовства?

– Можно. Но над валом − защитная скоба. Для того, чтобы туда попасть нужно залезть под нее. Зачем? На кой черт?

– Да-а-а… − следователь выпустил изо рта колечко дыма, рассеянно наблюдая, как оно тает в морозном воздухе. − Все это странно и жутко… Вот что: давайте не будем делать поспешных выводов. Я пока что пройдусь, осмотрюсь тут у вас… А скажите-ка, Флафф: свидетели этих несчастных случаев есть? Хоть один?

– Нет. Никого.

– То есть, все они произошли когда жертва была одна?

– Вот именно. И всегда − ночью или поздним вечером.

– Да-а-а… Тогда я понимаю, почему вы подозреваете злой умысел… Слушайте, давайте зайдем внутрь − холодно.

– Давайте так: заходите ко мне вечером. Тогда и поговорим. Как раз успеете осмотреться.

Следователь виновато покачал головой.

– Не могу, Флафф. Вечером у меня встреча с Матье.

– Ну так заходите после. Я все равно живу прямо здесь, в корпусе. Мне на время расследования выделили кабинет прямо под крышей и она даже не протекает… Нет, не так… Дергайте сильнее, похоже, защелка примерзла…

Старший мастер Абрахам Туск оказался, вопреки первому впечатлению, мировым парнем.

Нет, орать как оглашенный он не перестал − издержки профессии. Зато угостил Фигаро крепким кофе с коньяком из личной фляжки, которую прятал в одном из своих бесчисленных карманов, рассказал пару свежих анекдотов и, пока следователь трясся от хохота, приладил ему на голову нечто вроде железного горшка с ватной подкладкой («…для безопасности, сударь, токмо для безопасности, а то, гляди, упадет на вас деталька в сто пудов весу, так и коронер не опознает. А так − на каске номерок»).

Как оказалось, попасть в первый сборочный цех Пружинной можно было через подземный коридор, что соединял фабрику и административный корпус. Похожий на интеллигентного дворника вахтер на пропускном шлагбауме внимательно проверил документ следователя, строго посмотрел на него, но бумажку со штампом «Временный пропуск», все же выдал.

Фигаро и Туск сели в маленькую вагонетку с электрическим моторчиком (в вагонетке были мягкие сиденья, а вместо крыши − сплетенный из толстых стальных прутьев колпак). Мастер повернул рычаг и необычное средство передвижения мягко урча поползло по широкой ленте рельса.

– Это начальство придумало! − Туск постучал рукой по борту вагонетки. − Чтобы, значит, ножки не утруждать и ботиночки дорогие в стружке с маслом не пачкать. В этой штуке раньше детали для станков между сборщиками перевозили, так что совсем удобно выходит: мы все цеха в корпусе объедем и все увидим.

– А алхимические цеха?

– Ха! Туда я вас пущу только после того, как вы мне свое завещание покажете. Чтобы, понимаешь, детишки ваши, когда сиротками останутся, меня не проклинали: мол, оставил, подлец, без наследства… А если серьезно, так алхимики в робах полной защиты работают и в газовых масках. Всего-то по четыре часа в день − потом другая смена заступает. Так что ежели хотите к алхимикам, то только после инструктажа и только ночью, когда цех стоит.

– Сурово у вас тут… − покачал головой Фигаро.

– А то! Так на то она и техника безопасности!

…Пока вагонетка ехала по широкому, облицованному красным кирпичом коридору, следователь с любопытством осматривался. Мимо то и дело проходили группы людей одетые примерно так же, как Туск, но встречались и коричневые рабочие робы. Все были заняты делом: кто-то толкал перед собой тележку с деталями, кто-то тащил папки с документами, а один раз Фигаро увидел двух дюжих мужиков, что волокли на деревянных носилках свиную тушу.

– Куда это они? На шашлык?

– Да в столовую, куда ж еще. В два часа в цехах обед: кормить работяг надо! А то они тебе наработают…

Под потолком мигали графитовые лампы − тут тоже все освещалось электричеством. Следователь спросил у мастера почему так, и получил на удивление развернутый и грамотный ответ: все та же техника безопасности. Оказалось, что до установки электрического освещения трубы, что подводили газ к старым фонарям, то и дело давали течи. Газ скапливался в цехах и малейшая искра − а искрило тут почти все − приводила к взрыву и пожару.

– Народу перемерло − жуть! − рассказывал Туск. Свинцовые трубы тянули − не помогло: паклю на муфтах за месяц сжирает. Сами знаете: где алхимики, там быстро все портится. Выписали инженера немецкого; тот походил, посмотрел, да и говорит: надо медные трубы паять. А паять, сталбыть, будет его контора. Форинт как смету увидел, так три дня икал, чуть не помер, а потом и говорит: ставьте, собачьи дети, шпанские лампочки. − он кивнул на потолок. − Да чтоб, говорит, с защитными колпаками − супротив пожару.

– Вот как! А электричество откуда берете?

– Так генератор у нас свой, самодельный. На пару́ работает.

– А пар? Уголь жжете?

– Фу! Что мы, в самом деле, дикие люди какие? У нас бак есть с водой, а в том баке стержни зачарованные − воду кипятят. Работает такой стержень два месяца, потом наново переколдовывать… То есть как − два месяца… Когда нам их почтенный господин Метлби зачаровывал, пока его в кутузку не уперли, тогда на два хватало, а теперь нанял Форинт какого-то столичного колдуна. Колдун хороший, но все больше по книжкам − теория, там, понимаешь, то да се. Теперь чар хватает недели на две. Пришлось запасной бак клепать…

Фигаро открыл было рот, но потом решил не упоминать о том, что именно он упер «почтенного господина Метлби» в кутузку. Даже с учетом того, что колдун-убийца сейчас наверняка сидел где-нибудь на Дальней Хляби, попивая кофеек и набрасывая очередную статью для «Ворожбы и Жизни», Туск вряд ли бы оценил работу следователя по достоинству.

– Так вот и живем, господин Фигаро… А вот и ворота в цех! Милости просим!

Следователь, внутренне содрогаясь, схватился за нос, жалея, что у него нет лишних рук, чтобы закрыть ими уши, но когда огромные ворота с гидравлическим запорным механизмом остались позади, оставил нос в покое и недоуменно огляделся.

Да, в цеху было довольно шумно. Но ничего похожего на оглушительный, рвущий уши грохот, который заранее представил себе Фигаро − куда там! − столичные студенты, из тех, что одевались в рваные косоворотки и называли себя «нигилистами», нажравшись дешевым самогоном, бывало, громче орали под окнами (студиозусы с факультета метафизики, вроде самого Фигаро, чаще распевали «Молодого некроманта» или «Куклу Колдуна» − жутко пошлую песенку о суккубе, вселившейся в деревянную лошадку, а будущие медики − «Мое сердце остановилось». И у всех у них, вспомнилось следователю, были балалайки с выжженными волками, черепами и кучей порванных струн на грифе).

Запахи… Запахи цеха, неожиданно для него самого, привели Фигаро в полный восторг. Ароматы раскаленного металла, горячей канифоли, краски и еще чего-то тонко-неуловимого, промышленного ласково щекотали ноздри следователя. Он шумно сопел и закатывал глаза. Туск, глядя на это, хохотал, хлопая себя ладонями по объемистым бокам. Тележка ехала дальше.

Вокруг гудел цех: под высоченной крышей, теряющейся в сизом тумане, возвышались решетчатые конструкции в которых что-то гудело и искрило, шипели клапаны на клепанных баках, стучали молотки, крутились колеса станков, − а люди! Сколько здесь было людей − не сосчитать! Они стояли у медленно ползущих конвейерных лент, они сидели у длинных деревянных верстаков, они лежали под жуткого вида конструкциями, похожими на обглоданные скелеты ископаемых ящеров, они даже висели в воздухе, обвязавшись широкими ремнями, и каждый из них был занят делом.

Вот усатый мужичок хлипкого виду от души машет молотком, загоняя клин в крепежный паз (молоток у мужичка был, похоже, весом со следователя и лишь чуток уступал ему в габаритах). Вон дюжий парняга в робе из серой мешковины, в сотнях мест прожженной раскаленной искрой, жмет на педаль и окутанный ревущим паром молот-автомат лупит по заготовке так, что дрожит земля. А вон там длинный как жердь лопоухий парень в странных черных очках на сожженном лице дергает за шнур и поднимается чуть ли не к потолку в сложной ременной конструкции, похожей то ли на качели, то ли на плетеную корзину. Лопоухий что-то крикнул, схватил непонятное устройство похожее на вилку которой подцепили карандаш на шнурке, и сунул эту штуковину внутрь сложного механизма, похожего, из-за обилия шестерней, на мудреные башенные часы. Вспыхнул ослепительный свет, полетели искры.

– Не смотрите на дугу: всю ночь с картошкой на глазах пролежите, − сам Туск тоже старательно прятал глаза от вспышки. − А вон там у нас самое интересное: тонкая сборка. Там-то, почитай, все мастера и работают.

Он остановил тележку, откинул защитный колпак и жестом приказал Фигаро следовать за ним.

– Вы только это – с дорожки не сходите. Туда где красные загородки не суйтесь – опасно.

«Дорожка» представляла собой нечто вроде широкой ленты из прорезиненных ковриков с тупыми шипами: чтобы не скользили ноги, понял следователь. К треногам, установленных по обе стороны дорожки, были прибиты деревянные щиты с табличками:

«Смотри под ноги!»

«Не суйся в электрические щитки, коли ты не электрических дел мастер!»

«Каков подлец от тока помрет − работать на фабрике более не будет!»

«Нагадил на пол − империал штрафу!»

«Не надел шлём с ватой − сам дурак!»

…Они обошли огромный сверлильный станок (на деревяшке привязанной к чугунному боку этого мастодонта белела меловая надпись: «Ремонт до третьего дня, ответственные − Букля и Долгий») и оказались перед невысокой − по пояс − загородкой, отделявшей довольно большой участок цеха, заставленный страшно сложными на вид аппаратами. Тут было гораздо тише, а рабочие, все как один, носили синие с белым робы самого опрятного вида, да и детали, с которыми они работали, выглядели куда как мудрено: ажурные коробочки со стеклянными крышками, под которыми что-то жужжало, трепетало и искрилось, медные шары с окошечками, оплетенные сложной системой змеевиков, огромные стеклянные колбы, в которых тлело нечто вроде миниатюрных жаровен − все это сильно возбуждало фантазию следователя, питавшего тайную страсть к сложной автоматике.

– Эй, батяня, скинь серебряк на чекушку! − раздался внезапно голос откуда-то сверху.

Фигаро вздрогнул и поднял глаза.

Слева от него возвышался большой стеллаж, полки которого были завалены замысловатого вида инструментарием. На самом верху стеллажа валялись промасленные телогрейки, тюки с ветошью и еще какое-то тряпье, а из этого тряпья на следователя смотрело удивительное существо.

Это был человечек ростом не более локтя, одетый в замызганную рванину. Мышиного цвета лохмы и клочковатая борода полностью скрывали лицо; из колтунов торчал только непропорционально длинный нос да сверкали черные бусинки глаз. На человечке была странная «упряжь» из тонких кожаных шнуров, в которой крепился инструмент: молоток со сломанной рукоятью и ржавая отвертка, а руки человечку заменяли пушистые лапки, похожие на кошачьи.

Цеховой.

…Когда-то ученые умы Академии Других Наук считали, что мелкие домовые духи не выживут в фабричных корпусах из-за обилия железа. В этих заявлениях был резон: Другие существа страсть как не любят этот металл. И действительно: мелкая нечисть, вроде сорняков, конюших, повертов и им подобным бежала из цехов со скоростью пули. А домовые − гляди ж ты! − приспособились. Хотя, конечно, называть их стали по-другому…

– Да не жмись ты, − цеховой дохнул на следователя ядреным перегаром, − дай целковый! Или хоть плесни на два пальца. Ну чего тебе стоит, дядя?

– Мерский катеныш!!

Хрясь! Рядом с цеховым в стеллаж впечатался здоровенный грязный сапожище, разминувшись с головой Другого менее чем на пол-ладони.

– Каткий отфратный зойфер! Я люпить тфой клюпый башка!!

Цеховой завизжал, подпрыгнул, и нырнул головой в пол, не раскроив, однако, при этом череп, а просто пройдя сквозь твердую поверхность. По прорезиненным плитам, словно по поверхности воды, прошли круги, и Другой бесследно исчез.

– Восмутительно!

К ним уже спешил метатель сапога: долговязый дедок в робе старшего инженера. Его длинные седые волосы были убраны в «хвост», развевающийся за спиной, ногти на руках аккуратно подстрижены, а очки со сменными линзами, восседавшие на остром носу по сложности напоминали чудной астрономический прибор. На правой ноге старичка не было сапога.

Инженер подхватил свой «метательный снаряд» и ловко натянул обратно на ногу (следователь успел заметить длинный полосатый чулок), после чего низко поклонился гостям.

– Допрый тень, косподин Туск! Допрый тень, косподин Фикаро! Мне кофорили, что фы посетите нас, но не утошняли фремя. Прошу простить за пофедение наших цехофых − проклятые сфолочи опнаклеть соффсем!

– День добрый, герр Гейгер! Как здоровье? Фигаро, познакомьтесь: наш ведущий инженер Вильгельм Гейгер. Работает у нас уже десять лет; заступил на службу сразу после получения гражданства. Они, сталбыть, сбежали из Рейха, во как. Политический.

– Райх! − старикашка затопал ногами, брызгая слюной, − Райх! Нихт Райх! Эта сфинья − канцлер − посорит мой страна! Посорит Дойчланд! Они там марширофать! Под мусыка!! Они там домарширофатса! Экономика, который рапотать на фойну, даст только фойну! Я коворил эти ослиные аршен: ви бить клюпое стато…

– Ну, ну, спокойно, спокойно! − Туск вздохнул. − Теперь будет орать за политику, пока не охрипнет. − повернулся он к Фигаро. Он, говорят, обложил в десять этажей канцлера лично и его выслали: тогда у них нравы помягче были…

– Туск! Я, фоопще-то, фсе слюшать!

– Да, да, герр Гейгер… Так вот, − прихватил старик, значит, все свои наработки и приехал к нам а в столице его нашел Форинт. Без Гейгера мы бы до сих пор керогазы да чайники клепали, дай бог здоровья старику!

– Туск!!. Отнако, ви бить правым, − инженер вздохнул и дернул себя за «хвост» на затылке, − этот мануфактур раньше фыпускать фсякий мусор… Косподин Фигаро, ви быть из… э-э-э… гайстеръйегерь? Колдоффской полицист?

– Я из Департамента Других Дел, все верно. − Фигаро приподнял каску над макушкой. − Эта организация, примерно, то же самое, что и ваша Магише Контролле, только прав у меня поменьше. Господин Форинт хотел чтобы я с вами переговорил, поскольку считает, что вы знаете о фабрике больше, чем кто-либо другой… И, кстати, вы можете sprechen Deutsch, меня это не смущает.

Старик с огромной благодарностью взглянул на следователя и с облегчением перешел на родной язык (при этом скорость его речи увеличилась, минимум, втрое), после чего трещал без умолку минут двадцать. За это время Фигаро узнал следующее:

Во-первых, инженер вовсе не считал недавние несчастные случаи на производстве результатом злого умысла. В отличии от Форинта, склонного во всем винить колдовские силы и Матье, склонявшегося к идее саботажа, Гейгер был уверен, что виной всему − пьянство. Он, похоже, считал, что вообще все беды человечества происходят от пагубного влияния «зеленого змия», чем-то напоминая Фигаро его тетку, свято верившую в мировой заговор: она считала, что Колдовской Квадриптих все еще жив-здоров («…сидят себе, значит, где-то на Южном полюсе и управляют мировой историей через правительства всякие, а в министерствах − сплошь их псионики, чтоб им пусто было!»).

Во-вторых, пьянство цеховых старикашка каким-то загадочным образом связывал с несчастными случаями (что следователь счел полным бредом, но тактично промолчал) и с постоянными отказами фабричной автоматики (а вот в этом резон был: в идеале цеховые должны были следить за фабричной машинерией, помогая поддерживать ее в исправности).

В-третьих − тут следователь навострил уши − Гейгер был абсолютно уверен в надежности систем внутрицеховой безопасности, поскольку лично ей занимался. Пружинная, похоже, тратила на эту самую безопасность немало денег и Фигаро подумал, что старик говорит так вовсе не от зазнайства: все, что он увидел в цеху до сих пор, подтверждало слова старого инженера. Заградительные решетки, каучуковые коврики на полу, защитные кожухи на опасных частях механизмов, предупреждающие знаки − все это явно появилось тут не само по себе. По словам Гейгера, за последние три года на фабрике удалось свести на нет даже мелкие травмы, такие как ушибы, ожоги первой степени и переломы пальцев.

Он поблагодарил Гейгера и испросив у Туска разрешения немного осмотреться в одиночестве, направился вдоль ряда сборочных верстаков к дальней стене корпуса. На него не обращали внимания; каждый был занят своим делом. Мастера тонкой сборки сосредоточенно копались в кишках у загадочных приборов, то и дело сверяясь с замасленными «синьками» чертежей, и спиртным от них не пахло.

Фигаро медленно шагал вдоль фабричной стены, аккуратно обходя затянутые брезентом ящики с удручающе однообразными табличками: «Хлам. Подлежит списанию» и бубнил под нос гимн Королевства на мелодию фокстрота «Девица и Колдун»:

– …Отечество наше свободно от века… Трам-пам-пам… Двуглавец-орел расправляет крыла… Пум-пум-пум… Стоп… А это еще что?

…В темном закоулке, между двумя ржавыми грузовыми контейнерами, каждый из которых был, наверно, втрое выше следователя, мерцал огонек. Следователь подошел поближе и увидел стоявшую прямо на полу маленькую глиняную плошку с маслом, в которой плавала пробка с фитильком. По обе стороны от этого импровизированного светильника кто-то поставил две глубокие миски: в одной из мисок была гречневая каша с молоком, а в другой − кусочек окорока.

«А, понятно. Алтарчик для цеховых», подумал Фигаро, но все было не так просто.

Это действительно напоминало «едальню для дедки» − алтарь, созданный для задабривания домовых духов: в центре «огонь живый», слева от него «каша для нажору», справа «мясо для закуси». В таких алтарях не было ничего необычного: у каждой уважающей себя хозяйки был такой (вот, хотя бы, у тетушки Марты, подумал Фигаро). Они, как правило, устанавливались в каком-нибудь темном углу и обновлялись, примерно, раз в неделю − как раз за это время домовой успевал схарчить оставленную для него снедь. Однако у алтаря была пара совершенно незнакомых следователю элементов.

Во-первых, кто-то мелом нарисовал на железном боку контейнера символ: круг с торчащими из него короткими «иголками». Что-то похожее, обычно, рисуют дети, когда их просят «намалевать солнышко», но Фигаро никогда не видел, чтобы подобные знаки использовались при колдовских процедурах. Символ, с точки зрения колдовской «начерталки», был абсолютно бессмысленным: он не был способен удержать в себе ни капли силы и явно не относился к «завлекающим рунам», то есть не принадлежал к группе знаков, используемых для вызова Других. Да и не было на свете дурака, который стал бы чертить колдовские знаки на железе. При этом «солнышко» было изображено точно над горящим фитилем, что не могло быть простым совпадением.

Во-вторых, точная копия загадочного знака была выложена прямо на полу, чуть левее плошки с маслом. Выложена из гаек − у следователя глаза полезли на лоб. Уважающий себя домовой после такого оскорбления чувств немедленно упаковал бы чемоданы и съехал, переломав хозяевам напоследок кучу хозяйственного скарба − чтоб больше неповадно было. Цеховые, конечно, на такое не пойдут − не та порода, но… Зачем? Какой смысл?

Следователь присел и по очереди взяв в руки обе миски со снедью, понюхал их содержимое. Еда свежая − и это неудивительно: на таких алтарях она и не должна портиться. И никакого запаха алкоголя. Фигаро знал, что домовые духи страсть как охочи до выпивки, но угощали их водкой только по праздникам: себе дороже, если домовой сопьется.

Он встал, отряхнул брюки, которые уже успели непонятным образом покрыться тонким слоем серой пыли, и достал из внутреннего кармана «мерило» − свой личный детектор асинхронных колебаний. Стрелка немедленно прыгнула в желтый сектор, колеблясь между цифрами «12» и «13».

Следователь нахмурился и встряхнул прибор. Стрелка задрожала и, словно нехотя, поползла в отмеченный красным сектор, где и залипла в самом конце шкалы.

Фигаро больно, до крови, прикусил губу.

То, что он сейчас наблюдал, было невозможно с точки зрения классической метафизики. То есть, в принципе, возможно, но для того чтобы получить такие показания на «мериле» следователю нужно было находиться в двух шагах от Демона-Сублиматора, изготовившегося метнуть, скажем, «Факел Нечестивцев». Или жахнуть «Пеклом» по площадям.

Конечно, на «мерило» могло повлиять что-то еще − все-таки это был довольно тонкий инструмент. Но Фигаро решительно не понимал, что именно: оголенных проводов вокруг не было, алхимических чанов − тоже. Конечно, где-то в этих ящиках вполне могли находиться магниты, но даже самый мощный электрический магнит дал бы погрешность не более чем в одно-два деления − все-таки это было личное «мерило» следователя, неоднократно им самим улучшенное и доработанное.

Фигаро спрятал прибор, пожал плечами, и пошел прочь. Возможно, он немного спешил, хотя на самом деле едва сдерживался, чтобы не побежать. И все из-за странного, тяжелого ощущения упершегося ему в затылок холодного, немигающего взгляда.

Следователь был уверен: за ним наблюдали.

– …а мастер тогда спрашивает токаря: ну а если ведро выпьешь, сможешь работать?! А токарь ему: ну чего ты пристал, как банный лист?! Видишь − работаю же!

Фигаро захохотал, хлопая себя по животу и дрыгая ногами: этот анекдот он раньше не слышал. Старший администратор Матье, как оказалось, был большим знатоком анекдотов, причем «бородатых» не рассказал пока ни одного.

За окнами давно догорел закат и теперь только ветер стегал узкую раму полуподвального окошка маленького кабинета. Администратор достал из гигантского сейфа бутылку крепкой настойки да добрый шмат ветчины и сейчас, когда в бутылке осталось чуть меньше трети, тусклое электрическое освещение стало казаться Фигаро невероятно уютным. Тихо гудели решетки отопления, из коридора доносились шаги торопившихся домой работников пера и печати, где-то лязгали замки запираемых кабинетов.

– …Так вы говорите, с безопасностью у нас все в порядке?.. Ну-ну… Вы-то, конечно, не специалист, но тут я с сами соглашусь: мы в эту безопасность столько вложили − не счесть. Потому я и говорю: саботаж.

– А если не саботаж? То есть, если непрямой саботаж? − Фигаро наполнил маленькие хрустальные рюмки и отрезал себе кусок мяса. − Вы знаете, что у вас цеховые в стельку пьяные по цехам шатаются? Вполне могли наворотить…

– Могли, могли. Да только понимаю я, к чему вы клоните: споил их какой-нибудь самогонщик; отсюда и все беды пошли. Не пойдет, Фигаро. Я всех фабричных самогонщиков знаю, они у меня вот где! − Матье показал следователю сжатый кулак. − Да и не найдете вы среди наших дурака − цеховых спаивать. Самому же прилетит, не обрадуешься.

– Среди своих − да. А чужие?

Администратор немного подумал.

– Не, − покачал он головой, − ерунда. Это, конечно, нехорошо будет, да только такое горе − не беда. Цеховые, когда в запое, не столько вредят, сколько просто не помогают. Так мы на них и не полагаемся давно − своих ремонтников хватает.

– Но с ними сподручнее.

– Да. С ними сподручнее.

Они чокнулись, выпили и на минуту в кабинете повисла тишина, перемежающаяся лишь сосредоточенным чавканьем: ветчина была что надо.

– И все-таки есть вещи, которые не дают мне покоя. − Следователь выбил пепел из трубки в жестяную пепельницу, и потянулся за кисетом. Меня вот что удивило: цеховой просил у меня денег. Понимаете? Денег на выпивку, а не просто стакан водки. Где, черт возьми, он собрался их тратить?! У вас что, работает разливочная для Других?

– Да, это странно. − Матье покачал головой. − Но вполне объяснимо: цеховые ведь довольно смышленые создания. Не исключено, что кто-то из них додумался купить водки у самогонщика. Мало ли − нашел где-нибудь монету-другую… Я с этими жлобами завтра пообщаюсь, может и узнаю что интересное.

– Уж сделайте милость!.. Мне эти цеховые почему-то не дают покоя; засели как заноза в темечке… − посетовал следователь.

– Это потому что вы из ДДД. Вы когда слышите − «Другие», так сразу напрягаетесь: какие такие? Что натворили? Чисто доктора, что в каждом чохе видят запущенный случай пневмонии, хотя там и простудой не пахло. Цеховые − пустое: они как расшалившиеся домовые. На такой случай Департамент не нужен, там каждая сельская кумушка знает, что делать: дунуть, плюнуть, заговор прошептать и домовой сразу шелковый делается.

– Так-то оно так… − следователь щелкнул пальцами и к потолку поплыли клубы сизого табачного дыма. − Но тут какая штука… − Он немного подумал, а потом рассказал администратору про обнаруженный им в цеху странный алтарь.

Матье спокойно выслушал, кивнул и снова наполнил рюмки.

– Я такие видел. Уже давно и не один раз.

– И вас ничего не смутило? − Фигаро удивился. − Это же самый настоящий случай необъяснимой пассивной ворожбы.

– Опять. − Матье засмеялся. − Вот уж точно − солдата видно по выправке! Фигаро, поверьте, − как только вы начнете во всем винить колдовские силы, вам даже в коровьей лепешке станут мерещиться тайные руны. Вы начнете дергаться. А это не добавляет объективности, скорее, наоборот.

– Ну, может быть. Но алтарчик-то, действительно, странный.

– Фабричное мифотворчество. − администратор махнул рукой. − Вы же знаете, как оно бывает: мастер Брюк неделю ходил на службу в зеленых носках и заметил, что начальство ни разу не вызвало его на ковер для учинения разносу. Поэтому мастер Брюк делает вывод, что зеленые носки спасают от начальственного выговора. Он делится этим наблюдением с коллегой, тот − со своим коллегой и вот уже весь отдел ходит в зеленых носках. Потом кого-нибудь из них таки вызывают в кабинет и учиняют расправу за какую-нибудь мелкую провинность. Но сделают ли все эти Брюки вывод, что зеленые носки не работают? Конечно нет! Окажется что носки действуют только в том случае, если они из шерсти черной овцы. Потом − что носки, помимо всего прочего, должны сушиться после стирки только в лунном свете. И так далее. Что мы получим в итоге?

– Ритуал, − следователь пыхнул трубкой. Он сосредоточенно хмурился, глядя в стену перед собой и то и дело тер нос ладонью. Фигаро думал.

– Вот именно. А что такое ритуал как он есть? Это устремление множественных умов к одному знаменателю с целью получения определенного результата, где точкой концентрации служит некий общий образ, в нашем случае − зеленые носки. И вот когда этот образ становится, по выражению метафизиков, «максимально утвержденным»: зеленые носки из шерсти черной овцы, выстиранные в колодезной воде и высушенные потом в свете полной луны, когда все эти умы, наконец, входят в резонанс, тогда эфир откликается и зеленые носки действительно начинают защищать от выговора начальства. Это, своего рода, коллективный договор.

– Азы метафизики. − Фигаро кивнул. − Это один из принципов, лежащий в основе классической школы колдовства. Однако же работа с эфирными константами вне стен Академии запрещена.

– Ну и что? Фигаро, я вас умоляю − по мелочам это происходит сплошь и рядом. И этот ваш «алтарь нового типа»: ну придумали рабочие способ повлиять на цеховых − чтоб не вредили. Может, они их так от пьянства заговаривают.

– Пока не получается. − проворчал Фигаро, протягивая руку за стопкой. − Интересно, мерил ли кто-нибудь асинхронные колебания при создании нового ритуала? Там, по уму, «мерило» как раз и должно зашкаливать, это ж, практически, монтирование в эфир нового заклятья… Ну, за науку.

Они выпили за науку, потом за промышленность, потом немного за женщин, потом хотели выпить за хорошую погоду, но негодница-бутылка показала двум философствующим чиновникам дно.

– Пора и домой собираться… − Матье вздохнул, подбрасывая на ладони пустой «пузырь» зеленого стекла. − Хорошая настойка, жаль только мало.

– Ах ты ж черт, − схватился следователь за голову, − я же обещал сегодня зайти к Флаффу! Который час?.. А, впрочем, неважно. Я не спал всю ночь, так что ну его…

– Вот и правильно, − кивнул администратор. − Зайдете к этому жулику завтра, а сейчас давайте я подвезу вас до дому: там сейчас почти тридцать мороза, а у меня карета с печкой.

– О-о-о, вы меня спасаете!.. Слушайте, если это вы воруете чертежи у Форинта я вас сдавать не буду. Просто поделим выручку пополам, идет?

– Хм, хорошая идея… Пожалуй, пора таки начать их воровать. Это, наверно, выгодно.

– Выгодно, конечно, раз воруют… А, кстати, почему Флафф жулик?

– Даром хлеб жрет, вот почему. За полгода на казенных харчах плюс премия можно было уже и поймать кого-нибудь. Хотя бы для приличия…

– У вас что, шуба тоже в сейфе?

– А вы думали. У меня там и сапоги… Да, и прихватите мусор − сунем по дороге в печку…

Фигаро был счастлив.

Старший следователь ДДД полулежал на кровати до шеи укрытый пушистым пуховым одеялом, источавшим умопомрачительный аромат крахмальной свежести. Его плечи и голова покоились на огромной подушке белоснежной белизны и облачной мягкости и матрац под следователем ничуть ей не уступал. На кровати, на уровне обширной талии следователя стояла похожая на широкую короткую лавку подставка для подачи завтраков в постель; сейчас на ней стояли огромная чашка с горячим чаем, блюдо с пирожными и вазочка с малиновым вареньем, причем количество пирожных и варенья стремительно уменьшалось. На лице следователя сияла широкая улыбка блаженного идиота, не допускавшая даже намека на какие-либо связные мысли.

…Вот бывает так: проснется человек зимним утром, вспомнит, что пора собираться на службу, глянет за окошко, а там − темнота, метель, ветер, мороз такой, что сосульки из носу, рабочий люд по снегу сапогами скрипит, ругательски ругая холод, который и собачьим-то не назовешь − всех собак давно в сени загнали − и такая тоска возьмет за горло! Хоть в петлю! И, тоже бывает, подумает такой человек подумает, и решит: да ну его все к чертовой матери! Останусь-ка я сегодня дома! И сразу все меняется: втер заунывно воет под стрехой, а под одеялом тепло и уютно, и огонь в печи чудо как весел и горяч, а уж утренний чай… Иногда до счастья − всего один шаг.

Было видно, что старший следователь ДДД этот шаг уверенно сделал: никакая сила на свете не смогла бы сейчас выгнать следователя из-под одеяла. Он жмурился от удовольствия, мурчал, словно сытый кот, слизывал с пальцев сгущенное молоко, служившее начинкой для пирожных и каждый раз шумно отдувался делая глоток чая − тот был горяч, как христианский ад. Иными словами, как раз такой, как следователь и любил.

В дверь постучали и в комнату вошла тетушка Марта, державшая в руке маленькую бутылку темного стекла.

– Ага! Фигаро, да вы уже все умяли! Какой же вы, к черту, больной?

– Больной, тетя Марта, очень больной! − следователь сунул в рот последнее пирожное. − Футь фафая фысокая тефпефатуфа!

– Кто ж высокой температурой жрет в три горла? Опять заливаете!

– Ничуть. − Фигаро сделал большой глоток из чашки. − Просто ослабленному организму нужны силы для борьбы с инфекцией, а силы − это еда! Или вы думаете, что Геракл совершал свои подвиги натощак? Жрал, небось, как на убой, да что там − от пуза лопал, я вам говорю! Знаете, есть такие чудаки, называют себя Оракулами Праведных Путей, так вот они питаются только травками, а пьют исключительно ключевую воду. Причем не больше кофейной чашечки зелени в день! От такой диеты их на третий месяц в астрал выбрасывает − ну не держится оракульская душонка в эдаком отощавшем скелете! А попробуйте льва или гидру забороть питаясь одной спаржей, так лев вам башку оторвет. Жрать, правда, побрезгует − сдался ему такой задохлик с травяной приправой…

…Пока следователь рассуждал о тонких связях сытого тела и здорового духа, тетушка Марта убрала с кровати столик и поставила на тумбочку большой граненый бокал, в который щедро плеснула из принесенной с собой бутылки. По комнате сразу поплыл крепкий коричный дух и Фигаро навострил уши.

– А что это у вас… мнэ… такое пахучее?

– Бальзам Ста Мудрецов. Жуть какая редкость: делают его только за Великой Стеной и только монахи Желтой Горы. Говорят, что в каждую бутылочку они добавляют каплю крови последнего из драконов, а настаиваться такая штука должна ровно сто лет. Потому и называется: Бальзам Ста Мудрецов. Даже сам Небесный Император, или как там он у них называется, пьет эту настойку только раз в год, на каком-то большом празднике. Помогает от всех недугов и, по слухам, возвращает силу и молодость.

– Ого! Да откуда вы столько знаете?.. Да, блин, не в том дело − откуда эта штука у вас вообще?!

– А помните Рича? Ну, дипломата, которого вы недавно спасали от демона? Это он вам передал в благодарность через Матика.

– Да ну? − удивился Фигаро. − Почему же я этого не помню?

– А я его спрятала. Буду выдавать вам маленькими порциями, а то вы все за раз выдудлите.

– Хм… Да, я могу. − согласился следователь. − Однако же: Бальзам Ста Мудрецов…

Когда тетушка Марта вышла, плотно прикрыв за собой дверь, он взял в руку бокал и с опаской понюхал гранатового цвета жидкость, после чего сделал маленький глоток. В голове зашумело и следователь почувствовал как его мозг словно бы окатил освежающим потоком ледяной горный ручей. Волосы на голове Фигаро встали дыбом и по их кончикам запрыгало синее электричество: дракон там или не дракон, но колдовские субстанции в этом напитке явно присутствовали. Затем свежий вихрь в голове осыпался мелкими веселыми искорками и на мгновение следователю послышался серебристый девичий смех…

Он улыбнулся, поставил бокал на тумбочку, и достал из-под кровати саквояж, откуда выудил толстую тетрадь в кожаном переплете. Немного полюбовался золотым тиснением на обложке, за которое не пожалел выложить пять империалов:

А. Фигаро.

Другие существа шестой и пятой категорий.

СПРАВОЧНИК

Следователь достал из крепления на корешке переплета автоматическое перо, потряс его − чернила, похоже, еще были − и открыв тетрадь на чистой странице (всего в тетради было уже исписано около трети листов) написал в верхней ее части:

ДОМОВЫЕ

Фигаро немного подумал и принялся аккуратно выводить в тетради ровные бисерные буковки:

«Домовые, они же инкубусы (устар.), они же брауни (иностранное слово, которым, обычно, называют целый ряд самых различных существ), они же „домашние дедки“ (простонар.) − домовые духи. В классическом справочнике Ортьерна домовых относят к шестой категории Других существ, однако Тициан и Шокли не согласны с этим (и автор этих строк их поддерживает), поскольку, в отличие от сорняков, полянок, банников и т. п. домовые − существа разумные, с ярко выраженным интеллектом. Они, конечно, не тянут на гениев, однако с домовым можно поддерживать вполне связную беседу, что уже само по себе выносит их за замки шестой категории (Другие существа с ограниченными возможностями влияния на эфир или вовсе без оных, являющиеся спонтанными местными проявлениями эфирных завихрений, характеризующиеся инстинктивным поведением и примитивной мотивацией).

Как и все Другие создания до четвертой категории включительно, домовые избегают встреч с людьми, однако, при необходимости, на контакт идут довольно легко, чувствуя себя при этом весьма непринужденно. Известно множество документированных случаев, когда домового можно было вызвать вообще без традиционных ритуалов, а также некоторое количество домовых, активно искавших контакта самостоятельно (пример: небезызвестный Кузьма из столичного многоквартирного дома).

Домовые, тем не менее, создания довольно посредственного ума, однако характерная для всех Других существ интуиция (на грани предвиденья) зачастую делает их интересными собеседниками. К сожалению, от домовых (как, в принципе, и от прочих Других) мы мало что можем узнать о природе Других существ или пространствах, где они обитают, но это, скорее, не вина домовых, а вопрос ограниченности имеющегося у людей словесного аппарата.

Причина и смысл существования домового − охрана дома, в котором он живет, причем под словом „охрана“ следует понимать весьма широко. Домовые берегут дом от пожаров, удара молнии, клопов, крыс, а также зловредного колдовства базового уровня (сглаз, простая порча). Они также способны на мелкий ремонт садового инструмента (как правило), половых щеток, лавок, чистку дымохода (оч. часто), и даже починку мебели, крыши и стен (отдельные редкие случаи). Как и прочие Другие в пределах своей зоны обитания домовые наиболее сильны, однако способность этих созданий к таким вещам как простой телекинез, ударные кинетики и элементарная трансформация материи прокладывает между домовыми и другими созданиями шестой категории непреодолимую пропасть. Более того: доподлинно известно, что домовые уничтожают таких зловредных Других как Буки и Пылевки. Не известно ни одного случая, когда в доме, где обитал бы домовой поселилась Бука, а поскольку последние относятся к Другим созданиям пятой категории, то относить домовых к шестой еще более глупо (читатель может упрекнуть автора этих строк в ошибочной логике и попытках поставить змею на эволюционной лестнице выше тигра по той причине, что змея может убить тигра своим ядом, однако стоит помнить, что распределение Других по категориям опирается как раз на фактический уровень силы последних).

Домовой никогда не живет в пустом доме. Если хозяин покидает дом и переезжает в новый, домовой следует за ним (существует даже специальный ритуал приглашения „домового дедки“ на новое место жительства). Если условия существования в доме становятся неприемлемыми для домового (разлады в семье домовладельца, наплевательское отношение к состоянию постройки, постоянный шум, прямое оскорбление домового), то он переезжает в свободный дом (без домового духа, но с хозяевами). В случае смерти хозяина дома, домовой покидает наше пространство навсегда.

Близость домовых к человеку и дружественность этих созданий стали причиной того, что домовые − наиболее изученный вид Других. Доподлинно известно, например, что эфир формирует новых домовых на основе психического слепка хозяина дома и собственной ауры строения. Домовой − всегда нечто среднее между домом и его хозяином. Выражаясь профанически, домовой − частичка души хозяина дома растворенная в памяти самого дома. Так, деревенские домовые, как правило, неразговорчивые работяги, в то время как домовой дух английского замка может отличаться запредельной чопорностью и довольно высоким интеллектом.

Цеховые − крайне интересный подвид домовых. И дело не только в том, что эти создания научились выживать в неблагоприятных условиях цехов мануфактур − это лишь одна из причин по которым цеховых стоит изучать самым тщательным образом. Домовой, например, в доме всегда живет в единственном экземпляре, в то время как цеховых в цеху может быть довольно много…»

Фигаро отложил ручку и помассировал уставшее запястье. «А в самом деле, − подумал он, − что писать о цеховых? Ими ведь почти никто не интересуется, а зря: история этих созданий − настоящий темный лес. Вот ведь как бывает: прямо под носом происходи что-то по-настоящему удивительное, а все ходят с кислыми минами и думают: ну, это мы уже проходили. Скукота…»

Он взял в руку бокал с Бальзамом Ста Мудрецов, сделал маленький глоток и улыбнулся.

«Завтра. Завтра займусь Пружинной вплотную. А сегодня… Пройдусь-ка я вечерком к этом Флаффу. Не валяться же весь день в кровати, в конце концов…»

Фигаро встряхнул перо и принялся писать дальше. За окнами уныло выл ветер.

* * *

…Представитель следственной комиссии при Бюро патентов господин Флафф поднял фотомашину, покрутил колесико на корпусе, заглянул в стеклянный глазок, прицелился и нажал на рычаг. Устройство щелкнуло.

− Не понимаю, − проворчал Фигаро зябко потирая руки, − зачем вы снимаете кирпичную стену? В целях расследования? Собираете улики?

– А вам больше нравятся салонные котята с букетиками? − Флафф рывком плунжера зачехлил использованную кассету и спрятал светозащитную коробочку в карман.

– Что вы, упаси боже! Просто я, признаться, далек от современных тенденций в искусстве. Снимать стены − это что-то из нигилистических веяний?

…Они стояли в заснеженном парке рядом с административным корпусом Пружинной фабрики. На черных остовах давным-давно засохших деревьев догорали последние блики заката и мороз, осмелев, уже начинал ощутимо щипать следователя за уши.

– А, − засмеялся Флафф, − вы, наверное, имеете в виду тех столичных девиц, которые снимают на древние фотомашины свалки и телеграфные столбы? Да, с этим у нас беда; прямо какая-то эпидемия. Фотоальбомами этих юниц завалены все лавки при ателье; их никто не берет, потому как они и даром никому не нужны, но меньше их не становится, а девицы потом пишут в «Столичные Дребези» в колонку «Исповедь тонких душ» и впадают в показательную меланхолию.

– Ужас! И как с ними борются?

– Да они сами с собой хорошо справляются. − Флафф снова захохотал. − У них есть специальные клубы, куда они ходят хвалить творения друг дружки, а потом томно курить опиум и хлестать абсент. В столице уже четыре таких гетто; самое известное −«Надкушенное яблоко» рядом с мусоросжигателем. Говорят, у них там чашечка кофе идет за пол-империала.

– Ужас! Это что, кофе из золотой пыли?

– Нет, простой дешевый «Арарат». Но им об этом знать не обязательно, хе-хе… Нет, Фигаро, я делаю снимки исключительно для души. Вот вытащу когда-нибудь их из старой коробки и вспомню молодость… Но, в любом случае, эти фотографии будут иметь значение только для меня, равно как и моя память.

Они неспешно двинулись вдоль низкой ограды за которой тянулся ряд строений отдаленно напоминающих блиндажи. Где-то под землей шумели в каменных трубах воды реки.

– По нашему вопросу… − Флафф протянул Фигаро тонкую папку, которую все это время нес подмышкой. − Вот все, что я здесь нарыл за время работы: стенограммы допросов, личные наблюдения, показания свидетелей, информация от агентов и немного по мелочи. Папку вернете − это все казенное добро.

– Благодарствую. − следователь спрятал документы в саквояж. − Но, как я понимаю, вы вытащили меня сюда вовсе не пощелкать стены вашей замечательной машинкой?

– Верно, − кивнул Флафф. − Здесь самое тихое и безопасное место поблизости. Но я все равно попрошу вас наколдовать «заглушку» − так будет надежнее.

– А сами?

– Не умею. − Флафф виновато развел руками. − Когда-то жалел, что судьбой не выпало колдовать, теперь плюнул − не мое это. На учете в Инквизиции, на учете в Комиссии по контролю, на учете в ДДД, копия документов в Ордене Строгого Призрения − да ну его к черту, в самом деле… Колдуйте, Фигаро, быстрее, а то ноги уже мерзнут.

Следователь тяжело вздохнул. «Заглушка» − не пропускающий звуки барьер − была очень простым колдовством. Совсем-совсем простым, но для нее требовалось учитывать базовый астро-вектор, а Фигаро с утра поленился заглянуть в «Календарь положений Небесных Светил и их астральных влияний». Немного подумав, он решил махнуть рукой на компенсирующие поправки и учесть в заклятье только влияние Луны и Солнца, а еще через полминуты в очередной раз вспомнил, почему так делать не следует.

– Однако. − произнес Флафф с интересом наблюдая как Фигаро пытается потушить в сугробе горящий ботинок. − Юпитер в шестом Доме, Сатурн в пяти градусах от вершины Треугольника Мерлина.

– Спасибо, − простонал следователь, проговаривая формулу заново. − О, работает… А зачем вы следите за звездным календарем?

– Да потому что в моем «Пентаграмме» кассеты ведь не японские, а наши, самодельные! А алхимики у нас сами знаете какие жмоты. Вот и суют в фотокассеты вместо дорогого серебра дешевые заклятья. Оно-то, конечно, не так чтоб и совсем плохо, но приходится учитывать при съемке всю эту колдовскую ерунду.

– …фу-у-ух, потухло, кажется… Это понятно, но вы сразу поняли почему у меня не получилось заклятье и мне интересно как именно? У вас специальное образование?

– А вас это удивляет? − брови Флаффа дернулись. − Фигаро, вы вообще знаете, что более половины всех открытий в классической метафизике сделали люди без капли колдовских способностей?

– Знаю, конечно. Но в последние годы факультет Теоретического Колдовства и Высшей Метафизики для не-колдунов почти пуст. На кафедрах − шаром кати.

– Идиоты… − поморщился Флафф. − Клинические идиоты…

– Почему вы так думаете?

– Долго объяснять. Но если вкратце: мы бы никогда не построили пароход и дирижабль, если бы оставили право летать за птицами, а право плавать − за рыбами.

– Вы хотели мне что-то рассказать, − напомнил Фигаро.

– Верно… − Флафф, прищурившись, посмотрел на заходящее солнце, последние искры которого догорали на башне городской ратуши. − Скажите честно: вы думаете что кража чертежей и убийства − дело рук шпиона конкурирующей мануфактуры?

– Я пока ничего не думаю. − Следователь пожал плечами. − И даже не считаю случаи гибели людей на фабрике убийствами, во всяком случае, пока… Хотя, признаться, все больше склоняюсь к этой версии.

– Вот как… − Флафф сжал губы. − Хорошо… А если я скажу вам, что это были именно убийства? Причем не просто убийства, а ритуальные убийства?

– Что?.. − Фигаро поперхнулся. − Вы хотите сказать, что здесь действует… эм-м-м… секта?

– Вот именно.

– В наш просвещенный век?!

– Да.

– Почему вы так считаете?

Флафф замер и некоторое время молча кусал губы. Затем осторожно спросил:

– А вы, когда гуляли по фабрике, не заметили ничего подозрительного? Совсем ничего?

Теперь задумался следователь. Фигаро немного помолчал, потер свой нос-картофелину, потом почесал затылок (видимо, эти манипуляции как-то способствовали мыслительному процессу), а затем вкратце рассказал о алтаре для домовых.

Флафф выслушал очень внимательно и не перебивая.

– Да, − кивнул он, − я такие видел. Но это даже не десятая часть того, что я видел еще. На этой фабрике творится нечто странное… Впрочем, смотрите сами.

Он сунул руку во внутренний карман и достал стопку белых квадратиков с зубчатым обрезом по левому краю. Фотографии.

Некоторое время в маленьком парке стояла абсолютная, соборная тишина. Флафф молча курил, а Фигаро рассматривал фотографии сняв перчатки и поглаживая пальцами глянцевую поверхность.

Все фотографии были одного типа: квадратные, размером чуть больше ладони. «Слепая» сторона снимков представляла собой обычную картонку с выдавленными игольчатым валиком-маркером цифрами «000-101-10» − метка фотомашины. Зато лицевая…

Фигаро впервые в жизни видел цветные фотографии, хотя и знал, что они бывают. Он подумал, что поднимать такой шум вокруг «гениального изобретения − цветной фотопечати» было, как минимум, глупо: цвета не отличались насыщенностью и, скорее, угадывались по слабому намеку на самих себя: голубая тень неба, едва заметная рыжинка кирпича, намек на красноту надписи запрещающего знака. Зато то, что было на этих фотографиях…

Первые два снимка, впрочем, не представляли особого интереса: на них были запечатлены фабричные рабочие. Вот трое работяг в серых комбинезонах курят возле шлагбаума проходной, а вот толпа людей выходит из ворот − конец дневной смены, судя по длинным теням на земле и плохому освещению.

Третий снимок был куда занимательней: трое рабочих стоят возле агрегата, похожего на непомерно разросшуюся паровозную трубу, оплетенную сложными змеевиками с манометрами. Один из рабочих, с нашивками младшего технолога на робе, высоко поднял руки, словно делая Упражнение Номер Три из «Наставлений к утренней зарядке и самостоятельному закаливанию», двое других занимались чем-то непонятным (фотографировали их со спины и рук почти не было видно), а на боку трубообразного агрегата ярко сиял…Фигаро сразу узнал этот символ-«солнышко» − он видел такой совсем недавно.

На четвертом снимке был подвесной мостик − следователь даже успел пройтись по такому − переброшенный от гигантского пресса к ремонтной платформе (Туск рассказывал про эти платформы довольно много и Фигаро помнил, что они крепятся к потолочным рельсам и способны перемещаться, практически в любую часть цеха). На мостике стояли четверо фигур в темных балахонах (ниспадающие капюшоны полностью закрывали лица), державшие в руках длинные свечи. В тусклом свете ночного освещения свечи казались черными. А может и не казались.

Последний, пятый снимок заставил следователя вздрогнуть − уж слишком он напоминал миниатюру Босха: большое круглое помещение с квадратным полом, пятиугольная жаровня в центре и извивающиеся фигуры вокруг. Именно «фигуры» − из-за резких движений тела и руки получились смазанными, а резко контрастирующее с темнотой стен пламя напоминало факел адского огня, извергаемый Лавовым Гелионом которого окончательно достала бригада колдунов-элементалистов.

Однако самым странным и жутким объектом на снимке был тонкий светлый вихрь над жаровней: словно тысячи светлячков поднимались к потолку, сплетая филигранные световые узоры. Сонм белых точек то ли поднимался по спирали к потолку, то ли наоборот, спускался в огонь, но выглядело это впечатляюще.

– Сложная эфирная структура, − пробормотал следователь.

– Вы знаете что это?

– Угу. Не могу предсказать конечный результат ритуала − это может быть все что угодно, от призыва Бойкого Демона до изменения погоды − но энергии задействованы немалые… Однако…

Фигаро засуетился. Он вертел фотографии в руках, рассматривал их под разными углами, нюхал и даже, кажется, пытался укусить белый картон. Затем спросил:

– Можно взять с собой?

Флафф отрицательно покачал головой.

– Фигаро, поймите меня правильно: это мои фотографии, я сам их делал, но давать их кому-то…

– Боитесь?

– Боюсь, − признался Флафф. − Не потому что не доверяю вам, просто…

– Просто боитесь. Ясно. Это я понимаю: кто знает, что это за люди и каковы их предельные возможности… Но вы, надеюсь, не обращались с этим в Инквизицию?

– Ну что вы!.. Тем более, что Инквизиция такими вещами не занимается и сразу передаст все бумаги в Орден Строго Призрения. Ну а методы Ордена всем известны: фабрику и город − на карантин, на всех колдунов − вериги, потом допросы с пристрастием, Непогрешимая Тройка, Скорый Трибунал… Город вовек не отмоется.

– Ну, вы, милейший, конечно, утрируете. − Следователь сморщил нос. − Но, признаться, не так, чтобы слишком. В любом случае, для полноценного расследования здесь слишком мало материалов.

– Фигаро, вы шутите?

– Ничуть. Подумайте сами, что мы имеем: подозрение на промышленный шпионаж − раз. Это всецело в вашей юрисдикции. Потом смерти на производстве: местная жандармерия провела расследование и закрыло дело как несчастный случай − это два. Некие странные ритуалы проводятся в стенах фабрики − это три. Чувствуете связь? Я тоже не чувствую.

– Но…

– Флафф, доказать деятельность культа, секты и любой другой колдовской шарашки, да еще склеить из этого дело жуть как сложно. Понимаете, культы, секты − все это разрешено законом.

– Но если секта проводит колдовские ритуалы…

– …то это всего лишь обязывает ее организаторов зарегистрироваться у местного представителя Департамента Других Дел. То есть, блин горелый, у меня. Представитель же ДДД обязан провести досмотр и подписать разрешение на отправление обрядов в том случае если они не представляют угрозы для общественности, самих членов культа и окружающей среды. Есть даже справочник − довольно толстый − в котором подробно описаны запрещенные обряды… я, правда, не могу похвастаться что помню их все.

– Но если секта не подала заявку?

– В этом случае ее деятельность будет приостановлена до проведения расследования, а руководство оштрафовано на одну двадцатую годового дохода каждый.

– Бред какой-то…

– Таков закон, Флафф, и не я его придумал. В Королевстве действует невообразимое множество самых разных сект, в том числе и довольно странные. Есть огнепоклонники − большая их часть работает брандмейстерами и приносит немалую пользу при тушении пожаров, есть друиды − у них, кстати, мощное лобби в министерстве охраны природных богатств и именно они являются авторами всех этих безумных новых законов ограничивающих охоту и рыбную ловлю… помню, торговцы пушниной устроили этим друидам настоящую травлю… Есть секта поклонников некоего Макаронного Бога − милейшие люди, устраивающие пивные вечеринки и раздающие детям конфеты, есть любители погодной магии, балующиеся снегом в июле − их давно забрали на службу горнолыжные курорты для иностранных толстосумов. А наши цифровики, создающие математические модели новых заклятий? У них тоже свой бог − какой-то древний осьминог, дрыхнущий на дне океана… Секты − обычное дело, Флафф. Они не противозаконны.

– Но… Я…

– Я понимаю ход ваших мыслей. Здесь происходит нечто странное − не спорю. Но вы тоже пытаетесь увязать события на фабрике с деятельностью некоей секты, иными словами, идете на поводу у сложившихся в обществе стереотипов: раз странное, то непременно колдовство, ворожба, секты, культы, летающие блюдца, Другие и прочая метафизика.

– Тогда что…

– Нет ни единого доказательства того, что эта ваша секта − если она вообще существует − причастна к несчастным случаям на фабрике. Стоп! − Фигаро поднял руку, − я вовсе не отрицаю самого факта существования секты − эти ваши фотографии довольно убедительны и, без сомнения, стоят того, чтобы копать в этом направлении. И я готов, черт, возьми, я буду этим заниматься! Но спокойно и без лишних телодвижений в сторону Инквизиции или, упаси боже, Ордена Скрытого Призрения… А теперь идемте в помещение, я уже ног не чувствую…

Утро среды неожиданно решило порадовать горожан погодой: когда солнце, наконец, показалось из-за гряды плоских восточных холмов, воздух сразу потеплел градусов на десять и народ повалил на улицы: размяться, наконец, после вынужденного заточения в домах. Из подворотен доносился детский визг − там уже кидались снежками и строили ледяные крепости, молодежь потянулась к озеру, сжимая подмышками коньки с успевшими заржаветь за год полозьями, а городские кумушки толпой валили на оживший рынок, где дворники уже вовсю орудовали лопатами, расчищая дорожки к торговым павильонам.

Фигаро неторопливо шагал по Большой Жестянке и, жмурясь от удовольствия, смотрел на плывущие по небу легкие перышки облаков. Следователь чувствовал себя немного глупо: не взглянув с утра на термометр он по привычке напялил толстую бобровую шубу и теперь потел как лошадь на пашне, однако шубу не расстегивал − чтобы не протянуло спину. Дойдя до перекрестка с Фабричным Проездом он остановился и заинтересованно огляделся.

У ворот Большой Пружинной происходило что-то любопытное: там стояла пара жандармских обозов с официальными синими лентами на фонарных кронштейнах и суетились люди в форме. Пара дюжих жандармов снимала с обоза «полевую кабинетку»: стол, кресло и железный шкаф с выдвижными ящиками − похоже, служивые собирались окопаться тут, как минимум, до позднего вечера. На это с выражением безнадежной покорности взирал фабричный сторож в фуражке с меховыми отворотами. В руке сторож, не скрываясь, держал бутылку к которой, время от времени, прикладывался.

– …Кому сказано: посторонним шастать не велено!.. А, это вы, господин следователь! Милости просим!.. А ты, курва, − жандарм переключился на сторожа, − чтоб никого без фабричной дохументы не пропускал! Сегодня только в строгом порядке, па-а-нимаешь!

– Господа, − следователь, не выдержав, принялся расстегивать шубу − где я могу найти ваше начальство?

– А, вы про Смайла, что ли? Дык он уже внутри − окучивает тутошнего управляющего… Стоп! Куды!.. Вот, господин следователь, сперва расчеркнитесь в ентом формулярии… Ага, спасибо, доброго вам здоровья… Приказ нонеча такой: всех входящих и выходящих брать на карандашик. Ну, то есть, если кто не из работяг местных.

Винсента Смайла Фигаро нашел в каптерке за проходной: главжандарм что-то обсуждал со старшим администратором Матье. Тот слушал, рассеяно кивая и делая пометки в пухлом блокнотике на цепочке, тянувшейся из кармана необъятной администраторской робы. Заметив следователя Смайл извинился, взял под козырек и подойдя к Фигаро крепко пожал ему руку за которую и уволок затем в сени.

– Фигаро! − прошипел жандарм делая страшные глаза, − Что вы здесь делаете?

– Я по своим делам. Как представитель ДДД. А вот что вы тут вытворяете?

– А… − Смайл почесал затылок. − Да это все Форинт. Телеграфировал в Главную Управу, а оттуда уже нагнули меня: мол, требуется организовать суточную охрану ценного груза во время перевозки вплоть до помещения в сейф и опечатывания последнего… Ф-ф-ух, зараза… Вот оно мне надо? И ведь не откажешь собачьему сыну − у него в Управе сплошь друзья-знакомые… Хотя мне он тоже заплатит как миленький.

– О! А что за груз?

– Да какие-то чертежи. Только должны они были приехать на следующей неделе, а получилось раньше срока. Теперь все планы на вечер − псу под хвост.

– О как… − Фигаро почесал нос. − И когда подъедут эти самые чертежи?

– Вместе с полуденным курьерским. На вокзале уже двое саней с моими людьми, все вооружены… А вообще − бред какой-то. Если так печется о своих бумажках, не мог, что ли, заказать блиц-транспортировку? Все дешевле было бы, чем платить этим хапугам наверху… да еще и мне, к тому же.

– Вам что, помешают лишние деньги?

– Куда там! У меня вечером свидание… намечалось. А теперь все к черту! − Смайл плюнул и безнадежно махнул рукой. − Сегодня в театре идет «Колдовской Джаз», единственное представление! Госпожа Леер мне никогда этого не простит.

– А вы наврите ей что защищали ценный груз от банды вооруженных бандитов-некролекарей… Вон у вас на щеке царапина от бритвы; вы разотрите, будет синяк. Потом скажете, что вас некрот прикладом двинул − мадам Леер растает в сладком ужасе и сама рухнет к вам в объятия.

– Фигаро, ну что вы такое несете, право слово… А, серьезно думаете, поможет?

– А то! Уж вы мне поверьте! И вообще − всегда держите в запасе пару историй о служебных подвигах. Дамочки от них без ума.

…На улице следователя уже ждал Матье. Он хлопнул Фигаро по плечу, словно старого знакомого и покачал головой.

– Однако, эта спешка с чертежами сильно осложняет ваше расследование, вы не находите?

Следователь пожал плечами.

– Что толку жаловаться на сроки? Тем более, что это, по большому счету, ничего не меняет − мое расследование продолжается в прежнем ключе. Вы подготовили те документы, о которых я говорил?

– Да, все готово. Я выделю вам кабинетик рядом со мной, чтобы далеко не бегать… Фигаро, я не понимаю: мне казалось, что следователь должен бегать по фабрике и искать…

– Кого? Или что? Шпиона?

– Ну-у-у…

– Матье, − следователь усмехнулся, − если я буду как оглашенный носиться по вашей фабрике, то, скорее всего, получу балкой по башке. Рассеянность и неуклюжесть − два моих грешка, сильно мешающие карьере… ну и лень, понятно, тоже… Да и что я буду искать? Человека с повязкой «шпион» на рукаве? Не-е-ет, я люблю проводить расследования в тиши кабинета за чашкой чаю. Вы не представляете какие невероятные вещи можно узнать просто копаясь в бумажках… Хотя, конечно, иногда приходится и пострелять, но я этого не люблю; когда ты в кого-то стреляешь то, обычно, стреляют и в тебя тоже, а это небезопасно для здоровья.

– Знаю, − серьезно кивнул администратор, − особенно на всяких там войнах… Ну ладно, Фигаро, скажите лучше, с чего начнете? Со свидетелей или с документов?

– Да я, вообще-то, могу и совместить. Можете начинать приглашать их уже через полчаса.

– А, хорошо… Слушайте, а вы уверены, что вам нужно хватать в цеху первых попавшихся? Может быть…

– Нет-нет, никаких выборочных допросов! Тем паче, что я их и не допрашиваю, а так… Мне просто нужна, как говорят статисты, «репрезентативная выборка».

– И что это даст?

– Правда, Матье, − следователь хитро улыбнулся, − она как подземный ручей. Она может пробиться в самом неожиданном месте, но это всегда часть большой подземной воды. Вы, думаю, и сами знаете, сколько неожиданно полезной информации можно извлечь из простой беседы с простыми людьми.

– Нет, − фыркнул администратор, − меня они боятся. Служба у меня такая. А вот вам, Фигаро, они, думаю, вывалят побольше, чем мне. Больно у вас физиономия простецкая, не сочтите за грубость.

– Да что вы, − Фигаро расхохотался, − вы, однозначно, правы. Мне как-то сказали, что в меня и стрелять-то совестно, что, кстати, очень радует… Ну, ладно, показывайте ваш кабинетик. Только чаю принесите.

Как оказалось, «кабинетиком» Матье называл просторное помещение рядом с комнатой фабричного архива. Здесь было тепло, под потолком ярко сияли четыре электрические лампы, у стен стояла зачехленная мебель (полки и несгораемые шкафы, если быть точным − любопытный Фигаро просто не смог не сунуть нос под перетянутое бечевкой сукно). У дальней стены, как раз напротив низенького окошка полуподвального этажа стоял огромный дубовый стол с резными ножками, кресло – старое, но удобное и тщательно вычищенное от пыли − тумбочка для документов (связка ключей от нее торчала в замке верхнего ящика) и маленький диванчик, на котором, похоже, полагалось сидеть посетителям. При всем этом в кабинете оставалось еще достаточно места для игры в лапту; Фигаро решительно не мог понять, почему старший администратор ютится в своем чуланчике, когда рядом пустует такое прекрасное помещение.

Бумаги подготовленные для следователя лежали в запертом ящике стола (ключ Матье предусмотрительно передал следователю еще в коридоре, хотя Фигаро счел это излишней предосторожностью, тем более, что такой замок он смог бы вскрыть обычной вешалкой для шляп). Он достал из ящика стопку машинописных листов и принялся их изучать.

Чай прибыл через пять минут вместе со вторым секретарем Матье − миловидной девицей лет двадцати. Помимо чая, как оказалось, Фигаро принесли булочки с изюмом и тарелочку с халвой. Следователь удовлетворенно хмыкнул, поблагодарил секретаршу и вернулся к бумагам, чавкая булочками и роняя на бумажные листы крошки.

Еще минут через десять (к этому времени Фигаро уже умудрился превратить стол в некое подобие вороньего гнезда из бумаги и картонных планшеток для записей) заместитель Матье из отдела по кадровым вопросам передал следователю клочок бумаги, а сразу вслед за этим в кабинет вошли двое парней лет двадцати.

Они были чем-то похожи друг на друга: долговязые, ладно сбитые, эдакие Аполлоны местного разлива одетые в серые рабочие робы. Даже их лица мало чем отличались: одинаковые бородки, голубые глаза, широкие скулы. Оба парня шумно отдувались; с них ручьями лил пот а от усеянных мелкими дырочками роб ощутимо тянуло паленым.

Фигаро посмотрел в бумажку, что передал ему услужливый кадровик и прочел:

«Братья Востры. Александр (который с бородой) и Олег (который с усами). Кузнецы».

Фигаро еще раз внимательно осмотрел совершенно одинаковые бороды братьев и не найдя на их лицах даже следа усов, тяжело вздохнул, закрыл папку содержимое которой он только что изучал, и придвинул к себе блокнот для записей.

– Привет вам, уважаемые. − Фигаро кивнул на диванчик. − Присаживайтесь.

Братья аккуратно присели, прижимаясь друг к другу словно воробьи в грозу и с опаской поглядывая на следователя. Секунд двадцать в кабинете стояла полная тишина, пока вдруг парень сидевший справа (Фигаро про себя так и назвал его − «правый») не просиял, хлопнул брата по спине и воскликнул:

– Эй, дубина, а ты знаешь кто это? Это ж столичный следователь, что последнего осеннего месяца демона скрутил на площади!

У левого парня глаза полезли на лоб. У Фигаро тоже.

– Врешь! − воскликнул Левый.

– Да чтоб мне в нужник провалиться! Это ж почтенный господин Фигаро из Департамента Других Дел. Ну, те, что Других гоняют и колдунов за ноги вешают! Помнишь, когда весь город чуть на Дальнюю Хлябь не выселили? Ну так! Это потому что демон на город напал − злющий, как Морской Дьявол! А господин Фигаро демона того на площади лопатой по башке отделали, в колдовскую сеть спеленали и сдали Серому Ордену.

– А, точно! − завопил второй брат. − Господин Матик еще речь тогда толкали в ратуше: мол, смотрите, щучьи дети, его светлость Фигаро таперича будет в городе следователем от ДДД − представительное лицо, понимаешь! Так что ежели кого нечисть какая донимать будет или сглаз случится − сразу к нему!

Первый из братьев согласно закивал, а Фигаро подумал, не залезть ли ему под стол.

– Все правильно, Алексис, верно брешешь. Так что мы, господин хороший, вам всенепременно помогать готовы. Скажете − хоть на вампира, хоть на кикимору!

– Что − на кикимору? − выдавил, наконец, следователь.

– Ну, пойти. Охотиться, понимаешь. Всегда готовы!

– Во-первых, − прошипел задушено Фигаро, дергая себя за воротник рубашки, − ни на какую кикимору мы не пойдем. Они у нас давно не водятся… И вообще, я просто хочу задать вам несколько вопросов, а потом идите с миром… Конечно же, ваши ответы могут очень помочь в… э-э-э… борьбе с демоном, − быстро добавил он глядя на разочарованные мины братьев.

Те просияли.

– Оно, конечно, всегда пожалуйста, добрый господин! Все как есть на духу выложим!

– Только мы не знаем ничего про демонов-то, − извиняющимся тоном добавил парень, назвавший своего соседа «Алексисом» и, соответственно, идентифицированный Фигаро как Олег.

– Ну, не знаете, и хорошо… − Фигаро дрожащей рукой утер со лба крупные капли пота. − Тогда о других вещах поговорим… Например о ваших цеховых. Я тут заметил, что они у вас пьяные в стельку. Почему так?

Братья насупились. Олег хмуро покачал головой и треснул кулаком по подлокотнику (диванчик протестующе заскрипел).

– Вы, господин хороший, уж извиняйте этих остолопов. Раньше о таком у нас и помыслить не могли! Еще весной исправно работали цеховые дедки. Как станки чинили − не нарадуешься! А вот в начале лета поехало − то один в дрова, то другой, а там и пошло… Мы, господин Фигаро, ежели узнаем какая сволочь цеховых споила, так голову оторвем!

– Оторвем, ясное дело! − Александр важно кивнул. − Мы такого непотребства не потерпим! И цеховых наших лечим от пьянства, уж будьте уверены!

– Лечите? − заинтересовался следователь. − А как?

– Да уж знамо как: ловишь такого, пока он дрыхнет нажрамшись, и кочергой его! Кочергой! Потом неделю не пьет, супостат!

– Ага, как же! − Фигаро скептически поджал губы. − Кочергой! А он шасть в пол! Или в стену. И поминай как звали.

– Ежели по уму все делать, то никуда не сбежит. − Олег гордо задрал подбородок. − Это ж цеховые, к ним подход знать надобно!

– Вот как… − следователь почувствовал как спине пробежали мурашки волнительного предвкушения. − И какой же… хм… подход?

– А простой: слова правильные говоришь и все тут. Никуда, скотина мелкая, уже не смоется.

– О! − Фигаро потер руки. − А какие слова? Не научите?

Александр снисходительно усмехнулся и поцыкал зубом.

– Да сказать-то можно, то невеликий секрет. Только у вас, мил-человек, оно все одно не заработает. Вы ж не наш, не с фабрики.

Фигаро кивнул. В словах кузнеца был смысл: самодельные заклятья, как правило, имели узкую региональную направленность и были ориентированы на маленькие обособленные группы пользователей. Народный заговор срабатывающий в Нижнем Тудыме сто раз из ста мог вообще не вызвать эфирных колебаний в Тудыме Верхнем. Для этого и существовала абстрактная типизация, сокращенно «ай-ти». Айтишники Академии Метафизики (в просторечии «цифровики») тем и занимались, что выбрасывали из аматорских заклятий все несбалансированные элементы, переводя их в строгое матричное соответствие с математической моделью отцов-основателей классической школы колдовства. После этого заклятьем мог пользоваться кто угодно; на языке айтишников это называлось «кроссплатформенностью». С «народным творчеством», впрочем, они предпочитали не связываться: последнее изобиловало таким количеством мусора и неочевидных ошибок, что доводить до ума подобные заговоры приходилось годами. Айтишники даже шутливо ругались: «чтоб тебе народное колдунство всю жизнь поддерживать!»

– Хорошо, − следователь сделал пометку в блокноте, − тогда еще вопрос: за последние полгода на фабрике погибло несколько человек. Вы знали кого-либо из погибших?

– Я знал, − Олег степенно кивнул. − Того господина, которого балкой раздавило. Старший мастер Сулик; он над нами чуток главным побыл.

– Ага. И что можете о нем рассказать?

Братья переглянулись.

– Да понимаете, господин Фигаро, оно ведь как − о мертвых или хорошо или ничего. − Олег виновато пожал плечами. − А Сулик был дрянь-человек: гонял нас в хвост и в гриву, штрафовал ни за что, а сам в кузнечном деле − дурак дураком. Уж не знаю, откуда его выписали, да только баран больше в кузнице разумеет, чем тот Сулик.

– Во-во, − закивал Александр, − точно. Помню, заклинило на молоте гидравлику, так этот, с позволения сказать, мастер полез чинить. Хотя по уму не его это забота вовсе. И такого начинил, что встал молот на две недели. Хорошо хоть запасной есть, хоть и не такой хороший.

– А еще, − подхватил Олег, − помню, принесли нам новый чертеж. Их у нас мастера читают, а младшим техникам потом указания дают. Так эта дубина, Сулик, целый день затылок чесал, да так ничего и не понял в том чертеже. Таскал его кому-то из другого цеха, чтоб помогли разобрать.

– А еще…

Братьев прорвало: похоже, покойный мастер успел насолить всем, кому только можно. Они наперебой принялись рассказывать о «ентом упыре», причем истории были одна другой краше: тому Сулик сорвал месячный план, тому недоплатил а того и вообще выгнал с фабрики за какую-то ерунду. Следователь подозревал, что большая часть этих историй если и не прямое вранье, то уж точно сильное преувеличение, но слушал молча. Опыт подсказывал ему что в таких рассказах истина всегда где-то рядом.

– Хорошо, хорошо, − Фигаро, наконец, поднял руки, − я понял. Сулика не любили. Но что-то конкретное о нем самом сказать вы можете? Откуда его… хм… выписали, где он учился, где работал до этого?

Братья отрицательно затрясли головами.

– Знать не знаем, ваше благородие! Мы с ним, извиняемся, на брудершафт не пили.

– Ясно… − Следователь сделал еще одну пометку в блокноте. − Хорошо, можете идти. Большое спасибо вам за предоставленную информацию, она очень поможет… э-э-м… поймать демона… Только один вопрос напоследок: за последние полгода на фабрике не случалось… чего-нибудь необычного? Ну, то есть, вот чтоб совсем необычного? Такого, чтобы прям колдовского?

Братья удивленно подняли брови (это жест вышел у них почти синхронным).

– Не, − Олег мотнул головой. − Откуда у нас, ваша милость, колдовское? Мы ж не колдуны какие.

– Точно, − закивал Александр, − правду кажешь. Да и нет времени рабочему люду буркалы по сторонам растопыривать − работать надо, понимаешь! А то ведь если будешь черта высматривать, то черт тебе и навстречу, верно я говорю?

– Как боженька сказанул! − Олег хлопнул брата по плечу. − Вы, господин Фигаро, не в обиду сказано будет, по колдовским делам мастак, вот и высматривайте всяких ведьмаков и порчеделов, вы в том специалист видный. А ежели такие как мы будут эдакие дела выискивать, так сказать, без должной квалификации, мы ведь насмотрим! Оно, знаете, как бывает: спьяну и кочергу за беса примешь. Бездельники всякие сами себе понапридумывают страхов, а потом в Инквизицию кляузы пишут, мол, сосед у них − чернокнижник и под дверь им землю с кладбища сыплет, да жену евойную «на желток с иглой» приворожил. Инквизитор приедет, даст такому кляузнику по дурной башке, а тот очухается и ну новый донос строчить!.. Не, мы не такие.

– Вы уж нас совсем за простаков не держите, − извиняющимся тоном пробормотал Александр.

– Ну что вы. − Фигаро улыбнулся. − В первый раз вижу таких здравомыслящих и ответственных людей, честное слово. Вы и представить себе не можете, сколько всякой ерунды вываливают люди услышав это слово − странный. Так что ступайте с миром, и спасибо еще раз. Вы только что восстановили мою веру в человечество.

…В старшем технологе Василии Форке было что-то от медведя сожравшего всех прочих медведей в лесу и решившего со скуки заняться тяжелой атлетикой. Технолог, казалось, сплошь состоит из мышц: накачанными казались даже его оттопыренные уши. Наголо бритый череп, кривой, явно не раз ломанный нос, выдающаяся вперед челюсть напоминающая лоток кассового аппарата и совершенно зверское выражение лица превращали Форка в классического уголовника из театральной постановки, однако этот образ начисто перечеркивали глаза, глубокие и умные. Глаза, а еще пальцы: Фигаро в жизни не видел настолько длинных и гибких пальцев; рукам Форка позавидовали бы иные пианисты.

– Нет, − Форк подкинул на ладони монетку и задумчиво скрутил ее в трубочку − не знаю. Я понимаю о чем вы говорите, но уверяю вас: ни о какой секте действующей на территории Большой Пружинной не может быть и речи.

– И это не смотря на странные алтари для цеховых, необычные поверья, локальные заклятья… − Фигаро отхлебнул чаю и вытащил из ящика стола печенье.

– Да. − Форк ловко подхватил пальцами миниатюрную чашечку и уставился в чайные глубины, словно надеясь высмотреть там секрет всего сущего. − Фигаро, где вы вообще видели фабрику без поверий и местного набора заговоров? Замкнутые социальные группы всегда формируют свой собственный мини-фольклор. У них свои боги и божки, свои приметы, свои нашептывания от сглаза, свои неписанные правила − да все что угодно! И если тут и есть странности, то не там, где вы их ищете.

– Вот как? А где? − следователь сунул печенюшку в рот и запил чаем.

Форк немного подумал.

– Ну, вот, например, широко распространенный заговор для заточки инструмента. Нужно бросить через плечо кухонный нож и сказать: «Чтоб резало тонко куй, батька, звонко!» И ведь работает. Фрезы, пилы − все сохраняет остроту и не тупится, более того: самозатачивается.

– Полезный заговор. − следователь одобрительно кивнул. − Но что в нем странного?

– А то, что вы, допустим, им воспользоваться не сможете. Это нормально: локальная направленность… Не смотрите на меня так − я люблю читать колдовскую литературу. Иначе какой же я, к дьяволу, производственник?!. Но суть не в этом. Если вас сейчас вписать в наш кадровый реестр как работника Пружинной − вписать по всем правилам − вы тоже сможете пользоваться этим заговором. Причем незамедлительно после зачисления в штат.

– Это невозможно.

– И я говорю что невозможно. − согласился Форк. − Вхождение в зону локальных пользовательских конверсий занимает несколько месяцев, иногда даже лет. А у нас − печать, подпись и готово. Не знаю, но по-моему, нашу фабрику должны изучать специалисты из Академии Других Наук.

– Хм… − Фигаро задумался. − Вообще-то такое, в принципе, осуществимо, но для этого нужен или незаконный эфирный импринтинг или постоянная поддержка заговоров бригадой квалифицированных колдунов… Вот вы сами как, колдуете?

Форк чуть заметно улыбнулся.

– Я чародей, если это вас интересует. Могу охладить воду и наколдовать простой кинетик. В работе помогает. Но для того что вы описали необходима не только теория, но и неслабая колдовская сила. Колдунов такой квалификации на фабрике нет.

– Нет-нет, вы только не подумайте… − начал было следователь, но технолог, засмеявшись, махнул рукой:

– Да ладно вам! Мне понятен ваш интерес; в конце концов у нас тут за последнее время погибло несколько человек, причем, как по мне, погибли они довольно странно. Конечно, вы будете искать колдуна… Я сам подумывал на этот счет: если бы в цехах орудовали колдуны, то скрыть это было бы очень просто. У нас тут такие эфирные напряжения, что «мерило» просто плавится. Но я не понимаю кто и как именно способен их поддерживать − для этого не хватит всего столичного штата ДДД.

Следователь молча жевел печенье и не мигая смотрел на технолога. Затем спросил:

– Форк, вы знаете что такое «стоячие наведенные колебания эфира»?

– Конечно. Это из учебника для первого курса. Я не буду хвастаться что помню точное определение, но суть в том, что постоянные действия сильного Другого в определенной зоне создают мощные эфирные искажения − косвенные, конечно, так как сами Другие эфир не баламутят… Фигаро, вы же не хотите сказать, что у нас тут демон в свободном состоянии?

– Секта вполне могла бы вызвать достаточно сильного Другого если…

– Опять! − Форк дернул плечами. − Слушайте, что заставляет вас думать, что у нас на фабрике действует секта? У вас это, похоже, идея-фикс. Вы что, раскопали какую-то информацию это подтверждающую?

– А что если так? − следователь посмотрел технологу прямо в глаза и тот выдержал этот взгляд довольно спокойно. − Что бы вы рекомендовали сделать в этом случае? Если, к примеру, такая информация попала бы к вам?

Форк помолчал. Подбросил на ладони изувеченную монетку, посмотрел в потолок, затем, играючи, разогнул медяк обратно, при этом разломав его на две половинки и сказал:

– В этом случае я бы сделал срочный запрос в Инквизицию, присовокупив к нему все обнаруженные мною материалы и не вылезал бы из местного инквизиторского редута до тех пор, пока на фабрику не прибыла бы ударная бригада. Желательно − из Ордена Строгого Призрения… Фигаро, вы поймите: я люблю Пружинную. Это, можно сказать, мой второй дом. Но я не идиот. И отлично понимаю что может натворить секта, которой удалось притащить сюда Другого. Я бы, наверно, не стал давать показания против членов секты, окажись они моими друзьями, но покрывать нелицензированных колдунов? Возможная гибель сотен, а то и тысяч людей не стоит годового жалования и прибавки к пенсии.

Некоторое время следователь молча кусал губы. Затем открыл ящик стола и достал небольшую стопку фотографий, которые веером выложил перед собой на столе.

– Смотрите.

Форк встал. Подошел к столу и не меньше пяти минут внимательно изучал снимки, тасуя их в длинных гибких пальцах.

– Откуда это у вас? − спросил он наконец.

– Свистнул из кармана следователя патентного бюро Флаффа. − Фигаро даже не моргнул глазом. − Что скажете?

– Вот на этом снимке, − технолог бросил на стол фотографию, на которой несколько рабочих воздевали руки у непонятного агрегата, на боку которого сиял странный символ, − монтажная бригада загружает отопительный стержень в парогенератор. Видите: вот этот справа подает крановщику условный сигнал «майна помалу», то есть «аккуратно подай вниз». А что за «солнышко» на боку котла − ума не приложу… Ну ладно: вот еще снимок, − на стол полетело фото где мрачного вида люди в балахонах держали свечи стоя на подвесных мостках. − Это обходчики. Видите − у них свечи в руках? Они проверяют анкерные крепления на мостках и если все в порядке, ставят свечной копотью отметку на специальной пластинке… Вот только не понимаю, почему на снимке такая темень… Ну да ладно… Вот этот, пожалуй, самый интересный, − на стол легла последняя фотография, на которой темные фигуры извивались у жаровни. − Это празднование Дня Победы в этом году. У нас по праздниками, обычно, большие гуляния в Общем Зале: жарим мясо на решетках, приглашаем оркестр, начальство выкатывает пару бочек спирта… Да… Так вот, здесь запечатлен момент, когда какой-то болван сдуру плеснул на мангал керосином − чтоб разгоралось лучше. Снимок, как видите, некачественный: лиц совсем не видно. Похоже, у фотографа не было времени подготовиться и он просто навел объектив и щелкнул.

– А вот эта штука над огнем?

– Да, очень странно, согласен. Сложная эфирная структура, прямо как в учебнике. Но это единственное, что меня впечатлило из ваших «доказательств» существования гипотетической «секты». Да еще, пожалуй, эта светящаяся штука на боку парового котла.

Фигаро думал. Он думал очень, очень напряженно.

– Вы хотите сказать, − медленно произнес он, − что этот вихрь и символ на стенке котла − подделка?

– Вовсе не обязательно. Вы сказали, что стырили снимки у Флаффа, так? Так вот: этот хлыщ ни черта не понимает в делах фабричного производства. Увидел что-то, что показалось ему странным, сфотографировал и придумал для себя страшную историю про «кровавую секту», а теперь его страхи передались вам… Нет, ну надо же − принять мостовых обходчиков за сектантов! А-ха-ха-ха, расскажу − не поверят!

– Но как же тогда быть с этими странными… мнэ-э-э… дополнениями на снимках?

– Если вы немного разбираетесь в фотографическом деле, − Форк снисходительно похлопал следователя по плечу, отчего тот едва не провалился под пол вместе с креслом − силушки в технологе было − куда там быку, − то, наверно, знаете, что иностранные фотокассеты у нас не продают. А наши алхимики в беспредельной своей ушлости пихают в кассеты вместо дорогих реактивов бесплатные заклятья…

– Да-да, мне рассказывали.

– Ну вот. А раз так, то кассета, фактически, становится зачарованным предметом, и, стало быть, чувствительной к… − Форк вопросительно посмотрел на следователя.

– К эфирным колебаниям. − выплюнул Фигаро. − Черт.

– Вот именно. Потому-то на наших дешевых кассетах часто получаются замечательные фотографии привидений играющих в нарды или чертей подсматривающих в бане за красотками неглиже. В бытность мою студентом фотомашины были огромной редкостью, а сейчас о фотографии пишут в «Линзе и Затворе». − Форк, хихикая, сел в кресло. − У нас тут такие запредельные напряжения в эфире что я удивляюсь, почему на снимках нет хоровода цеховых или Эфирного Дракона с сигарой и в цилиндре.

– Да-а-а… − Следователь устало помассировал виски. − Признаться, в таких вещах я не эксперт… Вот что значит отстать от ритма жизни. Пора на переквалификацию… Но, все же, я рад.

– Что это не секта?

– Конечно. Ненавижу иметь с ними дело. Да и наняли меня не за этим; еще не хватало вылавливать каких-то колдунов-многостаночников, тьфу-тьфу… Хотя я, в любом случае, снова в тупике: все еще непонятно, кто же крадет ваши драгоценные разработки.

– Наплюйте. − посоветовал технолог, прихлебывая чай. − Просто наплюйте. «Крыса», так или иначе, себя проявит, тем более сейчас, когда на фабрику привезли эти новые чертежи.

– Или заляжет на дно.

– Или так. − согласился Форк. − Если, конечно, не поджечь амбар.

– Что вы имеете в виду? − в голосе Фигаро явственно чувствовалось напряжение.

– А вот послушайте: предположим, шпион узнает…

…Они говорили еще около получаса. Когда Форк, наконец, ушел, он получил от следователя приглашение на работу в ДДД, рекомендательное письмо и заверения в вечной дружбе. Технолог краснел и смущенно благодарил.

Проводив Форка, Фигаро кликнул приставленного к нему младшего администратора и приказал в ближайший час не входить к нему в кабинет ни под каким предлогом и не пускать никого, вплоть до самого Форинта. Администратор коротко кивнул, сунул два пальца в рот и совершенно по-разбойничьи свистнул. В коридор немедленно вошли двое дюжих молодцев в мышиного цвета шинелях, шапках-ушанках и огромных кирзовых сапогах, источающих ароматы навоза и дегтя. За спинами молодцев покачивались старенькие «трехлинейки» с примкнутыми штыками.

– В этот кабинет никого не впускать до особого распоряжения господина Фигаро. Даже руководство. Поняли?

– Бут-сделано! − рявкнули серые шинели и взяли под козырек.

…Когда Фигаро, наконец, остался один, он, первым делом, запер дверь кабинета на ключ и на цепочку, плотно занавесил окна и выключил электрический свет, оставив зажженной только керосиновую лампу, найденную им в шкафу. Немного подумал и подпер дверь еще и стулом − на всякий случай.

Он поставил на стол саквояж, открыл его и достал из кисло пахнущих старой кожей недр жестяную коробку из-под сигар, объемистый бумажный сверток перетянутый бечевой и свечу, которую сражу зажег и поставил на пол в центре комнаты, предварительно накапав на паркет горячего воска. Открыл коробку и достал из нее длинный белый цилиндрик − мел. Самый лучший в мире мел, добытый в карьерах на Лысой горе близ Последнего Полустанка, где сама земля дышала природным колдовством, столь древним, что доисторические ящеры, чьи скелеты иногда находят археологи на Дальней Хляби, по сравнению с такой древностью были просто бабочками-однодневками. Следователь взял мел двумя пальцами и аккуратно начертил вокруг зажженной свечи круг.

Затем последовала очередь свертка: Фигаро разрезал бечевку ножом для писем, развернул грубую серую бумагу и извлек на свет божий две маленькие керамические чашки. В одной из чашек лежало немного пшеничной каши, а в другой − кусочки вареного мяса. Все это следователь поставил на пол рядом со свечей.

Все было готово. Фигаро плюнул на пол, растер плевок левой ногой, повернулся лицом на запад и скороговоркой продекламировал:

– Чай заварен, стол накрыт, суп наваристый кипит, будем, дедко, есть да пить, выходи поговорить!

Пламя свечи задрожало, ярко вспыхнуло, а затем стало совсем маленьким. По комнате пронесся порыв холодного ветра, в котором явственно чувствовались запахи кухни и, почему-то, машинного масла. Что-то заскреблось в углу… и все.

Следователь ждал минут пять, но больше ничего не произошло. Он, в общем, не слишком рассчитывал на результат; все-таки этот заговор вызывал домового, а цеховые были существами несколько другой породы. Однако он не сомневался, что его вызов был услышан. Почему же тогда местные цеховые духи не выходят на связь? Боятся? Возможно: от него за версту несет колдовством. Ладно, пойдем другим путем…

Он достал из саквояжа серебряную стопку, плеснул в нее коньяка из личной фляжки и поставил в круг. Домовой там или цеховой, а эту форму диалога понимали все. Фигаро топнул ногой и повторил заговор.

Треск, толчки эфирных колебаний. И опять ничего. Заговор работал, но, как говорили колдуны-специалисты, «выбрасывал ошибку».

Но какую? Следователь был уверен, что произнес слова заговора правильно. Граничный круг, свеча: все было на месте. В чем же проблема?

Фигаро вздохнул, и, снова взяв мел, нарисовал на полу жучка: нечто вроде маленькой божьей коровки с шестью лапками, после чего поставил на него ногу и, направив в центр картинки тонкий поток эфира, громко сказал:

– Код восемьсот двадцать, ошибки в последнем заговоре.

Эфир затрещал, пошел волнами и развернулся, подобно листу бумаги. В воздухе перед следователем вспыхнул ряд оранжевых знаков: цифры и буквы. Цифры − точный код ошибки − Фигаро ничего не говорили (сказывались пропущенные пары квазиматематической унификации), однако текст на английском (почему-то «айтишники» во всем мире использовали именно этот язык) был вполне понятен.

«300: Multiple choices. Укажите предпочтительный объект обращения»

Следователь хлопнул себя по лбу и застонал:

– Идиот, ох и идиот…

Ошибка все время была на виду: он пытался вызвать цехового заговором для домовых, забыв при этом, что цеховых, в отличии от их ближайших родственников, в зоне действия заговора было много.

Вот только способа решить эту проблему Фигаро по-прежнему не видел. Заговора для вызова цеховых − как скопом, так и поодиночке − не существовало в природе.

«Но ведь как-то же их вызывают. Уверен, что местные работяги могут это сделать в два счета».

Мысль была дельной, но тащить сюда какого-нибудь токаря Грыдлю следователю не хотелось. Он не боялся признаться в некомпетентности, но не хотел идти на крайние меры не испробовав всех возможностей.

«А что если…»

Фигаро схватил мел и, не особо задумываясь над тем, что делает, нарисовал в граничном круге еще один: поменьше, с короткими отрезками на краю. Получилось нечто вроде «солнышка» − символ, который следователь уже видел при разных обстоятельствах.

Он положил мел на стол, отряхнул ладони и снова произнес слова заговора.

Эффект последовал мгновенно: раздался глухой удар, потолок над меловым кругом пошел волнами и из него, вереща, вывалилось существо величиной с крупного кота. Другой шлепнулся в центр круга, чудом увернулся от пламени свечи, заверещал и бросился бежать, но наткнувшись на граничный барьер отлетел обратно, заметался, закрутился, точно волчок и, наконец, закрыв лицо руками, сел на пол, с опаской посматривая на следователя сквозь пальцы.

Это был не тот цеховой, которого Фигаро встретил днем ранее; существо было рыжим и выглядело гораздо опрятнее своего сородича: меховая шапочка-колпачок на голове, аккуратная окладистая борода до пояса, теплый ватник с цветной заплаткой на рукаве, новенький инструмент на поясе и ни малейшего запаха алкоголя. Честный работяга.

– Отпустии-и-и-и! − заныло существо, тряся головой. − Ну чего тебе надо?

– Да успокойся ты! − следователь досадливо поморщился. − Поговорим и отпущу. Чего ты трясешься как старая мышь?

– Не на-а-адо кочергой! Не буду я больше! Сталью-матушкой клянусь!! Молотом-дедом!! Ни капли!!

Фигаро вздохнул. Видимо, этот цеховой успел на собственной шкуре прочувствовать воспитательные методы братьев Востров. Он сунул руку в карман пиджака, достал удостоверение следователя ДДД и поднес вплотную к колдовскому барьеру.

Цеховой перестал вопить и принялся внимательно изучать «корочку». Фигаро знал, что Другой сейчас читает невидимые простым глазом знаки, нанесенные на удостоверение в Департаменте: символы Мира, Власти, Силы и личный номер следователя в Другом Реестре.

…Тут необходимо сделать определенные разъяснения: Другой Реестр был, по сути, обычным заклятьем, вмонтированным в эфир Университетом Других Наук еще во времена правления Мерлина Суворого и представлял собой нечто вроде списка колдунов, которым Другие обязаны безоговорочно подчиняться. Разумеется, Другой Первой или Второй категории, типа Демона-Сублиматора или Невидимого Розового Единорога просто схарчили бы следователя вместе со шляпой и ботинками, но на мелочь вроде этого цехового Реестр действовал безотказно. Секрет создания таких заклятий был давно утерян; колдуны современности умели только заносить в Реестр новые имена и убирать их из него, но Фигаро не видел в том большой печали: одному Небу известно с какими существами заключал сделки Колдовской Квадриптих чтобы Реестр заработал.

Цеховой, прочитав содержимое документа, наконец, успокоился, поднялся на ноги и, достав прямо из воздуха маленькую табуретку, уселся на нее, закурив извлеченную из кармана железную трубку с несоразмерно большой чашей. По кабинету поплыл запах пряностей и осенних костров, а Другой, выпустив колечко дыма, любезно поклонился следователю.

– Что ж, колдун, давай поговорим. Я побалакать ой как охоч, да только работа ждет. Так что давай по скорому, ась?

– Можно и по скорому, − кивнул Фигаро. − У меня пара вопросов и ты свободен. Первый: кто убил людей на фабрике? Вот, буквально, за последние шесть лун несколько человек скопытились. Знаешь, кто их так?

– А кто ж, коли не Фабрика? − цеховой произнес последнее слово с большим уважением и явно с большой буквы. − Вреда от них было много, вот и двинули кони ни за здорово живешь.

Следователь задумался. Ответ Другого явно намекал на смерти от несчастных случаев − если бы агентов следственной комиссии при патентном бюро убил человек, цеховой бы так и сказал. Странной была фраза о «вреде» − существо, очевидно, имело в виду, что этот самый «вред» был как-то связан с тем, что люди «скопытились». Но задавать уточняющие вопросы было бессмысленно: Фигаро уже имел опыт общения с Другими и понимал, что надеяться на прямой ответ нет никакой надежды. Голова у этих созданий работала иначе, чем у людей и, в каком-то смысле, беседа с Другим всегда была гаданием на кофейной гуще. По той же причине бессмысленно было спрашивать у цехового кто крадет чертежи у Форинта: Другой, даже если он знал ответ (а, скорее всего, он не знал), выдал бы очередную порцию «народных загадок». Поэтому Фигаро спросил:

– Кто спаивает цеховых?

Другой хмыкнул, затянулся ароматным дымком и сказал:

– Супостат, знамо дело!

Следователь крякнул. Ответ был, в общем, абсолютно логичен.

– Ну ладно, а кто…

В этот момент произошло нечто непонятное.

Раздался глубокий, заунывный вой, в котором Фигаро без труда опознал фабричный гудок. Вот только звук шел, казалось, прямо из стен кабинета и заключал в себе настолько безапелляционный приказ к действию, что следователь дернулся − его тело отреагировало раньше него самого. Хотелось куда-то бежать и что-то срочно делать, вот только было непонятно, что именно.

Воздух над головой цехового помутнел, сгустился, и на мгновение с Фигаро случилась легкая галлюцинация: следователю показалось, что Другой сидит в потоке быстро сменяющих друг друга ярко-красных цифр, водопадом льющихся с потолка. Затем цеховой вскочил на ноги, отряхнулся, совершенно по-человечески помахал Фигаро пушистой лапкой и… выйдя из мелового круга, провалился в пол.

Следователь выпучил глаза: случившееся было за гранью возможного. Цеховой, спокойно преодолевший барьер, способный удержать Легкого Вампира − это не укладывалось ни в какие рамки. Другому явно помогли; его позвала некая внешняя сила, настолько мощная, что даже Фигаро, прошедший полный курс ментальных тренировок Департамента, отреагировал на ее зов.

Следователь вздрогнул и быстро одернул занавески с окна, впуская в кабинет дневной свет. Его била дрожь и дело было не только в недавнем сеансе связи с Другим существом. Он был уверен: тот, кто снял его защитный барьер − не человек.

– Фигаро! Вот вы где!

Винсент Смайл остановился в узком проходе между библиотечными стеллажами и шутливо поднял над головой несуществующую шляпу, глядя на следователя, копавшегося в огромной куче бумаг кое-как втиснув свой широкий зад в узкое библиотечное креслице.

– Смайл? Здравствуйте. − Следователь сделал какую-то пометку в блокноте, перевернул страницу, помусолил карандаш, черкнул что-то прямо на странице книги и, наконец, соизволил посмотреть на главжандарма. − Вы, однако, не торопились.

– Так вас же хрен найдешь. − Смайл подошел к столу и взял в руки один из лежавших на столе журналов. − Ого! «Линза и Затвор» за прошлый месяц! Фигаро, вы решили заняться фотографией? А это ваше? − он схватил прикрытую картонкой фотомашину, которую следователь аккуратно огородил забором из журнальных подшивок и принялся вертеть ее в руках. − Лютецианский «Флер»? Не самый лучший выбор; морально устарел лет пять назад.

– А… Эхм… Нет, я взял в аренду в ателье. − Следователь смутился. − Там были и другие, но если я случайно разгрохаю эту, то не так накладно… А вы тоже разбираетесь?

– Что значит, «тоже»? − Смайл щелкнул запорной пружиной и откинул в сторону заднюю панель фотомашины. − Сейчас все разбираются: девятнадцатый век на дворе… Черт, Фигаро, вы не могли взять кассеты получше? Это ваши снимки?

– Осторожно, они совсем свежие!

– Да ладно вам, все уже давно высохло… Ну вы даете. Сами снимали?

Фигаро насупился и покраснел как вареный рак, но, все-таки, кивнул. Смайл покачал головой и принялся изучать фотографии.

Их было штук десять: ратуша, мост через реку и какая-то узкая окраинная улочка, причем следователь явно проявлял их не в ателье. Снимки пестрели радужными пятнами от дешевого проявителя, половина была сильно передержана, а на одном из фото прямо на шпиле ратуши красовался четкий отпечаток большого пальца: мечта дактилоскописта. Жандарм хмыкнул.

– Ладно, первый блин комом. Но Фигаро, неужели нельзя было сперва прочесть хотя бы «Азбуку фотохудожника»? Или, черт возьми, просто инструкцию из коробки?!

– Я прочитал. − Следователь сделал несчастное лицо. − Но мало что понял. Вот скажите: почему тут белые дырки?

– Это не дырки, а алхимические блики. На жаргоне − «ожоги». Если вы так любите дешевые проявители, то берите хотя бы «Клатч» − его лучше очищают. И всегда подогревайте смесь до нужной температуры: ее указывают на бутылках.

– А почему все зеленое?

– Потому что такие кассеты нужно проявлять при красной лампе… Вот, тут же написано черным по белому: «ИО(К)-2Т». Искусственное освещение, красная лампа, второй тип. А если стоит «У» то это универсальные: можно вообще на солнце проявлять.

– Молодежь… − вздохнул следователь. − В такие моменты особенно сильно чувствуешь свой возраст… Ну а почему тут вот это… вроде как черный песок?

Смайл вздохнул, достал из кармана портсигар и зажигалку, откопал среди бумажных завалов пепельницу, и, присев на край стола, закурил.

– Тут, вообще-то, нельзя… − начал Фигаро.

– Бросьте, мне можно… И если нельзя, то почему в пепельнице столько окурков?

– Ну-у-у…

– И хватит про свой возраст. Я ненамного моложе вас… Так вот: в некоторых фотокассетах вместо серебра используются заклятья…

– Знаю.

– Отлично. Если кассета чисто алхимическая, то в местах резких контрастных переходов на снимках будут видны черные точки сернистого серебра − вот как здесь. А если кассета зачарована, то там будет градиент − вот как тут. Видите, вроде как теневая «лесенка»? Некоторые фотохудожники, кстати, любят именно зачарованные кассеты, говорят что снимки выходят более естественными. Почитайте «Фотографическую переписку», там настоящие баталии по этому поводу… Хотя, конечно, правильным считается использование исключительно алхимических реактивов. Поэтому некоторые фотомашины, например наш «Винтаж» или немецкий «Штайлер» вообще не предназначены для зачарованных кассет… У вас еще есть вопросы?

– А?.. Да, есть парочка. Я вас не утомил?

– Ну что вы! − Смайл засмеялся. − На эту тему я могу говорить часами… Не переживайте Фигаро, мы еще сделаем из вас настоящего фотохудожника!

– Да я, вообще-то… А вот скажите: почему тут все такое… м-м-м… расплывчатое? Башня ратуши, вроде, ничего получилась, а вот люди как простыни.

– Это зависит от выдержки. Вот смотрите: видите этот рычажок с циферками? Тут-то она, родимая, и выставляется… Хм, однако, не такой уж и плохой этот ваш «Флер»: выдержка до один-шестьдесят включительно… В общем, если коротко: выдержка определяет время, в течении которого свет попадает на открытую фотокассету. Раньше на кассетах делали такие специальные шторки на пружине, а сейчас они стоят за объективом. Если шторка открыта долго, то движущиеся предметы получатся размытыми, потому что свет отраженный от них ляжет вдоль всей светочувствительной поверхности кассеты… Ну, знаете, если быстро махать факелом, то он станет похожим на огненную черту? Вот так и здесь, тот же, примерно, принцип.

– А если сделать эту вашу выдержку очень короткой? Снимок получится четче?

– Правильно. Но будет очень темным. Хотя это, конечно, зависит от освещенности.

– Ого! Занятно! А вот эти буковки на картонке? На обратной стороне снимка? Это проставляет сама фотомашина?

– Да. Там есть такой игольчатый валик, он-то их и ставит. Это нужно для профессиональных фотохудожников − очень удобно корректировать настройки если снимаешь тот же самый ракурс.

– А что они означают?

– Первые три цифры это режим в котором был сделан снимок. Три нуля − вот как у вас на этой фотографии − это минимальная выдержка, превосходная освещенность и максимальная дальность. Потом идут еще три цифры: марка фотомашины в международном каталоге. Кустарные машинки ее никогда не ставят: за подделку номера марки − сумасшедший штраф. И последние две: тип используемой кассеты: ноль-один − зачарованная кассета, десять − зачарованная высокого качества, один-один − чистая алхимическая кассета стандартного образца… Видите, вот тут на кассетах такие зубчики? Они попадают в пазы над валиком и он проворачивается на нужный оборот…

Фигаро молча кивал и что-то неустанно строчил в своем блокнотике. Закончив он благодарно взглянул на жандарма и сердечно пожал ему руку.

– Смайл, вы меня спасаете. В этих журналах все такое… непонятное.

– А вы не с них начинайте, − посоветовал Смайл. − Прочтите для начала «Начинающему фотохудожнику» Штульфа или «Азбуку света» Винзеля. Я сам так начинал… Но я одного не пойму: неужели вы пригласили меня сюда поговорить в ваших успехах на ниве фотографии?

– Ну что вы! − следователь достал трубку и кисет. − Конечно нет. Хотя вы мне здорово помогли… У меня будет еще одна просьба…

– Опять?! − Смайл схватился за голову. − Вам мало этой комедии с охраной чертежей, которую я вчера устроил?!. Кстати, я хорошо сыграл, как вы думаете?

– Отлично, просто отлично, − заверил Фигаро. − Вы просто настоящий театрал. Не факт, конечно, что нас подслушивали, но такую возможность никогда нельзя полностью отбрасывать… Но то о чем я вас попрошу не займет много времени и не требует вашего личного участия… Ну, почти не требует.

Смайл закрыл глаза. На его лице проступило выражение глубокого страдания. Почти как при зубной боли.

– Чего вы хотите? − простонал он.

– О, сущие пустяки! Я хочу чтобы завтра вы явились на Пружинную и сделали публичное заявление. Суть такова: вам срочно необходимо проверить личные дела всех работников фабрики на должности не ниже старших мастеров. Никаких объяснений вы давать не намерены, дабы не нарушать секретность дела. Всем работникам фабрики запрещено покидать город до окончания расследования.

Смайл закрыл лицо руками и выглянул в щелочку между разведенными пальцами.

– Что-то еще?

– Да, кое-что. Около половины пятого вечера вы вызовите двух крепких жандармов из управы. Постарайтесь, чтобы они были одеты в штатское, но выглядели при этом как жутко официальные господа. Заявите − опять-таки публично − что вы конфискуете одно из личных дел до особого распоряжения а архив бюро по кадрам опечатываете, как минимум, до завтрашнего вечера. Возьмите с собой папку − любую папку − и унесите, но обязательно так, чтобы не было видно, чье именно это дело.

– Ага. − жандарм глубоко затянулся сигаретой и раздавил окурок в пепельнице. − Я, кажется, понял, чего вы хотите добиться. Вы думаете, что у предполагаемого шпиона и убийцы сдадут нервы и он, запаниковав, наделает глупостей? Бросьте. Если он профессионал, то это будет просто очередной дешевой комедией, а этот ваш шпион посмеется над нами в кулачок.

– Вы правы, Смайл. Но я не закончил. Господин Форинт попросит вас поместить его драгоценные чертежи в хранилище управы на время расследования. А вы откажетесь. Сперва. А потом попросите пару дней на получение разрешения от начальства.

…Кабинет Франсуа Форинта, ответственного директора и совладельца тудымской Пружинной фабрики располагался на пятом этаже административного корпуса номер два и одной из своих стен выходил прямо в цех окончательной сборки. Эта стена представляла собой сплошное стекло − Форинт в редкие свободные минуты страсть как любил наблюдать за работой отлаженного механизма сборочного цеха. Это успокаивало его нервы. Из тех же соображений на стекло было наложено заклятье полной звукоизоляции с пожизненной гарантией. Это, правда, не особо помогало: звуки прекрасно проникали в кабинет через камень стен и железную арматуру, но фабрикант не жаловался, похоже, воспринимая фабричный шум примерно так же, как механик воспринимает грохот парового двигателя: шумит − значит работает, значит, все хорошо.

Впрочем, сейчас, в самый глухой час ночи, когда пульс Пружинной замедлялся до едва слышного биения горячего воздуха за отопительными решетками и редких щелчков остывающего металла в цехах, в кабинете было тихо. Тихо и темно; только кое-где на громадах станков чернеющих за стеной-окном тускло мерцали зеленые лампы служебной сигнализации.

По длинному, полному теней коридору ведущему к дверям кабинета директора двигалась темная фигура.

Это был человек в черном плаще, больше, однако, похожем не на монашеские одеяния, а на маскировочные халаты армейской разведки: ткань плотно облегающая руки и ноги, широкий пояс со множеством пристяжных сумочек и высокий капюшон, полностью скрывающий лицо. Следователь ДДД Фигаро мгновенно опознал бы в этом наряде форму королевского спецотряда «Ночные Снайперы» − не хватало только винтовки класса «Осирис» за спиной.

Ковер на полу сам по себе глушил шаги, но человек двигался настолько бесшумно, что впору было заподозрить его в нематериальности: так мог бы двигаться призрак или иллюзия. Ну, или кто-то, кому хватило денег на персональный колдовской глушитель звука.

Фигура в плаще остановилась перед дверью директорского кабинета и некоторое время стояла неподвижно. Затем таинственный ночной посетитель положил руку в перчатке на дверную ручку и нажал на ее позолоченный рычаг отлитый в виде львиной лапы.

Ничего не произошло − дверь была заперта. Человек тихонько вздохнул и достал из внутреннего кармана длинный зеленый стержень, похожий на карандаш-переросток, которым затем слегка коснулся замка.

Что-то сухо щелкнуло; стержень заискрил и сменил цвет на красный. Человек в плаще чертыхнулся и спрятал странное приспособление в карман, достав вместо него похожий стержень, только потоньше, цвета графита, который сунул прямо в замок.

Раздалось шипение и замок мгновенно раскалился добела, а затем с печальным хрустом вывалился внутрь кабинета, оставив после себя огромную дыру в окованной железом двери. Запахло паленым ворсом. Ночной взломщик толкнул дверь − та даже не скрипнула − и вошел в кабинет.

Человек в плаще аккуратно прикрыл за собой дверь, потушил каблуком сапога тлеющий ковер, обогнул огромный стол для заседаний, попутно подвинув на место одно из кожаных кресел на колесиках, и, подойдя к висящему на стене портрету с которого хмуро взирал увешанный медалями господин с внушительным животом и обвислыми щеками, резким жестом толкнул позолоченную раму. Зашуршали по скрытым направляющим невидимые ролики и портрет, словно дверца шкафа, отъехал в сторону, открывая взору черный квадрат стенного сейфа.

Здесь, у дальней стены, было довольно светло: одинокая лампа в цеху посылала в кабинет тусклый электрический луч. Ночной посетитель провел пальцем по поворотному механизму замка, похожему на водяной вентиль, чуть слышно усмехнулся и принялся уверенно вращать пальцем кодовый диск. Вж-ж-жж! Пауза. Вж-ж! Пауза. Когда механизм прожужжал восьмой раз замок щелкнул и освободил стопорный шпенек. Человек в плаще крутанул ручку и, открыв массивную дверцу сейфа, достал из его недр длинный черный тубус.

В этот момент под потолком вспыхнул свет.

Человек в плаще резко обернулся.

У стенного выключателя стоял низенький человечек лет пятидесяти, одетый в черное зимнее пальто. На его голове красовался потертый котелок горчичного цвета, лихо заломленный за ухо, а на полу, у ног обутых в тяжелые коричневые ботинки, стоял саквояж, похоже, побывавший под колесами паровоза. Человечек усмехнулся и помахал ручкой.

Человек в плаще (теперь стало видно что его тело покрывает легкая черная дымка явно колдовского происхождения, полностью скрывавшая лицо и смазывающая контуры тела) молниеносным жестом схватил свободной рукой неприметный амулет болтавшийся на шейной цепочке и… исчез. Вот он только что стоял возле открытого сейфа а в следующий миг темная фигура с тубусом в руке словно растворилась в воздухе, оставив после себя только облачко дыма с сильным запахом озона. Раздался топот невидимых ног, дверь кабинета распахнулась сама собой а в следующий миг…

– Флафф! Куда вы так спешите?

Тишина. Одна длилась долго, очень долго, а затем человек в плаще материализовался в дверном проеме. Что-то щелкнуло и черный флер, скрывающий его фигуру без следа растаял в воздухе. Ночной взломщик откинул капюшон на спину и обернулся.

– Добрый вечер, Фигаро.

– Добрый вечер, господин Флафф. Или точнее сказать, ночь − первый час на дворе.

Представитель следственного комитета при патентном бюро Серафим Флафф улыбнулся и, сделав шуточный реверанс, подошел к столу для заседаний, где уселся в одно из кресел, положив ноги на стол. Тубус, только что украденный им из сейфа, Флафф по-прежнему держал в руках, перебрасывая его из ладони в ладонь, точно горячую картофелину.

Старший следователь Департамента Друг Дел Александр Фигаро подхватил свой любимый саквояж и сел в кресло напротив Флаффа. Пружины кресла негодующе взвизгнули − несмотря на свой рост весил следователь немало.

Некоторое время они молча рассматривали друг друга: Фигаро задумчиво-иронично, а Флафф слегка улыбаясь кончиками губ. Больше всего следователя нервировало выражение лица Флаффа − на нем решительно ничего нельзя было прочесть. Это было лицо профессионального игрока в покер.

Наконец Флафф сказал:

– Ладно, Фигаро, рассказывайте как вы меня вычислили.

– Ну, − хмыкнул следователь, − мне, можно сказать, помогла ловкость рук и старые связи… А все-таки хорошо, что я получил доказательства раньше, чем вы влезли в этот сейф. Я так и знал, что у вас будет что-то вроде невидимости… Черт, да у вас с собой мог оказаться персональный блиц-заряд! Увидеть как вы растворяетесь в воздухе перед толпой вооруженных жандармов так и не показав лица − ох и идиотом же я тогда бы выглядел!

– Это точно. − Флафф хохотнул. − Но вы не ответили на мой вопрос. Как вы выяснили что именно я таскаю эти чертовы бумаги?

– А я бы до сих пор это выяснял, если бы вы не попытались направить меня на поиски несуществующей секты подсунув поддельные фотографии.

– А с чего вы решили что они поддельные? − Брови Флаффа полезли на лоб. −А, так вот оно что! Это вы их стырили… А я все думал − и куда это я мог их засунуть?

– Я. А вы и не заметили! − похвастался следователь. − Я показал ваши снимки с «сектантами» одному… специалисту с фабрики. И он объяснил, что на них нет ничего криминального. Так, обычные моменты из жизни Пружинной. Странными были только символ на агрегате и эфирный вихрь.

– О! А вам не приходило в голову что они могли отпечататься на колдовских кассетах? А, точно − вы же не специалист…

– Я − нет. Зато, как оказалось, эта фототехника за последнее время стала просто-таки повальным увлечением и теперь специалистов по ней можно найти чуть ли не за каждым углом. А уж сколько книг и журналов понаписали − за всю жизнь не прочесть!.. Так вот, Флафф, ваша фотомашина вообще не предназначена для съемки на колдовские кассеты. Если такую кассету вставить в ваш «Пентаграмм» то задняя крышка просто не закроется. Там есть такая иголочка…

– Да знаю я. Но вот вы, похоже, не знаете, что машинка легко переделывается под любые кассеты обыкновенной отверткой.

– …что автоматически снимает ее с пожизненной гарантии. Нет, Флафф, не стали бы вы ковырять свой дорогущий «Пентаграмм» всякими отвертками. Но дело не в этом. Вот, взгляните. − На стол полетел снимок где над пылающей жаровней закручивалась светящаяся спираль. При такой выдержке все движущиеся предметы размыты, а эфирный вихрь − самая быстрая штука на снимке! − кажется неподвижным. А уж какая невероятная четкость!

– М-да, − Флафф вздохнул, − об этом я как-то не подумал.

– …а для правки снимка вы использовали специальную пасту для ретуши − про нее я сам в журнале вычитал. Она просачивается под защитную поверхность. Аккуратно так рисовали − точечка к точечке − загляденье! Только вот эта паста под красной лампой флюоресцирует.

– Неплохо. − Флафф кивнул. − Признаться, я сам виноват: не ожидал такой прыти от провинциального следователя, привыкшего гонятся за приведениями. Привык, понимаете ли, иметь дело с местной жандармерией и расслабился. Я потому-то и принял весь этот спектакль с жандармом и «перепрятыванием чертежей» за чистую монету − ну не мог я поверить в то, что это все чья-то придумка… Но вы не договариваете, Фигаро. Сами по себе поддельные фотографии − никакое не доказательство. Ну подсунул я их вам − что с того? Это не делает меня преступником.

– Не делает. − Следователь согласно кивнул. − Поэтому я отправился на телеграфную станцию и связался с моим непосредственным начальником, дражайшим господином Андреа Пфуем, комиссаром столичного отделения ДДД. Кстати, в этом чертовом городишке нет прямой междугородней связи, поэтому мне пришлось потратить на «молнии» целых десять империалов и теперь я должен господину Андреа бутылку испанского коньяка и стол в столичном «Колдуне и Котле», а это, сами понимаете, недешево. Комиссар таких долгов не забывает… Но суть в том, что почтеннейший господин Андреа имеет старые связи в министерстве внутренней безопасности. Он связался со своими людьми, оттуда, в свою очередь, надавили на ваше начальство и уже через час я получил автографическую распечатку согласно которой ни один − слышите, Флафф? − ни один из погибших за последние полгода на фабрике людей не был сотрудником следственной комиссии патентного бюро. Даже их документы, до сих пор хранящиеся в местной жандармерии, оказались фальшивыми, равно как и пачка командировочных ордеров на их имена − ума не приложу, как их вообще пропустила ваша контора. Из чего следует вывод что эти люди… − Фигаро внимательно посмотрел на Флаффа, грозно насупившись.

– …мои личные агенты. − Флафф даже не повел бровью. − Кстати, работавшие на меня уже довольно давно.

– Но зачем?! − Фигаро всплеснул руками. − Зачем кого-то сюда посылать если вы и сами прекрасно могли таскать эти проклятые чертежи, что, кстати, только что прекрасно продемонстрировали? Зачем весь этот цирк с работой под прикрытием?! Я понимаю зачем вам поддельные ордера − показывать местной администрации, дабы у этих ваших подставных не было проблем с фиктивным наймом. Но зачем?!

– А почему вы уверены что дело в чертежах?

Фигаро замолчал, оборвав себя на полуслове и насторожено уставился на Флаффа, выражение лица которого с самого начала этой беседы не изменилось ни на йоту. У следователя по спине пробежали мурашки. Флафф был субтильным человеком, но Фигаро пришло в голову сравнение с медведем − тварью, которая будет ластиться к вам и разрывать вас на части с одинаковым выражением морды.

Флафф же, тем временем, не снимая ног со стола, отложил тубус в сторону и достал из внутреннего кармана портсигар. Продул кончик сигареты, щелкнул зажигалкой, прикурил, и некоторое время, прищурившись, глядел на венчик керосинового пламени, пуская дымные кольца.

– Вы проделали отличную работу за эти несколько дней, Фигаро, причем большую ее часть − вообще не выходя из кабинета. Вы молодец и я с удовольствием бы нанял вас на постоянной основе, но, боюсь, вы откажетесь. Я даже не стану настаивать − ваш тип людей мне слишком хорошо знаком. Такие как вы ни к чему не стремятся; они тихо плывут по течению, не выискивая возможностей и не желая выпрыгнуть за пределы своего уютного болотца. Вы как муравьиный лев − сидите в этом захолустье и ждете пока в вашу воронку что-нибудь не свалится…

Флафф погасил огонь зажигалки и выпустил в потолок длинную струйку дыма. Затем сказал:

– Вы думали что на фабрике действует шпион, крадущий разработки конструкторского бюро Форинта − потому что так думал сам Форинт. Он нанял вас искать шпиона и вы честно искали шпиона. Когда я попробовал подсунуть вам эту историю с сектой, вы из всех сил начали от нее отбрыкиваться − ведь это заставило бы вас двигаться в неудобном направлении… Нет-нет, не надо возражений! Я понимаю: в конечном счете именно ваше ослиное упрямство привело вас сегодня в этот кабинет. Но мои люди гибли не понарошку. И совершенно жуткие эфирные напряжения в цехах фабрики тоже реальны. Однако вы предпочли ловить шпиона а не заниматься своими прямыми обязанностями следователя ДДД. И вот вы здесь.

Флафф замолчал, стряхнул сигаретный пепел прямо на ковер и взял в руку тубус.

– Эти чертежи… Да, с них все начиналось. Но моя задача была вовсе не в том, чтобы похитить разработки, а в том чтобы это стало достоянием общественности. Мне не повезло − я не принял в расчет связи и деньги Форинта − местным газетчикам заткнули пасти пачками ассигнаций и скандала не вышло, хотя редакция «Тудымского Вестника» получила доказательства кражи. Поэтому пришлось тащить сюда моих подопечных… Фигаро, вы и представить себе не можете, что они делали! Выводили из стоя целые сборочные линии, портили документацию, спаивали цеховых, срывали сроки… черт, да они даже минировали агрегаты! И что? Что в итоге?! Взрывчатка не взрывается, станки чинятся сами по себе, темпы производства не падают а растут сумасшедшими темпами! А мои люди гибнут!!

– Но…зачем? − выдавил из себя следователь. − Зачем вам это понадобилось?!

– Это нужно не мне лично, как вы понимаете, а моему работодателю. Видите ли, Фигаро, предприятие, которое не в состоянии защитить свои разработки недолго пробудет в списках у заказчиков. Его репутация будет раздавлена, его рыночная стоимость упадет и, в конце концов, Форинт был бы вынужден объявить Пружинную банкротом. Ее бы продали за бесценок, а эта чертова фабрика, если вы не знали, на сегодняшний день − самое дорогостоящее предприятие в губернии… Но вместо этот в грязь была втоптана моя репутация. Моя! Меня посылают саботировать производство, а в результате оно вырастает в разы! Акции Пружинной тяжелеют с каждым днем, на Пружинную засматриваются иностранные инвесторы, Пружинная готовит технологический прорыв в металлургии, Пружинная, в конце концов, получает заказы на годы вперед! Вы знаете как тяжело сегодня купить металл у шахтерских картелей? Железо еще лежит в земле в виде руды, но оно уже продано и через пять лет − пять лет Фигаро! − отправится к заказчику. Новые шахты открываются каждый год, но это не удовлетворяет потребности Королевства в металле, напротив − его все сложнее и сложнее купить! Дьявол, даже нефть, которая всего двадцать лет назад была абсолютно убыточной внезапно начинает приносить доход! Керосин уже покупают десятками тонн − тонн, Фигаро! Алхимия, которая еще вчера была делом кустарей-одиночек становится промышленной отраслью! Более того − алхимии учат уже не в Университете Других Наук, а в Технологическом колледже! Мир слишком быстро меняется. И вот в один прекрасный день фабрикант, что всю жизнь получал доход производя скобяные изделия, угольные утюги, подковы и арматуру просыпается и вдруг понимает что в рамках современных реалий он больше не существует. Вымер как птица дронт, а мелкие заводчики, что клепали никому не нужные керосиновые двигатели на пару цилиндров и тянули медную проволоку − его конкуренты на рынке! Даже не конкуренты − они бьют его вчистую! И когда представитель шахтерской гильдии, что еще вчера кланялся в коридоре и целовал ручку вдруг начинает цедить сквозь зубы что, мол, может пересмотреть контракты в одностороннем порядке, подрядчики исчезают с горизонта, наплевав на все договоренности, а хозяин керосинового заводика, который недавно не мог поменять рессоры на своем ландо изволит кушать с тобой в одной ресторации, становится ясно, что мир изменился окончательно и бесповоротно. И вот тогда ты понимаешь, что пришла пора играть грязно. Потому что в противном случае ты вообще выйдешь из игры.

– И сколько вам заплатили, извините за любопытство?

– Заплатили? − Флафф хохотнул и подбросил на ладони тубус. − Вот моя плата. Вы даже не можете себе представить сколько я выручу за эти бумажки. Хватит даже внукам… Нет, Фигаро − мир изменился. Изменился настолько, что порой становится страшно.

– О… − Следователь усмехнулся. − Тогда, боюсь, вам придется требовать себе стандартный оклад. Чертежей там нет.

Флафф замер, точно парализованный, а затем принялся дрожащими руками раскручивать тубус. Две половинки черного цилиндра упали на стол и…

Пусто. Внутри тубуса не было ничего.

– Черт. − Флафф криво осклабился. − Ваши штучки?

– Мои. Чертежи в сейфе конструкторского бюро. Это просто приманка, не более. Равно как и показуха с «охраной ценного груза». Этот момент мы с Форинтом обговорили сразу после того как я согласился на него работать.

Флафф выдержал удар достойно. Лишь на мгновение по его маске безразличия пробежала трещина, а в следующее мгновение на лицо шпиона вернулась прежняя полуулыбка. Небрежным движением он отшвырнул половинки тубуса в сторону и раздавил окурок о лакированную столешницу.

– Ну-с, − Фигаро потер ладони, − а теперь приступим к рутине. Как скоро вы можете связаться со своим нанимателем и… Что? Что такое? Что здесь смешного, Флафф?

Представитель следственного комитета при патентном бюро Серафим Флафф хохотал. Он смеялся громко, во весь голос, хлопая руками по коленкам и запрокинув голову назад так сильно, что его ходящий ходуном кадык, казалось, вот-вот прорвет кожу шеи. От смеха из глаз Флаффа потекли слезы и ему пришлось доставать платок.

Отсмеявшись шпион трубно высморкался и, спрятав платок в карман плаща, весело взглянул на следователя.

– Фигаро, неужели вы думаете, что все будет как обычно? Что мой наниматель встретится с Форинтом, они выпьют на посошок, посудачат и обсудят размеры неустойки?

– Но…

– Вы только что лишили меня огромной суммы денег и поставили под удар мою работу на Пружинной фабрике. Это очень плохо, Фигаро, очень. Но если вы думаете что выиграли, то вы либо безнадежный оптимист, либо дурак…

– Вы…

– …а теперь медленно поднимите руки и держите ладони так, чтобы я их видел.

…из-за поднятых кверху рук пиджак на животе следователя комично встопорщился, грозя оторвать единственную пуговицу, которую Фигаро поленился расстегнуть, когда садился в кресло. В кабинете было довольно прохладно − отопление на ночь прикручивали на самый минимум − но следователь чувствовал, как по его спине ручьями стекает холодный пот. Дуло пистолета, глядевшее прямо ему в лоб, казалось несоразмерно большим и вызывало самые паскудные чувства.

– Ненавижу эти моменты… − пробормотал Фигаро отдуваясь.

– Вы о чем? − полюбопытствовал Флафф, взводя курок большим пальцем. Пистолет он держал в левой руке, хотя сигарету, как припоминал следователь, всегда только правой.

«Вот интересно, как мне сейчас поможет это ценнейшее наблюдение?», подумал следователь, а вслух сказал:

– Ненавижу, когда меня начинают убивать. Это… м-м-м… нервирует.

– Ничего, нервничать вам осталось всего ничего. Сейчас отсюда вылетит птичка…

– Минутку! Погодите! − выдохнул следователь. − Если вы уж собрались меня пристрелить, то хоть объясните за каким лядом вам это понадобилось?

– О? Все достаточно просто: мне не удалось похитить чертежи, а все попытки саботажа мистическим образом провалились. Однако, если в кабинете Форинта будет убит следователь Департамента Других Дел, то замять эту историю уже не получится. Завтра об этом будут орать все газеты, включая столичные. Форинт окажется втянут в такой скандал, что любой срыв контракта по срокам в сравнении с этим − сущий пустяк.

– Но неужели вы думаете, что вас при этом не схватят? Убийство следователя ДДД − это уже не шутки. За дело возьмется Орден Строгого Призрения, они подключат ауромантов, эфирных чтецов и еще бог весть кого. Вас схватят, Флафф, вы даже не успеете выехать из Королевства.

– Вот тут вы заблуждаетесь. − шпион самодовольно усмехнулся. − Спустя час я через экстренный блиц-коридор попаду к моему нанимателю, получу расчет за выполненную работу и новые документы, а еще через час буду попивать коктейли на пляже в Греции или еще в какой-нибудь виноградно-пляжной стране, где есть море, песок и нет договора об экстрадиции.

– Но если кто-нибудь узнает о том что здесь действительно случилось, это не даст вашему нанимателю ничего, − пропыхтел Фигаро. − Вам не приходило в голову что все собранные мной материалы я оставил своим доверенным лицам? Менее чем через пятнадцать минут здесь будут люди из жандармерии. Найдя мое бездыханное тело они сразу сообщат в Орден, блиц-трансляцию заблокируют по всему Королевству и вас возьмут за жабры менее чем через сутки.

Флафф нахмурился.

– Вы блефуете, Фигаро. Последний раз блиц блокировали пятьдесят лет назад, после покушения на Их Величества. Вы думаете, ради вас Орден задействует такие ресурсы? Не смешите! Да никто даже не знает что вы здесь!

– Вообще-то Флафф, вы очень сильно ошибаетесь. Вы хорошо импровизируете, но не учитываете той возможности, что я…

Следователь оттолкнулся ногой от ножки стола почти сразу после слова «возможности», продолжая говорить уже тогда, когда кресло в котором он сидел падало на пол.

Расчет Фигаро был прост, и опирался на три фактора: во-первых, он узнал оружие Флаффа − армейский «Бульдог» переделанный под трехлинейный винтовочный патрон. Этот пистолет при удачном попадании проделывал прямо-таки неприлично огромные дыры, но отличался стремящейся к нулю меткостью. Во-вторых, следователь заговаривал шпиону зубы не только из страха: держать в вытянутой руке массивный пистолет было тяжело, и как только запястье Флаффа дрогнуло, Фигаро сразу же начал действовать.

Третьим фактором была удача.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве кабинета был просто оглушительным. Рука шпиона дернулась и пуля ушла гораздо левее кресла со следователем, вдребезги разбив панорамное окно. В цех хлынул стеклянный ливень; по корпусам станков защелкали осколки.

Выругавшись, Флафф одним махом перелетел через стол…. и едва не получил пулю между глаз − падая следователь успел достать из кобуры револьвер. Шпион инстинктивно пригнулся и пару секунд Фигаро и Флафф смотрели друг другу в глаза. Затем Флафф снова выстрелил.

Шпион был ловчее, следователь − опытнее. Армейские навыки не подвели: Фигаро откатился в сторону как только рука Флаффа пришла в движение, попутно послав в сторону шпиона еще одну пулю − просто для устрашения.

Он попал − абсолютно случайно. Пуля ударила Флаффа чуть левее солнечного сплетения… и отскочила. Кинетический щит − высшая школа сопромага. Похоже, у шпиона колдовским было даже исподнее.

Однако пуля зачарованная на крови повешенного в полнолуние убийцы − штатный боеприпас следователя Департамента Других Дел − не дала щиту Флаффа сработать как надо: он отразил пулю но не скомпенсировал ее импульс. Шпион, комично дрыгая ногами, отлетел в сторону.

Баллистическая травма − неприятнейшая штука. Следователь был уверен, что у Флаафа, как минимум, сломано ребро, а то и два. К сожалению, какой-то из бесчисленных амулетов шпиона уже среагировал: зеленое свечение вспыхнувшее вокруг фигуры сотрудника следственной комиссии явно было побочным эффектом действия лечебных чар.

Фигаро почувствовал волну подступающей паники: дело было плохо. Кинетический щит, в принципе, можно было перегрузить, но для этого во Флаффа нужно было палить, как минимум, из тяжелого пулемета. Шпион был практически неуязвим, а вот следователь − нет.

В голове у Фигаро молнией пронеслись слова комиссара Андреа Пфуя: «…запомните, остолопы: если вы не стреляете, значит, перезаряжаетесь, если не перезаряжаетесь, значит, двигаетесь, если не двигаетесь, значит, вы уже покойники». Следователь поднялся на ноги и, не давая себе времени на лишние раздумья, разбежался и прыгнул в разбитое окно.

Флафф, который, разумеется, увидел сие самоубийственное действо, слегка сморщился в ожидании глухого шлепка − до пола цеха лететь было далековато. Вместо этого он услышал нечто странное: жужжание хорошо смазанных шестеренок и металлический лязг. Шпион встал − целебное заклятье уже устранило начинавшееся внутреннее кровотечение и почти закончило сращивать ребра − и подошел к окну.

Выстрел. Пуля просвистела почти у самого уха Флаффа выбив из стены фонтанчик штукатурки. Шпион тут же отскочил в сторону, успев при этом заметить стальное плечо монтажного мостика, на котором развевалось черное пальто следователя. Фигаро, похоже, выбил стопор и теперь уезжал на мостике куда-то вглубь цеха.

Флафф сплюнул − крови в слюне почти не было − и послал следователю вслед четыре пули. Он тщательно целился, но в цеху было темно, а в кабинете Форинта ярко сияли лампы и попасть в быстро движущееся размытое пятно оказалось не так-то просто. Тогда шпион быстро перезарядил пистолет (он использовал почти такую же пружинную перезарядку как и та, что стояла в кобуре у Фигаро) и шагнул из разбитого окна в темноту цеха. У самого пола зачарованные сапоги погасили скорость падения и шпион, мягко коснувшись ногами вытертого до блеска кирпича, включил заклятье ночного зрения. В амулете оставался всего один заряд − минут на десять, но Флафф был уверен, что этого ему хватит с головой.

Фигаро не питал особых иллюзий по поводу исхода этого противостояния: сражаться с таким противником как Флафф было равносильно кавалерийской атаке на паровой танк. До цеховых ворот было метров сто, но прыгая на монтажный мостик он здорово подвернул ногу соскользнувшую с металлической скобы. Нога не была сломана, но связки следователь дернул порядочно.

Доковыляв до громады штамповочного пресса он укрылся за толстым железным щитом, который защищал дорожку для вагонеток от масляных брызг − и вовремя: по стали, высекая фонтаны искр, чиркнула пуля. Флафф, очевидно, прекрасно видел в темноте; такие мелочи, как заклятье ночного зрения умел наколдовать даже сам Фигаро… будь у него чуть больше времени и возможность сосредоточиться.

Следователь осторожно выглянул в щель между щитом и прессом. В темноте тут же сверкнул выстрел: похоже, Флафф, не скрываясь, шел по проходу между сборочными конвейерами. Фигаро прицелился и послал в сторону вспышки все оставшиеся в барабане пули − огонь на подавление.

– Фигаро, вам не надоело? − в голосе Флаффа явственно слышалось веселье. Судя по звуку, шпион был где-то метрах в десяти от укрытия следователя.

– А вам? − Фигаро утопил револьвер в кобуре − щелкнула пружина перезаряжающего механизма.

– Ну, не думаю, что это долго продлится, − резонно заметил шпион стреляя по щиту на уровне головы следователя. На стальном листе появилась вмятина; металл гулко загудел. Фигаро показалось, что вибрация пронзила даже его зубы − непередаваемо мерзкое ощущение.

Еще выстрел. На этот раз пуля таки пробила щит, чудом не задев следователя и свалив на пол самодельную жестяную масленку, которую кто-то оставил на верстаке рядом со станком. Флафф, который теперь стоял почти вплотную к укрытию Фигаро, щелкнул языком.

– Фигаро! Выходите и, клянусь вам, я сделаю все чисто! Вам меня не пристрелить, могли уже и сами догадаться!

Следователь не ответил; он был занят тем, что, сплетя пальцы в замысловатое подобие кукиша, начитывал заклятье. «Гримпенская трясина» − сложная и жутко неудобная в использовании штука из «Основ сопромага для второго курса общей метафизики». Это заклятье никогда не получалось у Фигаро с первого раза, но он просто не видел, чем еще мог бы жахнуть по Флаффу − любое прямое воздействие, скорее всего, провалилось бы, а у следователя не было времени на эксперименты. Он поднял руки вверх, а затем мягко опустил ладонями книзу, громко выкрикнув завершающее Слово.

Колдун-профессионал услышав вопль «База-два-плюс-плюс!» среагировал бы мгновенно: прыжок в сторону и, при удачном стечении обстоятельств, старания колдуна пропали бы втуне. Но Флафф не был профессионалом. Он был простым пользователем, «волшебным чайником» на колдовском жаргоне, или, проще говоря, человеком, привыкшим использовать уже зачарованные кем-то предметы. Единственное, что хорошо умели «чайники» − активировать наложенные заклятья; тоже непростая наука (кроме шуток), однако колдуном Флафф не был ни на полпальца.

Поэтому в ответ на крик следователя шпион лишь удивленно поднял брови, а в следующее мгновение понял, что не в состоянии сдвинуться с места. Флафф удивленно опустил взгляд и похолодел: его сапоги ушли в пол почти до голенищ. Сам же пол вел себя не как порядочная твердая поверхность − неколебимо и прочно, а более напоминал лужу вязкой грязи, еще сохранившую изначальные цвет и фактуру темно-красного кирпича.

..Если бы следователь направил заклятье − любое заклятье − прямо во Флаффа, то, скорее всего, это не возымело бы никакого эффекта: даже если сбросить со счетов колдовскую защиту (которая у шпиона явно имелась), на сотруднике следственной комиссии «висело» такое количество самых разнообразных заклинаний, что даже шаровая молния просто распалась бы на составляющие не успев долететь до цели. Однако «Гримпенская трясина» действовала косвенно, трансформируя материю поверхности на которой Флафф стоял. Это давало следователю неплохие шансы. Но больше всего Фигаро поразил сам факт успешного колдовства: он был уверен, что «Трясина» сорвется, развеется без следа, что допустил кучу ошибок при ее сотворении, но… Заклятье вышло чисто, без сучка, без задоринки, легко и красиво, словно…

«Словно мне помогли», подумал следователь. «Мне явно помогли, причем профессионально − на низких эфирных уровнях. Но кто?»

– Эй, Фигаро!

Следователь поднял глаза и обомлел: прямо над его укрытием завис Флафф.

Шпион стоял в воздухе так же легко и непринужденно, как если бы под его сапогами, подошвы которых ярко светились, был твердый каменный пол. Левитация, будь она неладна.

Флафф улыбнулся и бросил в следователя стальной шар размером с кулак. Шар ударился о пол и, вертясь точно волчок, медленно подкатился к Фигаро.

Алхимическая бомба.

Следователь заорал. Бомба, наконец, перестала крутиться, тихо хлопнула, выбрасывая медный цилиндрик запала и… ничего не произошло.

Снаряд Флаффа не взорвался.

Фигаро сглотнул вставший поперек горла ком, чувствуя, как накатывает нервное онемение, как медленно, точно во сне, двигаются руки и ноги. Он чудом избежал смерти, но понимал, что ее коса, только что просвистевшая в дюйме от его макушки, все еще занесена над ним, что нужно вставать, прятаться, бежать, но не мог заставить себя даже подняться на ноги: слишком силен был пережитый шок.

Выстрелы. Пули засвистели совсем рядом; одна из них хлопнула следователя по носу тугой струей воздуха и, срикошетив от пола, ушла куда-то под станки. Это немного привело Фигаро в чувство, во всяком случае, у него хватило сил встать.

Выстрел! Рикошет! Ругань Флаффа, щелчок перезаряжающего механизма.

Следователь посмотрел вверх: прямо ему в лицо глядело дуло пистолета. Грохнул выстрел и…пуля отскочила от невидимой стены над головой Фигаро, почти тут же потеряв скорость и звонко защелкав по каменному полу.

«Защита. Меня закрыли кинетическим щитом. Но кто? Кто?!»

А в следующий миг алое сияние вокруг сапог Флаффа погасло. Это произошло мгновенно, словно кто-то рванул невидимый рубильник и шпион, дико вопя, рухнул на пол с высоты неполных трех этажей.

Впрочем, «рухнул», в данном случае, было неподходящим выражением: Флафф упал профессионально, использовав инерцию падения для того чтобы тут же сделать перекат и принять боевую стойку с оружием наизготовку. Но у следователя появилось пара драгоценных секунд, которыми он и воспользовался, совместив ствол револьвера с конечной точкой траектории падения шпиона. Перекат Флаффа вышел неудачным − в сторону следователя, и Фигаро, прошептав бессвязную молитву, нажал на курок.

Пуля ударила Флаффу в плечо, пробила тонкую ткань комбинезона и с хрустом вошла в живую плоть, перебив кости. Шпион заорал от боли, но больше от удивления: личный щит больше не действовал. Рука Флаффа повисла безвольной плетью; пистолет выпал из ладони и отлетел в сток для отработанного масла.

Фигаро понятия не имел, почему вдруг пропала защита Флаффа, но времени задумываться над этим не было. Ему повезло, просто сказочно повезло и не воспользоваться моментом было бы смерти подобно. Следователь тщательно прицелился между глаз шпиона, задержал дыхание и…

Щелк!

Умение считать сколько раз ты нажал на курок в горячке боя − очень полезный навык…

Что хуже всего, обойма которую следователь только что расстрелял была последней. В зарядный механизм кобуры можно было вогнать до семи кассет с патронами, но весили они немало, поэтому Фигаро не любил таскать с собой больше двух − одна в револьвере, вторая в заряднике, и сейчас эта привычка грозила перейти для следователя в разряд фатальных.

Флафф усмехнулся, покачал головой и, сунув руку подмышку, извлек на свет божий маленький дамский «Вальтер» на пять патронов. В бою это была, скорее, игрушка, но в данных конкретных обстоятельствах ее вполне хватило бы прострелить следователю череп. Шах и мат.

Шпион осклабился и поднял оружие в здоровой руке.

А в следующий миг пол между Фигаро и Флаффом взорвался.

Каменная плита вспучилась огромным холмом и брызнула осколками кирпича, обнажая масляно блестевшие вены труб и кабелей. Следователя отбросило в сторону пресса, Флаффа швырнуло в проход между станками, а из образовавшейся дыры с ревом ударили струи пара, расшвыривая и сминая предупреждающие знаки на треногах.

Шпион шлепнулся на спину точно жаба, с болезненным свистом вытолкнув воздух из легких и тут же захрипев от боли в раненой руке. Следователь же, которого толчок должен был расшибить о массивную стойку пресса, почему-то изменил траекторию полета и мягко приземлился на верстак, разбросав при этом аккуратно разложенный инструмент. Что-то просвистело мимо − Фигаро успел заметить пролетающий рядом железный лист с надписью «Под защитный кожух без допуска мастера не лезь!», который в последний момент обогнул его голову по красивой параболе и, нарушая все законы физики, унесся куда-то к потолку. Следователь тут же соскочил на пол, дико озираясь по сторонам и, зачем-то, размахивая незаряженным револьвером.

Вокруг же продолжал творится форменный кошмар: скрежетал сминаемый незримой силой металл, грохотал по кожухам станков кирпичный ливень, в полу разверзались новые провалы, откуда точно медные змеи вылетали трубы, плюющиеся паром и кипящей водой. Под потолком зажигались и гасли электрические огни, откуда-то сыпался дождь стеклянных осколков, а из люков в полу вырывались струи огня, словно где-то в подвале под цехом чихал пробуждаясь огненный дракон.

Но − странное дело! − ни один осколок стекла, ни одна капля кипятка, ни единый камушек даже не коснулись следователя, точно место где тот стоял стало неким «глазом урагана» − островок полного затишья среди хаоса бури.

Зато Флаффу пришлось туго. Вереща как заяц, шпион попытался встать на ноги, но тут же получил по спине вырванным из пола кирпичом. Флафф задохнулся и упал на колени, а в следующий момент одна из шипящих труб с оттяжкой ударила его в живот. Шпион кувыркнулся в воздухе, но каким-то чудом умудрился откатится под прикрытие массивного бочкообразного агрегата непонятного назначения, под которым оставалась пространство вполне достаточное, чтобы туда мог поместиться человек.

А потом…

Фигаро думал, что к своим годам уже с головой навидался странных вещей. В любом случае, чем-то удивить человека имевшего беседу с демоном в свободном состоянии и лично наблюдавшего за контратакой Колдовского Корпуса на танковый блиц Рейха было довольно сложно. Но то, что произошло в следующие секунды настолько ошарашило следователя, что он просто застыл с поднятой головой и широко открытым от изумления ртом.

Громады станков с душераздирающим скрежетом начали вырываться из пола. Пресс, рядом с которым стоял Фигаро, издал свистящий звук, очевидно, ничтоже сумняшеся, записав себя в паровозы, а затем, с хрустом выдрав основание из подушки бетонного фундамента, взмыл в воздух.

Взлетали сверлильные станки, волоча за собой трубы пневматики. Взлетали пресса, скрежеща паровыми приводами поднимались к потолку конвейеры, трепеща брезентовыми лентами словно бесстыдными языками, летели токарные станки. Воспарил медным цеппелином паровой котел, увлекая за собой жестяную будку оператора; взлетели верстаки первичной сборочной линии. Когда Фигаро увидел проплывающий над его головой карусельный станок величиной с пассажирский вагон, он крепко зажмурился, сжал кулаки и принялся ждать когда, наконец, закончится этот кошмар − других связных мыслей в его голову, почему-то, не приходило.

Ждать пришлось недолго. Скрежет и грохот доносились еще минуту, а затем стихли, сменившись редкими ударами падающего камня и монотонным шипением порванных паропроводов. Следователь осторожно открыл глаза…

И тут же, взвизгнув, спрятался за верстак, продолжив наблюдение уже оттуда.

Посреди сборочного цеха Пружинной фабрики стояло существо.

Ничего подобного Фигаро не видел никогда в жизни и, почему-то, очень сомневался, что в ученых трудах по классической метафизике можно было найти упоминания о чем-то таком: огромная, невообразимых размеров фигура, подпирающая потолок состояла из станков, труб и цехового инструмента, никак не подходящего друг к другу, но, каким-то невероятным образом, органично сочетающегося между собой и удерживаемого вместе неведомой силой. Фигура напоминала человеческую: две руки, «собранные» из гнутой арматуры и конвейерных лент, туловище − пресса и станки самых больших габаритов и голова − паровой агрегат на котором ярко сияли «глаза» дуговых прожекторов. Ног не было: фигура словно вырастала из изувеченного пола цеха.

Существо повернулось и скрестило лучи глаз-прожекторов на агрегате, под которым прятался Флафф. А затем раздался голос − грохочущий, начисто лишенный эмоций скрежет металла:

– ОБНАРУЖЕНА ПРИЧИНА НЕИСПРАВНОСТИ. ЛОКАЛИЗУЮ.

«Рука» существа протянулась к бочкообразному укрытию Флаффа. «Пальцы», образованные замысловато перекрученной арматурой, сжались на агрегате, в котором следователь, наконец, опознал осушитель воздуха для пневматической линии, и одним движением вырвали его из пола.

Флафф, увидев ЧТО ИМЕННО лишило его импровизированной защиты, заорал и выпустил в полыхающие прожекторы все пять пуль из своего маленького «Вальтера». Раздался звон бьющегося стекла и один из «глаз» существа погас.

– УСТРАНЯЮ ПРИЧИНУ НЕИСПРАВНОСТИ.

«Ладонь» существа сжалась в подобие кулака. Медленно, обманчиво медленно этот кулак − несколько десятков тонн стали − поднялся над Флаффом и обрушился вниз.

Не переставая орать, шпион, в последний момент, успел отскочить в сторону. «Кулак» врезался в пол с грохотом падающей скалы и Фигаро почувствовал как его подбрасывает в воздух.

Флафф развернулся и бросился бежать к выходу.

Гигантская «ладонь» разжалась и из груды металла с шипением выскочили лоснящиеся змеи кабелей. Двигаясь с невероятной скоростью они рванулись к Флаффу, в считанные секунды настигли его, изогнулись, точно детская скакалка, подбросили шпиона в воздух, крепко скрутили вокруг талии и рывком втащили в чашу раскрытой «ладони».

А затем стальной «кулак» существа с грохотом сжался и вопли Флаффа прекратились.

Существо повернулось к Фигаро. Единственный целый «глаз» уставился на следователя и он почувствовал как яростный, безудержный свет буквально пронзает его насквозь. Это было очень, очень странное ощущение; на мгновение Фигаро показалось что он − просто ряд плывущих в пространстве цифр, которые считывает равнодушное устройство, вроде фотоэлемента. Он увидел пылающий в самом сердце этого светового потока символ − круг-«солнышко» и, наконец, понял (шестеренка, это же шестеренка) что он означает.

– КЛАССИФИЦИРУЮ: ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ЗАКОННОЙ ВЛАСТИ. СОСТОЯНИЕ: ПОВРЕЖДЕНИЯ СРЕДНЕЙ ТЯЖЕСТИ. ПРОИЗВОЖУ РЕМОНТ.

Вспышка света. Следователь охнул, схватился рукой за сердце и…

Подвернутая нога больше не болела. Более того: куда-то пропала секунду назад душившая Фигаро одышка. С глазами следователя тоже что-то произошло: все вокруг внезапно стало невероятно четким, а казавшиеся блеклыми цвета вдруг налились новой, давно забытой глубиной. А самое главное: полностью исчез страх, оставив после себя лишь веселое, полное задора удивление.

– Что… Что ты такое? − выдохнул следователь.

– ВВОД: ЗАПРОС НА САМОИДЕНТИФИКАЦИЮ. ВЫВОЖУ ДАННЫЕ: ПРУЖИННАЯ ФАБРИКА, НОМЕР В ГОСУДАРСТВЕННОМ РЕЕСТРЕ − ТРИ, ПЯТЬ, ДЕСЯТЬ, ТРИ ДРОБЬ ПЯТЬ.

– Я… − Фигаро закашлялся. − Я имею в виду лично тебя. Что ты за существо?

– ВВОД: ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС НА САМОИДЕНТИФИКАЦИЮ. ВЫВОЖУ УТОЧНЯЮЩИЕ ДАННЫЕ: ПРУЖИННАЯ ФАБРИКА, ОБОБЩЕННЫЙ МАССИВ ДАННЫХ.

– Не понял. − следователь развел руками. − Все равно непонятно.

Существо издало протяжный гудок и, похоже, задумалось.

– ЗАТРЕБОВАН ДОСТУП К ВНЕШНИМ ДАННЫМ. ЗАПРАШИВАЮ ОБОБЩЕННЫЙ МАССИВ ДАННЫХ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ГОРОДСКОЙ БИБЛИОТЕКИ… ОЖИДАНИЕ… ОЖИДАНИЕ… ПРИЕМ ПАКЕТОВ ДАННЫХ… ВЫВОЖУ ДАННЫЕ: ЭФИРНАЯ ПЕРСОНИФИКАЦИЯ ОБОБЩЕННОГО МАССИВА ДАННЫХ ПРУЖИННОЙ ФАБРИКИ. Я − ПРУЖИННАЯ ФАБРИКА. МОИ ДИРЕКТИВЫ − СЛУЖИТЬ, РЕМОНТИРОВАТЬ, ПОМОГАТЬ, ЗАЩИЩАТЬ, ПРОИЗВОДИТЬ.

Фигаро кивнул, икнул и упал в обморок.

…И он уже не видел, как существо − Тудымская Пружинная Фабрика − глухо загудело, вздрогнуло и стало распадаться на части, которые сами по себе принялись занимать свои места: станки, пресса, сборочные линии − все вновь возвращалось туда, где находилось изначально. Трубы сами укладывались в лотки под полом, который захлопывался над ними без единого шва, искореженный металл расправлялся, крепежные болты закручивались, битое стекло обращалось целыми плафонами прожекторов, а инструмент аккуратно раскладывался по своим местам, там где его оставили уходящие со смены рабочие. Минута − и сборочный цех стал таким, каким был до этого: целым, тихим и чистым.

…И лишь с глянцевито блестевшей колонны парового пресса капало на пол что-то красное, как раз там, где в рабочем лотке лежала пара черных сапог.

– …Они так и написали: «попал под работающий пресс». Стало быть, очередное нарушение техники безопасности?

Франсуа Форинт отложил копию заключения коронера тудымской жандармерии и вопросительно посмотрел на Фигаро, доедающего очередной кусок пирога с ливером. Следователь сделал хороший глоток из чашки с чаем, промокнул уголок рта белоснежной салфеткой и пожал плечами.

– Получается, что так. А вы что, хотите чтобы в заключении было написано что-то вроде«…убит Другим первой категории»?

– Упаси боже! − фабрикант старомодно перекрестился. − Но самого факта это ведь не отменяет, верно? У меня на фабрике демон!

– Это не демон. − Фигаро флегматично покрутил в руке столовый нож и принялся отрезать большой кусок от печеночного пирога источавшего ароматный пар. − Это что-то вроде цехового, только о-о-очень большого.

– Цеховой?! − Форинт схватил стакан рябиновой настойки, проглотил его содержимое, даже не заметив шестидесяти градусов крепости, и хватил пустым стаканом о стол. − Размером с цех?!

– Скорее уж, размером с фабрику. − Следователь усмехнулся. − Это существо − общий знаменатель мыслей всех ваших работников, огромная гора суеверий, щепотка бюрократии да плюс ко всему прочему мощнейшая эфирная аномалия… Знаете, как раньше разные племена возносили молитвы духу озера, или духу леса? Так вот это, если угодно, дух Тудымской Пружинной. Это существо чинит вам станки, предупреждает поломки, следит за соблюдением технологических норм, обеспечивает поддержку целого ряда полезных заговоров, а также, похоже, общается с себе подобными.

– Так из-за этой… штуки мы и вышли на первые позиции в списке предприятий губернии?

– Угу. И еще из-за Флаффа.

– Не понял.

– Ну, − следователь, наконец, отрезавший кусок пирога, аккуратно переместил его к себе в тарелку, − у вас подъем производства начался как раз тогда, когда Флафф прибыл на фабрику, так? Я имею в виду, что именно в это время у вас стали с огромной скоростью чиниться станки, алхимики принялись выдавать на-гора реактивы невероятно высокой очистки, а среди рабочих появились новые, невиданные ранее заговоры?

– Примерно, − кивнул Форинт. − Но как это связано…

– Да самым прямым образом. До Флафаа это существо как бы спало, а он его разбудил. Ему пришлось лично противостоять попыткам саботажа, понимаете? Флафф стал… ну, как бы прививкой от оспы. Он стимулировал заключительный этап самоорганизации Пружинной. И был, кстати, совершенно прав, утверждая, что его агентов уничтожила некая колдовская сила. Фабрика просто реагировала на диверсантов как на болезнь, боролась с ними!

Форинт только вздохнул и налил себе еще.

– Тогда почему этот… эта… фабрика не грохнула его самого?

– Да потому что личного участия в попытках саботажа он не принимал. Ваша фабрика, Форинт, разумна, но, все же, не настолько. И я, кстати, не уверен, можно ли действительно считать ее разумной. Мне она показалась… не знаю даже, как сказать… Чем-то вроде очень сложного арифмометра. Она не то чтобы реально думает, она реагирует в соответствии с некоторыми шаблонами, понимаете?

…Некоторое время они сидели молча: Форинт пил настойку, закусывая вишневым вареньем, а Фигаро жевал пирог, запивая невероятным количеством горячего чая. За окнами кухни тетушки Марты догорали последние искры заката и следователь невольно залюбовался рядами домишек спускающимися с пологого холма к реке. В окнах уже зажигались огоньки, печной дым лениво поднимался из труб прямо к небу − к хорошей погоде. От лютого холода морозные узоры на окнах стали рельефными, точно лепнина, и черная полоска далекого леса в обрамлении ледяной филиграни казалась таинственной и мрачной.

Вошла тетушка Марта, подкинула дров в жерло огромной старой печи, убрала тарелки и поставила на стол блюдо маленьких слоеных рулетов с мясом и луком, соусницу и бутыль чего-то мутного, но, в то же время, невообразимо ароматного. Бутыль сразу же покрылась испариной; было видно, что загадочный напиток только что внесли с мороза.

Для того чтобы уговорить Форинта попробовать содержимое бутылки ушло минут десять. Фабрикант отнекивался, но вяло: всю активность он успел растратить за день, разъезжая по присутственным местам и объясняя как именно сотрудник патентного бюро умудрился ночью залезть под его, Форинта, пресс. В конце концов, он таки согласился выпить «за успех пружинного дела» и, опрокинув стакан загадочного зелья (разумеется, это оказался самогон, как всегда у тетушки Марты крайне крепкий и чрезвычайно мягкий) пофыркал для порядку, закусил рулетом и предложил выпить еще и за успех дела сыскного.

…Звенела посуда, весело трещали дрова в печи, зарастали изморозью окна и, казалось, нет и не было на свете места уютнее, чем эта кухня на втором этаже старого бревенчатого дома на окраине маленького провинциального городка. За окнами вяло брехали собаки, изредка скрипел снег под полозьями поздних лихачей, да трещали в объятиях мороза дрова в поленницах. В сенях раздавались разочарованные возгласы и шлепали по столешнице карты: сыновья тетушки Марты уводили у кучера Форинта недельное жалование.

Когда в бутылке осталось чуть меньше половины, Фигаро набил трубку и глядя посоловевшими глазами как разгорается в чашке вишневого дерева ароматный табак, вздохнул и сказал:

– А, все-таки, жаль, что все подробности этой истории никогда не всплывут… Ведь Флафф, как я понимаю, действовал с благословения кого-то из своей конторы. Делился, гад, заносил. А, скорее всего, даже не он, а его наниматели.

– Ну, − Форинт схватил бутылку за горлышко и подвинул к себе пустые стаканы, − тут вы не правы. У меня тоже есть кое-какие связи. Очень много серьезных людей весьма озабочены сроками выполнения своих заказов на моей фабрике, а у них, в свою очередь, есть немало знакомых на самом верху… На самом-самом верху, Фигаро. Мы еще устроим этому патентному крысятнику райскую жизнь, уж вы мне поверьте… В ближайшее время это бюро ожидают большие чистки и на улицу вышвырнут вовсе не пару мелких клерков.

– А вот интересно, − тетушка Марта смахнула с пиджака Фигаро невидимую пылинку, − эта штука на фабрике господина Форинта… Ведь таких раньше не было. Откуда-то они взялись, так? Может, пора их… ну… изучать?

– Изучат, тетушка Марта. − Следователь кивнул. − Изучат, занесут в каталоги, пронумеруют и как-нибудь назовут. Но вы правы − это не обычные Другие. Это… что-то новое. Что-то, я бы сказал, с промышленным уклоном. Новые времена, новые порядки − ничего тут не поделаешь. Были одушевленные деревья с дриадами, живые озера с водяными, а теперь, надо понимать, будут разумные машины. Меня, кстати, это немного пугает.

– Вас и фотомашины пугают. − Форинт фыркнул. − А что до разумных машин, так мне через месяц на фабрику привезут электрический арифмометр новой модели. Английский! Заменяет десять счетоводов, а уж с какой скоростью работает, вы просто не поверите! И считать может каждый раз по-разному, вот в чем красота-то! Там такие, знаете, картонные карточки с дырочками…

…Когда они выпили еще по два стакана, выяснилось, что Фигаро неплохо разбирается в управлении электрическими арифмометрами: для этого оказалось достаточно базовых знаний квазиматематики. Форинт откуда-то притащил стопку бумаги и перо и вскоре кухонный стол превратился в нечто вроде чертежной доски.

– …вот, смотрите, Фигаро: тут есть такой… ну, вроде как, моторчик. И есть такая катушечка, а у нее два положения: включена и выключена…

– …это как при унификации заклятий − ну просто один-в-один! Если соблюдены условия в первом блоке, то выполнится связанный с ним блок, а если нет, то вот этот…

– …тут ведь можно и проще сделать: берем такой ма-а-аленький переключатель…

– …если этот ваш арифмометр-самосчет как-то присобачить к эфирному проводнику… Он ведь считает жуть как быстро! Тогда заклятье можно вообще адаптировать на месте, понимаете?..

…Ф-ф-фух! − Форинт провел рукой по вспотевшему лбу и разлил остатки из бутылки по стаканам. − Ну и дела! Чувствую, нужно будет ехать на поклон к вашим колдунам из Университета Других Наук. Да если это ваше колдовство да с новой техникой в один котел…

– Не пугайте меня, Форинт. − Фигаро взмахнул руками. − Я недавно видел что из этого выходит… Хотя эта ваша фабрика меня спасла от верной гибели, так что я, в общем, не в претензии.

– Кстати! − Фабрикант щелкнул пальцами. − Чуть не забыл! Возьмите, Фигаро, это ваше.

С этими словами он достал из-под стола тяжелый кожаный саквояж и бухнул его на стол. В брюхе саквояжа зазвенело.

– Тут ваши деньги. Шестьдесят тысяч, как и договаривались. Я свое слово держу всегда.

– О…

– А это вам подарок от меня. − Форинт протянул следователю большой сверток плотной коричневой бумаги. − Как компенсация. Я и представить себе не мог что вам придется рисковать жизнью, так что берите, берите…. И учтите: если попробуете отказаться − вы мой смертный враг на всю жизнь.

Следователь молча взял сверток, положил на стол и разорвал бумагу.

Перед ним, сверкая позолоченными завитушками и желтой латунью, лежала фотомашина. Прекрасная, новая фотомашина со сменными объективами, магниевой вспышкой и целой батареей настоечных ручек и рычажков на благородном вороненом корпусе. От нее исходил тот манящий загадочный аромат, который всегда стоит в фотосалонах и ателье, а на кожухе блистала золотом надпись «Pentagramm-42».

– Вот это да… − только и смог выдохнуть следователь.

…А ночь была прекрасной и полной праздничного уюта, и такой она оставалась до самого утра, когда первые лучи солнца разбросали по заснеженным холмам огненные искры. На кухне дома тетушки Марты, сопя в скомканный под головой старый кожух, спал на лавке у печи фабрикант Франсуа Форинт, подняв воротник дорогой английской шубы, а в кресле у стола храпел следователь ДДД Александр Фигаро, обнимая блестящую новенькую фотомашину.

Ближе к полудню на кухню вернулась тетушка Марта и принесла маленький графинчик водки и ведерко соленых огурцов в рассоле. Что ни говори, а она всегда знала что и когда нужно подать гостям.

 

2

Этой ночью старый лес не спал.

Ветер выл, с тоскливой злобой ругая некое древнее проклятие гнавшее его ледяные бичи над черным древесным бастионом, заставляющее наотмашь хлестать голые сучья и черные стволы, скрипевшие вразнобой, точно старики-инвалиды в темном холодном бараке сквозь сон жалующиеся на застарелый радикулит. Черная муть неба выплевывала тонны снежной крупы, мелкой и острой, которую тут же засасывало в воздушные рукава и швыряло оземь. Плотность белой пелены была такова, что случайный путник, буде подобный сумасшедший вдруг выискался в этих краях, мгновенно бы ослеп, будучи не в состоянии углядеть что-либо на расстоянии вытянутой руки.

Этот старый бор в сорока верстах от Нижнего Тудыма называли Чертовым Лесом − уж слишком непролазны были здешние чащи, слишком темно было под кронами старых деревьев, душивших молодую поросль, слишком часто пропадали здесь дети местных лесорубов (а зачастую и сами лесорубы), слишком глубокими были здешние трясины, глубокими и коварными, слишком похожими на безобидные зеленые полянки. Когда-то давно в этих местах селились углежоги − очень уж хорош был здесь лес − но, в конце концов, ушли и они. Кое-кто говорил, что причиной исхода стали дороги, после летних дождей становившиеся совершенно непроходимыми, другие винили задушившую угольную артель конкуренцию (Верхний Тудым давал уголь куда дешевле), но древние старики, еще заставшие те далекие времена, после стаканчика-другого шептались, что углежоги ушли, не вынеся постоянных страхов тех мест. Уж слишком часто им приходилось класть под порог заговоренное железо, закрывать на ночь ставни и носить на левом запястье просоленные кожаные шнуры. Слишком часто пропадали в тех лесах их товарищи, особенно поздней осенью, когда листва на тамошних деревьях чернела, словно закопченная, и слишком уж часто заглядывали по ночам в их окна существа для которых у углежогов не было названия.

И все же здесь, среди этих темных буреломов, жили.

Старая землянка была построена на совесть: покатая крыша, в несколько слоев выложенная сухим мхом, ушедшие в глинистую почву бревенчатые стены, добротно просмоленные и утепленные плетенкой, набитой прессованной болотной тиной, дождевые канавы, отводившие воду на склон холма и дальше, в сторону лесного озера, аккуратный дымоход, любовно сложенный из самодельного глиняного кирпича, обожженного и плотно подогнанного − по всему было видно, что о жилище хорошо заботятся. Такая землянка вполне могла принадлежать леснику или служить летней стоянкой охотников, вот только уж очень странной была ее дверь: толстенная дубовая крышка, обитая широкими стальными полосами, испещренными колдовскими рунами. Звездный Свет, Перекресток, Роза Ветров − полный набор Запирающих и Отводящих знаков.

За низеньким, присыпанным землей окошком землянки горел свет.

В маленькой печи − простая чугунная бочка на треножнике − гудело, билось пламя. Черный чугун дышал теплом, согревая единственную комнату землянки; на печи сонно посвистывал жестяной, бессчетное число раз паяный чайник с обгоревшей деревянной ручкой. Комната была большой, но настолько забитой самым разным добром, что больше походила на трюм торгового баркаса: холщовые тюки у стен, пузатые, словно самовары, шкафы, набитые колбами с реактивами, банками с пожелтевшими табличками, где большую часть надписей на латыни уже невозможно было разобрать, два огромных железных стола заваленные рассыпающимися в труху свитками и обломками лабораторного оборудования, еще один стол − для вскрытий, покрытый весьма подозрительными пятнами, свинцовая ванна, на дне которой подсыхали лужицы кислоты и осколки костей, штативы с пробирками… Особенно выделялся среди прочего скарба высокий застекленный шкаф красного дерева − настоящий антиквариат, за который столичные коллекционеры немедленно отдали бы передние зубы, если бы к тому времени не успели захлебнуться слюной: шкаф носил на боку настоящую инвентарную бирку триста лет назад сгоревшей Великой Библиотеки Колдовского Квадриптиха.

А уж книги, стоявшие на его полках… Любого инквизитора хватил бы кондратий при первом же взгляде на позолоченные корешки: первое издание «Запретной магии» под редакцией Морганы Благой для Скрытого Трибунала, «Некродиус Люминарум» школы Шести Пифий, арабский «Некрономикон», и даже тонкий, неприметный томик с неброским названием «О культах севера» − сочинение трижды проклятого всеми магами Трех Эпох английского графа Элерта, за одно упоминание имени которого можно было отправится в редут Инквизиции даже в нашу просвещенную эпоху.

Под окошком, между двумя старыми, покрытыми пылью тюками, стояла кровать. Это была самая обычная сетчатая кровать, просто очень старая и заржавленная, с кое-как прикрученными к железной раме краями сетки-лежанки, продавленной почти до самого пола. Постельное белье, еще кое-где сохранившее намек на первоначальный белый цвет, теперь больше напоминало воронье гнездо из солдатских портянок, а из подушки цвета влажной земли пучками лезла трава.

Сидящий на кровати старик вслушивался в тоскливый вой бури, щурясь от света керосиновой лампы, который казался ему, привыкшему к полумраку, слишком ярким. Лампа, впервые зажженная за пять лет, немилосердно чадила и мигала. Сквозь рев ветра донесся далекий треск и земляной пол едва ощутимо вздрогнул: где-то в чаще ветер повалил дерево.

Старик, кряхтя, встал, разгладил длинную белую бороду (не седую, а именно снежно-белую), взял висевшую на спинке кровати тросточку − очень красивую, с набалдашником в виде львиной головы, и прошаркал к печи, где трясущимися руками снял закипевший чайник и налил кипятка в заварник (венская керамика, позапрошлый век).

Снаружи, из какофонии ночной бури, прилетел слабый звук и старик навострил уши. Он подождал минуту-другую и звук повторился: тонкий, запредельно тоскливый вой, пронзительная рыдающая нота, перекрикивающая пургу, но, в то же время, странным образом звучащая с ней в унисон.

Лесная баньши. Предвестница скорой смерти.

Старик вздохнул, высморкался в рукав, налил в жестяную кружку резко пахнущего болотной тиной и алхимическими тониками чаю, сделал большой глоток и, держась за спину, проковылял к столу. Резким движением смахнув с металлической, прожженной кислотами рабочей поверхности ворох бумаг и чернильницу открыл выдвижной ящик и достал изукрашенную странными символами глиняную миску. Поставил миску на стол, бросил в нее ветку полыни, которую вырвал прямо из свисающего с потолка сухого пучка и плеснул немного содержимого своей кружки. Со дна миски тут же поднялся едкий белый дым.

Допив «чай», старик отошел в угол, где сдавленно ругаясь и шипя от боли в спине принялся копаться в глубине окованного железом сундука. По комнате поплыли клубы пыли и затхлый запах старья и сухой плесени. Наконец, старик нашел то ему было нужно: две высокие тонкие свечи масляно-желтого цвета со странными черными вкраплениями внутри воска (если бы упомянутый выше инквизитор выжил после ознакомления с содержимым книжного шкафа, то точно бы помер от нервной горячки узнав из чего именно были отлиты эти свечи), бутыль с прозрачной жидкостью, которая могла оказаться как спиртом, так и простой водой и медную табакерку с крышкой-черепом.

Поставив все это на стол рядом с глиняной миской старик, что-то бормоча себе под нос, долгое время лил в нее содержимое бутыли. Он был очень осторожен, внимательно следя за тем, чтобы загадочная жидкость аккуратно стекала по стенке миски и один раз задушено вскрикнул, когда капля прозрачного вещества едва не пролилась мимо.

Когда содержимое бутыли полностью переместилось в миску, старик зажег свечи, ярко вспыхнувшие зеленоватым пламенем и, поставив их на краю стола, дождался пока каждый из восковых цилиндриков не перестанет отбрасывать тень от огня соседнего. «Кладбищенский огонь», тот самый, что не освещает мир живых, но светит мертвым; древнее и дурное колдовство.

Затем старик открыл табакерку, взял изуродованными артритом пальцами щепотку хранящегося в ней белого порошка и бросил его в чашу.

Долгое время ничего не происходило. Старик чуть заметно улыбнулся и облегченно вздохнул, но тут пламя «мертвых свечей», скатанных в раскрытой могиле безумца-душегуба из пчелиного воска и желчи проклятьем вырванного из домовины мертвеца внезапно ярко вспыхнули, подобно электрическим дугам, и со дна миски с треском и шипением поднялся сноп ярко-алых искр.

Где-то − совсем рядом − завыла, запричитала баньши.

Старик охнул, схватился за сердце и что-то быстро зашептал, делая левой рукой странные пассы. Свечи тут же погасли, поток искр с задушенным шипением исчез. Что-то глухо загрохотало над крышей землянки и глиняная миска с треском распалась на две половинки.

Когда ночная плакальщица умолкла, старик взял из табакерки еще пригоршню порошка, бросил себе под язык и зажмурился. На его лице, иссеченном шрамами, похожими на морщины и морщинами, похожими на глубокие шрамы застыла мука.

Через пару минут он снова открыл глаза и безнадежно посмотрел за окно, к тому времени уже почти полностью заваленное снегом. В его душе − если у него все еще была душа − боролись противоречивые чувства. Ему хотелось плюнуть на все и вернуться в кровать, выпить флакон бальзамирующего декокта, что почти полностью останавливает все жизненные соки в теле, и еще на пару недель провалиться в полный блаженных грез сон. И в то же время он понимал, что не сможет так поступить. Ответственность профессионала в нем была все еще сильнее старческой немочи.

Старик вытянул руку и легонько шевельнул пальцем. Дверца шкафа открылась и из деревянного, пропахшего старьем нутра, вылетел длинный плащ в сопровождении целой стаи моли. Плащ был старым, но его ткань еще блестела и переливалась золотом шитья: звезды, полумесяцы, астрологические символы. Вслед за плащом летела высокая остроконечная шляпа с широкими полями.

Еще один легкий жест и к старику устремилась дорожная сума: простой холщовый мешочек с вышитой пятиконечной звездой. Невзрачная штуковина, в которую, при желании, можно было упрятать слона (правда, только по частям − уж очень узкой была горловина).

Последней к старику подлетела его трость, на лету удлиняясь и превращаясь в посох. Неизменным осталось лишь навершие в виде львиной головы, но теперь фальшивая медь облетела, словно краска под огнем, и лев тускло засверкал червоным золотом.

Старик бросил короткий взгляд на свое отражение в маленьком засиженном мухами зеркальце. Неплохо. Остался только один маленький штрих…

В старой землянке полыхнуло зеленое пламя. Через мгновение дверь открылась и на пороге появился высокий стройный мужчина лет сорока. Густая грива черных волос растрепалась на ветру; аккуратная бородка топорщилась острым воинственным клинышком, точно бросая вызов буре, а тонкие усы-стрелочки на волевом мужественном лице лихо задирались вверх.

Он взмахнул рукой и дверь в землянку захлопнулась, а затем исчезла без следа.

Мужчина лихо, по-молодецки свистнул и заорал перекрикивая буран:

– Избушка-избушка, а ну-ка, скройся с глаз моих!

Древняя землянка издала странный звук, похожий на глубокий старческий вздох, заскрипела и начала погружаться в землю. Минута − и на месте жилища старого колдуна осталась лишь неглубокая яма которую на глазах заносило снегом.

Придерживая рукой остроконечную шляпу, а другой рукой опираясь на посох, мужчина побрел в сторону двух поваленных деревьев, что давным-давно рухнули кронами на север, образовав нечто вроде широких ворот. Он шел и шел сквозь снег, и вскоре его развевающийся подобно крыльям нетопыря плащ пропал в белых вихрях без следа.

А ветер все так же выл в кронах старых деревьев, швыряя снег в лесную чащу, словно хотел навеки запорошить это место, стерев со свету вместе со всеми его мрачными тайнами. Деревья презрительно скрипели сквозь сон: на своем веку они пережили и не такое.

В самой темной чащобе, на верхушке самого высокого дуба выла баньши. Ночная плакальщица, чувствуя чью-то скорую смерть, пела, обхватив тонкими ручками заледеневший древесный ствол, но когда над лесом внезапно пронеслась угольно-черная тень, на мгновение закрывшая темную крутоверть облаков, баньши с визгом свалилась с дерева и в ужасе забилась под корни, повергнув в истерику доселе мирно спавшую молодую дриаду. Но территориальной склоки не получилось: когда тень пролетавшего над лесом существа на мгновение накрыла дуб обе Другие, забыв об извечной вражде, юркнули в забитую листьями яму, где парализованные страхом и пролежали до самого утра. Утром охотники нашли на самом краю леса четырех волков, мертвых и окоченевших и так и не смогли понять, что выгнало зверей из леса и почему на волчьих мордах застыли маски почти человеческого ужаса. Старый лесник, что вел охотничью группу, попробовал прочесть «Дедкину Дорожку» − простейший поисковый заговор, но у него ничего не получилось. «Дедка» − старый леший, хозяин местной чащи, лежал под сугробом в ста шагах от охотников − дохлый, как бревно, полностью лишенный жизненной эссенции.

Существо, что ночью пролетело над лесом, спешило, но, все же, остановилось подкрепиться.

…Старший следователь Департамента Других Дел Александр Фигаро, как правило, не запирал дверь в свою комнату.

Мансарда дома госпожи Марты Бринн, которую Фигаро вот уже почти четыре месяца снимал за очень скромные даже по меркам Нижнего Тудыма деньги, была просторной, светлой, а, главное, теплой. Все щели старого дома сыновья тетушки Марты тщательно конопатили каждую осень, а створки широкого окна были идеально подогнаны и не пропускали ни малейших сквозняков (следователь как-то поколдовал над оконными рамами и теперь, в ближайшие пару лет, старое дерево не должно было ни рассохнуться, ни разбухнуть от влаги).

Однако сегодня утром, в субботу двадцатого декабря, дверь в мансарду была плотно закрыта, а ключ предусмотрительно оставлен следователем в замочной скважине с его стороны.

Если следователь ДДД запирается в своей комнате, значит, тому есть важные причины. Как правило, это разнообразные колдовские процедуры и скромный обыватель, находясь в здравом уме, не станет мешать уединению сотрудника Департамента Других Дел: закрыто, значит, так надо. Да и мало кому захочется присутствовать, к примеру, при спиритическом допросе какого-нибудь Гуги Вонника, двинувшего кони лет, эдак, пятьдесят назад − с непривычки можно и портки испачкать.

Однако то, чем занимался Фигаро сейчас, не особо походило на колдовскую процедуру.

Следователь стоял перед высоким, в человеческий рост зеркалом, заменявшим одну из наружных панелей дверцы платяного шкафа, и из одежды на нем были только черные подштанники.

О нет, Фигаро вовсе не купался в бездне порочной страсти нарциссизма: он слишком хорошо знал, что в свои, без малого, пятьдесят он далеко не тот красавец, каким был, скажем, в двадцать − сказывались сидячая работа и непомерный аппетит. Да и лень-матушка тоже приложила свой резец к фигуре следователя, так что в свои годы он напоминал не Аполлона, а, скорее Купидона: пухлые румяные щеки, внушительный животик и добродушный нрав.

То, чем занимался следователь, было, скорее, медицинским осмотром: Фигаро внимательно, иногда пользуясь большой лупой с перламутровой ручкой, изучал каждый квадратный сантиметр своей многострадальной тушки.

…Не так давно, участвуя в поиске человека ответственного за промышленный шпионаж (и, как позже выяснилось, бесчисленные попытки саботажа) на Тудымской Пружинной фабрике, следователю пришлось столкнуться с весьма необычным существом: фабричным духом. Существо оказалось Другим первой (или ненамного ниже) категории и обладало, к счастью для следователя, специфическими манерами: Фигаро оно спасло от верной смерти, а шпиона, вознамерившегося снести следователю башку, превратило в отбивную.

Уже сам факт такой встречи был серьезным поводом проверится у специалиста. Другие весьма вольно относились к такой штуке, как материальный мир, иногда перестраивая его отдельные элементы просто от нечего делать и человеческие тела не были исключением. Случалось, после столкновения с Другими существами у невольных контактеров резко усиливались колдовские способности, вырастали развесистые рога (кроме шуток) или внезапно вылечивался застарелый геморрой. Для защиты от подобных воздействий и существовали все эти граничные круги и прочие демон-барьеры.

Следователя же угораздило подвергнуться прямому эфирному воздействию Другого в свободном состоянии: существо, по его собственным словам, «отремонтировало» Фигаро. «Ремонт» в своем мгновенном воздействии оказался штукой весьма позитивной, полностью вылечив следователю растяжение связок, заработанное им незадолго до этого. Однако сейчас, спустя почти неделю, Фигаро замечал отдаленные последствия этого «ремонта» и они пугали его до колик.

Во-первых, Другой что-то сделал с его глазами: очки, которыми ему иногда приходилось пользоваться (и в последний год − все чаще и чаще), теперь стали не нужны совсем. К следователю вернулось зрение молодого человека, что само по себе было весьма удобно, вот только…

Уже несколько дней Фигаро с ужасом замечал, что предметы, имеющие относительно высокую температуру он видит гораздо лучше, чем холодные. Например, горячий утюг он был в состоянии заметить даже в полной темноте. Но куда больше пугала его новая способность видеть сквозь тонкие поверхности: входная дверь или кабина кареты больше не были препятствием для обновленного зрения следователя. Да, через подобные преграды он видел только расплывчатые силуэты, но этого было вполне достаточно чтобы до чертиков напугать Фигаро.

Во-вторых, начисто исчезли боли в спине и шее, к которым следователь уже настолько привык, что перестал замечать: что поделаешь − возраст. Теперь же Фигаро чувствовал себя так, словно побывал в руках у опытного массажиста: тело напоминало пушнику, заполненную приятным теплом. К тому же пропал его застарелый «кашель курильщика», с приступов которого неизменно начиналось каждое утро следователя.

Ну и под завязку, вишенкой на торте оказалась его многострадальная лысина.

…Когда в возрасте около сорока лет Фигаро начал стремительно лысеть, он жутко стеснялся и испытывал непередаваемые моральные муки всякий раз, когда этикет требовал снимать шляпу (именно с этого времени пошла его любовь к шляпам-котелкам, для которых требования этикета были не столь строги). Следователь испробовал самые разные заклинания, втирал в голову галлоны алхимических укрепителей и тоников − не помогало ничего. В конце концов, пребывая в бездне отчаяния, он отважился на применение нового экспериментального препарата, который для него выбил у королевских алхимиков комиссар Андреа Пфуй, будучи не в состоянии терпеть полную непродуктивность подчиненного, все мыслительные силы которого уходили исключительно на решение проблем с собственной шевелюрой. Фигаро был в восторге, истово благодарил начальника и в тот же день осушил пузырек с препаратом, в десять раз превысив рекомендуемую алхимиками дозу.

…Спустя две недели алхимики, наконец, подобрали комплекс веществ нейтрализующий действие препарата и у Фигаро, к тому времени напоминавшего французскую болонку, стали снова выпадать волосы (на этот раз по всему телу). К тому времени следователь уже гораздо спокойнее относился к залысине на макушке. Он провел в спецсанатории около месяца − вещества, разрушавшие экспериментальный декокт, действовали довольно медленно, и выйдя на свободу полностью избавился от всяких комплексов связанных с прической, так что, комиссар, можно считать, таки помог своему подчиненному.

Теперь же хилые кустики каштановых волос за ушами Фигаро стали явно больше и гуще. Полностью исчезла змеившаяся в них седина, а на лысине, до самой макушки, пробивался пока еще маленький, но вполне явственный темный пушок.

Исчезли морщины в уголках рта. Исчез тонкий шрам на шее − следствие попытки отрезать голову следователя летающими ножницами (старая история с бабусей-некромантом). Исчезла большая родинка за ухом, о существовании которой знал только Фигаро, скрывая ее прядью волос. Куда-то подевался след от осколка, давным-давно прилетевшего Фигаро прямо в левый бок (колдовство залечило рану, но оставило глубокую вмятину: повреждения нанесенные железом трудно исцелить полностью).

Более того: следователь был уверен, что слегка уменьшился в талии. Немного, но все-таки.

Фигаро напряженно думал: по уставу в таких случаях требовалось немедленно показаться специалистам-медикам, а конкретнее: специальной медицинской комиссии при Университете Других Наук. Загвоздка была в том, что оная комиссия находилась в столице, а Фигаро − в Нижнем Тудыме, итого: пять дней езды в купейном вагоне. Однако этот факт не избавлял следователя от необходимости что-либо предпринять и сейчас он истово молился всем силам небесным дабы получить морально обоснованную отсрочку.

…Не зря говорят: будьте осторожнее в своих желаниях, поскольку они могут и сбыться.

В дверь постучали.

– Фигаро! − Голос тетушки Марты вырвал следователя из пучины тяжких раздумий. − К вам посетитель! По работе!

– О, спасибо, тетя Марта! − Следователь потянулся за штанами, мысленно переводя дух − работа прежде всего. − Пусть зайдет через десять минут.

Следователь натянул горчичного цвета брюки, синюю сорочку без воротника − последний писк столичной моды, пиджак в тон брюкам и сунул ноги в пушистые тапочки из овечьей шерсти. Тапочки выглядели забавно, но замечательно грели ноги.

Сев за стол, Фигаро достал рабочий блокнот, автоматическое перо, стандартный приемный бланк и пепельницу. Когда раздался стук в дверь − осторожный и робкий, он открыл блокнот на чистой странице и крикнул:

– Войдите!

…Ранний посетитель оказался довольно примечательной личностью. Высокий худой мужчина лет сорока, одетый в длинную темно-синюю шинель, тяжелые ботинки на толстой подошве и коричневую кепку сам по себе не вызывал особых эмоций, более всего напоминая конторского служащего на ставке выше средней, но его выражение лица… Следователь подумал, что настолько кислой мины ему еще не доводилось видеть: лицо мужчины сочилось такой запредельной тоской, что одним своим видом вызывало приступ оскомины.

Посетитель печально оглядел помещение в котором оказался и тяжело вздохнул. Посмотрел на табурет в углу и издал протяжный всхлип, после чего его взгляд переметнулся на стоящий у окна фикус в горшке. Судя по всему, растение вызвало у мужчины очередной припадок меланхолии: он вытянул губы, словно собираясь заплакать, дернул тонкий кружевной шарф на плохо выбритой цыплячьей шее и, наконец, соизволил заметить Фигаро.

– Доброе утро. − Голос у посетителя был под стать выражению мины и напоминал стенания профессиональной плакальщицы. − Имею ли я удовольствие видеть старшего следователя Департамента Других Дел Александра Фигаро?

Манера мужчины тянуть гласные и шмыгать носом привела к тому что полное именование должности следователя заняло у него около минуты. Фигаро тяжело вздохнул, крякнул, сообразив, что бессознательно копирует манеру поведения этого порождения космической грусти, и бодро произнес:

– Вы совершенно правы, сударь. Я − Фигаро. Следователь. Что у вас стряслось?

Посетитель судорожно шмыгнул носом, сложил руки у груди в молитвенном жесте и сказал:

– Меня зовут Дюк. Вильям Дюк. Мне принадлежит ферма «Счастливые Берега» в северной части Речного спуска. Вчера ночью на мои владения был совершен налет…

– Хулиганы? Воры?.. Запишитесь пока в бланке для посетителей, любезный… Да-да, вот этот самый. Вот вам перо.

– Не хулиганы. − Дюк протяжно шмыгнул носом и, приставив перо к плотному серому картону, принялся выводить своим имя-фамилию, производя при этом такой скрип, что у следователя свело зубы. − И не воры. Ночная кровососка.

– Почему вы так решили? − Фигаро с трудом подавил желание вырвать у посетителя бланк и засунуть картонку ему в рот.

– Три мертвые курицы. Одна свинья. Животные полностью обескровлены, следов укусов нет. Следов взлома тоже нет. Единственный способ попасть в помещение − слуховые окошки под потолком, но туда едва пролезет кулак. И там стоят ловушки для куниц.

– Ну, куница вряд ли убьет свинью. − Следователь сделал пометку в блокноте. − Еще какие-нибудь следы?

– Никаких следов. Но все животные…в прострации. Скот выглядит болезненно. У снесенных курами яиц − черные желтки.

– Угу… − Фигаро зашуршал пером. − Поня-я-ятно… Да, похоже, это действительно кровососка. Дело по моей части. Сейчас вы заполните вот этот формуляр и мы поедем осматривать место происшествия… У вас какой транспорт, любезный?

Дюк, как выяснилось, пришел пешком. Фигаро не возражал: Речной спуск был всего в получасе ходьбы; к тому же ему хотелось прогуляться. Буря, разразившаяся вчера ночью, унесла с собой трескучие морозы, вот уже две недели терзавшие город и сейчас на улице были вполне приятные минус два по Реомюру. По небу плыли редкие пушистые тучки, солнце светило почти по весеннему, а хорошо утоптанная дорога все время шла под горку. Даже его спутник, похоже, потерял значительную часть своего мирового уныния и теперь оживленно рассказывал следователю о ценах на зерно. Следователь кивал и улыбался − он был в хорошем настроении. Ночная кровососка − дело плевое, в самый раз для отчета провинциального следователя. Эти твари даже не были настоящими Другими − так, мелочь. Собака или куница попадали в локальную эфирную аномалию и превращались в вампиров, высасывающих по ночам кур. Свинья − это, конечно, редкость, но, бывало, кровососки нападали и на коров. Заговор-ловушка и железная пуля в череп − вот и все лечение.

Речным спуском в Нижнем Тудыме называли обширные территории простирающиеся за Граничным Холмом − условной границей города и тянувшиеся вдоль левого берега Строчки, которая в этих местах становилась широкой и полноводной, питаясь из множества лесных ручьев и подземных источников. Земля тут была плодородна, и фермеры давным-давно облюбовали пологие склоны, где в изобилии росли пшеница и свекла, охотно скупаемые мельниками и сахарозаводчиками. Здесь было множество рыбацких хижин − в город Строчка втекала еще вполне чистой, охотничьи домики, пасеки, коптильни, умопомрачительный аромат которых в ветреную погоду долетал даже до городских окраин, и глиняные ямы (по большей части давно заброшенные). Еще здесь гнали самогон − весьма неплохой, ткали холстину и плели пеньковые канаты которые скупались редкими торговыми караванами. В целом же это были довольно глухие места, лежавшие в отдалении от главных дорог.

Последнее Фигаро нравилось особо.

Ферма Вильяма Дюка произвела на следователя весьма приятное впечатление. Это была даже не ферма, а объединяющая несколько фермерских хозяйств артель, во главе которой стояло семейство Дюков, коротающее свой век в обветшалой, но все еще крепкой усадьбе на холме. Маленькое здание в стиле поздней Реформации совершенно очаровало Фигаро: остроконечные крыши, выложенные ярко-оранжевой черепицей, увитый виноградной лозой фасад и маленький запущенный садик за старинной чугунной оградой веяли таким провинциальным покоем, что вызвали у следователя приступ сентиментальной фантазийности. Теперь он по-другому смотрел на своего раннего посетителя: Дюк не прислал к Фигаро кого-либо из своих подчиненных, а явился сам. Это располагало.

Во дворе усадьбы их уже ждали: рослый бородатый мужик в валенках и кожухе нараспашку, под которым красовалась вышитая кофта, казалось, сплошь состоявшая из цветастых заплаток. Дюк кивнул мужику и представил того как Польсия − по его собственному выражению, «старшего за скотину».

Польсий пожал следователю руку, обдав его ароматом свежего навоза, и сказал:

– Приятный день вам, господин Фигаро! Наслышан о ваших геройствах.

– И вам день добрый, мил-человек. − Следователь улыбнулся. − Это вы обнаружили… разорения?

– Так точно-с. Разрешите показать? Тут недалеко.

– Показывайте. И рассказывайте, как все было.

Все втроем они проследовали по склону холма к ряду высоких длинных строений с просмоленными дощатыми стенами, среди которых ютилась одинокая хибарка с высокой жестяной трубой, очевидно, рабочая подсобка. У большого железного сарая стояла повозка, запряженная двумя крепкими молодыми лошадками, с которой двое дюжих парней сгружали бочки с керосином.

– Значит, какое дело: утром захожу до курей − лежат, голубушки. Думал, лиса задушила, да только какая ж лиса сюда проберется! А там и свинью нашел. Да в и сами сейчас увидите…

Под высокой крышей большого длинного здания, куда Польсий привел следователя, размещался целый скотный двор: курятник, огороженный высокой проволочной сеткой, загон для свиней, несколько лошадей в стойлах и клетки с кроликами, увешенные амулетами от мора. Земляной пол был чист и присыпан свежей стружкой; в дальнем углу двое девок, засучив рукава, чистили стойла.

– Вона куры. − Польсий кивнул в угол, где на перевернутом ящике лежали две тушки в белых перьях. − Я их убрал, чтоб никакая зараза не пошла.

Следователь кивнул: это было разумным поступком. Ночные кровососки, обычно, переносят целый букет различной заразы, как правило, безопасной для людей, но отнюдь не для зверья.

Фигаро подошел к ящику и, подняв с пола прутик, потыкал белые комочки. Куры они и есть куры, две штуки. Дохлые. Он достал из саквояжа «мерило» и провел над курами − ничего. Стрелка даже не дрогнула.

– Железная решетка? − следователь щелкнул пальцами по загородке курятника.

– Так точно-с, железная!

Фигаро задумался. Железо, вообще-то, полностью исключало нападение кровососки − этих тварей оно прожигало до самых костей. Да и как понять, что куры не померли сами по себе? Вскрытие им, что ли, делать?

– Ладно, показывайте свинарник.

– Ох, запричитал Дюк, какая свинья была! Какая свинья! Точнее, какой хряк! Атлет! Герой! Какие от него были поросята, о-о-о-о! Лучший производитель на моей памяти! Держали отдельно, кормили как родного, пылинки сдували! И тут эта сволочь, понимаете, изволили помереть! Не мог, гад, эту кровососку разорвать! Изнежили мы Хрякуса, вот что…

Фигаро усмехнулся, но подумал, что Дюк, в принципе, прав: свиньи для кровососок были добычей класса «люкс», на которую последние, как правило, не зарились, разве что на самых слабых и больных. Но сожрать здорового хряка…

Хряк лежал в загоне, аккурат рядом с корытом в котором еще плескались остатки воды. При жизни покойник явно отличался богатырским здоровьем: выросший на ферме Фигаро кое-что в это понимал. Скелет хряка вполне можно было выставлять в каком-нибудь музее фермерства; это был великолепный образчик того, на что способны чудеса селекции вкупе со здоровым питанием.

Сейчас же несчастный Хрякус более напоминал сдувшийся дирижабль: серая от обескровливания кожа натянулась на могучих костях, демонстрируя полный набор торчащих наружу ребер. Кровососка, учинившая сие злостное убиение, должна была быть воистину здоровенной и наглой тварюкой.

Фигаро коснулся покойника мерилом. Стрелка чуть качнулась и вновь спокойно улеглась на нулевую отметку в самом начале зеленого сектора шкалы: ничего. Вообще ничего.

Это было необычно: даже слабые эфирные колебания, оставленные кровосоской, не успели бы полностью выветриться за такой короткий срок. Следователь поднял с пола прутик побольше и ткнул дохлого хряка в бок.

Хрусть! Прутик провалился сквозь кожу, которая от этого слабого удара рассыпалась, словно бумага древнего свитка. Вокруг отверстия появилась большая капля густой как еловая смола темно-вишневой крови.

Фигаро задумался. Он не раз видел последствия нападения кровососок и должен был признать, что этот случай был из ряда вон выходящим. Туша выглядела именно так, как и должна была выглядеть после пиршества кровососки, но она не должна была рассыпаться в порошок.

«А если это болотник?», − подумал следователь, потирая лоб. «Нет, тогда бы остались следы, очень характерные следы. Тогда что? Лесовик? Ну, разве что, совсем оголодавший. И воняло бы здесь как в выгребной яме… Кикимора?.. Хм… В этих лесах вполне могла выжить парочка, но кикимора переполошила бы всю живность за версту вокруг. Тогда кто − баюн? Да, похоже на баюна, очень похоже, вот только баюн утащил бы тушу с собой, в логово… Ничего не понимаю».

Он обернулся к Дюку и Польсию, которые тихо обсуждали между собой что-то сельскохозяйственное, и спросил:

– Кто-нибудь видел или слышал прошлой ночью что-нибудь необычное? Хоть что-то?

Те замотали головами. Польсий пробурчал:

– Я тут завсегда сторожую, ваше сиятельство. Сторожка моя напротив − да мы как шли мимо проходили. Ночами у нас тихо, ежели что, сразу слышно. А вчерась всю ночь − ни гу-гу.

– Ладно, − следователь вздохнул. − Давайте так: я пока тут похожу, посмотрю, что да как, подумаю, где лучше наколдовать ловушку. Железная дробь у вас есть?.. Ну и отлично. Как кровососка в ловушку влезет, знаете, что делать?..

Он вышел во двор и некоторое время стоял, щурясь, пока глаза привыкали к дневному свету, затем прошелся до сторожки, вытащил из поленницы, аккуратно сложенной под брезентовым навесом прут поувесистее − не то, чтобы всерьез рассчитывая отбиваться от кровососки, а просто для опоры − как вдруг услышал позади покашливание.

Следователь обернулся − это был Польсий. Он стоял у края вытоптанной в снегу дорожки, наблюдая за Фигаро и выглядел очень смущенным.

– Э-э-э, господин Фигаро, можно с вами поговорить, пока хозяина нет?

– Да уж говорите, − следователь стукну прутом о стену сторожки, сбивая налипший снег, − кто ж вам мешает. Спорим, видели вы эту кровососку вчера ночью, да только при Дюке не хотели признаваться? Мол, что это за сторож, если за скотиной не уследил?.. Зря, кстати, испугались: кровососку по спине кочергой перетянешь, так ей сразу и каюк.

– Да знаю я, − фыркнул Польсий, сплевывая в снег, − думаете, я их мало перебил, кровососок ентих? Я человека видел.

– Человека? − Фигаро почувствовал легкое любопытство. − Вора, что ли?

– Да нет, − Польсий досадливо махнул рукой, − какого там вора… Прилично одетый господин, с бородой и палкой как вот вы себе выдрали. Ночью слышу − идет кто-то. Я, ясное дело, во двор бегом, и вижу: заходит, значит, за хлев. Я туда, а его и след простыл, точно сквозь землю провалился. Я тут и подумал, может вам любопытно будет.

– М-м-м… И как выглядел этот… господин?

– А не разглядел я толком. − Польсий развел руками. Ростом пониже моего, но повыше вашего, с бороденкой такой куцей, что твой козел − в городе сейчас такие в почете. Палка в руке… да я уже говорил. И шляпа чудная, будто ведро пожарное себе на голову нацепил. Вот и все, что видел. Темно было.

– Ну ладно, − кивнул следователь, − хорошо. Спасибо за информацию, может, чем и поможет… А больше вы точно ничего той ночью не видели?

– Не, − покачал головой фермер, −ни души. И не слышал ничего… Скажите, господин Фигаро, это ж кровососка, да?

Следователь пожал плечами.

– Черт ее знает. Похоже на кровососку, да не похоже…

Польсий важно кивнул и веско заметил:

– Пиявка это, вот чтоб мне водки не выпить! Железа не боится, шуму не учиняет, хряка утоптать может на раз − пиявка как есть!.. Ладно, пошел я, господин Фигаро. Ежели что, то ищите во-о-он в том хлеву, где лошади.

Следователь перепрыгнул через высокий сугроб, зачерпнул сапогом легкий пушистый снег и чертыхнулся.

– Пиявка! Ну, блин горелый, − пиявка! Вот дурень!

Под «дурнем» Фигаро, как ни странно, имел в виду самого себя. Ему было досадно, что он, такой весь из себя специалист по Другим существам, даже не подумал о пиявке, сиречь водянице дерганной, а дремучий деревенский мужик сразу понял, что к чему.

«Оно-то, если так посудить, и понятно: в этих местах с детства учишься отличать полянку от выверта, а уж пиявку так точно за версту чуять нужно, а то, неровен час, сходишь на речку искупаться, да там и останешься… Но каков болван, право слово! Да и пиявка тоже… Пиявка это плохо, эту заразу железо не берет, да и колдовством не всяким возьмешь. И для человека она опасна, так что тут только группой действовать нужно… Придется ехать в город и покупать у алхимиков „кротовую желчь“ − не люблю…»

Пиявки были далеко не самыми опасными созданиями, но уж наверняка одними из самых мерзких. Эти кожистые трубы могли вымахать до размеров локомотива, жили в озерах и одинаково легко лопали как коров так и неосторожных людей. Пиявки обладали крайне высокой устойчивостью к заклинаниям, жрали железные прутья, равнодушно относились к огнестрельному и холодному оружию и могли часами шастать по берегу. У них была всего одна слабость: пиявкам для жизни требовалась исключительно чистая вода. «Кротовая желчь» − по сути, просто отходы самых токсичных алхимических процессов − убивала пиявку за две минуты, попутно уничтожая всю прочую живность в озере.

Оставалось только найти доказательства ночного визита пиявки.

Фигаро, наконец, обогнул угол хлева и перевел дух. Здесь снега почти не было и кое-где между извилистыми линиями поземки чернели полосы мерзлой земли.

Следователь медленно двинулся вдоль стены, внимательно глядя себе под ноги. Он искал след пиявки − широкую, покрытую слизью траншею. Разумеется, как и многие родственные Другим существа, пиявки умели «уходить в фазу», то есть временно становиться нематериальными, но долго перебывать в этом состоянии они не могли − только-только чтобы преодолеть стену-другую. В остальное же время передвигающаяся по суше пиявка пропахивала землю не хуже парового трактора.

Свежий снег здесь, за высокой стеной хлева, лежал тонким хрупким слоем, являя собой прекрасно читаемую рукопись даже для неопытного следопыта: вот мелкие «крестики» протянулись линией вдоль невысокой ограды − ворона. Вот здесь птица копалась в земле, очевидно, в поисках пищи, но потом резко взлетела − взмахи крыльев разметали снег… А вот и причина вороньего бегства: аккуратные «звездочки» кошачьих следов у зарослей малинника − разбойник подкрадывался аккуратно, но не заметить кота на этом белом покрывале было сложно. Вот кошачьи следы протянулись к старому сараю, где, очевидно, хранился фермерский скарб: усатый хищник плюнул на ворон и отправился мышковать. А вот…

Фигаро остановился и удивленно поднял брови.

Следы. Большие, явно мужские. Кто-то, обутый в модные туфли с острым носком, прошел тут сравнительно недавно, скорее всего, вчера ночью. Дюк? Нет, у Дюка тяжелые ботинки на толстой подошве, да и нога явно пошире. Человек, которого видел ночью Польсий?

Следователь встал на четвереньки и принялся изучать следы, едва не касаясь их носом. Да, точно: мужские туфли сорок второго или сорок третьего размера с насечкой-«елочкой» на подошве. Странный выбор обуви для этого сезона, кстати… Отпечатки неглубокие, значит, мужчина не слишком-то крупный… Ага, а вот отверстия в снегу слева от цепочки следов − он опирался на палку… Стоп, нет, не опирался − нет характерного «хвостика», делающего след от палки похожим на длинную запятую. Мужчина не использовал опору, а резко вбивал палку в землю… Длинные размашистые зигзаги по обе стороны от следа: на том, кто здесь прошел, был длинный, до самой земли, плащ.

Фигаро поднял голову и почесал затылок: цепочка следов тянулась вдоль стены, никуда не сворачивая. Он попытался представить себе эту картину: ночь, метель, глухомань и прилично одетый господин в летних туфлях, отмахивая изящной тросточкой шагает посреди снежного безумия, уходя… куда?

Следователь встал на ноги и пошел по следам.

Вот человек идет вдоль стены… идет медленно, слегка припадая на носки. Крадется? Очень может быть. Но зачем красться, когда вокруг кромешная темень и снежная пелена?.. Хотя погоди-ка: следы не замело, значит, он пришел сюда уже после бури, ближе к утру.

Вот здесь он остановился, и некоторое время стоял, переминаясь с ноги на ногу. Кого-то ждал? Закурил? Непонятно. И почему следы тут заканчиваются? Он что, улетел?

Следователь огляделся, окинул взглядом пустое заснеженное поле, прищурившись, зачем-то посмотрел в выцветшую голубизну неба, затем на стену хлева… и пораженно застыл.

На стене чернело большое, почти до самой крыши пятно, которое Фигаро поначалу принял за следы давнего пожара. Но теперь было видно, что от того места, где стоял, чего-то ожидая человек в остроносых туфлях, к стене протянулось… нечто вроде широкого конуса. Это тоже был след: снег в этом месте казался подернутым легкой гарью и был испещрен расходящимися веером полосами. Словно кто-то включил огромный дуговой прожектор, лучи которого расплавили снег и выжгли на дереве стены похожую на звезду блямбу.

Следователь достал «мерило» и поднес к тому месту, где сходился веер «лучей» − как раз там, где заканчивались следы странного ночного гуляки. Стрелка прибора тут же прыгнула в дальний конец желтого сектора, где и зависла, нервно подрагивая.

Тут творили заклятье, настолько сильное заклятье, что его эфирный след был подобен воронке от взрыва фосфорной бомбы, все еще тлеющей даже спустя сутки. На негнущихся ногах Фигаро подошел к черному пятну на стене и, достав из кармана перочинный ножик, слегка ковырнул кончиком лезвия потемневшее дерево. Тут же открылась белая поверхность сосновой доски; стена была не обуглена, как поначалу подумал следователь, а просто покрыта чем-то вроде тонкого слоя краски. И это была не экто-пыль − безмолвный свидетель неполного использования вложенной в заклинание силы. Это было… что-то другое.

Человек, зачем-то явившийся сюда посреди ночи, ждал здесь кого-то… или что-то. А затем, очевидно, дождавшись, направил на свою жертву заклятье огромной мощи, но при этом почти никак не проявившееся в мире материальном.

Заклинаний, большая часть энергии которых приходилась на «низкий», эфирный спектр, существовало великое множество, но большая их часть применялась для воздействия на Других. Запусти в Голодного Беса шаровую молнию − тварюка даже не почешется, а заклятье, скорее всего, просто поглотится ее жизненной эссенцией без всяких последствий. А вот «Гордиев Топор» (если, конечно, хватит сил и умений его сотворить) развеет Другого без следа, разрушив эфирные сплетения, составляющие его псевдо-тело.

Так кто же и зачем применял в этой глуши такие силы? Если след оставил «Топор» или ему подобное заклятье, то его вполне хватило бы и на то, чтобы убить пиявку и на то, чтобы грохнуть Демона-Сублиматора.

«Хорошо, предположим, в этих краях живет колдун без лицензии. Очень, очень сильный колдун, настолько сильный, что даже приснопамятный господин Алистар Метлби ходил бы у него в подмастерьях. Колдун страдает от бессонницы и гуляет ночами по полям и лесам, попутно уничтожая всякую зловредную нечисть. Увидел пиявку, дождался пока та нажрется и не сможет уйти в „фазу“, да и прибил… Экий бред…»

Фигаро еще раз огляделся и решительно зашагал в сторону усадьбы.

…Вильям Дюк, переодевшийся в пушистый домашний халат, сидел в глубоком кожаном кресле у камина, в котором весело потрескивало истекавшее смолой сосновое полено, и пил сидр из широкого бокала с толстыми стенками. И кресло и халат видали лучшие времена: из протершейся в нескольких местах кресельной обивки лез конский волос, а полы халата сильно истрепались, напоминая уже не о роскоши, а, скорее, о половой тряпке. Некогда красивая лепнина над камином была покрыта толстым слоем копоти и потеками свечного воска, который, похоже, собирался тут десятилетиями.

Внутри усадьба, столь приглянувшаяся следователю, несколько потеряла в красоте, зато сильно поднабрала в загадочности. Великолепные антикварные панели темного дуба, покрытые тонкой резьбой, были безбожно изуродованы аляповатыми обоями в мещанских цветочках, с потолка осыпалась штукатурка, а дощатый пол скрипел на все лады, явно укрывая под собой целое мышиное королевство. На чердаке глухо ухал филин, поскрипывали старые стены, в темных тоннелях коридоров блуждали сквозняки, а подвал, судя по запаху болота насквозь пропитавшему дом, был частично затоплен. Фигаро был уверен, что здесь, при желании, можно найти и парочку призраков, но ему было лень бегать по дому с «мерилом» − тепло, исходящее от камина, расслабляло. Следователю выделили стул с высокой мягкой спинкой − как ни странно, очень удобный − и предложили сидра, который оказался чрезвычайно легким, почти безалкогольным.

– Прадед моего прадеда, − рассказывал Дюк, с которого полностью слетел утренний сплин, − купил эту усадьбу у одного колдуна, сосланного на Дальнюю Хлябь, причем, даже по тем временам, заплатил сущие гроши. Вы не поверите, но когда-то нашей семье принадлежала вся здешняя земля, начиная от городской черты и заканчивая тем местом, где сейчас построена железнодорожная станция. Тогда это была глушь. Да это и сейчас глушь: час пешком до леса, а в наши леса не каждый охотник рискнет сунуться. Болота, буреломы, волки… Да что там, даже медведи, бывает, забредают в поселки, копаются в мусорных кучах. Харчатся, стало быть.

– М-м-м…. − Фигаро сделал большой глоток сидра. − А вас не смущает, что этот дом когда-то принадлежал колдуну?

– А должно? − Дюк хохотнул. − Это и предков-то не особо смущало. Тут все стены и потолки в здоровенных дырах − дедуля мой чуть весь дом в щепки не разнес. Клад искал.

– Нашел?

– Ага, держи карман шире! Нашел пудовую гирю в стене и пачку писем под паркетом. В основном, любовная переписка… Хотя коллекционеры расхватали письма на ура и дедуля таки здорово поправил финансовые дела. У нас тут и призрак есть − какой-то конюх. Они с нашим домовым якшаются, бывает, всю ночь напролет языками на чердаке чешут. Нас с женой это не волнует − вреда от них нет.

– А где сейчас ваша супруга?

– В столице. Сказала, что поедет проследить за закупками − я тут, по случаю, приобрел подержанный паровой трактор и масличный пресс. Но я-то знаю, что на самом деле просто к школьным подругам уехала, языком потрепать. Я не против − пусть его. У нас тут глухомань, скука… Так что вы говорите, у нас не кровососка завелась? А кто тогда?

Фигаро чуть виновато пожал плечами.

– Если честно, понятия не имею. Но меня больше волнует не ваш убийца хряков.

– А-а-а, тот колдун, что чудил у нас ночью! Понимаю… − Дюк кивнул и поставил опустевший бокал на антикварный журнальный столик. − Ловить будете?

– Странно. − Следователь достал трубку. − Вас, похоже, этот колдун совершенно не волнует.

– Не волнует. − Дюк покачал головой. − Вот совсем не волнует. Знаете, Фигаро, у нас тут лет двадцать назад, еще когда папаша был в добром здравии, жила одна старушка. Если на фермах чудь какая заводилась, так сразу шли к ней на поклон. Кто с деньгами шел, кто свинью приводил, а, бывало, что и корову. Так старушенция эта даже пиявку уделывала − пошепчет, поплюет, махнет рукавом, и поминай как звали. Ведьма, стало быть. Понятное дело, без лицензии, но страсть какая полезная… Может, этот ваш колдун − ее сынишка. Тогда и кровососку мы уже не увидим.

– Хорошо если так… − Следователь задумчиво посмотрел в окно, за пыльными стеклами которого простиралась снежная пустошь. − Ведь я, сами понимаете, ежели по закону, должен уведомить Инквизицию, ну, или сам взяться за это дело.

– Не хотите?

– Не хочу, − честно признался Фигаро. – Но накатать бумагу в Инквизицию я, все-таки, обязан. Причем, в двадцать четыре часа.

Дюк молча кивнул, плотнее запахнулся в халат, встал, подбросил пару поленьев в камин, постоял, впитывая живое трепещущее тепло и, вздохнув, наконец, сказал:

– Фигаро, я не хочу учить вас делать вашу работу. И уж тем более я не сомневаюсь в вашей компетенции. Но поймите и вы меня – Нижний Тудым это глушь. Глушь глухая; и пусть вас не обманывают все эти фабрики и мануфактуры. А мы здесь – периферия этой глуши. Да, у нас тут происходят странные вещи, причем гораздо чаще, чем вы можете себе представить. Наши леса и поля набиты колдовством, у нас каждый ребенок знает заговоры от сглаза, от волков, знает, как утихомирить расшалившегося домового, знает, зачем нужна просоленная кожаная бечевка и от чего спасает подкова под полушкой. Мы здесь учимся сыпать соль под порог раньше, чем ездить верхом, лечим лихорадку заговорами на козьей крови и отмечаем охотничьи тропки «чертовыми верстами» − отпугиваем лешаков. Мы задабриваем неприкаянные души на погостах, а ночами мимо наших окон летают блуждающие огни. На наших болотах все еще можно встретить островки, где водяницы линяют к весне, а наши охотники всегда берут с собой соляные жеканы и железные пули. Мы обращаемся к специалистам только в том случае, когда все наши предосторожности оказываются напрасными. Вы думаете, меня так сильно напугала эта кровососка? Ха! Не в кровососке дело, поверьте. Местные напуганы, потому что их веками работающие заговоры и отвороты вдруг перестали работать. Но если раньше в таком случае шли к деревенской ворожее, то сейчас у нас остались только городские специалисты. Поэтому я вас очень прошу – не зовите Инквизицию. Лучше уж сами…

Фигаро улыбнулся и покачал головой.

– Знаете, Дюк, вы меня не за того приняли. Я ведь сам из деревеньки вроде вашей, только мои Затворы стояли на берегу моря, далеко на севере… Представьте себе: ночь, ветер, мороз такой, что глаза слипаются, за окнами тьма кромешная, в море, совсем рядом с берегом, что-то светится как гнилушки в старом пне, над погостом вой до небес: осенние духи отпевают издохшую кикимору, в сарае лошади с ума сходят, а тебе нужно во двор, в нужник. – Следователь рассмеялся. – В такие ночи у нас с соседскими пацанами – я тогда еще совсем шкет был – случались «игры в храбрецов». Выходим из дому и – ну бежать до сарая и обратно! У кого в конце портки чистые, тот и герой… Так что я вас отлично понимаю, не думайте. Поэтому давайте сделаем так: сегодня я напишу бумагу в Инквизицию, а завтра сам ее отнесу и скажу, что беру это дело себе. Инквизиторам на вашу кровососку плевать, так что они формуляр подмахнут не глядя. А потом уже посмотрим, что дальше делать. Вообще сдается мне, эта ваша чудь ночная больше к вам не заявится.

…Фигаро редко ошибался настолько радикально.

Следователю снился туман.

Туман был плотным, сизым и холодным, а еще – до отвращения влажным. Он нес в себе даже не холод, а тот отвратительный утренний озноб, что продирает до костей и от которого некуда спрятаться. Фигаро поежился и обнаружил, что одет в синюю солдатскую шинель, аккуратно заштопанную на локтях.

Краем сознания следователь понимал что спит, однако убедить себя в этом было тяжело – уж слишком реальным казалось все вокруг, особенно запахи. Туман пах влажной землей, прелыми листьями, водой и, почему-то, хлором и подгоревшей кашей.

Фигаро медленно пошел вперед – или, точнее, в том направлении, которое он условно определил как «вперед». В этом станом мире, похоже, не было ничего, кроме узкой тропинки под ногами, где грязь мешалась с пожелтевшими стеблями травы и клочьями тумана, скрывающего весь остальной мир. Туман медленно клубился, завивался мелкими смерчиками и, время от времени, следователю казалось, что в сизой мгле двигается что-то очень большое и темное. Это было жутко, но Фигаро почему-то знал, что туман скрывает его от того, что обитало в серой глубине. Что-то там, в тумане, искало следователя, но не могло найти – большое, глупое и слепое существо, заблудившееся в дымке словно паук, запутавшийся в собственной паутине.

Однако же следовало торопиться.

Следователь скорым шагом пошел по дорожке – под ногами звонко шлепала грязь. Он быстро проверил карманы шинели – пусто. И кобура на боку тоже пуста, зато в голенище сапога нашелся острый армейский нож – немецкий, похоже, трофейный и очень острый.

Фигаро взбодрился и пошел чуть быстрей: нож в руке, почему-то, придавал уверенности. Похоже, существо из тумана не было неуязвимым. Как следователь это понял было неясно, но у снов своя логика.

…Очевидно, выбранное направление было верным: очень скоро туман стал редеть. Тогда стали видны предметы, сперва редко, а затем в изобилии валявшиеся на земле по бокам тропинки – очень странные предметы.

Вот сильно обожженное по краям знамя Королевской армии, только, почему-то, очень старое – с желто-белым грифоном, львом и двумя коронами. Такие, кажется, были лет триста назад. А вот вполне современная карета «скорой помощи» развороченная прямым попаданием фугаса в подобие рваного железного цветка. Вот солдат королевской пехоты в пропитанной кровью шинели и черной газовой маске – бедняга, похоже, пытался выползти из странного тумана, но не хватило сил – так и остался лежать в кювете. А вот – совсем рядом – офицер Рейха, только какой-то странный: красно-черная свастика «Магише Контролле» на рукаве, «молнии» на форменном воротнике, а вот сама форма очень необычная – черная, глянцевая и какая-то игрушечная. Да и сам покрой, если честно, показался следователю несколько лютецианским из-за явно содомитского извода. Немец сидел за рулем керосиновой мотоколяски прошитой пулеметной очередью (коляска, особенно сверкавшие хромом части двигателя с рифлением «DKW», выглядела очень современно) уткнувшись лицом в руль до смешного походивший формой на бараньи рога. А вот полевая кухня – черная и обгоревшая – лежит на боку, медленно вращая скрипучими колесами.

Чем дальше шел следователь, тем больше всякого разного появлялось по обе стороны тропинки. Ржавые часы, погнутые рессоры, сгоревшие телеграфные будки, разбитая мебель, осколки посуды, трое мертвых солдат за столом усеянном игральными картами, искореженный страшной силой паровой локомотив (похоже, упавший с моста), куча окровавленный бинтов… Сломанные люди и сломанные вещи; их становилось все больше и больше, они уже громоздились друг на друга целыми штабелями и, судя по тому как мало осталось вокруг тумана и как усилился бьющий в лицо холодный ветер, до конца пути оставалось всего ничего.

И вдруг следователь понял. До него дошло самое страшное: существо в тумане и не думало искать его, слепо тычась в грязно-серое пространство. В этом не было необходимости – Фигаро вполне можно было подождать у выхода. Словно кот из старых «Сказок Дедушки Руфуса» тварь из тумана просто села у выхода из мышиной норы его, Фигаро, сна и широко открыла пасть.

«И что дальше?!» – судорожно подумал следователь. «Куда теперь?!»

Темная мгла, похоже, услышала его мысли: откуда-то сверху, с высот гипотетического (ибо вверху был лишь туман) неба, внезапно раздался грохот. Он нарастал, обретая мощь и объем, рвался прямо к Фигаро в мозг… а потом вдруг превратился в стук дверного молотка.

С хриплым вздохом следователь резко оторвал голову от подушки и сел, комкая край мокрого от пота одеяла. Сон тут же юркнул в самый дальний уголок памяти, стыдливо распавшись на бессмысленные образы; Фигаро только помнил, что ему снилось нечто вроде побега по мокрой серой трубе, но что это была за труба, и от чего он бежал было совершенно непонятно.

Бах! Бах-бах-бах!

– Открывайте, Фигаро! Открывайте срочно!

Мужские голоса. Взволнованные, даже, скорее, испуганные. Следователь со вздохом взглянул на большой английский будильник – относительно недавнее его приобретение. Второй час ночи, сообщил ему тускло светящийся циферблат. Час ведьм и любовников.

– Фигаро!!

– Да иду я, иду. Только шлепанцы надену…

На пороге комнаты стояли трое: испуганная тетушка Марта с керосиновой лампой в руке и два инквизитора. Обоим лет по сорок; оба румяные, крепко сбитые крепыши, похожие на боксеров, однако одеты не в обычные инквизиторские «сутаны», а (тут Фигаро напрягся) в черные робы Ударного отряда спецназначения.

Один из инквизиторов – блондин в вязаной шапочке, из-под которой выбивались растрепанные белые вихры, протянул следователю руку и сказал:

– Доброй ночи. Срочные вызов, господин Фигаро. По личному распоряжению господина Френна. Вы были вчера на ферме Вильяма Дюка? По делу о мелких Других вредителях, нумер сто пятый от сего месяца?

– Да. Был. Но…

– Два часа назад на ферме Дюка убили человека. Есть следы Другого вмешательства…Да не смотрите вы так. Одевайтесь скорее, карета ждет… И, да – там теплынь совсем, не нужна вам шуба…

…Карета инквизиции летела по заснеженным улицам, разбрызгивая мокрую слякотную кашу и опасно кренясь на поворотах. За ночь оттепель превратила снег в подобие ноздреватого теста и теперь дороги медленно превращались в месиво из воды и грязи. За окном мелькали вереницы газовых фонарей, темные дома и полосатые будки в которых усатые жандармы досматривали десятый сон, ворочаясь, когда с протекающих крыш капала вода.

Четверка каурых лошадей (когда-то, по традиции, в такие кареты запрягали исключительно вороных, потому-то «инквизиторские будки» все еще называли «воронками») храпела, злясь на погоду и кучер, витиевато ругаясь, то и дело щелкал хлыстом. Рессоры, однако, были хороши – следователь ни разу не схватился за ремни на потолке.

Он коротко рассказал о своем дневном посещении фермы Дюка, детально описав то, что увидел на стене хлева: след возможного заклятья против Других высокой категории. Инквизитор в вязаной шапочке внимательно выслушал и молча взглянул на своего коллегу – низенького простоволосого брюнета с лицом кабацкого дебошира.

– Что скажите, Лестар?

Брюнет вздохнул, почесал затылок и неожиданно приятным голосом сказал:

– Рано о чем-то судить, Анатоль. Я не сомневаюсь в эрудиции почтенного господина Фигаро, однако само по себе убийство, с огромной вероятностью, просто очередной случай нападения диких Других… Вы не представляете, как часто нам приходится заниматься такими случаями. Бывает, что и по два дела в год открываем. Лешак придушил мальчонку, забравшегося в чащу без оберега, баюн сманил грибника, болотные огни, опять же…

Инквизитор в вязаной шапочке кивнул, соглашаясь.

– Верно. С Другими можно жить бок-о-бок если соблюдать элементарные правила безопасности, однако нет-нет, да и сглупит кто-то… Хотя в этих лесах, бывает, и матерые охотники пропадают. Глушь, сами понимаете. Чего тут только не водиться.

Инквизиторы наперебой стали рассказывать следователю истории, большую часть которых тот уже слышал в местных кабаках: про волколака, которого два года вылавливал по болотам сам старший инквизитор Френн, в результате подхвативший желтую лихорадку, которой маялся по сей день, про кикимору – самую настоящую Ksenomorphus Vulgaris, три долгих летних месяца терроризировавшую окрестных рыбаков и в итоге издохшую от алкогольного отравления при попытке высосать пропойцу Яцика (сам Яцик отделался легким испугом), про водяницу, научившуюся принимать человеческий облик и едва не отсудившую у городского головы всю недвижимость на Северной излучине Нижнего Тудыма (водяницу из двустволки пристрелил лично Матик) и много еще всяких разностей. В процессе разговора выяснилось, что инквизитора в шапочке звали Анатоль Виковице, а блондина – Лестар Анноун. Анатоль был простым спецназовцем, а вот Лестар – целым дипломированным специалистом по особо опасным Другим два месяца назад приехавшим на стажировку из Верхнего Тудыма и тут же досрочно зачисленным в штат Френна личным распоряжением Старшего инквизитора.

… Ехали долго. Пешком до фермы Дюка можно было дойти минут за тридцать; нужно было просто спуститься к реке сразу за мостом и, обогнув небольшую излучину, подняться на холм. Однако каретой так было не проехать; инквизиторский «воронок» прогрохотал по мосту, затем немного срезал через лес, едва не застрял в огромном сугробе, вернулся на дорогу и почти возле самого Железного разъезда свернул налево, к Рыбацким холмам. По счастью, лед на реке был толст и крепок, поэтому не пришлось давать крюка к мосту, но на другой стороне реки карета опять чуть не застряла, поднимаясь на небольшой, но коварный оледенелый пригорок. Поэтому когда на холме замаячили крыши усадьбы Дюка, следователь и инквизиторы успели окончательно перезнакомиться.

Усадьба и ферма были ярко освещены. В уже знакомом Фигаро большом дворе с керосиновым сараем толпились люди с факелами и лампами (следователь мог поклясться, что увидел у кого-то в руке электрический фонарик на соляных батареях). По двору бегали дюжие мужики с вилами и железными прутьями, делая зверские лица и пытаясь скрыть растерянность за воплями.

– Прошка! Козел драный, куды прешь?! Все следы затопчешь!!. Михась! Михась!! Вот я щаз тебя по горбу дрыном! Неси свету больше! Больше свету, говорю! Факелы сделай из смолы… В сенях смола, дурында! Сто-о-о-ой!! Куда-а-а-а!!! В сарае керосин!! В сугроб тычь, и чтоб не ближе пяти сажен! Ра-а-а-зойдись! Инквизиторы!!

Фигаро тяжело вздохнул, подумав, что горластый, в сущности, прав насчет «затопчешь» – весь двор к этому времени уже имел такой вид, словно по нему пробежался табун диких лошадей. Оставалось лишь надеяться, что кто-то догадался оградить само место преступления.

К счастью, выяснилось, что Дюк лично, под страхом порки, запретил приближаться к керосиновому сараю, где, собственно, и было найдено тело. Сам хозяин фермы, одетый в потертое английское пальто и рыбацкие сапоги, с палкой наперевес стоял у сарая, отгоняя самых любопытных.

– Господа! – заорал он, едва инквизиторы и следователь вышли из «воронка». – Почтенный господин Фигаро! Как я рад! Наконец-то! Кто ж знал, что так скоро свидимся! Эх… Дюк расстроено махнул рукой. – Сюда, пожалуйста… Осторожно, тут яма…

Лестар достал из кармана маленькую записную книжку и принялся брать показания. Свидетелей было, как говаривал непосредственный начальник Фигаро господин Андреа Пфуй, «много и все ни о чем»: все наперебой что-то рассказывали и никто сам лично ничего не видел. Однако же минут через пятнадцать общая картина стала вырисовываться и выглядела она, примерно, так:

Днем, сразу же после того, как Фигаро, распрощавшись с Дюком, отправился восвояси, была организована бригада из четырех человек – мастерить и ставить ловушки на кровососку. Поскольку единственными местами, через которые кровососка могла пробраться в жилые помещения, были слуховые окна под стрехами, работать пришлось на скользких крышах, обвязываясь веревками. За такое геройство Дюк от щедрот выделил каждому «высотнику» по полному серебряному империалу и насыпал меди «на сугрев».

По такому случаю в город была немедленно отправлена делегация – за водкой, коей было куплено целых два бидона. Вечером, когда работа, наконец, была сделана, на конюшне вышеозначенные бидоны были самым пристальным образом исследованы, их содержимое подвергнуто качественному анализу и было найдено преотменным. Поэтому часам к восьми «сугрев» превратился в целое заседание, участники которого высказали удивительную осведомленность во всем, что касалось способов убиения кровососущих тварей – Других и вообще – начиная с пиявок и заканчивая комарами. Короче говоря, имела место самая обычная попойка, в разгар которой некто Сява – конюх и ремонтник сельскохозяйственного инструмента был отправлен в сарай за керосином (кому-то показалось, что света двух ламп недостаточно).

Сява ушел и не вернулся. Однако это заметили лишь спустя час, а заметив, не придали значения: уполз, должно быть, спать в сени. Но бригадир Польсий, принимавший в мероприятии самое живое участие, решил сходить и проверить, не упал ли конюх пьяным в сугроб. Мороз к тому времени уже спал, но, как авторитетно заметил сам Польсий, «…этот охламон не замерзнет, так в луже утопнет».

…Тело Сявы он нашел в керосиновом сарае. Далее следует процитировать самого Польсия:

– …я, это, как только увидел его, так сразу понял – неживой. Рожа страшная, аж черная… Что? Трогать? Упаси боже, Ваше сиятельство, да я оттуда деру такого дал, что только пятки засверкали… Нет ничего не видел, да и темно было… Ничего не видел, вот совсем ничего, да только страшно мне сделалось так, будто у раскрытой могилы стою, а оттудова прадедушка мой лезет… Тьфу-тьфу, конечно…

Инквизиторы переглянулись, а Фигаро подумал, что остаточные эманации ужаса – очень характерная для некоторых Других штука. Вот только этот ужас – защитный механизм не людской, а именно что Других, для которых пребывание рядом с человеком опасно и мучительно. Взять, к примеру, привидения: аура чужого человека, к которому призрак непривычен, может запросто развеять его эктоплазмическую оболочку без следа, поэтому призраки научились вырабатывать, своего рода, «миазм страха». Жуть на людей умели нагонять только самые беззащитные Другие – слабые и хлипкие создания, вроде скорняков, конюших, подвальников или уже упомянутых призраков. В то время как Другие хищные, рассматривающие человека с гастрономической точки зрения, напротив, старались всячески подавить в своей жертве чувство опасности. Взять того же баюна – эта огромная тварь, несколько смахивающая на кота, погружала разум жертвы в некое подобие месмерического обалдения, завлекая самыми прельстивыми образами, какие только баюн мог откопать в сознании человека. Поманит тебя из-за дерева милая голенькая девушка, увидишь на поляне стол, золотом и харчами заваленный – рядом баюн, делай ноги. Баюны были довольно тупыми тварями, поэтому на их уловки попадались, в основном, дети, но даже детей сказками и розгами учили избегать сахарных домиков и конфетных деревьев.

Был, впрочем, еще один класс Других, вызывающий у людей инстинктивный ужас. Но об этом варианте следователю даже не хотелось думать.

Анатоль кивнул Дюку и сказал:

– Значит, так. Держите людей подальше от сарая. Это место преступления, сами понимаете. Кто сунется – засажу на месяц; будет у меня, подлец, улицы мести за муниципальные харчи… Да и сами-то тут не стойте. Нам нужно осмотреть тело.

Дюк кивнул и тут же исчез, словно его ветром сдуло – с инквизиторами шутить не полагалось.

…В керосиновом сарае (навесной замок оказался открыт) было темно и холодно. Слишком холодно, подумал Фигаро, явное последействие Другой ауры. Железные бочки с маслянистыми потеками на боках не вызывали желания зажигать открытый огонь, поэтому инквизиторы и Фигаро прибегли к колдовству: служители Оливковой Ветви повесили у себя над головами маленькие светящиеся сферы, а Фигаро по-щегольски заставил засветиться сам воздух (он неделю убил на изучение этого заклятья и все искал повод похвастаться).

В центре сарая, прямо на жестяном листе, покрывавшем пол, лежал труп. Конюх был одет в добрый овечий кожух на голое тело, ватные штаны и высокие валенки – очевидно, он не собирался покидать теплое помещение надолго, и оделся наспех. Тело молодого человека выглядело неповрежденным, но иссушенным и как бы закопченным, словно… «Словно туша Хрякуса», кисло подумал Фигаро.

И, да, атмосфера сарая была пропитана остаточными эманациями ужаса. Следователь почувствовал, как по спине пробежали мурашки и увидел, что инквизиторы тоже ежатся, точно на ледяном ветру. Странно. Очень странно.

Следователь поднял с пола длинную деревянную рейку, служившую, судя по потекам керосина на ней, для определения уровня горючего в бочках, и аккуратно ткнул тело конюха чуть ниже шеи.

Дерево легко, как нож в масло, вошло в кожу, и на краю раны появилась пара капель густой, нездорово-темной крови.

– Хм… Лестар покачал головой. – Голову бы дал на отсечение, что это…

– Легкий вампир, – закончил за него Анатоль. – Но это чушь. Во-первых, их всех извели. Во-вторых, даже если где-то и осталась парочка-другая, зачем Легкому вампиру убивать? То есть, он мог, конечно, но смысл? Ну, пожрал бы, ну, стер бы этому молодчику память… Да и покажите мне Легкого вампира, который бросил бы тело у всех на виду.

Фигаро кивнул. Легкие вампиры были людьми – не Другими, а просто людьми. Когда-то, очень давно, Второй Колдовской Квадриптих в поисках бессмертия изобрел отвратительный ритуал, полностью изменяющий ауру и эфирную структуру человеческого тела. В результате этой манипуляции подвергшийся колдовской процедуре мог высасывать чужую жизненную силу, «виталис», даже не приближаясь к жертве. Год жизни для Легкого вампира – минус год жизни для его «донора». Однако в результате ритуала сильно страдала психика, главным образом потому, что Легкий вампир постоянно испытывал чудовищный, ни с чем не сравнимый голод. Легких вампиров уничтожили почти сразу же после падения власти колдунов и следователь не испытывал никакого сочувствия к этим тварям (не к колдунам; их-то как раз следователь втайне жалел) – для ритуала «Мортис Сиренити» требовались человеческие жертвы и согласие самого будущего Легкого вампира. Однако же…

– Однако же, – произнес он вслух, – Легкие вампиры не оставляют «миазм ужаса» и доводят жертву до такого состояния лишь в случае угрозы. Что-то мне не верится, что этот конюх смог бы уделать вампира.

– Я слышал, были такие особи, которых мы бы и втроем не уделали. – Лестар передернул плечами. – Но тогда кто? Кикимора? Кикимора бы снесла крышу и все тут разметала. Были бы следы борьбы, кровища, крики… Кто-то бы обязательно что-то заметил.

– Слюна кикиморы, – Анатоль веско поднял палец, – прожигает дюйм стали за три секунды, а передними лапами она способна метнуть взрослую лошадь на двести сажен. Нет, Лестар прав – это не кикимора. Может, молодой лешак?

– Тогда тело выглядело бы так, словно на нем оттоптался слон. Нет, это точно не лешак. Может, Черная Вдовушка?

– Не сезон. Они зимой спят. Хотя оттепель, черт его знает…

Тем временем следователь открыл свой неизменный саквояж и, достав «мерило», поднес прибор к телу.

Стрелка осталась неподвижной.

– Однако… – Лестар подошел поближе и близоруко щурясь, осмотрел «мерило». – Фигаро, эта штука у вас вообще работает?

Следователь молча зажег на кончике пальца огонек. Стрелка дернулась.

– Нет остаточных эманаций? – Анатоль озадаченно покачал головой. – Совсем нет? Как так?

– Может, яд? – Лестар надел толстые кожаные перчатки и присел у тела на корточки.

Фигаро с уважением посмотрел на инквизитора.

– С языка сняли, друг любезный. Если не колдовство и не Другие твари, то остается токсин. Но откуда? Он за что-то брался? Что-то пил? В смысле, чего не пили прочие?

– Ничего не касаться! – Лестар достал из внутреннего кармана маленький походный пенал с инструментом. – И всем надеть перчатки! – Он развернул кожаную ленту пенала и, вытащив нечто, отдаленно напоминающее пинцет с крючковатыми усами-захватами, принялся шаманить над покойником.

– …Скажите любезный Фигаро, – Анатоль быстро натянул великолепные перчатки с лисьей опушкой, – вы полный колдун-магистр? Без активных репрезентаций и старт-формул создаете реальное физическое пламя за полсекунды? Уважаю.

– Нет. – Следователь нахмурился. – Могу локально повысить температуру, но…

Он замолчал и крепко задумался. Инквизитор был прав: Фигаро умел прикурить «от пальца», но дальше его способности упирались в ряды формул классической колдовской школы Мерлина-Морганы. Однако же буквально только что он вызвал физическое пламя. Реальное. Зажег его на пальце, вообще не задумываясь о том, что и как делает. Это было странно, очень странно и, если честно, пугало. Это было…

Ветерок. Странный, холодный ветерок; до боли знакомое чувство ледяного касания на лице.

Инквизиторы вскинули головы, словно сторожевые псы. У Лестара из пальцев выпал инструмент.

– Чувствуете? – прошептал следователь.

Они чувствовали – это крупными буквами было написано на их лицах. Пространство растянулось, сворачиваясь в длинный темный коридор, а с другого конца этого коридора дул холодный ветер и приближалось… нечто.

Эфирная аномалия. Где-то совсем рядом кто-то творил мощнейшее заклятье.

Надо отдать инквизиторам должное: они отреагировали мгновенно. Вот Лестар стоит на корточках, склонившись над телом конюха, а вот он уже, опережая сорвавшегося с места Анатоля, мчится к двери со скоростью борзой. Они чудом разминулись с Фигаро в дверном проеме (следователь просто стоял к выходу ближе всех) и, вывалившись во двор, ринулись к усадьбе.

Дико ржали лошади в стойлах. Странным, алым светом пылали воткнутые в сугробы факелы. Небо, словно подернувшись болезненной зеленой патиной, вдруг стало плоским и каким-то грязным.

Ближе. Все ближе и ближе.

– Слушать всем!! – заорал Лестар, и десятки испуганных глаз уставились на него: ежели инквизитор так вопит, значит, нужно не просто слушать, а замереть, заткнуться и внемлить. – Немедленно всем зайти в дома!! Всем!! В дома!!! Железо под порог, обереги – какие есть – на окна!!

Дважды просить не пришлось. Фигаро краем глаза заметил, как носится туда-сюда Дюк, направляя к дверям усадьбы запаниковавших баб и полупьяных рабочих. «Сюда! – орал он, – все сюда! В усадьбу! Да брось ты эти ведра, дурак!!»

«Молодец», успел подумать Фигаро, а затем ОНО пришло.

Ночное поле, усыпанное снегом, вдруг раздалось, точно морская пучина и оттуда, из клубящейся черноты, вывалилось нечто. Комок тьмы, клокочущая масса без границ и формы, источающая тоскливый ужас и странную, какую-то алхимическую вонь. Это существо – если оно было живым – издавало жалобные скулящие звуки, оно хлюпало и, казалось, растерянно топталось на месте, но, в то же время в нем чувствовалась запредельная мощь и какая-то тупая, однозначная уверенность. Такую уверенность, должно быть, испытывал бы снаряд на подлете к цели, умей он думать. Или, к примеру, лавина перед тем, как накрыть чей-то дом.

Оно не имело определенной формы, сливаясь очертаниями с ночной темнотой, клубилось как дым над пожарищем, но где-то там, за чернотой, двигалась нечто вполне конкретное, плотное, что Фигаро просто не успел рассмотреть.

А потом стало не до того.

ЭТО, клубясь и извиваясь, ринулось к следователю и инквизиторам.

Первым отреагировал Анатоль. Спецназовец не стал дожидаться, пока незваный гость предъявит меморандум о намерениях, а просто выбросил вперед руки в Знаке Каденции и выкрикнул Начинающий Глагол.

Заранее подготовленное заклинание распрямилось подобно сжатой пружине. Эфир хлопнул мокрой простыней, и перед щупальцами дымной черноты вспыхнуло пламя. Горел сам снег и это был не просто огонь – холодные зеленые факелы буквально выжгли в ткани существа (Фигаро уже не сомневался, что это – живое) огромные рваные дыры.

Раздался стон – казалось, стонет сама земля. Тварь дернулась, пошла рябью и выплюнула из своих дымных недр искрящийся электричеством шар, который рванул прямиком к Фигаро.

Следователь панически замахал руками, пытаясь сотворить базовый щит, но его опередил Лестар, небрежным жестом разбивший шаровую молнию на сотни безвредных искр, с шипением упавших в мокрый снег. Следователь почувствовал, как воздух вокруг него с гудением сжимается, превращаясь в стеклянисто блестевшую стену – кто-то из инквизиторов, скорее всего, Анатоль, повесил на него многослойный барьер-поглотитель. Фигаро мысленно поблагодарил спецназовца – такие заклятия не создаются за секунду, требуя длительной подготовки, и вряд ли у инквизитора осталось в запасе еще одно. Анатоль прикрыл следователя, лишив защиты самого себя.

Тварь, тем временем, чуть сдала назад, уплотнилась, и выстрелила веером черных игл, но инквизиторы уже вошли в рабочий ритм: Лестар развеял атакующее заклятье, пустив темные шипы дымом по ветру, а Анатоль, тем временем, опустил на существо нечто вроде светящегося молота.

Грохнуло, зашипело. Тварь завизжала – почти человеческий звук – и скукожилась еще больше, сжавшись до размеров пушечного ядра. Это «ядро» взлетело в воздух и внезапно раздалось могучими черными крыльями, заслонив собой горизонт.

Ледяной ветер ударил Фигаро как кулак в лицо. Следователь услышал, как кричит Лестар:

– Не понимаю! Просто не понимаю! Пошла инкапсуляция, падение потенциала, а теперь – вот это! Откуда эта штука берет энергию?!

– Отрезаю! – Анатоль взмахнул рукой и бросил в черную тучу заклятье, которое Фигаро хорошо знал: Клетка Морганы. Эфирная «яма», начисто отсекающая цель от любых силовых завихрений и, фактически, полностью лишающая колдуна или Другого сил.

Клетка сработала – это было хорошо видно по тому, как вспыхнул красными изразцами эфир вокруг твари, тут же снова сжавшейся – на этот раз до размеров детского мячика. Следователь облегченно перевел дух, а потом что-то произошло.

Воздух пошел трещинами, завыл ветер и существо исчезло, в следующий миг появившись в десяти шагах от Фигаро. Тьма вздыбилась, встала черной колонной и обрушилась вниз.

«Хана», отрешенно подумал следователь, а затем по его глазам ударил свет.

Когда следователь открыл глаза, его взору предстала удивительная картина.

Тварь, которая теперь напоминала кусок дырявой грязной тряпки, извивалась, пригвожденная к земле широким конусом яркого света, который бил, казалось, прямо с небес. Существо пыталось уползти, но когда оно выходило за пределы света, сверху бил очередной луч, размазывая черные обрывки и заставляя их корчиться в судорогах. Секунда, пять секунд, десять – и вот от твари осталась только клякса на снегу, а через мгновение с тихим шипением исчезла и она.

Тогда свет погас и воцарилась тишина.

– Однако… – Следователь отряхнул грязь, невесть как заляпавшую полы его плаща. – Однако, господа. Сильно. Никогда такого не видел. Снимаю шляпу.

– Я, кстати, тоже. – Лестар осторожным движением ладони погасил защитный кокон вокруг Фигаро. – Анатоль?

– Это не я. – Инквизитор покачал головой. – Я даже не могу идентифицировать это заклятье. Нас кто-то прикрыл. И весьма эффективно.

– Но кто?

…Некоторое время они молча стояли, напряженно всматриваясь в темноту заснеженного поля, где на горизонте чернела полоса леса. А затем Лестар тихо сказал:

– А ведь оно за вами приходило, Фигаро, зуб даю. Именно за вами…

– …значит, так, – старший инквизитор Френн закончил писать и поставил в самом низу документа лихой росчерк, – с показаниями закончили. К вам, Фигаро, собственно, вопросов больше нет, так что можете быть свободны.

– Но вы напишете отчет в Главное управление? – Фигаро поднял бровь и скептически посмотрел на Френна. – Как требует устав?

В кабинете Старшего инквизитора следователь оказался впервые. Фигаро поразило, насколько маленькое помещение занимал Френн – маленькое и неуютное. Стальные стены, стальной потолок, на потолке – три электрические лампочки в пятьдесят свечей убранные в простой дешевый плафон, тяжелый конторский стол темного дерева и стеллажи, стеллажи, стеллажи… На стеллажах, как, впрочем, и на столе не было ничего, кроме бумаг и только пузатый самовар на зарешеченном окне без занавесок указывал на то, что помещением пользуется живой человек.

Френн сделал страдальческое лицо.

– Ну конечно! Отчет! И что я в нем напишу? «Два инквизитора и старший следователь ДДД атакованы неизвестным Другим существом у загородной фермы. Потерь нет. В ход боя вмешался неизвестный колдун, применивший против Другого неизвестное заклятие, которое возымело на Другого неизвестный эффект». Печать, подпись. Так, что ли?

– Но…

Френн возвел очи горе и поднял ладонь.

– Фигаро, прошу вас, заткнитесь. Я ваши «бла-бла» знаю на два тома вперед. Разумеется, я напишу отчет – я же не идиот. Но вы тоже должны понимать, как этот отчет будет воспринят в Главном управлении. «На трех провинциальных остолопов напал лешак-шатун. Остолопы ввязались в неравный бой, который закончился тем, что лешака уделала проходящая мимо бабка, стукнувшая его оберегом по башке». Я, конечно, утрирую. Никто не станет подвергать сомнению мою компетенцию и компетенцию моих людей. Но пока отчетом займутся всерьез, пока делу дадут ход, пока будут решать, как на все это реагировать… В общем, пройдет, минимум, неделя. И если за эту неделю ничего не произойдет, то мне, скорее всего, просто вышлют общие рекомендации… У столичной инквизиции большой штат, Фигаро, но все они всегда чем-то заняты. И работать предпочитают не далее двух верст от любимой ресторации. Это понятно?

– Понятно… – Следователь почесал нос. – Ну а Дюк и его работники? Их эвакуируют?

– Эвакуируют? Не вижу надобности. У Дюка на ферме будут дежурить мои люди – собственно, Лестар и Анатоль. Заодно соберут данные об эфирных искажениях, проведут общее расследование на месте. Попытаются выяснить, что это у нас тут за очередной колдун инкогнито… – Френн тяжело вздохнул. – Вам, кстати, рекомендую с недельку пожить здесь, в инквизитории. Раз уж Лестар утверждает, что объектом атаки Другого были вы. У нас отменные гостевые комнаты, да и кормят неплохо.

– Спасибо, – пробурчал следователь, – как-нибудь перебьюсь… У меня сегодня на ужин кролик под сырной подушкой… Но ведь человек погиб, Френн. Убит неизвестным Другим существом.

– А неизвестное Другое существо развеяно неизвестным колдуном.

– Не верю, что я это говорю, но разве неизвестные колдуны – не ваша компетенция?

Френн поджал губы.

– Моя. Но для начала необходимо установить, что таковой колдун вообще был. Это сейчас на плечах Лестара и Анатоля. Никто не собирается отклоняться от стандартной процедуры, Фигаро. Но – и это важно! – при малейших признаках опасности – любого рода! – немедленно ко мне.

– Хорошо. – Следователь встал с низкого кресла с потертой тканой обивкой и взял со стола свой котелок. – Договорились, Френн. Но почему вы думаете, что опасность вообще есть? Точнее, что она еще есть?

– Считайте это интуицией, – фыркнул Старший инквизитор. – Вокруг вас, Фигаро, неприятности витают, словно мухи над свинарником… Вот, покажете этот пропуск охране – вас выпустят… Да, и не ухмыляйтесь так – пропуск одноразовый.

…Промокнув губы салфеткой, Фигаро с сытым урчанием откинулся на спинку стула, лениво скользя счастливым взглядом по тарелкам. Две порции кролятины, вазочка квашеной капусты, балык и графинчик божественного, ледяного яблочного сока – только что из погреба. Все это только что было им уничтожено до последнего кусочка, и теперь по телу следователя блаженной волной разливалась нега. Хотелось упасть на диван и почитать что-нибудь из легкой беллетристики. Например, про того гоббита, что пошел топить кольцо в вулкане, или «Приключения Хэрри Портера в Академии Других наук на Первом Курсе» (следователь как раз дочитал до места, где злобный и коварный преподаватель алхимии – а на самом деле – милейший человек, сотрудник ДДД под прикрытием – пытается не дать главгерою сотоварищи выгнать пол-литра «Философского Камня»).

Больше же всего хотелось просто подремать.

Он собрал пустые тарелки, отнес их на первый этаж, где аккуратно сложил посуду в мойку и уже направлялся обратно к лестнице, когда в дверь постучали.

– Фигаро! Это вы там бродите? – голос тетушки Марты предсказуемо донесся со стороны кухни. – Откройте, будьте так любезны, а то у меня стейки на сковороде!

Следователь откинул задвижку и открыл дверь.

На пороге стоял мужчина лет пятидесяти в широкополой шляпе с пером, модном кремовом плаще и сапогах со шпорами. Чем-то посетитель напоминал мушкетера, оставившего военную службу, но не дуэли: лихо закрученные усы, бородка клинышком, волевой подбородок и глубокие карие глаза в которых плясали веселые чертики. Фигаро сразу положил глаз на его трость – великолепную палку черного дерева с набалдашником в виде львиной головы. «Куплю такую же», подумал следователь. «Хороша!»

– Могу я видеть почтенного господина Фигаро, следователя? – осведомился гость бархатным баритоном, растопившим, должно быть, много женских сердец.

Следователь кивнул.

– Перед вами. Однако, у меня обеденный перерыв, так что…

Посетитель сорвал шляпу, изящно расшаркался и тут же достал откуда-то из-под полы странное устройство, отдаленно напоминавшее стандартное «мерило», но куда сложнее на вид – со множеством циферблатов, шкал, стрелочек и непонятных датчиков, после чего немедленно ткнул загадочной штуковиной Фигаро в нос.

– Эй! – следователь поморщился, когда холодная сталь коснулась его великолепной «картофелины». – Что вы делаете?

– Ага! – сказал посетитель, – ага! Очень хорошо! Три и двенадцать в прогрессии… Нам с вами нужно срочно переговорить.

– Я же, кажется, сказал…

– Да, да, я слышал. – «Мушкетер» грустно вздохнул, спрятал свое устройство и достал из кармана маленькую баночку, из которой тут же насыпал на ладонь немного белого порошка.

– Это что? – полюбопытствовал следователь.

– Сейчас, се час… Сколько вы весите, господин следователь?

– Шесть пудов… Ну плюс-минус… А что…

– Ага, значит, четвертушка унции… Это транквилизатор. Сонный порошок. Действует вот так.

С этими словами незнакомец поднес ладонь с порошком к лицу Фигаро и дунул.

Следователь рефлекторно вдохнул, а дальше была темнота.

…Открыв глаза, Фигаро первым делом установил, что он находится у себя в комнате на втором этаже дома тетушки Марты.

Это немного успокаивало. А вот то, что он каким-то непонятным образом завис в воздухе в двух шагах от кровати, заставляло нервничать.

Следователь попробовал пошевелить головой. Это получилось. С руками и ногами, однако, все было не так просто: его словно опутывали невидимые веревки, не мешающие, впрочем, кровообращению.

Незнакомец, глупейшим образом накачавший его неведомыми наркотиками тоже был в комнате – сидел за его, Фигаро, письменным столом и занимался настройкой какой-то сложной машинерии, невесть откуда появившейся на столешнице. При этом подлец напевал себе под нос куплеты из фривольного фокстрота, который в последний месяц горланили у питейных заведений тудымские бездельники:

– …о боже, какая краля… Поеду с тобой в Италью… Погреемся на песочке… И сделаю тебе дочку… Хе-хе… Черт, уровень скачет… Теперь фокусировка…

Фигаро сглотнул, но подумал, что странные приборы незнакомца не очень-то похожи на пыточный инструмент, а, скорее, на очень сложные эфирные анализаторы – он как-то видел такие на кафедре высшего сопромага.

– Да-да, – «мушкетер» кивнул, – вы совершенно правы. Это эфирные сканеры. Точнее, все несколько сложнее, но, в целом, моя аппаратура именно что сканирует эфир.

– Вы читаете мои мысли? – произнося это следователь, наконец, заметил мерзкий приторный вкус у себя во рту.

– Ага… Кстати, ощущение будто вы слопали горшок с фиалками скоро пройдет. Вы уж извините, но это был единственный способ запереть вас тут.

– А зачем меня вообще запирать? Нельзя было просто поговорить?

– Проблемы, – незнакомец поднял палец в назидательном жесте, – нужно решать по мере убывания приоритетов. Сейчас моя главная проблема – ваша безопасность. Для этого вас нужно было запереть в каком-нибудь месте, которое можно обвешать экранирующими щитами и это ничуть не хуже прочих… Даже лучше, поелику здесь вам явно комфортнее, чем в каком-нибудь анонимном подвале.

– Это да… А скажите, любезный – не вы ли давеча угрохали неведомую тварь, собиравшуюся сделать из меня антрекот?

– О! – незнакомец ухмыльнулся в усы. – Ваша интуиция делает вам честь. Да, вы правы – это был я, но сейчас гораздо важнее устранить текущую угрозу.

– А она не устранена?

– Вы болтливый, просто ужас… Нет, пока не устранена. Тварь, которую я, как вы изволили выразиться, «угрохал», вовсе не уничтожена и будет стремиться, в свою очередь, «угрохать» вас.

– За что?! – Фигаро даже покраснел от возмущения.

– Не «за что», а «почему»… Но я более не стану ничего рассказывать, пока вы сами не ответите на пару моих вопросов.

– С какой такой радости?

– А хотя бы с такой, что после я отвечу уже на ваши… Ха, вот видите – вы задумались. Вы жутко любопытный, Фигаро. Это хорошая черта… Но, начнем, однако… Итак, вы прибыли в Нижний Тудым по делу о колдуне-убийце, которым оказался некто Алистар Метлби, магистр. После чего вам пришлось разбираться с заезжим псиоником, который – надо же! – решил остановиться именно в этом городке. И под конец сюда – разумеется, совершенно случайно – восточный ветер занес Другую в свободном состоянии. Так?

– Да откуда, черт побери, вам это известно?!

– Я просканировал вашу память, – простодушно ответил «мушкетер». – Но я все правильно излагаю?

– Да… Совершенно верно…

– Отлично. – Взгляд незнакомца быстро скользнул по циферблатам неведомых приборов. Задержка ноль три секунды.

– Задержка чего?

– Реакции вашего неокортекса. Если бы ваша память подверглась коррекции, то задержка была бы много больше – это не поддается имитации.

– Хм… А почему вы считаете, что моя память могла подвергаться коррекции?

– Существо, что охотится за вами, могло, как любят говорить жандармы, подкинуть мне «куклу». То бишь, обманку. И я бы с вами возился, пока настоящего Фигаро тихо и без спешки убивали бы где-нибудь в сарае за городом. Теперь же я уверен, что вы – это вы.

– Я тоже в этом уверен, – проворчал следователь.

– Рад за вас… А почему вы только что испытали такое облегчение?

– Вы же читаете мои мысли.

– Я не так часто на это отвлекаюсь.

– Тогда… Извольте: если вы так просто можете извлечь нужную вам информацию из моей памяти, следовательно, вам нет никакой нужды меня пытать. Я этого страсть как не люблю.

– Логично, – незнакомец хохотнул. – Но, Фигаро, выбросьте, наконец, из головы эти идиотские мысли о пытках и всем таком прочем. Я не хочу вам вреда. Напротив – я крайне заинтересован, дабы вы остались в полной сохранности.

– Для того, чтобы принести меня в жертву? Или подъять личного колдуна-сервитора в виде некрота?

– Фу!.. Хотя такой у меня когда-то был… Но теперь моя очередь задавать вопросы. А вопрос – главный вопрос – у меня всего один…

Незнакомец подошел к Фигаро, и пристально глядя следователю в глаза, спросил:

– Скажите, пожалуйста, любезный Фигаро… Могла ли, по вашему мнению, нелепейшая череда случайностей, настигших вас в этом тишайшем городишке за последние несколько месяцев быть действительно случайной?

Следователь открыл было рот… И тут же снова закрыл его. Потому что уже рвавшееся наружу «да, конечно» вдруг представилось ему совершенно в ином свете.

Могло ли все случившееся с ним в Нижнем Тудыме за последние четыре месяца быть случайностью? Разумеется. Но вот насколько это было вероятно?

Комиссар Андреа Пфуй как-то сказал: «недооценивают роль случая только дураки. Но переоценивают его только идиоты». И теперь, вспоминая эти слова, следователь никак не мог решить, к какой из этих двух групп себя отнести.

Он был следователем ДДД. Его работа состояла в том, чтобы разбираться с проблемами проистекающими из незаконного либо употребленного во вред колдовства, а также (по мере сил, конечно) козней Других существ. Для него колдуны были обыденностью, частью ландшафта, а Другие уже давно не вызывали былого трепета перед Неведомым. Не потому что Фигаро стал старше или циничнее, а потому что колдовства в его жизни бывало, подчас, чересчур много.

Необычное стало обыденным. Но как бы на его историю взглянул не колдун, не следователь ДДД, а обычный человек?

Сперва этот случай с Мэтлби – сам по себе достаточно странный для городишки масштабов Тудыма, но, в принципе, не фантастический. Но потом – заезжий псионик! Псионик, которые, в принципе, огромная редкость, появляется в Нижнем Тудыме, в забытом богами и людьми месте и тут же Фигаро оказывается впутан в историю с его участием.

Но – допустим! Допустим, хотя бы потому, что следователь ДДД просто не мог пройти мимо такого дела. Но вот Другая… Па-Фу, Лиса Внешних Сфер, существо вызванное в далекой Заоблачной Империи – в Нижнем Тудыме! Тут бы умному человеку и задуматься, но вместо умного человека здесь оказался Фигаро, младший следователь ДДД скоропостижно возведенный в ранг старшего.

Что бы сделал умный человек? Скорее всего, сказал бы себе так: «братец, тут происходит что-то странное. Что будешь делать? Предлагаю подождать и проверить – не произойдет ли еще что-нибудь странное. Потому как по законам средних чисел нечто необычное, после всего случившегося в этом захолустье, может произойти лишь через сто тысяч лет. И это в лучшем случае».

И тут – трах! – случай на Тудымской пружинной фабрике. Шпионаж – но не в нем дело – это-то как раз обыденность, а появление нового, невероятного Другого существа! И что делает Фигаро? Разруливает ситуацию… и идет дальше лопать харчо под наливочку.

И теперь – вот это.

– Нет, – сказал, наконец, Фигаро. – Я не думаю, что все это было совпадением. Но я все равно не понимаю, в чем тут… как бы это сказать… Загвоздка.

«Мушкетер» некоторое время пристально всматривался в лицо следователя, а затем вдруг резко щелкнул пальцами и Фигаро почувствовал как невидимые веревки на руках и ногах исчезают. Его слегка качнуло, а затем его ноги аккуратно коснулись пола.

– Вздор, – пробормотал незнакомец, – Вздор! Все равно вы никуда не убежите. Это я перестраховщик. Извините за эти «пеленки», кстати.

– Ничего… – следователь плюхнулся в кресло и стал растирать затекшие лодыжки. – Но, может быть, вы, наконец, объясните мне, что происходит?

Незнакомец сел на табурет, который неведомо откуда (тоже принес с собой?) появился в центре комнаты, сложил руки на коленях, немного помолчал и кивнул.

– Во-первых, позвольте, наконец, представиться. Меня зовут Артур. Именно так – с ударением на первом слоге. Это мое настоящее имя, хотя обычно я пользуюсь совершенно другим. Род моих занятий… Скажем так: прикладная магия.

– Угу, – кивнул Фигаро, отметив про себя, что незнакомец (Артур) употребил архаический термин. «Магия» – это слово сегодня осталось лишь в старых сказках, хотя часто использовалось иносказательно: «маг-пивовар», «он просто маг финансовых махинаций» и так далее.

– Во-вторых. То, что за вами охотиться, желает вашей смерти. Если, упаси все Силы, оно вас таки прикончит, последствия будут катастрофическими. Причем, если я расскажу вам о масштабах катастрофы, вы мне просто не поверите, так что пока оставим эту тему. Сойдемся на том, что вам явно не хочется, чтобы вас убивали. Так?

– Однозначно так, – согласился следователь. – Но почему оно хочет меня убить? И что это, в конце концов?

Артур поднял взгляд, хмуро посмотрел на Фигаро и сказал:

– Демон.

В комнате на несколько секунд повисла холодная тишина.

– Демон… – Следователь поежился. – Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что мы имеем дело с Другим совершенно запредельной силы. Разумным, злобным, хитрым и неуничтожимым существом.

– Не знаю, не знаю… Вчера ночью он не показался мне существом какой-то запредельной силы… – следователь медленно покачал головой. – Видал я, если честно, Других и позабористей.

– Это пока. Но он – и его сила – будет расти.

– Как быстро?

– Это зависит от регулярности его питания. Для того чтобы существовать в нашем мире, ему нужны человеческие жизни. Одна жизнь – один день для этой твари.

– И если он никого не сожрет…

– К сожалению, нет. Он просто ослабнет и будет вынужден опять переходить на кур, свиней и мелких Других, но насовсем его таким образом не изгнать. Вчера я, к сожалению, не успел вовремя среагировать. Не думал, что эта скотина явится на то же место. Но он хитер.

– Но вы его развоплотили.

– Нет, нет, что вы… – Артур махнул рукой. – Куда там. Я, грубо говоря, затрамбовал его в континуум, но он вылезет, будьте уверены. И очень скоро.

– Как же его уничтожить, если вы сами говорите, что он неуничтожим?

– А, – Артур засмеялся, – вот теперь вы рассуждаете в правильной плоскости… Его не убить. Но можно создать ловушку, в которой тварь будет заперта на многие сотни лет… Так уже сделали когда-то и я могу повторить это заклятье. Загвоздка в том, что для этого нужно точно знать, куда и когда демон ударит в следующий раз и застать его ДО того, как он успеет кого-то слопать.

– Вы из Ордена Строгого Призрения?

– Тьфу, сглазил… Нет, я не из ОСП.

– Скрытый Трибунал?

– Ну твою же ма-а-а-ать! – простонал Артур. – Нет, я не из «крыс»… Забавно, они еще существуют?

– Что, простите?

– Не читал последних газет, – Артур хохотнул. – Не грузите себе голову. Перейдем к делам насущным. Пока вы висели в отключке, я превратил это место в неприступный бастион. Экранирующие щиты, пространственные аномалии, барьеры-поглотители и еще много всякой красоты – вы и слов-то таких не знаете. Тут, в этой комнате, тварь вас не найдет. Ваша задача – сидеть здесь и не дергаться. Моя – понять, куда демон ударит в следующий раз, и запечатать его. Все просто.

– Просто?

– Ну, есть два нюанса. Первый – как я уже говорил, я понятия не имею, как найти демона.

– Вы не учились в школе? Простейшая эфирная карта…

– Фигаро, вы вчера тыкали в этого несчастного «мерилом». Тварь не оставляет эфирных следов. Вообще. Ее можно только перехитрить.

– Э-э-э…

– Второе – у меня есть лишь один… Скажем так, ключ от ловушки. Это одноразовое заклятье. И повторить дважды я его не смогу. Так что нужна максимальная точность. Еще вопросы?

– Миллион. Что это за демон? Откуда он? Почему он охотится именно на меня? Откуда вы столько о нем знаете? И кто вы, черт вас возьми, такой?!

Артур грустно улыбнулся, и на мгновение Фигаро показалось, что лицо загадочного колдуна (или, все-таки, мага?) треснуло изнутри, открыв совсем другой лик – старый и измученный.

– Фигаро, если я стану отвечать на ваши вопросы, это займет несколько дней. Потому что одни вопросы неизбежно тянут за собой другие, те – еще вопросы, и ниточка протянется очень, очень далеко. Однако я, в качестве компенсации за свое вторжение, готов ответить на один из них по вашему выбору, при условии, что вы будете сидеть в этой комнате тихо, как мышка, и ждать моего возвращения.

– А если вы не вернетесь?

– Это ваш вопрос?.. Шучу, шучу… Я вернусь. Пока демон еще не слишком силен… надеюсь. В любом случае, чары рассеются через сорок восемь часов. Воды у вас полный рукомойник, жратвы… ну, поголодаете чуток, вам полезно.

– Меня будут искать.

– Никто в этом городе даже не вспомнит о вас, пока не увидит. Так что успокойтесь.

– Крутое колдовство. – Следователь присвистнул. – Очень крутое. Вы начинаете меня пугать, Артур. Даже больше, чем этот ваш демон… Но вопрос я, все же, задам. Только отвечайте на него честно, пожалуйста.

– Постараюсь. – Артур улыбнулся в усы.

– Расскажите мне об этом демоне. Все, что только знаете.

– Ха! Хитро придумано, Фигаро! – Артур засмеялся, хлопая себя ладонями по бокам. – Вы ведь только что попросили рассказать вам все вообще. Помните, я говорил о вопросах, на которые нельзя ответить, не ответив сперва на другие вопросы? Вот это он и есть. Но раз вы так хотите…

Колдун задумался. Он молчал долго, так долго, что следователь начал беспокоиться, не случилось ли с его назойливым гостем нечто вроде припадка. Но Артур, наконец, тряхнул головой и начал говорить.

– Примерно семь веков назад, на территории современной Лютеции, в городе, название которого давно все забыли, собралось четыре колдуна. Это были самые могучие колдуны в мире, но их суммарная сила на тот момент вас бы, к примеру, просто насмешила. Вы легко бы уделали в магическом поединке (вот, опять это слово, подумал следователь) любого из них по отдельности и всех их вместе не особо напрягаясь. Но у них было еще кое-что: железная воля, неутолимое любопытство и знания. Они собрали все знания о магии, что на тот момент существовали в мире и решили использовать их как спичку, чтобы разжечь великий костер. Их имена были: Моргана Благая, Абдул Альхазред… – он внимательно посмотрел на следователя и тот, пожав плечами, продолжил:

– Мерлин Первый и Абдурахман ибн Хаттаб. Вот только не надо пересказывать мне историю Первого Колдовского Квадриптиха, она наскучила мне еще в школе… Стоп. Вы сказали – на территории современной Лютеции? Но первый Квадриптих…

– Официально был создан в Риме. Я знаю. Но это все чушь. В Риме была церемония, прием регалий и одураченный Папа Климент, который и не подозревал, что подписывает Церкви смертный приговор… Однако становление Четырех произошло много раньше… Итак, будущие властители мира собрались в вонючем городишке, в комнате таверны с обваливающимися стенами и задали себе главный вопрос: что же они ищут? И ответили сами себе: знания. Знания о волшебстве, о том, как управлять им, ибо что тебе еще нужно, если ты – маг?

– Я сам так думал в школе, – фыркнул Фигаро. – Стану колдуном и смогу делать деньги из воздуха, а жить стану на облаке в своем личном замке. Оказалось, все несколько сложнее.

– Первые Четверо, – сказал Артур, – могли и это и даже больше. Вы же помните, как там в «Песне о Новом Рассвете»? «…Моргана поведет рукой, и острова родит пучина…»

– Помню. Но почему они стали так сильны?

– Вот это правильный вопрос, Фигаро. – Артур глубоко вздохнул и уставился в пол. – Они вызвали демона.

– Демона?!

– Самого настоящего демона, поверьте мне. У них не было ни формул высшей квазиматематики, ни инструментов, ни знаний. Они даже не знали, как правильно начертить Удерживающие и Направляющие Знаки. Но у них была решимость, огромная решимость, и граничащий с безумием энтузиазм. И демон явился.

Артур замолчал, вытащил откуда-то из карманов плаща маленькую коробочку, высыпал из нее немного белого порошка под язык и некоторое время его рассасывал. Затем он продолжил:

– Демон дал им то, чего они хотели: информацию о Мировом Эфире и способах управления им. Он вложил эти знания прямо Четверым в головы, дал им основу на которой сейчас стоит вся Классическая школа колдовства. Но, как и любой демон, он потребовал платы. Каждый из Четверых должен был, в определенный момент, совершить некое деяние. Очень простое и, на первый взгляд, бессмысленное: отправить письмо, сломать тележную ось у водовоза, подпоить незнакомого человека в таверне и… кажется, Моргане нужно было… Ну да, точно – спасти из пожара кота. Будущий Квадриптих согласился, не моргнув глазом.

– Однако…

– Однако демон не был бы демоном, если бы плата не была соразмерна дару. Когда ибн Хаттаб – тогда Квадриптих уже закончил строительство Белой Башни и через короля Италии назначил первого Белого Антипапу – споил некоего Раммана – торговца коврами из Багры, с момента сделки прошло уже почти двадцать лет. На следующий день Абдурахман умер. Старость – ничего такого. Ему было уже почти сто пятьдесят лет. А потом…

Артур яростно потер лоб и покачал головой.

– Потом, ровно через лунный месяц после возврата Абдурахманом своей части общего долга, в Халифате грянула Великая Чума. Погибли миллионы. Умирали короли, в городах творился форменный ад, а потом начались известные вам события, в результате которых власть перешла к духовенству. Огромные территории – вы можете себе это представить, Фигаро? – полностью вылетели на обочину истории. Триста лет войн, разрухи, нищеты; лучшие в мире библиотеки уничтожены, средоточие науки и искусства стало прахом, а в конце – Большой Джихад.

– Но как это связано…

– А, вы, я вижу, тоже задали себе этот вопрос. Действительно, все это могло быть просто случайность. Глупой исторической случайностью, трагической, ужасной… но не мистической. Однако Квадриптих, точнее, теперь уже Большая Тройка – напрягся. Они посоветовались, и решили не отдавать демону остаток долга.

– Рисковые мальчики и девочки.

– Не то слово, Фигаро. Не то слово. Тройка рассуждала примерно так: демон может забрать свой дар. Но каким образом? Извлечь знания из их голов? Пусть – все что можно, Четверо давно перенесли на бумагу. Сжечь записи? Но у Четверых к тому времени были уже сотни учеников…

– Договоры с Другими не имеют обратного хода.

– Это вы сейчас такой умный, Фигаро, спустя сотни лет и десятки фундаментальных работ великих демонологов. Тогда же никто об этом не знал. Они пошли на страшный риск… Эти годы были для Тройки сущим адом, поскольку никто из них не знал, откуда ударит демон, когда, а, главное, как.

Шли годы. Десятилетия. И Трое стали замечать, что они… почти не стареют. Договор с демоном дал им бессмертие – Трое не могли умереть, пока не выполнят свою часть сделки.

Поначалу была эйфория. Новообретенное бессмертие оказалось очень полезной штукой… да вы, наверно, и сами помните историю с Морганой. Метрессу жгли, обезглавливали, топили и, в конечном счете, признали святой – это был уже, фактически, конец Церкви, ее последняя ошибка. А потом…

– А потом сошел с ума Альхазред.

– Правильно. Сошел с ума и породил некромантию – жуткое ответвление классической школы, которое под запретом до сих пор. Но никто не знает, почему старик двинулся мозгами. А случилось это потому что старый маньяк стал вызывать Других пачками, в надежде найти способ как-то обойти заключенный Первым Квадриптихом договор. Он был психопатом, но умным психопатом, и как никто другой понимал, что демон не собирается спускать все на тормозах… В итоге у него поехала крыша – вы сами знаете, к чему приводит длительное общение с высшими Другими. И тогда Альхазред выполнил свою часть сделки.

– И умер.

– Да. В тот же день. А через месяц…

– Великое восстание против Церкви, – прошептал Фигаро.

– Это было… – Артур нервно провел рукой по волосам, – Это было ужасно. Бойня, охватившая половину континента, пожары, войны, крестовые походы во славу Двух Великих Святых… Мы… В смысле, двое оставшихся в живых членов Первого Квадриптиха просто не могли ничего сделать. Эту лавину остановить было просто нереально.

Артур встал и принялся быстро ходить из одного конца комнаты в другой. Его речь стала рваной, голос – нервным.

– Потом Моргана пропала. Исчезла. Оставила свою преемницу на троне и удалилась в тайное убежище на севере. Мерлин сделал то же самое, но оставил своего двойника, что стало известно намного позже. Вдвоем им, после двух лет сумасшедшей работы и головоломных вычислений, удалось создать нечто вроде ловушки, в которую они запечатали демона. Но для этого им пришлось ждать еще очень долго. Ждать, пока демон не явится в мир. Пока он не попытается самостоятельно взыскать долг.

Демон не мог просто убить Мерлина с Морганой – это было отдельно прописано в договоре. Он не мог забрать свой дар – к тому времени, благодаря работам старика Альхазреда Двое это уже знали. Но он мог вынудить должников к расплате. И им не хотелось узнать, какими именно методами демон будет это делать. Не потому что они – в свои-то годы! – чего-то боялись, а потому что могли вновь пострадать миллионы ни в чем не повинных людей.

Тогда им повезло, просто невероятно повезло. Демон был запечатан, закупорен в ловушке на долгие столетия. Но Двое… вернее, уже только Мерлин – Моргана встречи с демоном не пережила, понимали, что эта тюрьма не простоит вечно. Поэтому они оставили… – Артур криво улыбнулся, – нечто вроде ключа. Для того чтобы снова засадить туда тварь, когда она явится в мир.

Он резко остановился в центре комнаты и повернулся к следователю.

– А теперь, Фигаро, мне нужно бежать. Солнце скоро сядет, а, значит, демон выйдет на охоту. Мне нужно подготовиться, а у меня в запасе не больше часа.

– Но вы не ответили на главный вопрос. Почему эта тварь охотится на меня?

– Потом, Фигаро. Все потом.

– Но вы можете использовать меня как приманку!

– Ага, как же. Вчера ночью я еле успел спасти ваш зад. Тремя секундами позже, и… – колдун содрогнулся. – Нет, так я рисковать больше не намерен.

– Но кто вы, черт возьми, такой?!

Вместо ответа Артур вдруг хитро подмигнул следователю, взмахнул полой плаща и… исчез.

Он не открыл сверхпространственный коридор, не включил невидимость, не согнул в складку континуум – он просто бесследно растворился в воздухе. У Фигаро глаза полезли на лоб – такого он не видел никогда. Даже не подозревал, что такое возможно.

На тумбочке тихонько тикал английский будильник. До заката оставалось чуть больше часа.

– Черт! Черт!! Черт-черт-черт!!

Следователь метался по комнате, словно лев в клетке…

Ну, ладно, – как большой толстый вомбат.

– Думай! – шипел он, яростно натирая лоб ладонью, – думай, болван, думай!

Думалось плохо. Мысли, как назло, хлебными шариками рикошетили в черепе, отказываясь собираться во что-то осмысленное.

Следователь, кстати, уже пробовал орать и звать на помощь. Это не помогло – за стенами комнаты царила гробовая тишина. Окна не открывались, словно створки были залиты невидимым клеем, стекла не поддавались физическому воздействию (табурет от них просто отскакивал, а шаровую молнию Фигаро делать побоялся из опасений самозажариться – пол и стены были деревянными).

Следователь не паниковал, не трясся от страха и даже не мучился (ну, почти) перспективами возможной голодной смерти в четырех стенах.

Он был в ярости.

Где-то там, за этими стенами, неведомая тварь готовилась убить человека. А он, следователь ДДД, сидит здесь, аки муха в коробке и может только выть от бессильной злобы!

Предположим, Артур был сумасшедшим. В пользу этой версии говорили многие детали его рассказа (Фигаро даже думать не хотелось, что означали определенные оговорки колдуна в том случае, если повесть о древнем демоне в его изложении была правдой). Но, предположим, что рассказанное им следователю истинно хотя бы на треть. В этом случае общая картина выглядела так: по улицам города бродит неизвестное, но невероятно сильное Другое существо о котором знают лишь он и Артур. Инквизиторы были не в счет хотя бы потому, что Френн отнесся к рассказу следователя довольно легкомысленно, а его коллеги, столкнувшиеся с тварью в реально бою, сейчас выслушивали рассказы Дюка о его родственниках и брали показания у хорошеньких пастушек.

В любом случае, это было дело для Инквизиции, для ДДД, для Ордена Строгого Призрения, в конце концов, но никак не для колдуна-одиночки, пусть даже и не в меру сильного и наглого.

«Если я отсюда не выберусь, если этот Артур оплошает – погибнет человек», думал Фигаро. «Дело за малым – понять, как выйти из комнаты».

Это, однако, оказалось задачей весьма нетривиальной.

Стены комнаты были полностью непроницаемы для эфирных воздействий. В этом следователь убедился довольно быстро. Хуже того – они оказались невосприимчивы к воздействиям физическим: попытки выбить дверь также ни к чему не привели. Следователь минут десять потратил на то, чтобы наколдовать кинетик, но даже колдовской удар, способный расплющить быка в говяжью отбивную не нанес двери ни малейшего ущерба. Открытие же блиц-портала было далеко за пределами способностей Фигаро (впрочем, он не сомневался, что комната защищена и от такого рода воздействий).

И, тем не менее, в комнате можно было колдовать. Отрезанное от эфирных искажений пространство поддерживало манипуляции с эфиром. Это было полностью за гранью возможного, если только…

Фигаро внимательно осмотрел мигающие и жужжащие приборы, оставленные на столе Артуром.

«Похоже, эта машинерия эфирно заряжена. Может, эти штуки как-то управляют и защитой комнаты? Но как?»

Он осторожно коснулся одного из многочисленных рычажков на панели устройства, похожего на печатную машинку с квадратной светящейся линзой вместо каретки.

Раздался мелодичный звук, и на поверхности линзы появился квадрат, разделенный на четыре меньших разноцветных квадрата – символ Колдовского Квадриптиха. Чуть ниже медленно появилось английское слово «Windows».

«Окна? Эта штука управляет защитой окон?»

Следователь потыкал пальцем в клавиши на «печатной машинке», но ничего не произошло. Коснулся пальцем небольшого черного квадрата чуть ниже клавиатуры, и вдруг на светящейся поверхности линзы заметалось нечто вроде маленькой белой стрелочки.

«Ну его к черту», подумал Фигаро. «А то устрою сейчас потоп или эфирную аномалию – потом костей не соберешь».

Он сел в кресло и обхватил голову руками.

«Спокойствие. Главное – спокойствие. Ты – профессиональный колдун. Во всяком случае, с теорией у тебя неплохо. Вот и думай. Есть задача: выбраться из магической ловушки. Представь, что ты на экзамене по сопромагу… Хотя нет, этого лучше не представляй… Что делают в таком случае первым делом? Правильно – „…установите, какими подручными средствами вы располагаете…“»

Фигаро схватил свой саквояж и стал лихорадочно выбрасывать его содержимое на диван.

Табакерка. Бутербродница. Набор для базового алхимического анализа. Астро-секстант. Таблица Бруне для астрологических расчетов. Логарифмическая линейка. Старый конспект по квазиматематике. Запчасти к «мерилу» в отдельной коробочке. Ежедневник за позапрошлый год. «Волшебная палочка» с четвертью заряда – подпитывать самогреющие калоши. Подшивка «Фотографического Вестника». Его верный «Пентаграмм 42» в лаковом чехле. Бутылка проявителя. Фотокассеты. Сломанные часы. Авторучка. Книга «Построение заклятий для первого курса»…

Стоп.

Авторучка.

Фигаро взял ее в руки: стальной цилиндрик с золоченым колпачком, «вечным пером» и монограммой на нержавеющем боку: «А.М».

Подарок колдуна-убийцы Алистара Метлби, сосланного с его, Фигаро, подачи, на Дальнюю Хлябь.

Прибор для колдовской связи.

Следователь осторожно, почти нежно коснулся кончика пера, отправляя в ручку слабый эфирный импульс. А затем аккуратно поднес ручку колпачком к уху.

Свист. Тиканье. Какие-то далекие щелчки, будто дрова трещат на морозе. И – ничего.

Следователь чуть усилил эфирный поток. Свист стал ближе, отчетливей, а затем на мгновение перед глазами Фигаро мелькнула словно подернутая серой сепией, но удивительно отчетливая картина: залепленное снегом окно за которым бушевала метель, стол, свеча в старинном серебряном подсвечнике и чернильница.

А затем тихий, но ясный голос удивленно спросил в самом центре головы следователя:

– Кто здесь?

– Метлби? Это вы? – Фигаро, если честно, чувствовал себя полным идиотом.

– Я слушаю… А откуда… Фигаро? – в мозгу следователя раздался тихий смех. – Какими судьбами?

– Да, Метлби, это я. Мне нужна помощь.

Тишина и треск, но следователь чувствовал, что магистр, мягко говоря, удивлен.

– Хм… А с какой, простите, радости я должен вам помогать, любезный?

– Хотя бы потому, что я когда-то помог вам. – Голос следователя был тверд и решителен. – И сохранил ваш чертов подарок. А мог бы присовокупить к делу как улику.

Метлби помолчал, а потом скучающим тоном ответил:

– И что же у вас случилось? Опять нужно найти колдуна инкогнито?

– Нет. Меня заперли в колдовскую ловушку. Отрезали от эфирных искажений и окружили щитами непонятной мне природы.

Тишина. Щелчки. Вой ветра, метель ревет за стенами невидимого дома где-то на Дальней Хляби. «Идут белые снеги…»

– Значит так, – теперь в голосе магистра явно слышался интерес, – поднесите-ка ручку ближе к этому вашему «непонятному щиту» как можно ближе.

Фигаро послушно подошел к стене.

– …и расширьте эфирный канал… Смелее, прибор не взорвется… Так, хорошо… Теперь заткнитесь на пару минут не двигайтесь.

– Тут есть какие-то приборы…

– Фигаро!

– Простите… А как, кстати, ваша ручка вообще работает, если меня экранировали от…

– Фигаро!!

– Ой…

– Но на этот вопрос я, пожалуй, отвечу. Ручка… как бы связанна со своим аналогом в моем кармане. Запутана с ним. Понятнее объяснить не могу, но представьте это так: есть две одинаковые ручки, которые, на самом деле, одна.

– Ничего не понимаю…

– Неудивительно… Та-а-ак… Заба-а-а-авно…

– Что?

– Вы, похоже, молчать не умеете в принципе… В целом, ситуация такая: вас намертво запечатали весьма нетривиальным и остроумным способом, от которого я, если честно, просто в восторге. Вы находитесь в «Клетке Ангазара», только, как бы, вывернутой наизнанку: пространственный блок у вас внутри, а нуль-мерный экран – снаружи.

– Ничего не…

– Да знаю я, что вы тупой! Не перебивайте! Я думаю вслух…Это можно моделировать как свернутый в эн-икс-мерное пространство тессеракт, где «икс» это…

Некоторое время слышалось только шуршание пера по бумаге.

– Ага… Отлично… В общем, так: вы можете покинуть вашу ловушку лишь в состоянии эфирной упаковки.

С минуту Фигаро напряженно думал. Затем неуверенно спросил:

– Это как в форме личного сервитора?

– Вот теперь вы меня радуете! Да, именно так. Кстати, после того, как вы выскочите, спадет вся блокировка… Сервитор у вас хоть есть?

– Хм… Да, имеется… Спасибо вам, Метлби!

Тишина. А затем магистр сказал:

– Будет время, Фигаро, и вам выпадет шанс отблагодарить меня лично. Если захотите. А пока что будем считать, что мы с вами квиты.

И – тишина. На этот раз полная.

…Быстро – круг мелом на полу. Потом – знаки: концентрирующие, выводящие и направляющие. Это заняло минут десять – тут ошибаться было нельзя. И, наконец…

Фигаро аккуратно достал из саквояжа кое-как втиснутое среди прочего хлама чучело рыжего кота на деревянной подставке и установил его в центре круга, головой на восток.

Это было старое, траченное молью и пыльное чучело, но даже теперь, спустя десять лет после вручения сервитора следователю, было заметно, что при жизни котяра был зверем самого разбойного характера. Зверская морда с оборванным ухом, зубы под стать молодой рыси, хвост трубой – котяра был – огонь.

Фигаро простер руки над кругом и произнес Отпирающий Глагол.

Тонкая, незримая нить эфира тут же протянулась между чучелом кота и следователем. Знаки вспыхнули, наливаясь силой. Заклятье работало.

Фигаро глубоко, как перед прыжком в воду, вздохнул, и скользнул сознанием внутрь сервитора.

…Котяра даже не подозревал, что его физическая оболочка была давным-давно мертва. С его точки зрения, сейчас он, обожравшись куриных крылышек, дрых на коврике перед камином, сонно помахивая хвостом и лениво прислушиваясь к шуршанию мышей по полом. Появление следователя в своем личном пространстве не вызывало у кота особых эмоций: он лишь глухо мяукнул, уставившись на Фигаро с ехидным прищуром – чего, мол, надо?

Следователь подошел к коту и взял его на руки. Тот не возражал, однако когти, на всякий случай, выпустил.

А потом Фигаро пробормотал Глагол Начинающий, и рухнул в кошачий разум как в колодец.

…При слиянии с сервитором его всегда поражало, насколько же кошачье сознание отличается от человеческого. Кот был, и одновременно его не было; он ничем не отличался от ощущения сытости, тепла камина на шерстяном животе, легкой дремы, готовой в любой момент прерваться и мышиного шороха. Это было просто большое теплое пространство, в котором, время от времени, заявляли о себе инстинкты и потребности; даже смерть, в ее человеческом понимании, ничего не значила для кота, поскольку он состоял из того, что его в данный момент окружало, а уничтожить все это разом не было никакой возможности. Вернее, такая возможность была, но вся эта философия волновала кота не больше, чем стук дождя за окном.

Попытайся следователь проделать подобное с живым котом, последствия были бы самыми печальными: он просто исчез бы в этом безмысленном пространстве, растворился, как капля чернил в океане, в ту же секунду перестав быть собой. Но тут ситуация была иная: тело котяры было особым образом подготовлено для таких манипуляций. Поэтому Фигаро просто соскочил с подставки, взмахнул хвостом, потянулся, разминая эфирный «скелет», наполнявший сервитора и, коротко мяукнув, прыгнул в стену.

Ощущение полета через мягкую темную вату. Хлопок позади – это лопнула ловушка, в которую его засадил Артур, а затем – снег под лапами.

…Улица. Еще одна улица, на этот раз – длинная и широкая, где фонарщик уже открывал специальным ключом газовый вентиль, прежде чем поднести к форсунке длинный шест-зажигалку. А потом – Большая Жестянка.

Следователь был невидим для окружавших его людей (хотя, при желании, мог бы легко спрыгнуть туда, к саням, летящим по мокрому снегу, играющим в снежки детям и пытающемуся прикурить на резком ветру жандарму в потрепанной фуражке. Он бежал, погруженный в эфирный поток – нужно было экономить энергию.

Это несколько напоминало сон: расстояние в эфире было условностью, время – фикцией, направление – личным выбором между возможностью и вероятностью. Над головой пылало золотым и алым низкое небо – такое, каким его видят Другие, бесплотные духи, пролетающие зимними ночами в пустотах меж холодных облаков. Улицы текли реками жидкого огня, люди – радужные свечи – сновали по ним, переливаясь красками эмоций: алый – похоть, зеленый – радость, желтый – голод, пурпурный – страх, и еще миллионы оттенков между ними. Но гораздо интереснее было наблюдать за порождениями самого эфира.

Вон домовой, матерясь, чистит скребком забор, на котором налипло чье-то вскользь брошенное проклятие, похожее на пузырящийся комок грязи. Вон похожие на фей светящиеся существа собираются над трактиром для вечернего пиршества – здесь скоро будет выплеск эмоций, а, может быть, случится пара драк – отличная закуска. Вон гном с довольной миной тащит пузатый чемодан – кто-то сегодня недосчитается носка, монетки, а то и старого ботинка. А вот – соблазнительно мерцающее облачко кармельно-розового оттенка: суккуба выбирает любовника на ночь.

Вокруг переливался, бурлил, искрился и жил своей обычной жизнью эфир, но у Фигаро не было времени засматриваться на все его формы и проказы. Он бежал, надеясь найти вполне конкретную вещь: клочья серебристой, перенасыщенной колдовством ауры Артура, к которой успел «принюхаться» еще в комнате-ловушке.

Другие создания не обращали на него внимания. Лишь однажды, на мосту, к Фигаро подскочил служивый черт в шинели с погонами и резким жестом преградил путь, но следователь лишь сверкнул в воздухе своим Личным Знаком и черт, ссутулившись, исчез, виновато пожав плечами: прости брат, не признал.

Вагонка. Пусто. Малая Жестянка. Ничего. Складская. Тишина. И тут…

Запах. Нет, конечно, – какой, к черту, в эфире запах, но передать словами это ощущение было нереально. Нечто вроде горького смрада на самой границе восприятия. Следователь замер, принюхиваясь… а в следующий миг его едва не сбила с лап с визгом пронесшаяся мимо бука.

Пушистое черное создание похожее на крысу с воплем пролетело мимо, не разбирая дороги. За букой, смешно переваливаясь, пробежал толстый банник – на морде Другого застыло почти комическое выражение ужаса.

Там, откуда в панике бежали Другие, что-то рвалось, трещало, булькало и клокотало. У Фигаро шерсть на загривке встала дыбом: кошачья натура протестовала против дальнейшего движения в этом направлении. А это, к сожалению, означало, что следователю как раз туда.

Он в два прыжка вскочил на крышу скобяной лавки и тотчас же увидел это: черную тучу, зависшую над восточной окраиной. Откуда-то с небес в тучу били молнии белого света; вокруг кипело облако эмоций: страх, решительность, боль, ярость.

Прыжок, такой, что заложило уши. Рывок через щель в эфире – на профессиональном языке – «шортлайн». Зигзаг через время (отмотаем пару минут, никто и не заметит) и, наконец, последний поворот – прямо к облаку черноты.

Фигаро остановился и произнес Финальное Слово.

Легкое головокружение… и вот он уже стоит, отряхивая с плаща рыжую шерсть, а чучело кота покоится в саквояже (метафизики-теоретики отдали бы передние зубы, дабы понять, почему так происходит). И теперь, наконец, следователь понял, что именно творилось здесь, в реальном мире.

Горело здание Тудымского Инквизитория. Из окон второго этажа, наплевав на все защитные обереги и противопожарные заклятья, вырывалось, закручиваясь оранжевыми смерчами, ревущее пламя. И это был не простой огонь: горел сам камень, из которого лет сто назад был сложен дом; с треском разлеталась от жара каменная крошка, плавился металл ажурных декоративных решеток на подоконниках, лопались со звоном стекла. Но, почему-то, не было слышно воя сирены городской брандкоманды, а спустя пару секунд Фигаро понял, почему.

Перед парадным Инквизитория шел бой.

Черная тварь – теперь она гораздо больше напоминала человека – клубилась в паре сажен над землей, выпуская из себя нечто вроде черной паутины, и там, где эта «паутина» касалась деревьев или копий ограды, те падали, точно срезанные заклятьем теплового луча.

Старший инквзитор Френн, размахивая своей тростью, обновлял на себе и двух своих коллегах защитные экраны (Фигаро в который раз уже поразился, насколько виртуозно инквизитор колдует – Френн почти не применял мнемонических составляющих, просто «пиная» эфир своей тростью-концентратором). Двое его коллег: Лестар и незнакомый следователю молодой инквизитор со смешно оттопыренными ушами поливали тварь дождем боевых заклинаний высшей школы обормага: каскадные шаровые молнии, нейтрализующие Других существ клетки и блоки, колдовское пламя, гравитационные аномалии и много всякой другой прелести, от которой человек давно бы помер сотней различных способов.

И здесь был еще один колдун – усатый мужчина в широкополой шляпе и кремовом пальто, в котором Фигаро без труда узнал Артура.

Артур стоял, слегка согнувшись под тяжестью эфирной отдачи, которая, судя по интенсивности побочного выброса, просто разорвала бы Фигаро на атомы, и, набросив на демона тонкую светящуюся «удавку», удерживал тварь от трансформации, попутно отрезая ее от эфирных искажений. Демон шипел и плевался сгустками тьмы, но постепенно угасал под ударами инквизиторов, таял, стекая на землю дымящимися смолистыми клубками.

И тут он увидел следователя.

Сложно сказать, как именно Фигаро это понял. Это не было то тяжелое ощущение чужого взгляда на затылке, которое иногда чувствуешь, просыпаясь в самый глухой час ночи, о нет. Следователь просто… понял это. Он понял, что демон видит его, понял, что демон понял, что он понял, а в следующее мгновение…

Его руки налились страшной, запредельной силой. Эфир ворвался в жилы Фигаро огненным потоком и заструился в каждой вене, каждой мышце, каждой клеточке его тела.

Такого с ним не было никогда. Следователь даже не знал, что можно испытывать нечто подобное; он просто поднял руку и эфир, послушной собакой, лег перед ним, виляя хвостиком и готовый на все и сразу. Это было не колдовство, о нет; это была древняя Магия, та, о которой колдуны пишут в книгах, но не понимают, о чем пишут.

Следователь сжал кулак, концентрируя силу, и энергия что рождает звезды ринулась внутрь, собираясь в сферу, начиненную кромешной энтропией, запредельным, окончательным уничтожением.

Но нечто подобное, похоже, происходило и с демоном. Потому что «удавка» Артура вдруг лопнула с ужасающим треском и черная тварь, уплотняясь и наливаясь какой-то новой чернотой неведомой прежде глубины, опустилась на землю и ринулась к Фигаро.

Дальнейшее произошло очень быстро.

Фигаро, уже ничего не видя сквозь захлестнувшее его с головой безумие внезапного всевластия, поднял руку и освободил чудовищную энергию, собранную им в кулаке. Он не слышал воплей Артура, кричавшего «нет, Фигаро, не надо!!», не слышал торжествующего воя твари, открывшейся ему навстречу огромным жадным бутоном, и лишь почувствовал легкое головокружение, когда заклятье (хотя можно ли было назвать его так?) сорвалось с его пальцев.

…Из воздуха, прямо из дымной пустоты, перед трещащим от распирающей его энергии шаром разрушения возник Артур. Он поднял руки и, кривясь от боли, вцепился в брошенное следователем заклятье – просто пальцами рук! – из последних сил отклоняя его, отбрасывая в сторону от демона, меняя траекторию убийственного снаряда. Ладони колдуна мгновенно обуглились до костей; из носа брызнула кровь, но он, крича, сумел-таки развернуть сгусток первозданной энергии, отшвыривая его прочь, в ночное небо…

И потому у него уже не оставалось времени уклониться от демона, который, к этому времени, уже был в пяти шагах за его спиной.

Удар. Еще удар. Чистый свет, каскадное многоуровневое заклятье.

Демон завизжал и рухнул в снег. И следователь увидел Френна, высоко поднявшего свою трость и поливающего тварь молниями «Лезвий Мельфа» – заклятья, что разрушает тонкие сплетения энергий Других, эффективного, но довольно слабого. Однако Френн метал одно «Лезвие» за другим; его одежда дымилась от побочного выброса, трость тлела, а в волосах сияли огни святого Эльма, и следователю даже думать не хотелось, как будет чувствовать себя Старший инквизитор через пару часов после такой перегрузки.

И демон отступил. Тварь, всхлипывая и причитая, рухнула на землю, свернулась, точно мокрица и вдруг тонкой черной свечой рванула вверх, к небесам. Секунда – и демон исчез, а затем, так же внезапно, погас и огонь пожара (как выяснилось позже, выгорело всего две комнаты на втором этаже, причем в одной из них, к вящей радости Френна, хранилась бухгалтерская отчетность).

Старший инквизитор, шатаясь как пьяный, подошел к Фигаро и, шипя от боли, сел прямо в сугроб.

– Ваш приятель? – он кивнул в сторону Артура, ничком лежавшего на подъездной дорожке.

– Мой, – кивнул следователь и его тут же вырвало. Сила, только что наполнявшая Фигаро, уходила, растворялась, оставляя после себя странное болезненное послевкусие, но он не жалел о своих внезапно обретенных и столь же внезапно утраченных способностях. Эта мощь была как-то связанна с демоном – теперь он это понимал, поэтому даже не злился на Артура, предотвратившего его атаку.

– Хотите его арестовать? – добавил он, отплевываясь. Рвота слегка прочистила мозги, но равновесия не прибавила; следователь чувствовал себя нездоровым.

– Даже в том случае, если он еще жив, – Френн фыркнул, – арестовывать его я точно не собираюсь. И это вопрос не желания, а возможностей. Я видел, на что он способен; его не остановит и ударный отряд ОСП. Ну а я сейчас не зажгу и свечку – эфирная контузия… Ну и ладно – давно хотел взять больничный… Эй, ребята, – крикнул он инквизиторам, что ошалело глядели в небо, туда, куда только что смылся демон, – быстро внутрь! Возможные очаги пожара – устранить! Защитные заклятья – восстановить!.. А вашему приятелю, похоже, свезло.

И – точно, Артур пошевелился. Он стонал, терся лицом о снег, набирал его в обугленные ладони и яростно втирал себе прямо в волосы. Затем к нему, похоже, вернулся голос, и, надо сказать, таких отборных ругательств Фигаро не слышал даже от своего начальника, господина Андреа Пфуя.

– …вашу мать, бабушку и любимую собаку! – закончил, наконец, колдун, все еще макая нос в снежные комья. – Фигаро, вы идиот!.. Но с вас взятки гладки… Френн, вы… Вы молодец. Хотя тоже идиот. Но это от недостатка информации, так что я вас не виню… Я… Я тоже идиот. И, похоже, первейший из всех.

Фигаро хотел было возразить, но, подавившись языком, пораженно замолк. Потому что Артур, наконец, поднял лицо и посмотрел на следователя.

Его глаза не изменились – они были теми же голубыми безднами, но теперь они смотрели с лица глубокого старика.

Густые черные волосы вылиняли, поредели и открыли взору большую плешь; нос согнулся к подбородку, а усы исчезли вовсе, утонув в белой, забитой грязью бороде. Сотни морщин прочертили изможденное лицо, а руки иссохли и обратились покрученными артритом черными от огня клешнями.

Но самым поразительным было то, что изменилась даже одежда Артура: его кремовый плащ пошел радужными пятнами и превратился в нечто вроде инквизиторсокй «сутаны», только длиннее и шире, изукрашенной алхимическими символами, полумесяцами и звездами. Изменилась даже трость – теперь она стала посохом в человеческий рост, и только навершие в виде львиной головы осталось прежним, лишь увеличившись в размерах.

Старик-Артур сплюнул кровь на снег, утерся рукавом и покачал головой.

– Одного не могу понять, Фигаро, – как вы выбрались? Я упаковал вас надежно.

– Туз в рукаве. – Следователь икнул, и его опять стошнило, но уже всухую – желудок был пуст.

Артур покачал головой и снова выругался как сапожник.

– Если бы демон поглотил пропущенную через вас энергию, его бы не остановили и все колдуны мира… Понятное дело, вы этого знать не могли, но сам факт… Я, все-таки, кретин – следовало с самого начала рассказать вам все…

– Так это был демон? – Френн, достав из кармана платок, принялся вытирать закопченное лицо. – А какого класса?

– «Аристарх восемьдесят». Если вам это о чем-то говорит, господин Старший инквизитор, – Артур надменно фыркнул и тут же зашелся удушливым кашлем.

– С объективизацией или без? – быстро спросил инквизитор.

– Без нее, родной… А вы умнее, чем я думал.

– Но если это так… – Френн ошалело потряс головой, – если это так, то… Это ведь очень плохо.

– Гениальный анализ! – Артур выплюнул зуб и захихикал. – Хотя довольно точный.

– Я просто… – Френн вдруг сощурился и пристально уставился на Артура. – Я извиняюсь, любезный, а не могли мы с вами где-то встречаться до сегодняшнего дня? Я готов поклясться, что ваше лицо мне знакомо.

– У меня довольно неприметное лицо, – осклабился Артур. – Среднее. Меня со всеми путают.

– Но, – медленно произнес Френн, покрываясь внезапной бледностью, – почему же тогда вы так похожи на портрет, что висит у меня в библиотеке?

– На портрет вашей бабушки? Я, вероятно, встречал ее в борделе в Нижней Марке…

Следователь, тем временем, недоуменно пялился на колдуна с инквизитором. «Артур на кого-то похож? Что за нелепица!.. Хотя… Мне вот, например, он тоже кого-то напоминает… Где-то я уже видел этот характерный профиль… Убрать грязь с лица, чуть меньше морщин, вытереть кровавые потеки вокруг рта и красные сопли вокруг носа…»

И тут он понял. До него дошло. Оговорки Артура, его сила, и лицо, которое он видел сейчас перед собой – все это вдруг сложилось вместе и щелкнуло, соединяясь в законченную картину узнавания.

…Фигаро зашатался – удар, все же, был слишком силен, – но сумел устоять на ногах.

– Вы – Артур, – прохрипел следователь. – Артур-Зигфрид Медичи. Более известный как Мерлин Первый.

…Следователь глупо хлопал глазами и пялился на Артура, не в силах вымолвить ни слова. Френн тихо икал, бормоча себе под нос что-то непонятное. Затем Старший инквизитор, наконец, выдохнул:

– Я сплю. Я точно сплю. Это все – хренов сон…

– Точно! – заорал Артур в восторге. – А я – зубная фея! Ты хорошо вел себя, мой маленький дружок? У тебя есть для меня зуб? Или мне выбить? Могу с ноги, если что… Фигаро, приходите в себя. Вы мне нужны.

– М-м-м-м…

– Вы что, корова? Вас похлопать по щекам? Облить водой? Дать по морде?

– У-у-у…

– Ясно, – Артур махнул рукой, – с вами потом поговорим… – Он развернулся к Френну, подошел к нему и, аккуратно взяв инквизитора обожженной рукой за галстук, слегка подергал, словно за поводок.

– Френн! Вы меня слышите?

– Слышу… – Голос инквизитора звучал глухо, но он, похоже, осмысливал ситуацию быстрее, чем Фигаро.

– Отлично!.. Тогда слушайте: вы сможете придумать какую-нибудь безумную, но правдоподобную историю насчет этого пожара и демона? Для отчетности? У меня нет ни времени, ни сил корректировать память у всего города.

– Смогу… – Френн мотал головой, точно пьяный. Затем, очевидно, пересилив себя, резко кивнул. – Смогу. Например, так: мой коллега, по неосторожности, вызвал Другое существо. При этом он погиб, а Другой устроил пожар, но был ликвидирован при участии моего давнего друга… Так сойдет?

– Нормально, по-моему, – Артур благожелательно кивнул. – Главное, чтобы вы понимали простой факт: если вы расскажете правду, вам все равно никто не поверит.

– Это-то и обидно, – Френн спрятал лицо в ладони и тихо, истерически засмеялся. – Это-то и обидно больше всего… Но… Вы можете ответить мне хотя бы на пару вопросов?

– На пару? – Артур иронично поднял бровь.

– Ну, на пару тысяч, скорее… Ах ты ж черт…

– Френн, – теперь голос древнего колдуна звучал куда более благожелательно, – сделайте так, как вы только что сказали, составьте этот ваш отчет, сохранив тайну, и я обещаю вам – если я переживу эту ночь, то мы с сами обязательно поговорим. Я лет сто не общался ни с кем из коллег… Но первый делом – работа. Фигаро!

– Да? – следователь вздрогнул.

– О, вы обрели способность говорить! Отлично! Тогда – прошу вас…

Он протянул руку – сожженную головешку с черными, как обугленные деревяшки пальцами и следователь, содрогаясь, взял колдуна за ладонь.

А затем они со свистом взлетели, с хлопком вспоров дымный воздух ночи и последним, что успел увидеть Старший инквизитор Френн, было обалдевшее лицо Фигаро с комично открытым в крике ртом.

…Фигаро перестал орать, лишь получив от Артура увесистого «леща», от которого шляпа следователя едва не слетела с головы. Через пару минул он, наконец, понял, что происходящее с ним, похоже, не угрожает его жизни и здоровью, перестал вопить, и принялся пораженно осматриваться по сторонам.

Он летел на расстоянии вытянутой руки от Артура, довольно быстро разрезая ночной воздух. Скорость полета была весьма высока, однако ветер и холод не чувствовались совершенно: похоже, старый колдун обо всем позаботился. Внизу мелькали ярко освещенные улицы Нижнего Тудыма, наводненные людьми; похоже, все ринулись смотреть пожар.

Затем город остался позади, и под ними раскинулись загородные холмы, усеянные маленькими деревеньками, уютно мигающими светом окошек, покрытые черной стерней поля, ожидающие весны и черные полоски леса, высаженные дабы преградить путь южным ветрам-суховеям – нередким гостям в этих краях. Затем позади остались и они, и под башмаками Фигаро раскинулся лес – черный заснеженный частокол без конца и края.

Тогда колдун, мановением руки, наконец, остановил полет, и, усевшись на воздух словно на табурет, устало посмотрел на следователя.

– Передохнем, Фигаро. И поговорим.

– Я… Я не могу…

– Давайте сразу пропустим ту часть, где вы не можете поверить и пораженно восклицаете, заламывая руки… Да, я Мерлин Первый, один из четырех основателей Колдовского Квадриптиха, Артур-Зигфрид Медичи, сын короля и ведьмы… Хотя королевство моего папаши было размерами с этот ваш Тудым, а самой интересной достопримечательностью в нем было вонючее озеро полное жаб и пиявок… Но – да. Я – Мерлин. А вы – Фигаро, следователь ДДД. И нам с вами предстоит сразиться с демоном. Сильнейшим Другим существом, которое только ступало на твердь нашего грешного мира.

– Что-то я не чувствую себя к этому готовым, – пробормотал Фигаро, опасливо косясь под ноги – падать до деревьев внизу, по самым скромным его прикидкам, пришлось бы не меньше половины версты.

– Вы знаете, – Артур усмехнулся, – я тоже не чувствую. Но это придется сделать, Фигаро. Потому что если демон поглотит вас, убьет… Он станет непобедим и тогда, боюсь, нашей реальности, в том смысле, как мы ее понимаем, придет конец… Но для начала…

Он сунул руку в карман и достал из него тяжелый глиняный сосуд, слегка напоминающий кувшин с очень узким горлышком, тщательно залитым воском поверх большой деревянной пробки. С трудом – сказывались сожженные руки – откупорил и, сделав из горлышка большой глоток, протянул «кувшин» следователю.

Фигаро машинально сжал горлышко и опрокинул содержимое «кувшина» себе в рот, втайне надеясь, что колдовская микстура не разорвет его на куски, однако…

– Ф-у-у-у-х! Черт! Да это же спирт!

– Как вам не стыдно, Фигаро! – возмутился Артур. – Какой, к дьяволу, спирт?! Это самогон, великолепный, восьмидесятиградусный самогон, выгнанный лично Абдулом Альхазредом из перинейской брюквы, желчи дракона и крови Морганы – старушка была большая затейница на счет спиртных напитков, хе-хе… Пейте, пейте, не смотрите на меня так… Я эту бутылку хранил почти семьсот лет. Как раз для такого случая.

Фигаро, чувствуя, что его способность удивляться на сегодня уже окончательно контужена, молча отхлебнул из «кувшина» огненной жидкости и протянул бутылку Артуру. В голове зашумело – такой-то градус да на пустой желудок… Но, то ли желчь дракона подействовала, то ли кровь древней колдуньи была столь забориста, а, может, все дело было в силе перинейской брюквы – чем бы она ни была – но следователь почувствовал, как страх медленно но верно отступает, снижая свою интенсивность до жизненно приемлемого уровня.

Он спросил:

– Зачем вы, все-таки, меня заперли?

Артур хмыкнул.

– Да вот, хотя бы, затем, чтобы вы не попытались жахнуть демона его же энергией… Кстати, на будущее запомните: если у вас вдруг резко усиливается способность управлять эфиром, значит, эта тварь рядом.

– Но почему так?

– Потому что наш с демоном договор дает ему возможность проникать в этот мир. А договор, как вы, наверное, знаете, скрепляется силой крови.

Следователь разинул рот.

– Да, Фигаро, да. Силу демону дает договор, договор – в нашей крови, а вы…

– Этого не может быть.

– …вы мой пра-пра-пра… И еще дохрена раз «пра» – внук.

– …

– …последний из моих живых родичей. Так-то. Поэтому сражаясь с демоном его же силой вы, как бы, расширяете ворота, через которые тварь сюда проникает. Не делайте этого никогда.

Следователь схватил протянутый сосуд с самогоном и жадно сделал три больших глотка.

– Я – родственник Мерлина Первого?

– И что? Знаете, Фигаро, у магов тоже бывают дети. А уж сколько их у меня было внебрачных… – Он махнул рукой.

– А… А моя… Пра-пра… и так далее… бабка?

– Моргана.

Следователь икнул.

– Не обольщайтесь, друг мой. Не обольщайтесь. Колдовская сила по наследству, конечно, передается, но в вашем роду было столько конюхов и портных, что я удивляюсь, как вы вообще вышли на такой уровень – пробить мою ловушку смог бы далеко не каждый магистр.

Помолчали. Затем следователь спросил:

– Ну хорошо… Хорошо, хотя моя башка сейчас просто взорвется… Но, допустим. Тогда выходит, что я тоже… бессмертный?

– Это еще с какой радости?

– Но вы же говорили, что договор дал вам…

– А, вы об этом… Черта с два. Вы-то не заключали договор с демоном лично. Вас он может сожрать как раз плюнуть. Это-то и плохо. Я давным-давно придумал, как спрятать себя от этой твари, поэтому он и охотится за вами. Вы для него идеальная цель – в вашей крови след Договора, но над вами не висит его защита. Вы… как бы поручитель с ограниченными правами, но, в то же время, с полной ответственностью.

– Большое спасибо…

– Не за что. Если бы мы с Морганой в свое время не провели пару веселых месяцев в Оазисе Алых Маков, вы бы сейчас тут вообще не сидели… И, да, – предвосхищая ваш вопрос: вас спрятать от демона не получится. Для этого нужно искупаться в свежей крови дракона, а они все давно передохли.

– Но…

– Слушайте, Фигаро! Слушайте и не перебивайте! – Артур потряс в воздухе «кувшином». – Соглашение с демоном искажает реальность. Этот договор, он словно заноза в заднице нашего мира: континуум пытается вытолкнуть ее наружу. Отсюда и все эти странные события вокруг вас: Другие, колдуны-убийцы, псионики… Это будет проявляться волнами – возможны десятилетия затишья, а потом все по новой. Но от этого легко защищаться. Вам просто нельзя засиживаться на одном месте. Как только над вами нависнет очередной призрак колдуна-психопата – хватайте чемоданы и езжайте на Черные Пруды стрелять уток. И все устаканится само собой, вот увидите… Может, вам повезет: найдете дракона, вскроете ему брюхо…

– Опять-таки спасибо. Но тогда, следуя вашей логике, мне нужно не бежать от неприятностей, а, наоборот, – бежать им навстречу, сломя голову.

Артур вздохнул.

– Может и так, Фигаро. Может и так… В любом случае, если мы засадим демона обратно в его тюрьму, то вам не придется волноваться об этом – в отсутствие демона договор пассивен…

Снова выпили – в сосуде еще осталось около половины. Фигаро, делая очередной глоток, заметил, что хмелеет, но как-то странно: мысли делались все более четкими, объемными. Думалось легко, и рой вопросов уже кружился в его голове.

– Забавно, – сказал он, болтая «кувшином», – очень забавно. Получается, демон может существовать в нашем мире до тех пор пока живы носители договора… А что если я просто пущу себе пулю в голову?

– Тогда договор окажется нарушенным. – Артур резко мотнул головой. – А договор – это не просто бумажка с печатями и подписями. Это, своего рода, надстройка над нашей реальностью, ее расширение, плагин… не знаю, как вам объяснить… Он – как одна из карт в основе карточного домика нашей Вселенной. Что случиться, если договор нарушить… Может быть, ничего. Может, солнце взорвется Новой звездой. А, быть может, весь наш кластер реальности прекратит свое существование. Вы готовы пойти на такой риск?

– Стоп! Стоп! А чем это будет отличаться… Ну, если демон меня просто грохнет?

– В этом случае, – Артур нравоучительно потряс пальцем, – договор перейдет к демону и он сам исполнит его условия. Понимаете? Что случится на этот раз, я даже представить себе боюсь. Война? Эпидемия? Восстание мертвых их могил? Армагеддон с ангелами и чертями? Есть шанс – и он, к сожалению, сильно отличен от нуля, – что наша Земля превратится в обугленный шар.

Фигаро возмущенно топнул сапогом, забыв, что под ним нет ничего, кроме воздуха, и смешно засучил ногами в пространстве.

– Но почему?! Зачем это нужно демону?! Какой в этом прок для него самого? Другие вообще не из нашего мира; какое им дело до нас?!

– Тише, Фигаро, тише!.. Об этом вам надо спрашивать не у меня, а у старика Альхазреда. Или у кого-нибудь, кто круче и умнее старика Мерлина.

– А были маги и могущественнее вас?!

– Миллион. То что я первый, не значит, что сильнейший. Тот же Хорро из Белловуда уделал бы меня минут за десять. Соня Золотой Глазок – менее чем за минуту. Хельм Ассирийский раздавил бы твоего пра-и так далее-деда между двумя чихами после хорошего нюхательного табаку… Но для того чтобы ответить на ваш вопрос, нужен, конечно же, Величайший из Величайших, специалист по Другим, несравненный Лудо из Локсли.

– Лудо дэ Фрикассо? – Фигаро хмыкнул. – Он же помер лет тридцать назад.

– Ха! Лудо победил смерть еще лет в двадцать – просто сделал себя неубиваемым, и, заметьте, без всяких договоров с Другими. Для него это было – раз плюнуть. Но он пропал с горизонта – тут вы правы, конечно… А жаль – этот сукин сын знал о Других вообще все, или немногим меньше, чем все… Я как-то пытался с ним поговорить на эту тему, причем, даже не соблюдая инкогнито. Намекнул, что этот чертов демон может ухайдокать весь мир, и неплохо было бы мне с ним помочь. Но чертов псих только посмеялся, а потом сказал очень странную вещь: «как вы вообще хотите бороться с этим существом, если даже не можете его найти?»… Ненавижу загадки, хоть и считается, что магам пристало выражаться туманно.

– «Не можете найти»? Он так и сказал? – следователь задумался. – А, кстати, почему эту тварь нельзя просто уничтожить? Любого Другого, вне зависимости от его силы можно развеять, так?

– Не совсем. Дело в том, что этот конкретный демон относится к категории Других без объективизации – кстати, ваш приятель Френн сразу понял, что это значит.

– Я рад за него. А я, к примеру, не понимаю.

– Вы когда-нибудь выжигали лупой по дереву?.. Отлично. Так вот, представьте себе, что увеличительное стекло – это договор, а точка света – демон. С одной стороны, эта точка – просто математическое понятие, фокус линзы, в которой она собирает солнечные лучи. С другой стороны, в этой точке заключена вполне реальная энергия – в этом легко убедиться, направив ее себе на руку. Демон живет в своем мире, но может действовать в этом. Ясно?

– А есть ли какой-нибудь способ… Ну… Уничтожить его там, где он живет? – Фигаро напряженно наморщил лоб. – Попасть в его мир?

– Интересный и правильный вопрос, – одобрительно кивнул Артур. – На это я могу ответить так: мир, в котором мы живем, гораздо сложнее, но, в то же время, гораздо проще, чем вам кажется. В нем существует все, что вы только можете себе представить. Беда, однако, в том, что место, где обитает демон, представить нельзя.

– Я не вполне…

– Смотрите, Фигаро: мы с Морганой в стародавние времена занимались этим вопросом очень плотно. Мы научились попадать в другие… хм… места, привозили оттуда разные необычные вещи – вот как то устройство, которое вы видели у себя в комнате – лекарства, информацию, и многое другое. Потом мы бросили это дело – слишком опасно. Я, наверное, мог бы восстановить по памяти весь этот процесс, но суть в том, что к демону так не попадешь. Его мир закрыт.

– Но почему?

Артур думал минут пять.

– Попробую объяснить посредством аналогии. Вообразите себе… ну, допустим, дом. В доме очень много этажей и просто невообразимое количество комнат. Их либо бесконечно много, либо просто так много, что это число для нас с вами, в принципе, мало чем отличается от бесконечности. В эти комнаты ведут двери – это не двери, на самом деле, и они никуда не ведут, но, дабы не запутать вас окончательно, представьте просто что в комнаты можно попасть через двери – как в гостиничные номера… Грубая аналогия и дрянная, но для нашего случая сойдет… Представили?.. Замечательно. Теперь смотрите: вы не знаете, что за дверью, пока лично туда не войдете. Но вы можете догадаться. Есть… своего рода знаки на дверях. Например, если дверь окрашена в пошлый розовый цвет, а над ней нарисованы облачка и единороги, то, скорее всего, за дверью вас встретят маленькие принцесски, живущие в вафельных замках, феечки с крылышками и шоколадные реки в ванильных берегах. Ну, а если из-за двери вырывается дым, воняющий серой, и торчит чей-то красный хвост с кисточкой, а то и острия вил для обжарки грешников, то за такую дверь лучше не соваться вообще. Так вот: мы не можем найти демона, просто открывая каждую дверь – на это уйдет вечность. Это уже не говоря об опасности этого процесса. И мы не можем найти дверь по «маркерам» на ней, потому как не знаем, что именно искать. Мы не знаем, на что похоже пространство, откуда приходит это существо. Поэтому идея уничтожить тварь у нее дома провалилась сотни лет назад. Но это – годная, хорошая идея, и я рад, что вы думаете в этом направлении. А теперь предлагаю переходить к делу: демон очухается, максимум, через час. Вы готовы?

– Нет, – сказал следователь, опрокидывая в рот остатки жидкости из сосуда Мерлина. Ему вдруг пришло в голову, что он только что допил, возможно, самый дорогой алкоголь в мире, но не испытал при этом никаких особых эмоций. Ему было просто страшно.

– Хорошо. Я и не хочу, чтобы вы были готовы. Бойтесь этой твари, Фигаро. И следуйте моим инструкциям.

– Их много?

– Не особо. Как вы уже, наверное, догадались, ваша основная задача – быть наживкой, а моя – отправить демона назад в клетку.

– Да, я… Стоп. – Следователь вдруг нахмурился и недоверчиво посмотрел на Артура. – Там, у инквизитория, вы сказали Френну, что его коллега…

– Да. Погиб. Демон, к сожалению, уже успел поесть. Эта тварь жутко хитрая; я и представить себе не мог, что он атакует инквизиторов. Этот демон… Он наглый, сильный и изобретательный. И он уже слишком силен. Я не могу выжидать еще, потому что в следующий раз я просто его не одолею.

– Но…

– Ста лет у нас не будет. Но год-два затишья обещаю. За это время нужно придумать, как убить скотину.

– Вы думали сотни лет…

– Да, теперь дедлайны другие, – Артур захихикал, потирая обгоревшие руки. – Ну, что ж, – будем думать интенсивнее… Слушайте дальше, я расскажу вам, как будет проходить охота. Здесь неподалеку есть полянка – хорошее место, много силы. Вы станете в ее центре и будете ждать демона, а я сделаю так, чтобы ваш эфирный… «запах» распространился отсюда до самого Рейха. Демон явится, и я его припечатаю.

– Вас послушать, так это раз плюнуть. – Следователь заметил, что его руки дрожат, и сжал ладони в кулаки.

– Это, на самом деле, проще, чем кажется. От вас требуется только одно: ни в коем случае не пытаться ударить в демона снова. Даже когда вы почувствуете, что можете сверзить Луну на Землю.

– Я… Я попробую… Но вы же, черт вас возьми, сами сказали, что не хотите использовать меня как наживку!

– Не хочу и сейчас. Это опасно. Но теперь я буду рядом с вами и стану контролировать каждое ваше движение и каждое движение этой твари. Ждать нельзя – завтра ночью он будет сильнее, чем Демон-Сублиматор.

– Постойте… – Фигаро больно, до крови, закусил губу. – А что если… Ну, рассчитаться с демоном? Просто вернуть ему долг?

Артур внимательно посмотрел на следователя. Во взгляде колдуна теперь читалось неприкрытое любопытство.

– Хм… Вернуть долг? И принять последствия? Фигаро, когда свою часть долга вернула Моргана, за этим последовали две войны с Рейхом. Все Европа обратилась в руины. Миллионы людей погибли. Десятки миллионов. Вы хотите узнать, что будет, если договор выполнить полностью?

И, не дожидаясь ответа, колдун вылил на язык оставшиеся в бутылке несколько капель, с сожалением посмотрел на опустевший сосуд, а потом зашвырнул его прочь, в темноту.

– Хватит философии, – сказал он. – Пора приниматься за дело… За нелегкое дело свое, хе-хе…

…Это была не «полянка», а самый настоящий Ведьмин Круг: прошлепина в глухой чаще диаметром почти в пятьдесят сажен, идеально круглая и сплошь заросшая почерневшими от мороза поганками.

Фигаро почти сразу ощутил Силу, спящую под землей, точно огромный зверь в берлоге – живые, пульсирующие энергии, обломок древнего Акта Творения. Давным-давно, еще когда это место было дном первобытного океана, Эфир в буйстве своем вырвал из его глубин остров. Место, где сейчас стоял следователь, было верхушкой того острова и под его ногами все еще кипела незримая мощь.

Артур действовал быстро: первым делом он достал откуда-то из-под полы своего звездно-лунного плаща большую коробку черного дерева. Произнес кодовое Слово, и коробка распахнулась, являя взгляду другую коробку, поменьше.

Колдун свернул воздух в тугое лезвие и полоснул себя по запястью.

Когда капли крови, брызнувшие из запястья Артура, коснулись ящика, тот мелодично, точно музыкальная шкатулка, звякнул и тоже открылся. Фигаро сглотнул – Замок Крови Хозяина, запрещенное колдовство. Коснись коробки, зачарованной на кровь кто-нибудь, кроме ее владельца, – тут же умер бы и до скончания века остался бы бродячим трупом охранять то, что пытался похитить.

Внутри ящика оказалась… еще одна коробка. Точнее, коробочка – совсем маленькая серебряная вещица, очень красивая, изукрашенная изумрудами и бриллиантами размером с ноготь. Ее Артур открыл, просто подув в замочную скважину.

– Вот, Фигаро. Носите и не вздумайте снять!

С этими словами колдун взял предмет, покоившийся в коробочке на маленькой алой подушке и надел следователю на указательный палец левой руки.

Это было кольцо – непримечательная серебряная печатка в виде львиной головы, но Фигаро сразу узнал этот овеянный легендами предмет, а узнав, затрясся всем телом. Орб Мерлина – колдовское кольцо, выкованное древним колдуном из серебра, извлеченного из крови демона-дракона Балгара, величайший – и известнейший – артефакт в истории.

– На самом деле, – Артур, похоже, опять читал мысли Фигаро, – я купил эту штуку у базарного ювелира в Аграбе за три динара. Но это и впрямь мощная вещь, да. Я работал над ней семьдесят лет… Попробуйте снять.

Фигаро с опаской подергал кольцо и с удивлением обнаружил, что оно словно слилось с пальцем. Снять Орб, похоже, не было никакой возможности.

– Отлично! Все работает! – Артур всплеснул руками. – Упс! – я сделал это снова, хе-хе!

– Вы о чем? – у следователя от страха зуб на зуб не попадал.

– Наплюйте… Теперь просто стойте тут и не делайте ничего лишнего.

– А если я упаду в обморок?

– Вот это точно будет лишним… Так, все готово… Осталось только…

Артур достал откуда-то (Фигаро показалось, что прямо из воздуха) лист бумаги, положил его на воздух как на стол и, наморщившись, указал на лист пальцем. На бумаге тут же стали появляться ровные ряды букв, будто невидимое перо с огромной скоростью писало там целые куски текста. Следователь попытался прочесть хоть что-то из написанного, но Артур, пригрозив пальцем, прикрыл свои письмена плащом.

– Вот, – сказал колдун, закончив, – прочитаете, если что-то пойдет не так. – Он сложил лист бумаги в трубочку и сунул Фигаро в нагрудный карман. – Я, конечно, перестраховщик, но, все-таки…

– Не так? – следователь поднял бровь.

– Фигаро, я вас умоляю! Мы собираемся дать бой демону! Все что угодно может пойти не так!.. Но давайте думать о хорошем, право слово… А теперь – ждем!

И с этими словами Артур-Мерлин, в своеобычной манере, растворился в воздухе.

…Лес скрипел, стонал и шелестел. Деревья тревожно качали ветвями на холодном ветру, но здесь, на поляне в центре леса, было поразительно тихо.

Следователь поднял голову и увидел разрыв в плотной вате низких облаков – идеальное кольцо, в котором, словно в зеве колодца, сверкали редкие бледные звезды. Он не видел Артура, но чувствовал, как тот творит свое колдовство: через тело Фигаро, волна за волной, пробегали эфирные заряды.

Следователь подумал, что неплохо было бы сейчас выкурить трубку… а в следующий миг она оказалась у него во рту.

Это была его старая вишневая трубка, обкуренная до черноты и пропахшая добрым индийским табаком. Только что она лежала у него в саквояже, а теперь, неведомо как, оказалась здесь. Следователь наскреб в кармане остатки табачной крошки, запихал в трубку, плотно утрамбовав пальцем, и подумал: «огонь!»

Табак, сам собой, вспыхнул.

Фигаро глубоко затянулся и плотнее запахнулся в плащ.

Демон приближался. Следователь чувствовал это даже слишком хорошо; он мог бы, при желании, определить расстояние до твари, но не имел ни малейшего желания этого делать. Он кусал губы и до боли сжимал кулаки, пытаясь сдержать невообразимую мощь, струящуюся по венам.

Эфир вернулся. Он налетел ураганом, прильнул к следователю, загудел в голове, стремясь вырваться наружу разрушительным или животворящим – без разницы – потоком, лишь бы действовать! Лишь бы менять мир, плавить реальность, мять глину творения снова и снова, как было от начала времен.

«Вот он я!», казалось, кричит Сила в каждой капле крови Фигаро. «Вот он я, бери меня, делай со мной все, что хочешь! Я исполню любое твое желание, только прикажи! Смотри, у меня есть все, все, что ты только можешь захотеть. Пользуйся мной, у меня есть все, но нет воли и желания это „все“ использовать; я просто чернила и мне нужно перо, нужен ты, нужен кто-нибудь, кто обмакнет в меня свой разум и наделит меня волей – именно для этого я и создал тебя, создал всех вас. Смотри: я беспредельно могуч, я – везде и я всё, я могу абсолютно все и уже в силу этого ничего не хочу. Возьми же меня, мельчайшая моя капля, и твори всей силой Океана, стань на время моей душой и посланником, а когда тебе надоест, я сотворю тебя заново бессчетное число раз чтобы опять насладиться всем, чем ты только можешь усладить самого себя: теплой постелью после трудного дня, силой божества, раздвигающего волны моря, стаканом теплой водки в заводскую смену, любовью красавицы, дурманом сон-травы или дрожью изобретателя открывающего новый закон природы, который я только что столь любовно создал для него! Сразись мной сейчас, потому что если ты этого не сделаешь, то умрешь, а умирать – это страшно; мы все боимся смерти, потому что смерть – это пробуждение, и следующее за ним осознание того, что ты – бог, а это очень грустно… Сражайся!»

«Послушай, – сказал следователь, сдерживая поток яростной энергии из последних сил, – ты даже не представляешь, как бы мне хотелось это сделать! Одним ударом решить все проблемы, загнать черную тварь в те бездны, из которых она явилась! Но я не могу этого сделать, просто не могу, потому что здесь и сейчас, почти растворяясь в тебе, я почти вижу, ЧТО на самом деле такое этот демон, вижу его истинную суть и мне… грустно? Да, пожалуй, что грустно. И жалко самого себя, потому что когда все это кончится, я забуду и этот разговор и все что узнал от тебя…»

А затем воздух перед следователем взорвался и из черной воронки, распахнувшей свой зев прямо в воздухе над деревьями, на поляну вывалился демон.

Теперь он был почти подобен человеку: высокое стройное существо о двух ногах, с тонким, кажущимся тщедушным туловищем, руками-плетьми, свисающими почти до самой земли и согбенной спиной. Только головы у твари не было: над плечами клубилось что-то вроде облака, сквозь которое бил широкий конус черного, как смоль, света.

Фигаро даже не успел испугаться – с такой скоростью атаковало существо.

Вот демон стоит на краю поляны, точно озираясь, а вот он уже стрелой несется к следователю, рассекая снег, вытягиваясь, сужаясь, истончаясь в последнем смертельном броске…

Фигаро вскинул руки – даже не намереваясь жахнуть тварь каким-нибудь разрушительным колдовством, а просто в рефлекторном жесте самообороны.

Демон притормозил. Он завис в воздухе, шагах в пятнадцати от следователя, и вновь собрался в некое подобие человеческой фигуры, словно выжидая чего-то…

– Вот чего ты хочешь, – прошептал Фигаро, облизывая пересохшие губы. – Ты хочешь, чтобы я дал тебе силу, твою же силу, пропустив ее через себя… Ну уж нет, скотина ты эдакая. Хрен тебе на всю морду…

Демон, похоже, услышал. Он заверещал – мерзкий звук, точно ножом провели по фарфоровой тарелке – и ринулся к Фигаро.

Между следователем и демоном оставалось шагов пять, когда тварь вдруг резко остановилась, налетев на невидимый барьер.

Вокруг Фигаро на мгновение вспыхнул, становясь видимым от эфирной перегрузки, защитный купол – явно работа Артура. Демона отшвырнуло, как тряпку; тварь дымилась, плевалась искрами и верещала – похоже, столкновение с заклятьем старого колдуна не пошло ей впрок.

Демон собрался в некое подобие тонкого черного веретена и провалился в сугроб.

Удар. Затряслась земля – похоже, существо попыталось атаковать следователя снизу, но опять наткнулась на барьер. Фигаро, против воли, улыбнулся – старик Мерлин был хорош.

Демон выбрался из-под земли и закружился вокруг Фигаро. Тварь выглядела сильно помятой, но восстанавливалась на глазах: черные клочья оплотнялись, искры, сыпавшиеся из подобия плоти, постепенно угасали, а чернота наливалась прежней антрацитовой глубиной.

Существо, наконец, остановилось. Похоже, демон прикидывал варианты.

А потом тварь стала расти.

Она скручивалась как пеньковый канат, одновременно поднимаясь над землей и перекачивая свою внутреннюю тьму вверх, постепенно превращалась в подобие огромного молота. И когда этот «молот» достиг низких облаков, он, дрожа от распирающей его энергии, обрушился вниз, на следователя.

«Только выдержи! – взмолился Фигаро, обращаясь то ли к заклятью-куполу, то ли к его автору, – только выдержи! Боже, он же сейчас меня расплющит…»

…а потом неведомая сила, резко дернув следователя за талию, отбросила его метров на десять из зоны поражения.

Вместо Фигаро там теперь стоял Артур.

Следователь увидел, как это произошло.

Демон попытался затормозить, сдержать страшный удар, но было уже поздно – скорость падения черного «молота» была слишком велика. Но тварь старалась: демон изогнулся, пошел дрожью, его разорвало надвое, натрое, на мелкие клочья… Существо из неведомых бездн вопило от ужаса, но уже не могло остановиться, не могло затормозить…

Артур поднял лицо к небесам и, закрыв глаза, раскинул руки, полностью сбрасывая с себя все защитные заклятья.

Фигаро даже не успел открыть рта.

Демон ударил в колдуна всей своей черной массой и там, где его тьма коснулась Артура, вспыхнул ослепительный свет. Эфир взвизгнул, воздух мгновенно превратился в раскаленную патоку, а затем мир вокруг воспламенился.

Горел снег, горели, смрадно чадя, поганки на поляне, пылали свечами деревья, огненной стеной обратился низкий кустарник. Но следователь даже не почувствовал жара – заклятье Арутра-Мерлина еще работало.

Колдун… плавился. Подобрать другое слово было сложно: он превратился в силуэт из золотого света, в дыру в ткани мироздания, в трещину, в разрыв, от которого, в свою очередь, отваливались куски помельче, оседая, стекая на землю, исчезая…

– Нет… – пошептал Фигаро. – Я не верю. Это какой-то фокус, он же не мог…

И вот – следователь хорошо видел, как это случилось – Артур-Мерлин рухнул на снег, обратившись в золотую воронку чистого света. И в эту воронку теперь засасывало демона.

Звуки, которые издавала тварь, сошли на нет – теперь она просто молча, из последних сил, боролась: демон выпускал из себя «усы» темноты, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, хотя бы за воздух, хотя бы за жухлые ломкие стебли, торчавшие из-под снега. Но все было тщетно; сила, затягивающая тварь в странный золотой разрыв, была сильнее. Секунда-другая, и демон исчез, стек в сияющую воронку так же легко, как капля чернил стекает в умывальник.

А потом все закончилось.

Стих ветер, мгновение назад трепавший пылающие деревья, словно траву на лугу, стихли звуки рвущегося эфира, перестала трястись земля. Захлопнулось «окно» в облаках и сразу же посыпал мелкий снег – противный и мокрый мерзавчик, из тех, что забиваются за воротник и налипает на нос.

Следователь протер глаза и чихнул. Нетвердой походкой доковылял до места, где меньше минуты назад стоял старый колдун и бесновался демон.

«Он жив, – думал Фигаро, – конечно же, он жив. Такие как Мерлин… они просто не могут умереть… Черт, да он сам говорил…»

…На земле, покрывшейся тонкой стеклянистой коркой от страшного жара, лежали клочья плаща – следователь увидел чудом сохранившуюся вышивку: глазастый месяц мудро улыбался с поверхности темного шелка. Рядом лежала почерневшая от неземного пламени палка – все, что осталось от посоха старого колдуна. От золотого навершия в виде львиной головы остались лишь несколько тяжелых желтых капель, вплавленных в мутные куски спекшегося кварца.

И кости. Горка черных, хрупких костей, все еще потрескивающих от жара и медленно оседающих черной пылью.

Следователь почувствовал, как сила утекает из рук, покидая его, оставляя после себя лишь страшную, невероятную усталость. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на горячую землю, почти благодарный за этот обморок, почти надеясь, что когда он очнется, все это окажется просто глупым, затянувшимся сном…

…Светлая Сестра приняла из рук Фигаро градусник, внимательно посмотрела на полоску ртути и, благожелательно кивнув, стрельнула большими зелеными глазами, подернутыми радужной поволокой. Она была страсть как хороша: полная грудь, широкие бедра, шикарные каштановые волосы, волнами спадающие на спину; короче говоря, Сестра была красавица.

Следователь слабо улыбнулся, чувствуя, как близость ауры Светлой Сестры слегка туманит перекачанный колдовством мозг (его третий день лечили от переохлаждения и эфирной контузии) и поднял руку.

– Милейшая, а не могли бы вы позвать Старшего инквизитора? Мне нужно с ним поговорить.

Сестра кивнула и упорхнула за дверь, оставив Фигаро одного в палате госпиталя тудымского инквизитория – чистого и невероятно тихого помещения, чем-то напоминающего маленький гостиничный номер (тут имелся даже камин). Следователь поднял подушку, сел на широком, ничуть не напоминающем больничную койку, диване, и стал смотреть в окно, за высокими стеклами которого медленно падали с серого неба большие пушистые снежинки.

…Френн и его люди нашли Фигаро в лесу на той самой поляне, где они с Артуром сражались с демоном (пожар, не говоря уже об эфирном выбросе, было видно с огромного расстояния и Старший инквизитор, благослови его Небеса, сразу выслал Отряд быстрого реагирования, который сам же и возглавил) – следователь ничком лежал на земле у небольшой кучки все еще теплого пепла. Он не был ранен, но сильно замерз, и, как выяснилось позже, страдал от последствий умеренной эфирной контузии. Френн тут же поместил следователя под наблюдение, приставив к нему личного лекаря-алхимика и Светлую Сестру (на тот случай, если на Фигаро была наведена неизвестная порча).

Фигаро быстро выздоравливал, но вскоре у следователя возникли проблемы процессуально-бюрократического характера: ему пришлось давать показания. Недолго думая, следователь вывалил Старшему инквизитору все: начиная с визита Артура и заканчивая битвой с демоном. Он в подробностях воспроизвел также беседу в облаках, вспомнив даже точный состав самогона, который они распивали с погибшим колдуном. Фигаро сделал это больше из вредности: он уже представлял себе отчет, который придется представить Френну.

…Старший инквизитор захлопнул блокнот, отложил авторучку и уставился на следователя долгим тяжелым взглядом.

– Фигаро, и что, по-вашему, я должен со всем этим делать?

– Что хотите. – Следователь сделал широкий жест, как бы приглашая Френна первым сигануть со скалы в море. «…а мы, приятель, постоим, посмотрим, как оно там – глубоко, али не очень…»

Френн думал минут десять. Затем решительно швырнул блокнот с показаниями в огонь камина.

– Значит, вот так? – спросил следователь, улыбаясь.

– Так, – решительно кивнул Френн, поджимая губы. – Я не хочу встретить старость в желтом доме, Фигаро. Хотя, если меня туда упекут, я вам обещаю, что моим соседом по палате будете вы.

– …К тому же подобные отчеты могут сильно навредить продвижению по служебной лестнице.

– Да. Это тоже.

Немного помолчали. Закурили. Френн, выпустив колечко дыма, спросил:

– Ну а сами вы как к этому всему относитесь? Допускаете возможность, что это был… Ну…

– Мерлин? – Следователь пожал плечами. – Понятия не имею. Сильные колдуны – а он был очень силен – часто едут мозгами, особенно к старости. Но он мог быть Мерлином, понимаете? В том смысле, что этот Артур мог располагать ценной информацией о шашнях Колдовского Квадриптиха с некими Другими силами… Черт, Мерлин написал более сотни книг! И это только те, о которых нам известно! Может, есть некий апокриф…

– Может быть. Но что лично вы намерены делать дальше? После всего случившегося, и имея в распоряжении такую информацию?

– Что? – следователь притоптал пепел в трубке огрызком карандаша. – Думаю, последую совету Артура. Поеду на Черные Пруды стрелять уток.

– Зимой?

– Вообще-то уже март, Френн.

– Это да, – кивнул инквизитор. – Весна… Хорошо, я выхлопочу вам бронь на Прудах. Через неделю.

– Спасибо. Раньше и не нужно.

В комнате опять повисла тишина, но не тяжелая, а просто тишина, пауза, троеточие в конце главы жизни: время подводить итоги и зализывать раны.

Френн вдруг спросил:

– А если этот… демон… ну… вернется?

Фигаро пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, отправлюсь прямиком в ОСП. Это их забота… И вообще, Френн, мне не хочется сейчас об этом думать. Я устал как лошадь после скачки. Дайте поспать.

– А, это хорошо, – кивнул инквизитор. – Это лекарства действуют. Ложитесь и дрыхните на здоровье.

Он встал, подошел к двери и вдруг, не поворачивая головы, сказал:

– Если это все вдруг окажется правдой… И если демон вернется… В общем, зовите на помощь.

Двери захлопнулись, а следователь уже проваливался в сон, удивленно качая головой…

– … Господин Фигаро!.. Ой, простите, я не знала, что вы уснули!

– Ничего, милая, – Фигаро потер кулаками глаза, – не страшно… Так что Френн?

– Старший инквизитор уехал в столицу с ежеквартальным отчетом. Но оставил насчет вас распоряжения. Вы можете быть свободны; вашей жизни и здоровью более ничего не угрожает. Сейчас я распоряжусь выдать вам ваши вещи.

– Спасибо, родная! Первая хорошая новость за сегодня!

– …Шляпа-котелок – одна штука… Распишитесь… Плащ английский… Замерзнете, господин следователь – там опять похолодало… Распишитесь… Саквояж – один. Опечатан; учет содержимого не проводился… Прошу…

Молодой инквизитор с оттопыренными ушами, которого Фигаро уже видел во время боя у парадного, лихо расписался в ведомости и отдал следователю корешок с печатью. Фигаро кивнул, взял саквояж и направился к двери.

…На улице, действительно, похолодало градусов на пять, но Фигаро, соскучившийся по свежему воздуху, даже не стал застегивать плащ. Он, глубоко вдохнул морозный воздух, сунул руку во внутренний карман в поисках табакерки… и пальцы внезапно наткнулись на лист бумаги, небрежно свернутый в трубочку.

…Черные, словно выжженные на белой поверхности буквы казались неживыми, безликими, точно были отпечатаны на машинке:

«Фигаро, если вы читаете это, значит, все прошло как надо (уж простите меня за эту маленькую ложь). Демон заключен в ловушку, а я, стало быть, мертв.

Вкратце: демон не может убить меня – это прописано в договоре. Но я могу сам подставиться под удар. В этом случае возникает, своего рода, юридический казус, и, как следствие, казус эфирный: открывается свищ, разлом в реальности, в который можно засадить тварь, пусть и ненадолго. Так погибла Моргана. Только старушка дала миру несколько сотен лет покоя, а моя жертва даст ему, в лучшем случае, года два.

Дыра всосет в себя все эфирные искажения и следы. Никто ничего не обнаружит, даже если захочет.

С наилучшими пожеланиями, А-М»

Следователь аккуратно свернул листок бумаги вчетверо и спрятал в саквояж.

– Эй, господин хороший! Куда ехать?! – веселый вихрастый извозчик натянул поводья, останавливая двух серых, бодрых на вид кобылок. – От инквизиторов едете? Скину половину, ай скину! Поехали, господин, а поехали!

– Осенняя, пятый номер.

– Пол-серебряка! Трубку скурить не успеете!

…Тетушки Марты не было дома – ушла за продуктами. Это означало, что до самого вечера, пока хозяйка не перетреплется со всеми лоточниками, Фигаро придется сидеть в доме одному.

Тяжело передвигая ногами, он поднялся по скрипучим ступенькам на второй этаж. В какой-то миг ему показалось, что серебряное кольцо на указательном пальце левой руки (Орб Мерлина он так и не смог снять, но не особо расстраивался – кольцо было красивым) слегка потеплело, но он не обратил на это внимания.

В его комнате было темно (закрытые ставни) и тихо. Слегка щекотал ноздри запах щелока: тетушка Марта делала влажную уборку в комнате своего постояльца каждые три дня. Следователь поставил саквояж на пол, зажег «от пальца» свечу (даже это простое колдовство отдалось в мышцах легкой болью – последствия эфирной контузии, которое теперь будет давать о себе знать, как минимум, неделю) и направился к окнам.

– Не открывайте ставни.

От неожиданности Фигаро едва не выронил подсвечник. Он резко обернулся и…

Свеча выпала у него из рук но, почти коснувшись паркета, мягко затормозила и аккуратно перелетела на тумбочку у кровати.

В кресле у окна сидел Артур.

Артур-Зигфрид Медичи, более известный как Мерлин Первый, погибший во время схватки с Демоном Квадриптиха.

Чувствуя, как от ужаса и изумления кровь отливает у него от лица, Фигаро, тем не менее, заметил, что со старым колдуном произошли два существенных изменения.

Во-первых, Артур выглядел куда лучше, чем раньше, словно сбросил десяток лет и посетил столичного парикмахера: его борода ладным пушистым водопадом ниспадала до колен, и теперь в ней не было и следа грязи. Лысина исчезла под копной белых волос, морщин на лице явно поубавилось, исчезли следы артрита, ранее уродующего тонкие гибкие пальцы и даже великолепный плащ, испещренный колдовскими символами, обгоревшие ошметки которого следователь видел в лесу, снова был цел и мягко переливался, искрясь бликами свечного огня.

А во-вторых, Артур стал полупрозрачным.

Не заметить этого было невозможно: сквозь ухмыляющуюся рожу колдуна явно просвечивал вышитый узор велюрового кресла.

Колдун хихикнул и погрозил Фигаро пальцем.

– Вот только попробуйте мне тут грохнуться в обморок! Вылью на вас ушат воды и сушитесь потом как хотите… Да что вы встали столбом, право слово! Снимайте ваши калоши, налейте себе чего-нибудь покрепче и садитесь на диван… Нам явно стоит поболтать…

 

3

…Выстрел эхом прокатился по холмам, отразился от черной стены деревьев и глухим грохотом улетел к серому весеннему небу. Стая ворон, хрипло ругаясь, взлетела с мокрых ветвей и закружилась над узкой полоской леса.

– …Черт, промазал! – Гастон с досадой сплюнул и, лихо переломив ружье, вытащил стреляные гильзы.

– А я говорил! – Фигаро авторитетно поднял палец, затянутый в тонкую кожу дорогой английской перчатки, – говорил, что упреждение на два корпуса! – Он проследил за утками, бешено хлопавшими крыльями и кивнул в сторону низких холмов, на вершинах которых истекали весенним паводком последние комья снега. – Ушли на Круглое озеро, зуб даю. И, да, – следующий выстрел мой.

– А, и черт с ними, – Первый заместитель тудымского городского головы махнул рукой. – Не хочу сегодня переться через овраги – солнце скоро сядет. Ищи потом подранка в кустах… Эх, хорошее у вас, Фигаро, ружье! – сказал он уже раз в десятый за сегодня.

Следователь качнул стволами своей «вертикалки» и благожелательно кивнул.

– Хорошее. «Фродо и Сын», номер двадцатый. Мягкая отдача, удобный приклад, цевье само просится в руку, словом – песня, а не ружье! Эффективная дальность при стрельбе дробью – двести футов, кстати. Почти вдвое выше, чем у вашей «Синицы».

– М-м-м-да, – Гастон покачал головой, – вот уж не думал, что вы – заправский охотник!

– В местах, откуда я родом, Гастон, стрелять учились раньше, чем читать. Рыбалка и охота – на наших прибрежных камнях много не вырастишь… Зато когда из города прибывал караван, и мы меняли лисьи и беличьи шкурки на фрукты – о-о-о-о! Виноград, яблоки, груши, да что там! Но я более всего любил закатанную в банки кабачковую икру – это, скажу я вам, пища богов. Если сварить картошку в кожуре…

– Вы, кажется, опять проголодались, – расхохотался Гастон.

– А вы нет?

– Ну… Есть немного. – Первый зам Матика решительно перебросил ружье через плечо и кивнул. – Возвращаемся. Дичи еще успеем настрелять – две недели впереди… А, вы, кстати, за сколько брали свою «двадцатку»?

– Я ее арендовал. У господина Малефруа можно взять напрокат любой охотничий инвентарь – вы не знали?

– Черт.

– …но это тоже дороговато.

– Черт!..

…Они поднялись на холм и, болтая, пошли по узкой дорожке мимо поля, где в аккуратных бревенчатых домиках жили местные егеря. На маленьких огородах уже жгли стерню и прочий накопившийся за зиму мусор; в окошках домиков зажигали свет, и печные трубы тихо попыхивали едва заметным дымком. Следователь с наслаждением потянул носом, вдыхая ароматный, пахнущий печеной картошкой дым, и улыбнулся. Приятно было осознавать, что он – в самом центре Черных Прудов – третьего по величине охотничьего заказника в Королевстве, и вокруг лишь сотни квадратных верст лесов, кишащих дичью, глубоких болот и чистых рек. Никаких поездов, никаких паровых самоходок, никакой инквизиции и никакой работы.

Благодать!

…«Тенистые Аллеи» – гостиная усадьба для приезжих охотников, были шикарны. Небольшое, в два этажа здание, сложенное из дикого камня, с высокими стрельчатыми окнами в готическом стиле, старомодными флюгерами на покатой черепичной крыше и парком с фонтаном радовало глаз, намекая на ненавязчивый уют, камин и все прелести загородного отдыха. Тем более следователь недоумевал, почему «Аллеи» умудрились так запустить: черепица на крыше отваливалась целыми кусками, дикий виноград скрывал стены до самой крыши, а сад зарос сорняками, превратившись в подобие миниатюрных джунглей. Из фонтана, зеленого от мха, била, слабо пульсируя, струйка воды, стекая в чашу, где плавал целый ковер из почерневших прошлогодних листьев; Фигаро подумал, что розовый мрамор, должно быть, везли сюда чуть ли ни с самых Западных Бродов.

И, все равно, – «Аллеи» были хороши. Хороши, несмотря на въевшийся в стены запах плесени и сырости, который не могли перебить даже сильнейшие моющие средства от «Столичного Алхимика», несмотря на сквозняки, блуждающие по темным коридорам, несмотря на явственный шорох мышей в стенах и разбухшие от влаги резные деревянные панели. Антикварная мебель, пушистые, явно недавно уложенные ковры, гобелены, портреты аристократов, загадочно улыбавшиеся из проемов темных рам – от усадьбы веяло чем-то таинственным, но не мрачным, а скорее, грустно-осенним и ностальгическим.

…Сидя на маленьком диванчике у огромного резного камина, Фигаро сыто отрыгнул, промокнул губы платком и отхлебнул великолепного ароматного бренди из бокала с толстым дном.

– Хорошо!.. Вот как надо отдыхать, Гастон! Если бы не дороговизна – ездил бы сюда каждый год…

– И не говорите. – Гастон, сидевший рядом, пыхнул толстой сигарой и блаженно закрыл глаза. – Гусь, кстати, был великолепен. А фаршированная рыба – м-м-м! Повар здесь просто бог. Вот только… Скажите, милейший господин Малефруа, а почему в этом году у вас так мало гостей? И почему я впервые узнаю о таком замечательном месте как «Тенистые Аллеи»?

Клод Малефруа, тонкий как хлыст господин лет сорока пяти в багровом фраке с необычайно длинными фалдами помешал угли в камине длинной кочергой с тонкой кованой ручкой и слабо улыбнулся.

– Мы открыли «Аллеи» после двухлетнего простоя, господин Гастон. Сейчас пробуем снова ввести их в эксплуатацию. А что до гостей… В этот заезд у нас… скажем так, только избранные. Старые друзья или проверенные клиенты.

– Польщен! Польщен! А почему усадьба стояла безлюдной? Здесь случилось какое-то загадочное преступление? Жуткое убийство, ха-ха-ха?! И теперь призраки невинно убиенных охотников блуждают по этим коридорам?

Малефруа – один из совладельцев «Туристического агентства Петра и Павла Злотых» отреагировал странно. Его лицо на мгновение сморщилось, словно он запустил зубы в зеленый лимон, а в следующее мгновение он, усилием воли, вернул себе рассеяно-отстраненный вид.

– Ну что вы… Все гораздо сложнее, мон шер… Господин Фигаро, как вам у нас?

– О, лучше не бывает! – следователь довольно улыбнулся. – Я, кстати, уже гостил у вас однажды, правда, не здесь, а в «Дубовом Столе».

– Прекрасное место, – кивнул Малефруа. – Можно задать вам вопрос? Личный?

– Ну разумеется! – следователь всплеснул руками.

Малефруа повернулся к Фигаро лицом и нахмурился. Было видно, что он пытается сформулировать свою мысль самым безобидным образом из возможных, но у следователя, отчего-то, мурашки пробежали по спине.

– Фигаро… Могу я обращаться к вас просто «Фигаро»?.. Замечательно, благодарю вас… Так вот, я хотел бы узнать, сможете ли вы дать… э-э-э… консультацию мне и моим клиентам? Как специалист по Другим Наукам и старший следователь ДДД?

«Вот тебе и отдохнул», грустно подумал Фигаро. Вслух же он сказал:

– Уважаемый, милейший господин Малефруа! Перед тем, как вы продолжите, я хотел бы сделать пару уточнений: во-первых я никоим образом не «специалист по Другим Наукам», как вы изволили выразиться. Я, конечно, имею определенное образование, но, боюсь, довольно специальное. Я, скорее, практик, чем специалист в области теории. Во-вторых, как следователь Департамента Других Дел я буду вынужден… скажем так, определенным образом отреагировать, если услышу о чем-то идущем вразрез с законами Королевства. Надеюсь, вы это хорошо понимаете?

На лице Малефруа явно читалось облегчение.

– Ну, конечно же! Как вы могли подумать, что я… Что мы… Тут дело не столько в законности вопроса, сколько в том, что я и мои клиенты желали бы сохранить личные тайны, никоим образом не криминальные, но, в силу определенных причин, деликатные.

– Ваши клиенты? – Фигаро поднял бровь.

– Господа! – крикнул Малефруа, – прошу вас, входите!

Высокие дубовые двери в конце гостиного зала открылись, и в комнату вошли пятеро.

Первой вошла женщина. Причем эту женщину Фигаро знал.

Не лично, нет, но кому, скажите на милость, не был известен этот тонкий профиль, обычно обрамляемый газетчиками в изящный угольный овал с вензелем «МВ»? Первая модистка Королевства, владелица десятков текстильных предприятий, обладательница третьего по величине состояния в Европе и просто красавица мадам Мари Воронцова собственной персоной.

За ней вышагивал грузный кавалер с напомаженными седыми усами, похожий на благовоспитанного таракана: зеленый сюртук, модные туфли с пряжками, золотое пенсне и Звезда Почета, лихо прилепленная на грудь. Увидев звезду, Фигаро вспомнил и этого господина – лишь один человек в Королевстве удостоенный этой награды так забавно крепил ее на оттопыренный карман. Казимир Штернберг – герой войны с Рейхом, генерал в отставке, личный военный консультант Их Величеств.

Третьим в комнату вошел мужчина в коричневой пиджачной паре. Его серое, словно присыпанное пеплом лицо было до такой степени непримечательным, что Фигаро, попроси его кто составить словесный портрет этого господина, после долгих раздумий просто сказал бы «особых примет не имеет». Мужчине было на вид около сорока; в руке он держал небольшую тросточку и выглядел, в целом, как обычный городской гуляка среднего достатка. Например, хозяин бакалейной лавки или глава угольной артели.

Мужчина улыбнулся и кивнул Фигаро.

– Добрый вечер. Алексис Рамбо, министр финансов.

Следователь слабо дернул головой, следя за тем, чтобы его челюсть от удивления вдруг не оказалась на полу.

За министром в дверях показался высокий моложавый господин одетый так, словно его только что привезли с какого-нибудь поэтического вечера. Именно «привезли»: его черный вычурный фрак, сверкавший искрой, выглядел, точно только что извлеченный из магазинной картонки, муаровый бант на шее сверкал антрацитовым глянцем, а лаковых туфель, похоже, еще ни разу не касалась обувная щетка. Рыжие волосы франта, явно алхимически завитые чем-то вроде «Локона Плюс», пышной волной ниспадали на плечи, а бриллиантовые пуговицы колко искрили радужными иглами.

Красавчик (теперь было видно, что незнакомец удивительно хорош собой) вышел на свет и низко поклонился.

– Астор Клерамбо, всемирно известный музыкант. Рояль, скрипка!

– Очень приятно, – придушенно пробормотал Фигаро.

«Все, – подумал он, – больше меня сегодня уже ничем не удивить».

Но он ошибся.

Дверь скрипнула в последний раз, и в гостиный зал вошел мужчина лет сорока в черном «котелке» (почти таком же, как у Фигаро), темно-серой пиджачной паре и охотничьих сапогах. Лицо господина можно было бы назвать неприметным, если бы не забавные тонкие усики, похожие на стрелки часов, и не тот факт, что его профиль был отчеканен на всех золотых империалах нового образца.

Его королевское величество, Правая, Либеральная Глава Имперского Орла, помазанник Судьбы и Случая, сир Фунтик XII.

Фигаро машинально вскочил с диванчика и раскланялся.

– Добрый вечер, ваше величество! Как скромный слуга народа и Королевства, хочу высказать вам…

– Бросьте это, – Фунтик, улыбнувшись, махнул рукой. – Не надо этих пассажей из «Придворного этикета»… К тому же «…как скромный слуга народа…» и так далее – это из парадного приветствия военных офицеров по случаю Парада Победы.

Фигаро покраснел, как вареный рак.

– И сядьте обратно. Я здесь с неофициальным визитом. Можно сказать, в краткосрочном отпуске. Все власть в Королевстве временно передана моему представителю у трона Левой, Силовой Главы Имперского Орда, господину Тузику, да хватит скорее старого прощелыгу удар, чтоб он долго жил, ха-ха…

Фигаро, не чувствуя ног, рухнул обратно на диванчик.

Господин Малефруа хлопнул в ладоши, и тотчас же в зал вошли слуги, несущие мягкие стулья с высокими спинками. Когда все расселись у камина, хозяин «Тенистых Аллей» откашлялся, плеснул себе бренди и сказал:

– Уважаемый господин Фигаро! От лица своих клиентов и самолично прошу вас – выслушайте нас и решите, станете ли вы помогать этим благородным господам в несчастье, что настигло их, или же откажете нам. И от себя добавлю: ваша помощь, если вы, все-таки, согласитесь, будет щедро вознаграждена. Помогите нам и я, как совладелец «Туристического агентства» торжественно клянусь: вы до скончания дней будете желанным гостем на Черных Прудах и более не заплатите ни одного медяка на их территории ни за единую услугу!

– Ого… – прошептал Фигаро, – ого-го… Щедрое предложение, господин Малефруа… У меня лишь один вопрос, господа: почему именно я?

– На этот вопрос я, пожалуй, смогу ответить, – усмехнулся Фунтик. – Вас рекомендовало ваше начальство, а конкретно – комиссар Пфуй.

– Достославный комиссар Андреа Пфуй? – Фигаро не поверил собственным ушам.

– Именно. Он сказал что вы, во-первых, ему должны, а во-вторых, обладаете, как он выразился «должной квалификацией для расследования подобных дел и достаточно коротким языком, дабы молчать об их подробностях». Он передал вам вот это. – С этими словами Его Величество положил на длинный антикварный столик небольшой конверт и ногтем указательного пальца подтолкнул его к следователю.

Фигаро взял конверт и оторвал контрольную полоску.

Из конверта пахнуло до боли знакомым запахом – помада для усов «Веселый Бретер» которой комиссар Пфуй пользовался, сколько Фигаро был с ним знаком. Внутри оказался маленький клочок бумаги, судя по цвету и бледным типографическим линиям, безжалостно выдранный из ежедневника. На нем, размашистым почерком, который Фигаро узнал бы даже в бреду, было написано:

«Фигаро! Помоги этим бездельникам, а не захочешь – то и пошли они коню под хвост!»

Пфуй.

Следователь улыбнулся.

– Что ж, господа, – сказал он, – рекомендации у вас самые замечательные. К тому же сейчас у нас – вечер в охотничьей усадьбе. Время историй у камина, стало быть. Поэтому я с удовольствием выслушаю вашу историю. Но хочу заранее предупредить вас, любезный хозяин Малефруа, что каждый день, потраченный мною на это дело – если я-таки обнаружу, что дело имеет место – я компенсирую продлением своего отпуска за счет вашей фирмы.

Малефруа воздел руки к потолку.

– Фигаро, вы же слышали, что я вам сказал?! Вы можете вообще поселиться здесь и жить! Можете занять эту усадьбу! Можете стрелять хоть уток, хоть кабанов не глядя на сезоны! У вас пожизненная лицензия на все, что вы только можете пожелать! Только помогите нам!

– Хорошо, хорошо, – следователь подвинул бутылку с бренди поближе, – прошу вас, господа! Я готов слушать!.. Гастон, куда это вы?! А ну стоять! Вы назначаетесь моим помощником на время расследования!.. Разбежался он, видите ли! Слинять захотел! Не-е-ет, голубчик, будем вариться в этом котле вместе! А потом я покажу вам, как нужно стрелять уток… Прошу вас, Малефруа!

Хозяин усадьбы вышел в центр пространства образованного стоявшими полукругом стульями, глубоко вздохнул и выдержал театральную паузу.

– Слышали ли вы, господин следователь, когда-нибудь о Черном Менестреле?

– Черный Менестрель? – Фигаро наполнил свой бокал и принялся набивать трубку. – Признаться, не осведомлен… Это как-то связанно с Черным Пьеро, о котором поют нигилисты?

– Нет. – Малефруа качнул головой. – Это довольно старая легенда здешних мест. Чтобы не сказать, – древняя. Я не буду сейчас перечислять рассказы егерей и досужих туристов, но старые книги и дневники владельцев Черных Прудов повествуют о том, что Черный Менестрель – призрак, обитающий в этих краях.

– Ну, призрак и призрак, – Фигаро пожал плечами. – Мало ли призраков на свете. Наоборот, если в этой вашей легенде есть хоть капля правды, это было бы прекрасной достопримечательностью Прудов.

– Вы, без сомнения, правы, господин следователь. Если бы не одно «но» – это весьма зловредный призрак.

– Зловредных призраков не бывает, – Фигаро меланхолично пыхнул трубкой, выпуская пару аккуратных дымных колечек к потолку. – Это все сказки. Призраки – самые безвредные создания из всех, что только можно себе представить. Они безопаснее воробьев. Аура страха – это да, это неприятно, но сам по себе призрак ничем не может вам навредить.

– Возможно… Специалист здесь вы. Но дослушайте же до конца.

– Слушаю.

– Легенды гласят, – Малефруа повертел в руке кочергу, – что лет пятьсот назад здесь, чуть к северу от этой усадьбы, стоял монастырь… Это, кстати, правда – сохранились фрагменты стен и фундамент обзорной башни. При этом монастыре жил молодой послушник – будущий монах, выделявшийся среди прочих завидным талантом к естественным наукам и жадный до книгочейства вообще. Ему прочили большое будущее, но, как водится в легендах, тропинку судьбы послушнику перебежало милое создание – девица из соседней деревни.

Как-то раз, собирая травы на здешних холмах, молодой монашек повстречал прелестную крестьянку, что пасла овец, играя на свирели. Они познакомились и сдружились, но в сердце паренька вспыхнула страсть. Через некоторое время он признался девушке в любви – с его стороны это, кстати, было весьма опрометчиво – как-никак, он был будущим монахом. Однако девица, пребывая в игривом настроении, ответствовала – то ли просто шутя, то ли желая поглумиться над юнцом – что обручится с ним, если тот сыграет ей на свирели музыку, что поразит ее до глубины души.

Юноша не умел музицировать. Он вообще никогда не держал в руках музыкального инструмента. Но страсть его была столь сильна, что он решился на безумный поступок. Он вспомнил, что в монастырь для переписывания недавно привезли книгу по колдовству – тогда это уже не было чем-то особенным, ведь Моргану Благую сто лет как признали святой. И тогда юный послушник решил искать помощи у Другой Науки.

– …и его встретил ожидаемый облом, поскольку у него не было нужной подготовки, – вставил Гастон, ковыряя спичкой в зубах.

– Вы и правы и нет, мой друг. Написанное в книге, которую юноша с большим риском для себя читал ночами в монастырской библиотеке, действительно, не смогло ничем помочь ему. Но однажды он случайно уронил на книгу свечу… И огонь проявил на двух пустых листах, вклеенных в самом начале тома странные знаки. Это были тайные арабские письмена которые образованный юноша без труда перевел и обнаружил, что перед ним заклятье вызова Другого существа – Трансмагиста.

– Мелкой демон, исполняющий желания и требующий взамен крови. – Фигаро кивнул. – Но его тоже не вызовешь прочитав пару страниц.

– Ну, я же, в конце концов, пересказываю легенду… В общем, снедаемый любовной страстью юноша вырвал листы из книги и на следующую ночь, убежав на болота, провел обряд. И демон явился к нему на зов, но оказался слабым и тщедушным существом, не способным дать послушнику то, чего тот хотел.

– Вот это уже больше похоже на правду.

– …Но демон на то и демон, чтобы придумывать всякие мерзопакостные фокусы. Он предложил юноше сделку: Другой вселится в первый инструмент, который тот возьмет в руки, и вот на нем-то молодой послушник будет играть как божество. Разумеется, таковым оказалась свирель пастушки. И демон не обманул: мелодия, что сыграл юноша, была так прекрасна, что девушка тут же отдала ему себя… Но ужас был в том, что в тот момент, когда монашек коснулся губами свирели и извлек из него первый чарующий звук, в нем вспыхнула новая страсть – страсть к музыке…

Малефруа – все-таки он был хорошим рассказчиком – опять выдержал паузу и продолжил:

– Юноша понял, что свирель, в которой сидел теперь демон, дает ему невиданную прежде власть над людскими душами. И захотел большего, захотел стать величайшим музыкантом в мире.

Демон сказал, что это, в принципе, возможно, но ему необходимы силы для такого колдовства, а силы он может зачерпнуть из человеческих жизней – обрывая их. И на следующий день юноша, захватив с собой зачарованную свирель, направился в монастырь, где сыграл на ней настоятелю, который в ту же ночь прыгнул с самой высокой башни, разбившись о скалы…

– Колдовская месмеризация… Да, это возможно, – Фигаро задумчиво покачал головой. – И через музыку – особенно через музыку.

– Демон, впитав в себя силу жертвы, стал сильнее. И уже через неделю юноша играл для жителей деревни, где жила его возлюбленная. Его боготворили, к его ногам бросали цветы и деньги, но люди, что слушали его музыку, метались ночами в страшных кошмарах. Некоторые не выдерживали и кончали с собой. Но безумца уже ничто не могло остановить. Он собрался покинуть монастырь, но, к счастью, через эти края проезжал великий Годфрик Анауэльский…

– Первый Инквизитор. – Следователь усмехнулся. – Расскажите мне хоть одну легенду, где он бы внезапно не появился.

– Годфрик почуял демона и его посредника. И приказал схватить послушника, а затем, после неудачной попытки экзорцизма, сжег его у стен монастыря. Но юноша, уже задыхаясь от дыма, произнес проклятие. Он сказал, что монастырь сгорит дотла вместе с его телом, а его душа станет мстить всем живущим на земле. И с тех пор по болотам ходит его призрак, а все, кто услышит музыку Черного Менестреля, обречены до конца своих дней мучиться и сходить с ума от жутких кошмарных сновидений…

– Это все?.. Однако же, я надеялся услышать нечто более жуткое. – Фигаро тихо засмеялся. – Давайте я потом расскажу легенду о Проклятой Собаке – вот это, действительно, жуть жуткая. Ночью спать нормально не сможете и… – он вдруг осекся. – Господа, с вами все в порядке?

Легенда, даже в пересказе Малефруа, не была страшной. Так, скукота на две страницы убористого текста в какой-нибудь «Тетради наших краев – сказки, истории и Жуткие Рассказы», что продают на железнодорожных станциях по серебряку за штуку. Но на людей, сидевших у камина, она, похоже, произвела глубочайшее и пагубнейшее впечатление.

Мари Воронцова мяла платок, до крови сорвав кожу на ладони и не замечая этого. Его Величество, повернувшись лицом к огню, кусал губы; лицо короля было мертвенно-бледным. Остальные выглядели не лучше; особо страшен был генерал Штернберг, позеленевший, точно утопленник.

И тогда, наконец, следователь заметил глубокие черные тени, залегшие под глазами у всех, включая Малефруа. Заметил изможденные, измученные лица, где пудрой и тональными кремами тщетно пытались скрыть маски застывшей боли. Заметил ввалившиеся, лихорадочно блестевшие глаза. И не поверил сам себе, ужаснувшись страшной, невероятной догадке.

– Не хотите ли вы сказать, господа…

Мари Воронцова вскочила с кресла и, подойдя к следователю, упала на колени.

От изумления Фигаро даже не возразил. А женщина, заламывая руки, согнулась в судорожных рыданиях и простонала:

– Помогите нам, господин следователь. Прошу вас, помогите! Я не знаю… Я отдам все… Все, что у меня есть… Лишь бы эта пытка прекратилась… Вы не знаете, вы представить себе не можете, что это такое: ложиться спать, зная, что вас ждет Ад и что нет никакого спасения… Я… Я… – она задохнулась и замолчала, заливая слезами ворс ковра. – Я больше не могу. Просто не могу…

… Когда Мари успокоили (Фигаро сам перевязал ей ободранную руку) и усадили на диванчик, предварительно вручив полный бокал бренди, следователь достал из саквояжа блокнот, вырвал лист и принялся что-то быстро писать, разбрызгивая чернила по столу.

– Господин Малефруа! Сейчас же, не откладывая, отправите человека в Старгородскую библиотеку с этим распоряжением. Пусть возьмет все материалы по этому вашему Черному Менестрелю – вообще все, даже те, что только для служебного пользования. С этой бумажкой ему все выдадут… Отлично… И еще одно… – еще один листок был нещадно вырван из блокнота. – Я сейчас напишу телеграмму… Так… Минутку… Вот, держите. Незамедлительно телеграфируйте в Столицу, в Главное управление ДДД. Пусть пороют в архивах, может, что найдут… Замечательно. А теперь, господа и дамы, я задам вам несколько вопросов. И главный, конечно же, такой…

– Нет, – покачал головой Его Величество Фунтик, – на нас нет проклятия. Все возможные исследования проведены раз по сто. Мы не прокляты, мы просто…

– Еженощно витаем в бездне самых жутких кошмаров! – Астор Клерамбо жеманно повел плечами. – От которых нет спасения!

– И вы не пробовали бороться с этим? Никак?

– Наркотики. – Министр финансов криво усмехнулся. – Опиаты, главным образом. Но нельзя совсем не видеть снов, Фигаро. Сойдешь с ума – он разразился тихим лающим смехом.

– Значит, так, – Фигаро взглянул на часы, стоящие на каминной полке, – сейчас шесть вечера. Времени у нас предостаточно. И мы сделаем вот что: сейчас каждый из вас расскажет мне, что именно с вами произошло. Расскажет подробно и без утайки, а если возникнет необходимость поговорить тет-а-тет, мы всегда можем выйти в коридорчик… Итак, Ваше Величество?

Фунтик вздрогнул.

– Я?.. Что ж, извольте… Для меня весь этот кошмар начался три с половиной года назад, когда я приехал сюда на осеннюю охоту… Я страсть как люблю стрелять оленей, у меня такое ружье… Эх, Фигаро, видели бы вы мой «Моррисон»! За сто шагов с одного выстрела – даже выслеживать потом не надо…

В общем, это случилось вечером, седьмого ноября. Солнце садилось – как сейчас помню. Я уже возвращался в усадьбу, но решил по пути зайти на Болотную излучину, там часто можно встретить косулю или лань. Я спустился к болоту, чуть прошел вдоль берега, туда, где трясина переходит в такой… знаете, вроде как маленький пруд… И увидел призрак.

– Вот так просто шли и увидели?

– Вот так просто. Решил чуть срезать через камыши, вышел к рыбацким сижам и увидел у самой воды… Нечто вроде тени. Я сперва подумал, что у меня зрение шалит – знаете, как бывает, когда солнце вдруг попадает в глаза? Потом долго чудятся всякие пятна, кляксы… Но этот… эта штука была вполне реальна.

– Как выглядел этот призрак?

– Похож на человека в черном трико. Длинные темные волосы, плащ и… И дудка. Ну, свирель.

– Та-а-ак…

– Он взглянул на меня – тень падала на его лицо, но по тому, куда была повернута его голова, я понял, что он смотрит мне прямо в глаза. Я окликнул его, – что-то вроде «эй, любезный, вы кто таков будете?», но он не ответил. Просто поднес свирель к губам… и стал играть. И я скажу вам, Фигаро, я в жизни не слышал ничего подобного. Музыка была – как нож под ребро.

– В каком смысле?

– Не знаю, как вам сказать… – Король поводил руками в воздухе; на его лице читалась мучительно-напряженная работа мысли. – Как будто это была даже не музыка, а живая эмоция, воспоминания… Нет, не могу объяснить… Знаете, как бывает: идешь по улице, думаешь о какой-то ерунде, и тут вдруг повеет запахом краски… И вспомнишь, как в детстве так же точно пахло у тебя в комнате, когда там красили окна, а ты с приятелями как раз гонял голубей на крыше, а потом измазался как скотина, и уже улыбаешься во весь рот, хотя просто нюхнул краски из малярной лавки… Так вот тогда было так же. Только я не улыбался, а дрожал. Потому что от этой музыки становилось страшно.

– Так. А потом?

– Потом он просто растворился в воздухе… Даже, как мне показалось, не в воздухе, а в воде – расплылся как клякса.

– И?..

– И ничего. Пошел я в усадьбу – жрать хотелось как волку.

– И в эту ночь…

– Ничего подобного. Прошло недели две, прежде чем я увидел свой первый… кошмар. И, скажу вам, Фигаро, это было ужасно. И с тех пор повторяется каждую ночь. Моя башка уже на пределе, так что… – Король пожал плечами. – Алхимики с магистрами уже были, теперь вся надежда на вас.

– Хм… А вы могли бы описать эти сны? Хотя бы один?

Тут король задумался. Думал он долго, теребя волосы и меряя шагами пространство у камина. Затем сказал:

– Знаете, Фигаро, мы, короли, иногда вынуждены принимать тяжелые решения, за которые потом, чисто по-человечески, нам бывает стыдно. Если у тебя есть сердце, то нельзя быть просто частью государственно машины и ни разу ни о чем не пожалеть… Так вот: во сне ко мне приходят люди, которых я… Отправил на плаху, подставил, прикрывая свой зад, унизил, в общем, все те, у кого есть или мог бы быть на меня зуб. Во сне они… Не то, чтобы прямо мучают меня, нет. Просто говорят разные вещи… Но суть не в том, что они делают, а в том, что я при это испытываю. Как будто мой мозг медленно поджаривают на гриле. Не дай бог вам такое пережить, господин следователь. Врагу не пожелаешь…

Он сел, а точнее, упал на стул, извлек из кармана портсигар и достал из золотой коробочки… леденец, который тут же сунул в рот и принялся сосредоточенно грызть. Похоже, рассказ короля был окончен.

Тогда поднялась Мари Воронцова. Ее лицо – тонкое и красивое, в свете камина казалось восковой маской, плавящейся в адском огне. Она тихо прочистила горло и сказала:

– Я живу с этим уже пять лет. Я тоже приехала сюда осенью… Не люблю охоту, но здешняя природа… Она умиротворяет. Это прекрасные места, прекрасные, несмотря ни на что… В тот вечер – со мной это тоже случилось вечером, на закате, я гуляла по берегу пруда… Знаете, Фигаро, тут у них есть лебеди – прекрасные белые лебеди, я их просто обожаю. Бросаю им хлеб, а они подплывают к самому берегу… – Она достала платок и промокнула покрасневшие глаза. – Но в тот вечер я не увидела ни одного. Зато увидела его.

Она вздрогнула.

– Он стоял на берегу – молодой парень в черном… Как там сказали Их Величество?.. В трико? Я бы назвала это, скорее, комбинезоном. Длинные волосы перевязанные широкой черной лентой, прекрасные карие глаза… И свирель, эта проклятая свирель. Я тогда и подумать не могла, что передо мной призрак. Улыбнулась, поздоровалась, но он не ответил. Просто поднес свирель к губам и начал играть… И это было так ужасно и так прекрасно – все сразу – что я, кажется, потеряла на время сознание. Потому что когда я пришла в себя, его уже не было – только по воде плыла широкая черная лента…

Я вернулась в усадьбу. Почему-то мне стало не по себе, и я принялась паковать вещи, но было уже поздно уезжать в этот день. Я легла спать, но… Это был не сон, о нет, господин следователь. Это был кошмар, такой кошмар, о котором мне страшно даже говорить. Но я вынуждена переживать его каждую ночь. Каждую ночь! И я не знаю, на сколько меня еще хватит. Уже три месяца я думаю о самоубийстве и с каждым днем этот вариант кажется мне все более милосердным.

– Вы не хотите описать свои кошмары, Мари? – мягко спросил Фигаро, но она лишь отрицательно покачала головой.

– Ладно. Пусть будет так… Садитесь ближе к камину и выпейте, наконец – вы вся дрожите… Кто следующий?

Встал генерал. Он долго молчал, теребя свой орден и словно к чему-то прислушиваясь, а затем решительно сказал.

– Шесть лет назад. У меня все было весной, вот как сейчас. Я рыбачил – люблю рыбалку, особенно по утрам, до восхода. И у меня, кстати, клевало. Солнце уже почти встало, и тогда я увидел этот… Ну, призрак. Он стоял далеко – подробностей я не разглядел, но дудка у него была, это точно. Потому что он стал на ней играть, а потом пропал – как сквозь землю провалился.

– Вы… э-э-э… почувствовали что-нибудь, когда он играл?

– Почувствовал? – Генерал поджал губы. – Не знаю, но на душе стало как-то муторно, это да. Но ничего такого. Я знаю, что эти… ну, призраки… Что они пугают. Я видел в своей жизни парочку. Так там было похоже. Но ничего сверх того.

– Так, ясно. А потом?

– Да ничего. Рыбачил дальше. И все было в порядке. И еще месяца три все было в порядке, а потом… ух! Я, скажу вам, господин следователь, человек служивый, страхом обделенный. Нельзя в нашем деле бояться. Так в жизни я и не боюсь ничего, зато во снах… Во снах со мной такое творится, что хоть в петлю головой – тут мамзель Воронцова правильно сказала. Так что ежели поможете, я за вас кому хошь глотку порву – вот этими руками… А, кстати, вопрос можно?

– Спрашивайте, конечно.

– Вы это… как его… магистр-колдун? Академик?

– Нет, – Фигаро удивился, – с чего вы взяли?

– Да так… – Штернберг нахмурился. – Думаю я просто: потяните вы этого дудельщика проклятого, али нет.

– Постараюсь. Но обещать ничего пока не могу. Моя квалификация, если что, отлов нашкодивших колдунишек средней руки и домовых… Разных, хм, размеров… Подробности снов расскажите?

Генерал смутился.

– И рассказал бы, а не могу, господин следователь! Оно ведь как – присяга у меня! Не могу некоторые вещи разглашать! А тут, во снах, как раз такая тема и подруливает – военная! Случай один у меня был… Эх, не могу! Присяга, подпись, военная тайна!.. Вы уж извините, – потупился он, разводя руками, – служба.

– Ничего-ничего, господин генерал. Сами люди служивые, понимаем… – Фигаро что-то черкнул в блокнотике и поднял глаза. – Еще желающие есть?

Тогда со стула поднялся Клерамбо. Молодой человек замер на фоне камина, опустил голову на грудь, сложив руки в молитвенном жесте, а затем глухим голосом произнес:

– Это было осенью, десять лет тому назад. Я приехал в эти края насладиться одиночеством и, быть может, найти новые мелодии для моей лиры, но судьбе было угодно распорядиться иначе… Дождливым серым днем я прогуливался по холмам; мне было холодно и страшно в этой дикой пустыне. Я молил Судьбу даровать мне знак, уверивший меня в том, что моя Муза не покинула меня, но, должно быть, в тот день сам Дьявол перехватил мои мольбы на полпути к небесам. Потому что вскоре я встретил человека.

Он стоял на холме и явно ждал меня: юноша в черных одеждах, демон с горящим взором! – Клерамбо содрогнулся. – Он протянул ко мне руки и, похоже, хотел что-то сказать, но его мертвые уста не издали ни звука! Тогда он поднял свою дьявольскую свирель и… Силы небесные, моя душа разлетелась на тысячи мелких осколков! Все, кого я любил, все, кто ненавидел меня, явились ко мне и кричали: «Зачем?! Зачем ты сделал это с нами?! Все обиды, все зло, что я принес людям, казалось, сторицей возвращаются ко мне!.. И с тех пор каждую ночь они настигают меня снова и снова, мучая и сминая мою душу! И потому я прошу, – нет! – я требую защиты!»

– Угу. – Следователь кивнул. – А куда делся призрак?

– Что? – Клерамбо глупо посмотрел на Фигаро.

– Призрак. Куда он делся после того, как сыграл вам на свирели?

– Ну… Честно говоря, не помню, – сказал музыкант уже более человеческим тоном. – И в самом деле – не помню… Странно, да?

– Странно, стра-а-а-анно… – почти пропел Фигаро, делая очередную запись в блокноте. – Спасибо. Господин Рамбо?

– Рамбо и Клерамбо, право слово, – министр хохотнул. – Сладкая, блин, парочка… Зовите меня просто Алексис, хорошо?

– Без проблем, Алексис. Так что случилось с вами?

Министр почесал затылок, скорчил гримасу, очевидно, долженствующую означать «дайте подумать» и… рассмеялся.

– Глупо это все вышло, господин Фигаро… Лет пять назад… ну да, как раз в середине июля, меня затащили сюда друзья. Мы отмечали мое повышение, хорошенько накачались в столичной «Повозке и Лошади», и кому-то пришла в голову идея, что летний домик, шашлык под открытым небом и рыбалка вечерами – хорошая идея. Кое-кто воспользовался старыми связями, кое-кто кому-то телеграфировал… в общем, проснулся я уже в этой самой усадьбе, весь помятый и с жуткой головной болью… Хорошо что после повышения дают месячный отпуск…

Мы весьма мило проводили тут время: старгородские девочки, мясо на углях, шампанское, мордобои – все как надо. Потом мои друзья-приятели разъехались по домам, а я решил задержаться еще на недельку – поохотиться. Люблю охотиться один, в тишине, понимаете?

– Очень хорошо понимаю, – кивнул следователь.

– Ну вот… И как-то вечерком, пристрелив довольно крупного оленя, я сидел на пенечке, покуривал и ждал, пока прибегут помощники егеря, дабы оттащить тушу в усадьбу. Я уже прямо видел здоровенный сочный кусок оленины на вертеле, когда вдруг увидел шагах в десяти…

– Призрак?

– Н-н-нет… Ну… Я ведь призрак никогда не видел, понимаете? Почем мне знать, призрак это был или нет?.. Но выглядел он вполне себе живенько – молодой парень, кажется, лет двадцати.

– Вы хорошо его рассмотрели?

– Не то чтобы очень. Он стоял близко, но его скрывал густой подлесок. Я, было, подумал, что егерь вернулся и помахал рукой, но потом сообразил, что егеря в черном не ходят.

– Он был одет в трико?

– Скорее, в комбинезон. С такими, знаете, застежками на длинных петлях. Волосы темные, лицо… Обычное, вроде, лицо… И тут он достал свою свирель и начал играть. И я вам скажу, это было не особо приятно.

– На что это было похоже? Сама музыка?

Министр задумался.

– Я бы не назвал это «музыкой», – сказал он, наконец. – Скорее, это было нечто, вроде навеянного сна. Знаете, в столице эти балаганчики? «Заплати золотой и увидишь эротический сон с балериной Курыгиной»? Там еще такой кристалл…

– Знаю, – кивнул Фигаро, – иллюзия плюс пси-внушение. Фирма «Павильончик Снов»… Кстати, у Курыгиной там пай в общей доле и старушка давно живет только на проценты… Но мы отвлеклись, извините… Что было дальше?

– Я похлопал себя по щекам – мне показалось, что у меня начались галлюцинации. И все прошло довольно быстро: парень в черном пропал, наваждение развеялось, но остался… такой своеобразный привкус… как после дурного сна. Но это тоже долго не продолжалось: пришел егерь с помощниками, и мне стало не до того. И еще неделю было не до того, пока не начались… Не началось это всё.

– Сны?

– Да, сны. – Рамбо дернул плечами. – И, если позволите, я бы предпочел не останавливаться на этом моменте. Возможно, позже, когда я наберусь храбрости… – Он громко сглотнул.

– Ладно, – Фигаро захлопнул блокнот, – не буду вас более третировать, дамы и господа. – Итак, ситуация выглядит следующим образом: вы подверглись неизвестному влиянию неизвестного существа. Пока что я не располагаю материалами, которые позволили бы сделать мне какие-то выводы, но уже завтра днем я надеюсь получить первые документы. Сейчас я вас покину до утра – Гастон, вас это не касается! Вы мне нужны! – но у меня будет просьба. Если кто-либо из вас хочет что-то мне сказать, но не желает делать это при остальных, я жду его у себя в кабинете через три часа. Если же этот «кто-то» не желает общаться лично, то пусть просто изложит все письменно и просунет письмо под мою дверь. Все ясно?

Шесть голов одновременно кивнули.

– Очень хорошо… И, Гастон, захватите вот эту лампу… И вот эту тоже, пожалуйста.

…Когда в комнате стало светло (Фигаро вовремя сообразил, что электрические лампочки под потолком, скорее всего, не работают – коммуникации усадьбы еще не были восстановлены – поэтому и попросил Гастона захватить лампы), следователь плюхнулся на диван и, положив ноги на роскошный деревянный подлокотник, принялся листать блокнот.

– Итак, Гастон, что мы имеем?

…Гостевые комнаты «Тенистый Аллей» были очень милыми: маленькими, хорошо обставленными и очень чистыми, а уж какие тут были диваны – настоящие пуховые плацдармы для вторжения в обитель Морфея! Но особенно следователю понравилось окно: высокое, похожее на арку, с удивительной красоты витражной вставкой у самого потолка.

– Мы имеем, – Гастон стащил с ног сапоги и принялся шаманить у камина, шурша промасленной бумагой, – одного короля, одного министра, известнейшую дамочку, героя войны и психа-музыканта – скорее всего, содомита.

– Клерамбо? – Фигаро лениво поболтал ногами. – Он не содомит, просто вспыренный дурак… Ну, хорошо, Гастон, а теперь скажите мне: что их всех объединяет?

– Их истории про Черного Менестреля? Кошмары?

– Нет, – фыркнул следователь. – Их истории, друг мой, как раз их разъединяют. Вот скажите: что во всех этих «исповедях потерпевших» вам показалось странным?

Гастон чиркнул длинной серной спичкой.

– Ну, вот, хотя бы история музыканта. Она, по-моему, бред.

Фигаро вздохнул.

– История Клерамбо, милый Гастон, отличается от прочих воистину графоманским пафосом и, скорее всего, придумана от начала и до конца. Но меня больше заинтересовал рассказ министра.

– Алексиса? А что с ним не так?

– История Рамбо, – Фигаро задумчиво посмотрел на клок пыльной паутины, плавно качающийся у резного потолка, – наиболее сильно отличается от всех прочих. Во-первых, она изобилует ненужными подробностями. Во-вторых – и это самое странное – Рамбо единственный, кто пытался привнести в свой рассказ долю юмора.

– И что это значит?

– Пока не знаю. Но прошу вас это отметить.

– Может, он врет? – Гастон шаркнул заслонкой на трубе.

– Не знаю, не знаю… Он выглядит напуганными и измученным, но он единственный, кто пытается это скрыть и даже пробует шутить. Может быть, это в его характере, а может быть, тут что-то другое – понятия не имею. Но взять ту же госпожу Воронцову. Ее рассказ сумбурный, рваный, но, без сомнения, искренний.

– Ах, Фигаро, – Гастон снял шляпу и принялся махать ей точно веером, раздувая огонь в камине, – вы плохо знаете женщин. Особенно богатых женщин. Они – мастера притворства, театралы. Все, что они говорят, вы можете смело делить на десять.

– Ну вы и скажете, Гастон… Но, предположим, вы в чем-то правы. Тогда возникает вопрос: зачем Мари выдумывать все это? Желание оказаться в центре внимания царственных особ? Этого добра ей хватает с головой. Стремление окунуться в тайну, стать частью загадочной и мрачной истории? Все может быть, но вспомните, как семь лет назад Воронцова покупала себе дом в Столице: она специально выбрала новостройку, в которой точно не было бы ни призраков, ни домовых. Она их боится. К тому же она лечится исключительно у алхимиков, избегая колдунов как огня, что тоже всем прекрасно известно. Мари, как и многие современные люди, опасается колдовства во всех его проявлениях. Есть даже слово для этого…

– Магикафобия, – подсказал Гастон.

– Вот-вот. Так что приехать сюда, в глушь, где соберутся люди, объединенные неведомым проклятьем и где, возможно, бродит существо, раздающее эти проклятия как шут конфеты… Нет, нет, это не в ее стиле.

– Но раньше-то она сюда ездила.

– Она могла и не знать про этого Менестреля. А вот как и когда… Это мы проверим обязательно. Завтра же я затребую у Малефруа гостевые книги за последние двадцать лет, и мы узнаем, кто из них сюда заезжал, когда и на какие сроки…

Он вскочил с кровати и принялся мерить комнату шагами.

– Идем дальше. Предположим, что призрак этого дудочника действительно существует и действительно как-то воздействует на этих людей – следователь ткнул пальцем в пол. – Тогда выходит, что… Хм…

– Но вы же сами говорили, что призраки безвредны, – заметил Гастон, аккуратно подкладывая в огонь тонкие щепки.

– Призраки – да. Но помимо призраков в нише бесплотных посмертных инкарнаций существуют и так называемые драугиры. Это, если хотите, отпечатки сознаний умерших людей, удерживаемые в оболочке могущественного проклятия и одержимые идеей вендетты…

– Они умею колдовать?

– Их способности весьма специфичны и, как правило, узконаправленны. Но я впервые слышу, чтобы драугир мстил столь неизбирательно.

– А, может, все-таки, избирательно? – Гастон задумался. – Может, есть что-то, что объединяет этих людей внизу?

Фигаро засмеялся.

– А вот теперь вы рассуждаете как настоящий следователь! Отлично, Гастон, отлично! Пройдемся по этому моменту. Пока нам известно лишь то, что все они, с их слов, бывали на Черных Прудах в разное время и – опять-таки с их слов – встретили здесь некое существо.

– Трое из них – государственные чиновники.

– Это-то как раз понятно, – Фигаро махнул рукой. – Пруды – отдых для состоятельных господ; сапожники сюда не вхожи… Но мне интересно другое: в этих местах постоянно живет и работает более двухсот человек. Егеря, лесничие, слуги, клерки… Что же, никто из них, бродя по лесам, ни разу не столкнулся с этим… существом?

– Клерки не бродят по лесам, Фигаро… Но я понял, что вы имеете в виду. Действительно, забавно-с…

– Но вернемся к нашим потерпевшим. – Следователь подошел к разгоревшемуся камину и принялся греть руки. – Давайте временно допустим, что существо, обитающее в лесах – не выдумка, и что это действительно драугир. Тогда наиболее аутентичными сразу становятся два рассказа: история короля и история генерала.

– Почему?

– Потому что они наиболее точно описали именно встречу с драугиром. Всегда в отдалении, трудно различить черты, всегда некое действие, в нашем случае, игра на свирели, а затем – внезапное исчезновение. Всегда – рано утром или на закате. Однако наиболее тревожным выглядит сам факт кошмаров при отсутствии каких-либо наведенных проклятий. Это очень нехорошо, Гастон. Там, внизу, я не стал об этом говорить, но это, на самом деле, плохо.

– Объясните.

Следователь вздохнул. Подумал, подвинул к камину небольшое кресло с высокой спинкой, и сел, сложа руки на животе.

– Наиболее интересными, с точки зрения теоретической метафизики существами, – Фигаро говорил медленно, тщательно подбирая слова, – являются так называемые спрайты. Это общее название для Других существ, способных проникать в человеческие сны и как-то влиять на них – или через них. Многие из таких существ безопасны, например, суккубы. Они питаются энергией возбужденного сознания, но не приносят вреда – максимум, у их «донора» может с утра заболеть голова. Кое-кто из метафизиков даже утверждает, что суккубы откачивают «дурную кровь», иными словами, очищают застои эфирных каналов – и в этом, кстати, есть зерно истины. Или взять тех же Зубных Фей, поглощающих отбрасываемые детьми клочья материи и энергии – полезные падальщики, укрепляющие здоровье… Но есть и другие Другие, простите мне невольный каламбур, которые опасны, иногда – смертельно опасны. Буки, к примеру, питаются «виталом» выделяемым в ответ на стимуляцию страхом. Они кормятся, главным образом, на детях, и, обычно, не особо вредят, но голодная Бука может не рассчитать дозу стимуляции и запросто убить младенца. Потому-то их и уничтожают, но они живучи как тараканы… Или твари пострашнее – ксенобиты. Они погружают жертву в тяжелое бредовое сновидение, где пытаются выкачать досуха. Если рядом нет хорошего колдуна-лекаря или, хотя бы, опытной ведьмы, то атака ксенобитов, обычно заканчивается комой и смертью. Они редки, очень редки, но специфической защиты от них не существует. И, наконец, спрайты-драугиры. Случаи столкновения с ними вообще можно пересчитать по пальцам, но именно они – самые жуткие и опасные твари. Главным образом, потому, что от их влияния невозможно защититься. Можно только развеять драугира – это, к счастью, несложно. Но для этого – и в этом загвоздка, Гастон – нужно найти могилу, в которой покоится его тело.

– Но у нашего драугира тела нет, – Гастон пожал плечами. – Его сожгли, помните?

– Это если верить легенде. А у меня нет причин ей верить – на то она и легенда. Но, конечно, полностью сбрасывать ее со счетов тоже нельзя… Кстати, малефиков, способных наложить посмертное проклятие, раньше сжигали именно по этой причине. Драугира без трупа не бывает.

– Хорошо, хорошо. Но почему от него нельзя защититься?

– Потому что мы до сих пор не знаем, что такое сон, что происходит со спящим сознанием и какие механизмы тут задействованы. Есть сны – просто бредовые обрывки дневных впечатлений. Есть сны – кривые зеркала, в которых наше подсознание танцует танго с самим собой – с такими снами работают сейчас все эти мозгоправы, которые усаживают вас на кушетку, а сами сидят над душой и нудят про ваших родителей. И есть очень узкая, редкая группа сновидений, в которых вообще непонятно, что происходит. Я говорю о так называемых «вещих» снах, когда вы узнаете вещи, которые, по уму, знать не должны. Согласно официальной теории классической метафизики, в такие моменты мы как бы… вливаемся куда-то, подключаемся к некоему всеобщему целому. И вот через такие сны действуют Другие. И драугиры-спрайты в том числе. Защиты просто нет.

– Но ведь есть алхимические декокты…

– Нет, нельзя. Министр правильно сказал: если лишить человека сновидений, то он сойдет с ума. Это временное спасение, но не панацея.

– Ну хорошо, – Гастон зевнул, – но каковы ваши дальнейшие планы?

– Не «ваши», а «наши». Ишь, каков стервец – соскочить захотел! Не-е-ет, приятель мой, мы теперь одной веревкой связанны… – Фигаро сухо засмеялся. – Мне во всей этой катавасии нужен человек, которому я смогу безусловно доверять…

– Спасибо, польщен.

– …и который заведомо не имеет к этой гоп-компании внизу никакого отношения. А что до вашего вопроса, то лично вы завтра с утра возьмете у Малефруа гостевые книги лет, эдак, за двадцать и проверите, кто и когда из них – Фигаро опять ткнул пальцем в пол – приезжал на Черные Пруды, где останавливался и сколько тут гостил. Это для начала. А потом вы отправитесь в Старгород и в местной библиотеке будете копаться в подшивках местных газет. Задача проста – проверить, происходили ли в этих местах какие-либо странности, которые можно хоть как-нибудь увязать с нашим Черным Менестрелем.

– Так это ж на весь день!

– И, может быть, на ночь… Да не расстраивайтесь вы так: если Малефруа не врал – а за ним такого не замечалось – то я выбью нам еще месяц на Прудах. За счет заведения!

… Когда Гастон ушел, Фигаро закрыл дверь на замок и, подойдя к камину, сказал:

– Выходите, Артур. Горизонт чист.

Кольцо на пальце следователя – серебряная печатка в виде львиной головы – слегка потеплела и в воздухе над креслом с легким шипением материализовался призрак Артура-Зигфрида Медичи, более известного как Мерлин Первый, одного из четырех основателей Колдовского Квадриптиха и основоположника Классической школы колдовства.

– Ну? – спросил следователь строго, – ваш Договор, чтоб ему пусто было, орудует?

Старик тут же встопорщил усы, надулся и зашипел:

– Фигаро, ну как вы можете быть таким болваном! Демон прочно запечатан; Договор пассивен! Это сугубо ваши личные проблемы, в которые вы, как я уже убедился, вы большой мастак влезать абсолютно самостоятельно!

Следователь не обиделся. Артур, в последнее время, стал на порядок злее и скаредней, часто срываясь на мелочные свары, а то и откровенную ругань, но Фигаро его понимал.

…Кольцо, надетое старым колдуном следователю на палец, оказалось вместилищем для духа Артура, которое тот называл «филактерией с постоянной обратной связью» или «облачным хранилищем».

«Представьте это себе так, Фигаро, – говорил Артур, – каждую секунду вся информация, что заключена в вашем мозгу, считывается хитрым заклятьем. Если система контроля версий обнаруживает изменения, то данные на филактерии обновляются, причем это происходит очень часто – несколько раз в секунду. В результате у нас есть, грубо говоря, постоянная копия вашего сознания, со всеми воспоминаниями и единой общей структурой нейронных связей. В случае вашей смерти филактерия аккумулирует эфирную структуру вашей ауры и запускает локальный бекап. Понятно?»

Фигаро, которому ни черта не было понятно, спросил:

«А почему тогда в вашем новом… м-м-м… теле вы можете колдовать? Двигать предметы? Говорить без передачи мыслей, в конце концов? Это как понимать?»

«Потому, – снисходительно объяснил колдун, – что это, как вы говорите, „тело“ – заранее подготовленный контейнер с определенными характеристиками, оптимально подходящий для сохранения моей личности. Я тысячи экспериментов провел, пока не получил приемлемый результат. В этом виде я могу прожить хоть миллион лет – кольцо на вашем пальце известными человечеству способами уничтожить невозможно».

«Но меня-то уничтожить возможно! Что если я свалюсь в пропасть? Что если меня прирежут в подворотне? Так и будете витать вокруг моей могилки?»

«Если вы погибните, кольцо начнет испускать мощнейший псионический импульс, который сперва найдет подходящего для ношения филактерии кандидата, а потом заставит его найти ее и надеть на палец. Зона покрытия сигнала – сто тысяч верст».

«А если я утону в океане? На глубине в три версты?»

«Фигаро! Да что же вы, в самом деле… Хотя да, о таком развитии событий я не подумал…»

Они вели длинные разговоры каждый вечер. Старый колдун, которого, казалось, прорвало после долгих лет вынужденного молчания, болтал без умолку и постепенно следователь начал понимать, какой бесценный источник знаний заключен в этой бесплотной голове.

И дело было не только в том, что познания Артура оказались невероятно обширны – в конце концов, перед ним был Мерлин Первый, древний архимагистр. Но знания колдуна простирались далеко за пределы классической метафизики: он был искушен в таких областях естественных и гуманитарных наук, о существовании которых Фигаро даже не подозревал.

К математикам Королевства, к примеру, Артур не имел никаких претензий. Также милостив он был к оптикам (ими он даже восхищался), механикам (здесь его восторгам не было предела) и политологам («…вы и представить себе не можете, Фигаро, но есть места, где политолог – это просто мудак с хорошо подвешенным языком, да…»). А вот алхимиков он на дух не переносил, и буквально истекал желчью, листая очередную «Ворожбу и Жизнь».

«…боже мой! Силы небесные! И это – периодическая таблица?! Группировка элементов по степени эфирной концентрации?! Рубедо, альбедо и нигредо?! Вы тут будете еще лет двести сидеть в паровом веке с такими алхимиками!.. Ну, хоть ядерный вопрос пока не трогаете, и то хорошо…»

Доставалось от него и астрономам, но тут Артур был, скорее, ироничен.

«…экспедиция на Марс? В этой субмарине-переростке? Ха! А вы, идиоты, не думали просто отправить туда заранее настроенный блиц-портал? Такое вам в голову не приходило?! Уметь свертывать пространство и выбрасывать миллионы империалов на проектирование пороховых двигателей взрывного принципа – да я бы за такое вас всех отправил на плаху! А потом бы воскресил и посадил бы в Королевское КБ на полставки, хе-хе…»

Но читая новейшие учебники по теории колдовства, он лишь уважительно хмыкал в усы и одобрительно кивал головой.

«Вот что значит, Фигаро, оставить после себя хорошую теоретическую базу! Молодцы! Как развили-то, как раскрутили!.. До идеала пока что, конечно, как до Луны пешком, но задел отличный! Уважаю! Эта ваша Академия хлеб не зря ест!»

Более того: когда Артуру надоело смотреть на то, как Фигаро пытается наколдовать базовый кинетик или, тужась до колик, формирует шаровую молнию размером с игольное ушко, он плюнул, и («…кровь из глаз идет при взгляде на этот ужас, Фигаро!») принялся учить следователя писать заклятья, а, главное – оптимизировать их для себя.

То, что вытворял старый колдун с квазиматематикой, было за гранью представления. Он за пять минут решил знаменитую задачу Трех эфирных тел, над которой уже тридцать лет бились лучшие умы Академии. Он за считанные часы производил такие расчеты, на которые у самого следователя ушли бы годы. Он даже умудрился совершить чудо: объяснить Фигаро принцип применения зависимых переменных при вычислении побочных эфирных нагрузок.

«…зависимые переменные – ха! Какой идиот придумал это название?! Это массив, Фигаро, массив, или, если вам угодно, коробка, в которой лежат другие коробки… Вот как у вас в комоде: большой ящик, а в нем – много шуфлядок…»

Через неделю того, что Артур, посмеиваясь, называл «интенсивчиком», Фигаро уже мог легким движением руки разнести в щепки толстое бревно. Он не стал сильнее, о нет; он просто начал, наконец, понимать, что именно он делает, когда применяет ту или иную формулу и, самое главное, понимать, почему это не работало у него раньше.

Более того: он сам научился писать заклятья. Это не было особо сложным – любой смышленый студент-первокурсник мог написать простую формулу для выведения чернильных пятен или устранения запаха портянок. Но более сложное колдовство требовало стандартизации в соответствии с таблицами Геллера-Бруне, а это уже была высшая математика, об которую Фигаро, в свое время, сломал зубы.

Но тут на помощь пришел Артур. Он полистал двухсотстраничный том с «Таблицами», похихикал («…ну да, ну да…») и тут же усадил Фигаро за стол.

«…ваши формулы – бред!.. Точнее, это каша для плотно вкуривших матанализ и прочую дискретщину. Мы пойдем другим путем!»

…Скрипя пером по бумаге следователь не раз думал о том, что Артур мог бы двинуть квазиматематику Королевства на эпохи вперед. Его идея объединения табличных формул в отдельные независимые, как он выражался, «функции» была гениальна в своей простоте: теперь следователь мог посылать эфирный запрос к таким блокам, не задумываясь о том, как они работают и что происходит у них внутри. Более того, он умудрился успешно выделить основные действия при создании заклятий в «сверхблоки» со своими уникальными характеристиками, называл это «объектно-ориентированным подходом» и только посмеивался в ответ на вопросы следователя как, черт возьми, он вообще до такого додумался.

«…не переживайте – вот возникнет необходимость массового производства типовых заклинаний, вы и сами до этого допрете…»

…Одним словом, от старого колдуна была одна сплошная польза. Но Фигаро понимал, что такая гиперактивность Артура вызвана, главным образом, скукой.

О да, в своем новом «теле» он был неуязвим. Но он, в то же время, не мог пить, есть, курить и даже спать. Это теперь не было необходимостью для колдуна, но оказалось, что иногда необходимость бывает так желанна…

«…если бы знали, Фигаро, как мне иногда хочется хлопнуть хорошего „Мерло“! А жаркое – вы не представляете, каково это: чувствовать его запах, но не быть в состоянии проглотить хотя бы кусочек!.. Я знаю, это, рано или поздно пройдет… Фантомные боли… Но быть чистым интеллектом, как оказывается, тоже довольно муторно… Мозги в банке, черт…»

К тому же теперь колдун был, в определенной степени, привязан к следователю. О да, он мог отправиться хоть в Рейх, хоть на Луну, но лишь бесплотным духом; материализация была возможна на расстоянии не более ста сажен от кольца-филактерии.

«Собака на поводке! Дьявол! Пекинес драный!»

Поэтому следователь прощал призраку его выходки и терпеливо сносил все его ехидные уколы. В конце концов, называя его «идиотом» Артур был не так уж и неправ…

…Сейчас Артур подлетел к камину, потянул носом, уселся прямо в воздухе, подобрав под себя ноги в смешных, похожих на чулки тапочках и сказал:

– Это вы правильно сказали: насчет драугира. Если эта тварь умеет влиять на мозги через коллективное бессознательное, то у тех бездельников внизу реально проблемы.

Фигаро не стал спрашивать, что такое «коллективное бессознательное» – последствием была бы лекция часа на два, безусловно, интересная, но вряд ли своевременная. Он просто спросил:

– А можно просто как-то отсечь это воздействие?

– Ха! Способ, конечно, есть. Но тут нужна техника, до которой вам расти еще лет триста. Или, разумеется, помощь сильного Другого… А это идея: давайте вызовем демона и пусть этот ваш Фунтик заключит с ним договор… Шучу, шучу… Нужно найти могилу. И тогда проблему сможете устранить даже вы.

– Это да… А вы, кстати, не могли бы… Ну, полетать тут, разведать, что к чему… Может, найдете драугира…

Артур мгновенно взбеленился.

– Я вам что – бес на побегушках?! Облететь сотни квадратных верст и сунуть нос под каждую корягу?!

– Я… Простите, ради бога…

– Ну каким же бараном нужно быть, чтобы до такого додуматься! Соберите эфирный регистратор и сканируйте поле хоть до посинения!

– Но эфирный регистратор не…

– …не регистрирует нелокальные аномалии? Так триангулируйте зону локальных манифестаций драугира! И ищите труп!.. Да я ради такого сам его вам настрою! Криворукие тупоголовые бездари! Даешь им микроскоп, а они забивают им гвозди!..

…В дверь постучали, и Артур тут же обратился струйкой пара, которая втянулась в кольцо на пальце следователя. Фигаро подошел к двери и открыл задвижку.

– Входите, Малефруа… А я все ждал, когда же вы появитесь.

– Я думал, вы уже с кем-то беседуете, – владелец «Аллей» выглядел смущенным.

– А… Нет, я просто размышлял вслух… Проходите, садитесь… Вот сюда, к камину. Прохладно.

– Да, не жарко, – согласился Малефруа. Пока следователь запирал дверь, он подошел к камину, подбросил дров в огонь и сел в кресло, задумчиво уставившись на искры, танцующие у решетки дымохода. – Эту усадьбу еще долго придется прогревать…

– Вы собрали нас именно здесь специально?

– Конечно. Это место числится закрытым уже много лет. Раньше тут собирались клиенты, желающие уединения и готовые за него раскошелиться, но в последнее время их нет. Сегодня популярно все делать вместе: ходить на охоту, рыбачить, воровать… Даже в бордели ходят парами, вы можете себе такое представить?

– Не могу, – честно признался следователь. – Там, внизу вы…

– Не рассказал свою историю, да. Но вовсе не потому что в ней есть что-то предосудительное.

– А есть история?

– Что вы имеете в виду?

– Ваши круги под глазами, – Фигаро усмехнулся – наведены тушью. А бледность лица – тональный крем… Он, кстати, уже собрался комочками – лучше смойте… Я, признаться, подумал, что вы просто подыгрываете честной компании дабы создать эффект сопереживания.

– Отчасти так оно и есть, – кивнул Малефруа. – Но мне, на самом деле, просто не хотелось внушать им ложные надежды.

– Вы хотите сказать… – следователь напряженно прищурился.

– Да. Я тоже стал жертвой Черного Менестреля. И промучился почти год. А потом все… просто закончилось.

– С этого момента подробнее, Малефруа.

Хозяин «Аллей» закрыл глаза и некоторое время сидел неподвижно, чуть шевеля губами. Затем сказал:

– Год назад. Ровно год – даже день тот же самый… Я ехал на своем «Фродо-Прима» в «Золотую Осень» – это усадьба здесь неподалеку, хотел проверить, как идут отелочные работы в холле. И тут самоходка заглохла – сдох топливный насос. Вы, наверное, знаете: у «Примы» это главная беда, особенно если заливаешь керосин плохой очистки. И мои люди это хорошо знали, поэтому я просто сел на пригорке, и стал смотреть на воду, ожидая ремонтную бригаду на гужевой повозке – они в таких случаях, не ждут, а просто выезжают, если я опаздываю больше чем на полчаса. Я просидел там минут десять – солнце уже почти село – и тут увидел его.

– Менестреля?

– Тогда я понятия не имел, кто это. Просто вдруг над водой я заметил человеческую фигуру…

– Над водой?

– Вот именно: он висел над поверхностью пруда. Но для призрака эта черная фигура была слишком плотной, слишком реальной. Он посмотрел на меня – я понял это по тому, куда была повернута его голова, а потом достал свирель и стал играть…

– И вы почувствовали…

– Ничего особого я не ощутил, если честно. Но на душе стало тревожно… Хотя играл этот парень просто великолепно. Я встал, чтобы подойти поближе, но луч заходящего солнца попал мне в глаза и на пару секунд ослепил, а когда ко мне вернулось зрение, внизу у воды уже никого не было.

– А потом?

– Потом? Приехали ремонтники, за пять минут починили мою таратайку и поехал я по своим делам. Но еще долго вспоминал эту встречу… Особенно когда начались кошмары.

– О снах вы, конечно же, не расскажете, – усмехнулся следователь.

– Почему? – удивился Малефруа. – Расскажу… Но Их Величество правы – там дело не в самих снах, а в сопутствующих ощущениях. Вот они очень неприятны и мучительны, это да… – он нервно дернул плечами. – А снился мне… какой-то мужчина.

– Знакомый?

– В том-то и дело что нет. Вообще никогда его раньше не видел.

– Черный Менестрель?

– Что?.. Нет, что вы… Какой-то тип лет пятидесяти, одетый в малиновый сюртук и такие смешные башмаки с пряжками в виде полумесяцев… Пыльный тип; похож то ли на мелкого банкира, то ли на спившегося офицера.

– И что он делал?

– Ругательски меня ругал, вот что он делал! Я даже не берусь приводить некоторые выражения; сапожники и то, наверное, так не выражаются, право слово… Но, в целом, он напирал на то, что я, видите ли, пустил его по ветру, разорил, лишил чести и достоинства и вообще мое слово не стоит выеденного яйца.

– Разорили? Хм… – Фигаро сдвинул котелок на затылок и поскреб пальцами лоб. – А вы…

– Фигаро, – Малефруа печально улыбнулся, – я деловой человек. Как сейчас говорят, «бизнес-мен». До того, как заняться туризмом, я спекулировал недвижимостью и на моей совести, действительно, есть пара сделок, которые можно назвать бесчестными. Но я никогда никого не «пускал по ветру»… И я, черт возьми, никогда не нарушал данного мною слова! К тому же, повторюсь, я вообще никогда не видел этого типа из сна.

– М-м-м… А вы можете его как-то описать?

– Зачем? Я вам его покажу.

С этими словами Малефруа достал из-под плаща небольшую картонную папку и, развязав тесемки, протянул следователю лист бумаги, до этого бережно переложенный газетами.

Это был карандашный рисунок – очень хороший, профессионально выполненный рисунок. На бумаге был изображен помятый мужчина в сюртуке, который выглядел так, словно очень давно нуждался в стирке (это не повредило бы ни сюртуку, ни самому мужчине, лицо которого покрывали нездоровые пятна). Пухлое лицо, смешно завивавшиеся волосы на висках, толстая нижняя губа – человек на рисунке выглядел растерянным и злым. Художнику даже удалось передать динамику развития эмоции: мужчина с рисунка поднял кулачок в угрожающем жесте и уже приоткрыл рот, готовясь исторгнуть порцию проклятий. Следователь подумал, что у этого пухлика в жизни, должно быть, очень тонкий и противный голосок.

– Великолепный рисунок, Малефруа! Я так понимаю, автор – вы?

– Верно, – в голосе хозяина «Аллей» чувствовалась нотки гордости. – Когда-то я профессионально этим занимался и даже нарисовал иллюстрации к паре рекламных проспектов нашей фирмы… Но вернемся к этим кошмарам, Фигаро.

– Да, пожалуй… Можно я оставлю рисунок себе?

– О, как пожелаете. Мне он без надобности… Так вот, поначалу я вообще никак не связывал мои ночные мучения с той встречей на закате. Я сделал то, что сделал бы на моем месте всякий: нашел хорошего колдуна и попросил снять с меня проклятие. Однако колдун – известнейший Астано Эрасмус из Старгорода, заверил меня, что никакого проклятия на мне нет, и никогда не было.

После этого, как вы сами понимаете, мне оставалась одна дорога – в желтый дом. Но наших психиатров, Фигаро, я боюсь больше, чем любых проклятий. Эти ребята похожи на банду маньяков и, что гораздо хуже, иногда у меня создается впечатление, что они сами не всегда понимают, что делают. «О, как интересно! А что если мы пропустим через голову этого несчастного электрический ток?.. Ух ты, как забавно! А теперь давайте термический шок!.. А теперь – кровопускание!.. А, да, там у нас где-то были алхимические наркотики – тащите сюда!.. О, глядите: раньше пациент ловил зеленых чертей, а теперь гоняется за невидимыми кошками на потолке! Так и запишем – позитивная динамика в общей клинической картине…» – Малефруа махнул рукой. – Ну их всех к черту, подумал я, лучше уж самостоятельно… И чего я только не перепробовал, Фигаро! Настойки опиума, алкоголь, гимнастика до изнеможения, штанга, гантели… Я чуть не умер от передозировки опиатами, почти спился и, в конце концов, накачал себе мышцы как у боксера – вот, глядите! А сны все продолжались.

Тогда я решил взяться за проблему с другого конца. Я принялся рыться в истории этого края. И почти сразу же наткнулся на легенду о Черном Менестреле…

– Где именно?

– Э-э-э… Если я не ошибаюсь, у Смита.

– Норберт Смит, «Легенды метафизики и метафизика в легендах». Хорошая книга, – Фигаро одобрительно кивнул. – Не пустопорожний треп, а настоящий научный труд гения-классификатора.

– Да, книга хорошая… Я прочел об этом «дудочнике» и сразу же вспомнил о той встрече на берегу пруда. И подумал: неужели я один стал жертвой этого странного феномена? Да не может такого быть! И я стал рассылать письма…

– Ага! – воскликнул Фигаро, – вот оно что! Так вот откуда все эти…

– Верно. Первый ответ я получил от Штернберга, потом мне написали Их Величество, потом Рамбо… Мы планировали эту встречу еще три месяца назад, но вскоре кое-что случилось…

Малефруа нервно почесал подбородок, резко встал с кресла и подошел к окну, повернувшись к следователю спиной.

– Вы знаете, Фигаро, – сказал он, – я мучился каждую ночь. Но каждое утро я был уверен, что уж сегодня я точно придумаю что-то эдакое… Что окончит мои мучения раз и навсегда… О нет, я не думал о самоубийстве. Не такой я человек. Но я верил в себя и в своей интеллект. Придумаю что-нибудь, думал я, сегодня обязательно… Во вторник – чай с экзотическими травами, в среду – припарки из женьшеня, а в воскресенье – бобровый жир… Так я и жил; но тут мне приходит письмо от Фунтика: ждите, через месяц-другой мы все соберемся, найдем специалиста… И вот это «два месяца» меня подкосило. Ждать, думал я? Ждать?! Ну уж дудки! Я разозлился, Фигаро, страшно разозлился. Эта злость преследовала меня днями напролет; я начал ненавидеть этого пухлявчика, который поносил меня и мучил не пойми за что.

И вот очередной ночью, когда сон пришел… ничего не произошло. Ничего не случилось, понимаете? Я проспал до самого утра спокойно как младенец и, проснувшись, почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. А когда и следующая ночь прошла без мучений… Фигаро, вам этого не понять. Я словно заново родился.

– Так-так… – следователь быстро записывал что-то в своем блокнотике, – так-так… Вы помните точную дату, когда сны прекратились?

– Конечно. Четырнадцатого января. Такое, знаете ли, сложно забыть.

– Отлично… А где вы находились в это время?

Малефруа слегка нахмурился.

– Я… Хм… Дайте подумать… – Он вдруг разразился странным истерическим смехом. – Вы представляете – не помню… Ах, да, точно. В Белоречье. Да-да, совершенно верно, в Белоречье… Не представляю, как я мог забыть, право слово…

– А что вы там делали? – взгляд следователя изменился; теперь он стал цепким, внимательным и тревожным.

– Кажется, ездил по каким-то делам агентства… Какое это имеет значение?

– Может быть и никакого, – промурлыкал Фигаро. – Скорее всего, никакого… Но продолжим. Когда кошмары прекратились, вы…

– …я понял, что не смогу просто так взять и отменить встречу. Но и признаться, что у меня все внезапно прошло мне тоже показалось… немного несвоевременным… Или вы думаете, что мне стоило…

– Нет-нет, вы поступили правильно, – следователь одобрительно кивнул. – Думаю, пока не стоит это озвучивать. Вот когда у нас будут какие-нибудь результаты, тогда… Что ж, благодарю вас за визит и за рассказ, Малефруа…

– Клод, если не возражаете. Просто Клод.

– Хорошо, Клод. У вас, я так понимаю, все?.. Очень хорошо. Ложитесь спать, а завтра утром к вам подойдет Гастон за бумагами – прошу вас выдать ему все, что он попросит.

– Не вопрос.

– Отлично. Тогда спокойной ночи и… Вы не знаете, Их Величество уже спят?

– Король?.. Когда я сюда поднимался, он еще сидел внизу.

– Отлично, прекрасно… Мне просто нужно перекинуться с ним парой слов тет-а-тет.

– О, разумеется… Спокойной ночи, Фигаро.

– Спокойной ночи, Клод. Нам всем, надеюсь.

…Малефруа был прав: король еще был в гостевом зале. Он сидел у камина на диванчике, который до этого занимал Фигаро, потягивал бренди из широкого бокала и оживленно беседовал о чем-то с мадам Воронцовой. До следователя долетел обрывок фразы:

– …не думаю, что такое вообще можно забыть. Знаете, с годами память о прошлом только крепнет и становится ярче…

Фигаро смущенно кашлянул.

– Извините, не хотел вам помешать. Ваше Величество… Госпожа Мари… Он коротко поклонился, запоздало сорвав с головы котелок.

– Да бросьте, Фигаро, – рассмеялся король. – У нас тут, считай, расследование. Значит, главный тут вы. Будите меня в любое время дня и ночи… Особенно ночи, ха-ха… Так вы что-то хотели?

– Я буквально на минуточку… И, если можно… – он кротко взглянул на мадам Воронцову, которая, вздохнув, встала с диванчика и удалилась, аккуратно прикрыв за собой дверь.

…Следователь говорил с королем минут двадцать. Сперва Фунтик был весел, но к середине разговора стал куда серьезнее. Он достал записную книжку, быстро сделал несколько записей, переспрашивая Фигаро, когда речь заходила об именах собственных и адресах, и в конце коротко кивнул.

– Ясно. Сегодня же отправлю запрос… Вы, Фигаро, поймите вот что: я крайне – подчеркиваю: крайне! – заинтересован в том, чтобы это расследование дало результаты. Хоть какие-нибудь – я реалист, и не требую от вас немедленно снять проклятие… если это проклятие. А это значит, что весь государственный аппарат в моем лице – к вашим услугам. Не стесняйтесь делать через меня запросы – любые запросы… Более того: если я узнаю, что вы столкнулись с проблемами чисто бюрократического характера и не известили меня, я прикажу всыпать вам розог у позорной стены на столичной площади.

Следователь усмехнулся.

– Обещаю быть наглым, – кивнул он.

– Вот и отлично, – Фунтик потер ладонью о ладонь и ногой подвинул к себе журнальный столик. – Вы, надеюсь, не собирались в кровать?

– Нет. На новом месте я всегда засыпаю с трудом.

– Замечательно! Составите компанию? – С этими словами король извлек из-под диванчика пузатую черную бутыль с алой пробкой и грохнул ею об полировку столика.

– «Дукат»? – Следователь поперхнулся.

– Он самый, – подтвердил Фунтик. – Вон там бокалы…

– Но… Я не…

– Даже не вздумайте мне тут! Я и сам знаю, сколько он стоит. Премьер-министр Лютеции каждый месяц присылает мне по два ящика… И будет присылать, пока на Совете Европы я ветирую претензии Рейха на рейнскую ДМЗ… Так что не ломайтесь как гимназистка, а наливайте…

Они чокнулись – бокалы приятно зазвенели – и выпили.

– Отличный коньяк, – следователь причмокнул, – просто отменный.

– О, это вы еще не знаете, как раскрывает его вкус лимон!.. – Король хлопнул в ладоши и в зале тотчас материализовался неприметный господин в сером костюме. – Любезный, блюдо с лимончиком и солью, пожалуйста… Да, и икорки захватите…

…Когда старинные напольные часы, скрытые в полумраке гостиной залы пробили полночь, на журнальном столике у камина стояли уже две пустые бутыли «Дуката», соусница, остатки розеток с осетриной и наполовину опустошенная ваза с черной икрой. Над всем этим медленно плавали клубы табачного дыма; король неожиданно оказался любителем дешевого армейского табака «Нептун», который целыми горстями пихал в драгоценную трубку из слоновой кости.

– …а они говорят – у вас, мол, Ваши Величества, неправильный взгляд на внешнюю политику! – Фунтик оживленно жестикулировал, размахивая трубкой. – Свободы слова, говорят, нет совсем; душите вы, мол, свободу слова! А я и отвечаю: вы, любезный, мне тут про свободу слова рассказываете, а эти вот господа с блокнотиками потом побегут в свои редакции и завтра на первой полосе «Столичного Голоса» будет аршинными буквищами: «В Королевстве нет свободы слова!» А если я к вам за океан приеду и начну рассказывать, что, мол, в английских колониях нет свободы слова? Ась? Где меня опубликуют? В королевстве шесть газет Североамериканских Королевских Дистриктов. Шесть! И это только в столице! А сколько в Британии – храни боже мощи старушки-королевы! – сколько, я спрашиваю, в Британии наших изданий? Сколько, а? Замминистра промышленности нашего в том году отловили на пароходе – на берег сойти не успел, и забрали выпуск «Парового Вестника» – пропаганда! Плевать на дипломатическую неприкосновенность – запрещенная литература! Чуть скандал не вышел, не поверите!

– А вы что же?

– Я – ничего, такими вещами Тузик занимается. Ну а Тузик мужик простой; он их посла на ковер вызвал и прямо говорит: неправильно мы, по-моему, железо вам продаем. И дерево, и керосин, да и нефть сырая зачем-то вам теперь понадобилась. Вы как платите: половину в империале, а половину в фунте, а нахрена нам, скажите, ваши бумажки, с которыми завтра вообще непонятно что будет? В общем, переходим на расчет в чеканном золоте, а если что не нравится, так Рейху наше железо нужнее… И, знаете, Фигаро – как бабка пошептала… Не перевариваю я этих, из Старой Европы: и лорд-герцог по роду-племени, и костюм на нем, и улыбается, точно ему ниточки ко рту кто привязал, а копнешь чуть глубже – торгаш торгашом, причем не честный купчина, а спекулянт базарный, тьфу…И, главное, верить же ничему нельзя, вот что страшно! – Фунтик грохнул кулаком по столику. – Договорились же после войны: по десять паровых дредноутов на рыло! На бумаге записали, с печатями и всем прочим! А эти, из Соединенного, двадцатый достраивают! И что, гады, говорят: мы это на продажу, вы не думайте! Кому продавать удумали?! Рейху? Лютеции?.. Ну ничего, мы в лесах на севере заводики алхимические тоже просто так строим… Будем морилку для тараканов выпускать, хе-хе… По пять галлонов в дальнобойный… Ну, давайте, еще по одной…

– …оно ведь как получается: загребет какой фабрикант под себя целую провинцию, и вопит: руки, мол, прочь от частной собственности! А сам людям платит… вот не поверите, Фигаро, собак своих лучше содержит. На фабриках чад, смрад, крысы, отрава прямо по полу течет, народ мрет, калечится, а шеф местного профсоюза у жупела этого в кумовьях, а то и вообще брат родной на полном пансионе. А тронь эту скотину, так сразу вой до небес: ущемляют свободного предпринимателя! Рынком аки кобылой правят, диктаторы! Визг даже за океаном. И вот уже у нигилистов откуда-то в карманах зазвенело, у анархистов полный склад английских пулеметов – фея, наверно, наколдовала, а в газетенке типа «Правдивая Правда» какой-нибудь еврейчик с умным лицом расскажет как дважды два, что Фунтик и Тузик – два козла, которые лично всю капусту сожрали и что Королевство, сталбыть, перемен требует… И, главное, с-с-сукин сын, как пишет – зачитаешься! Сам себя удавить хочешь, так складно лопочет!

– И как боретесь? – Фигаро отхлебнул коньяка и смачно закусил икоркой, блаженно растекаясь по спинке диванчика.

– А как – тут один только способ есть. Берешь такого фабриканта, и каленое железо ему к пяткам. И так три раза в день, пока последний империал из-за границы не выведет. Деньги все – в фабрику, на модернизацию, шефом там – кого работяги сами выберут, но только прямо ему говоришь: воровать будешь сверх положенного – в петлю. Чистка в профсоюзе, жалование поднять, счета в Королевском банке пенсионные открыть, лечить всех за фабричный счет, отпуск, премии, все дела… Так что когда нигилисты чего мутить там начинают, так их сами работяги в болоте топят. Потому как помнят, как оно – за медяк рук да пальцев лишаться… Одно только плохо, – Фунтик вздохнул, – молодежь, один черт, мутит…

– А, кстати, почему? – спросил следователь. – Я так понимаю, вы об этих… как их… Ну, которые «вернуть Королевство на рельсы цивилизации» и такое прочее?

– Во-во, – король икнул, – про этих самых… А тут, Фигаро, все просто: поехал такой юнец в Лондон, увидел лорда на керосиновой самоходке и кралю его в шелках, побродил по туристическому району, где даже собаки надушенные бегают и думает – ага! Вот оно как люди жить должны! А не то что у нас – свиньи на улицах да навоз на проспекте. Возьмешь, значит, такого красавца за грудки и рявкнешь: тебе, сын чертов, чего надобно?! Лекаря, который тебя за три медяка на ноги поставит, или немецкие сосиски? Техникум, где тебя, подлеца, за десять империалов в год инженером да алхимиком сделают, или кабриолет золоченый?! Комнату за серебряк в месяц или подштанники с колдовской автосушкой?! А он такой отряхнется, глазки томные сделает и мямлит: «интеллигенция, мон шер, всегда найдет себе дорогу среди быдла-с…» А мужик, что тебе печи чистит? А тот, кто карету твою чинит?! А те, кто канализацию тебе под дом копают – они что, не люди?! – Фунтик яростно махнул рукой. – Удавил бы этот цвет нации…

– Ну, не знаю… – Фигаро почесал нос, – по-моему, немецкие сосиски тоже штука хорошая.

– И сосиски будут, только дайте время… Мы чуть всего Королевства не лишились, когда здесь Мурзик с Фантиком хозяйничали. Половину казны вывезли, твари… Хотя мы с Тузиком, признаться, тоже так начинали. А потом поняли, что если так дальше пойдет – хана Королевству… Ну, украду я миллион, так что я его – в гроб с собой положу? А дети-внуки говорить будут, что Его Величество Фунтик страну прогадил. Хороша, блин, память в веках!

Король в сердцах хлопнул полный стакан не закусывая, и горячо зашептал следователю в ухо.

– Фигаро, вы поймите: они там, – он махнул рукой куда-то в сторону камина, – живут хорошо, это правда. Чистота, красота, полиция… Ух, Фигаро, какая там полиция – нашим жандармам до них как мышам до слонов! У них пушки водяные, дубинки каучуковые, а теперь еще амулеты появились: лупит молнией за пятьдесят шагов, да так, что нарушитель штаны пачкает, пока, скукожившись, на земле валяется… Да только не в том дело. Они там думают, что ежели человек гладко выбрит, красиво одет, а вокруг все сверкает стеклами да зеркалами, то и счастья через край. Да только брехня это все, Фигаро, витрина блестящая. Они думают, что если человека отлакировать, пудрой сахарной присыпать и костюм на него нацепить, так и жизнь у него удалась. А этот «счастливец» только ходит да трясется, чтоб пробор у него не уехал, да манжеты не запачкались, а тут ему: батенька, а что это у вас галстук как у крестьянина? Фи! Тот – за сердце, и ну бежать за приличным галстуком, а тот стоит как пол-коровы. А через месяц вдруг выясняется, что «приличный» – уже другой, в два раза дороже. Тамошние фабриканты с этого живут и жиреют. Не поверите, Фигаро – лично видел миллионера, у которого две мануфактуры и производят они… запонки! За-пон-ки, Фигаро, мамой клянусь! Выпустит сто тыщ запонок с котятами и тащит редактору журнала мод мешок денег, а тот и пишет статью: «в этом сезоне приличные господа носят только запонки с котятами…». А дальше – продавай их хоть по золотому за штуку.

– Ну так сделайте всем золотые запонки, делов-то…

– Балда вы, Фигаро… Если у всех золотые запонки будут, так этот фабрикант по миру пойдет. Не в запонках дело, а в их цене… Это, дьявол забери, гениально: выпускай хлам, назначай ему любую цену и впаривай налево и направо… Да только, чует мое сердце, мы таким макаром лет через сто не бочонки пороховые на Луну запускать будем, а все дружно рюши для перчаток шить…

…Бом-динь-бом! Половина второго ночи.

– …так вы говорите, драугир… Слыхал я про них… Они, если я правильно помню, действуют через самого человека, так?

– Можно сказать и так. Драугир влияет на жертву через сильные эмоции, отталкиваясь от ее склонностей. Три основных цели: любовь, чувство вины и страх.

– Хм… – Король задумался. – Страх – это не про меня. С детства ни черта не боюсь… Любовь?.. Тоже как-то… А вот чувство вины… Грешен, каюсь. И кошмары у меня… можно сказать, государственные. Потому-то и не рассказываю о них много – гостайна, понимаешь.

– Ясно. – Фигаро выпустил в потолок струйку дыма. – Ваше Величество, у меня если честно, складывается впечатление… Хм… Разрешите говорить честно?

– Да, блин, мы ж с вами пьем!

– Хорошо, хорошо… В общем, мне, почему-то, кажется, что эти… кошмары вы переживаете куда легче, чем можно подумать вначале.

Король усмехнулся, но как-то невесело. Вздохнул, и некоторое время буравил взглядом дно пустого бокала, словно пытался высмотреть там что-то важное, ведомое лишь ему одному. Затем сказал:

– Вы правы, Фигаро. Эти сны… Они довольно неприятны и я бы многое отдал чтобы от них избавиться, но, скажу прямо, если у вас ничего не получится, то и хрен с ним. В самом начале все это жутко нервировало, а потом я как-то пообвыкся. И кошмары сейчас уже не такие… интенсивные, что ли. С каждым днем они словно выцветают, как старая фотография, становятся все менее реальными. Да, ощущения от них самые мерзкие… но даже они теряют… как бы это сказать… объем, что ли… Но есть один человек, судьба которого мне, признаться, небезразлична…

– Мадам Воронцова?

– Если вы кому-нибудь проболтаетесь, я лично оторву вам уши… – Король немного помолчал, а затем смущенно посмотрел на следователя. – Что, так заметно?

– По вам – нет, совсем не заметно. Но вот по Мари… Женщины вообще плохо умеют скрывать подобные чувства. Хотя яростно утверждают обратное.

– Не до этого мне сейчас, – Фунтик поджал губы. – К тому же, Фигаро, вы, наверное, знаете: мы, короли, женимся не по любви, а по долгу службы. Раньше всё решали династические браки, ну а в наши дни действует заведенное еще при Колдовском Квадриптихе Правило Чистоты, будь оно проклято.

– Так это правда, что…

– Что целая бригада колдунов-очкариков ищет нам подходящие пары? Да, это правда, дьявол раздери. А спросишь, почему это мне в жены положена вот эта вот рыбачка из Греции, так делают умные лица и начинают: «генетическая комбинация», «наследственные типы по Моргане-Крамеру», «теневые гены», «светлые гены» – хрен пойми, что за бред… Квадриптих давно спалили, а дело его живет и процветает.

– Однако же династия…

– Да, да, династия! Мой прадед помер, когда ему было сто семьдесят, мой дед, благослови Небо его плешь, до сих пор портит девок, мой отец выглядит на сорок, да и я вот… Короли ничем не болеют, на нас все заживает как на собаках, мы очень быстро всему учимся, и, надо полагать, эти колдунишки в белых халатах знают, что делают. Только мне от этого не легче. Как король я все понимаю и одобряю, но как человек… – Фунтик горестно махнул рукой. – К черту. Наливайте.

…Бом-бом! Два часа ночи.

– Фигаро, а… ик! …А этот дру… драугир… Он ведь меня не через чувство вины достает… Вот, помню… ик!.. влюбился я как-то в одну женщину…

– М-м-м… Не надо… Государственная тайна…

– А, ну да…

– Но, может быть, и через любовь. Скорее всего, да.

– А… Он чего добивается? Может… ик!.. может, его в штат к себе взять? Натравливать на всяких сволочей…

– Да клал он с прибором на ваш штаб… Он вас просто метит, как собака столб. Вот двинете вы кони от нервного истощения, а он этот выброс энергии ак… ик… уку… аккумулирует… Жрет он так, короче говоря.

– Это мы еще посмотрим, кто из нас первый двинет… От истощения…

Бом-бом-бом! Три часа.

– Фигаро? Вы это… дрыхнете?

– М-м-м-м…

– Я, кажется, тоже… Дров в камин подбросить, что ли?…

– Угум…

– Сейчас… Минуточку… Да подвиньтесь вы…

– Угу…

…Следователь уже не помнил того, как личная стража короля подняла его с диванчика и аккуратно перетащила в гостевую комнату. До самого утра он мирно похрапывал, дрыгая во сне ножкой и улыбаясь – ему снилось что-то хорошее.

…За стеной слева от него метался во сне, комкая постель, Малефруа.

…Утро выдалось солнечным и очень теплым.

Следователь, фыркая от удовольствия, умывался, забравшись с головой в уличный рукомойник, прибитый к столбу около флигеля. Он сопел, яростно тер лицо куском ароматного французского мыла, отдувался и вообще всячески выражал свое удовлетворение процессом.

«Дукат» – самый дорогой из существующих в мире коньяков (исключая коллекционные экземпляры), не оставил и следа похмелья. Возможно, думал Фигаро, этим и объяснялась его цена. Более того: следователь чувствовал себя бодрым, веселым и готовым к подвигам.

Усадив Гастона за гостевые книги, любезно предоставленные Малефруа, он справился насчет затребованных им вчера материалов. Узнав, что нужные ему бумаги еще не прибыли, Фигаро с легким сердцем натянул сапоги, закинул на спину ружье и отправился на прогулку. У него, в случае чего, было железное оправдание: как следователю ДДД ему нужно было изучить эфирные искажения в месте предполагаемого обитания драугира.

Эфир сегодня утром колебался в совершенно блаженном режиме: растрепанное солнце ярко светило в безоблачном небе, теплый ветерок нежно трепал волосы, а сизая дымка, поднимавшаяся над болотистыми низинами, пахла чем-то таинственным и чудесным, от чего хотелось сесть на яхту и уплыть к далеким неизведанным берегам.

Ну, или хотя бы, перекусить где-нибудь на природе.

Следователь весело шагал по склону холма, насвистывая легкомысленный мотивчик и лихо отмахивая рукавом. Он был в очень хорошем настроении и собирался полной мерой вкусить прелестей дикой природы Черных Прудов. Даже въедливый Артур сегодня, казалось, растерял большую часть своей желчности; призрак, став почти прозрачным, кружил вокруг Фигаро, то и дело отпуская ценные замечания по поводу утиной охоты.

– …на подсадную весной приманивать неэффективно. И вообще сейчас бьют только селезней. Так, во всяком случае, было раньше. Шлепнешь утку – штраф… Но вас-то, ясен пень, никто штрафовать не будет – ишь, с королями пьянствует… Так вот: охотиться лучше всего с хорошей псиной…

Вскоре Фигаро заметил, что довольно далеко отошел от главной дороги, соединяющей лесничество с «Аллеями». Но его это не особо взволновало: заблудиться в этих местах мог только слепой. К тому же место, где он, неожиданно для себя, оказался, было очень милым: справа глубокий темный пруд, слева – маленькие живописные полянки, на которых уже зеленела нежная весенняя трава. Он обошел огромное дерево, много лет назад поваленное бурей, прошлепал по небольшой низине, залитой талой водой и вдруг…

Впереди местность резко распахивалась широким пустырем: до самого пруда, к темной воде которого льнули низкие ивы, не было ни кустов, ни даже травы – только голая земля. Тут когда-то пустили пал; крошки серого пепла еще виднелись среди комьев влажной земли. А у самой воды, на берегу…

Высокая темная фигура. Черные волосы, черное платье, черная лента в волосах.

Фигаро задушено вздохнул, подобрался, собирая силу для колдовского удара, но вовремя остановился. Кем бы ни был Черный Менестрель, вряд ли он одевался в охотничий костюм от Карины Крузейро.

Тем более, в женский.

…Девушке на берегу было, от силы, лет двадцать. Ее темно-каштановые волосы, поначалу показавшиеся следователю черными, были довольно коротко – до плеч – острижены и убраны под аккуратный беретик, который Фигаро, в нервной горячке, принял за широкую ленту. Лишь несколько непослушных прядей торчали на затылке, чуть касаясь высокого бархатного воротника.

Девушка резко взмахнула рукой и по воде, щелкая, запрыгало что-то маленькое и светлое.

– Один, два, три, четыре… – принялась считать незнакомка. Голос у нее был очень приятный, но высокий, почти детский.

– Восемь, – сказал следователь, подходя к кромке воды (призрак предусмотрительно куда-то упорхнул, но Фигаро был уверен, что старый склочник внимательно наблюдает за ним).

– Девять! – девушка обернулась и весело погрозила Фигаро пальцем. – Первый раз тоже считается. А то б он просто утонул.

– О… – следователь огляделся. – А откуда у вас голыши? Ну, эти плоские камушки? На берегу их нет.

– А я их с собой взяла, – девушка засмеялась. – Они в фонтане лежат, а для чего – непонятно… Вот, держите.

Она протянула Фигаро широкий плоский камень молочно-белого цвета с редкими розовыми вкраплениями. Следователь хмыкнул, но камень взял, и, лихо, по-пиратски, гикнув, швырнул его в воду.

– Один, два…

– Три, четыре…

– Пять… Десять… Ого! Двенадцать! – Девушка уважительно присвистнула. – Да вы профессионал! – Она протянула руку, с которой предварительно сорвала тонкую черную перчатку. – Лиза.

– Просто Лиза? – Фигаро, улыбаясь, пожал тонкую девичью ладонь.

– Просто Лиза, – она решительно кивнула головой.

– Ну, тогда я – просто Фигаро.

Она опять засмеялась.

– Ну, вы скажете: «просто Фигаро»! О вас уже вся округа знает. Вы следователь ДДД, охотник на нечисть.

– Ну, – следователь усмехнулся, – сейчас я охотник на уток. Я в отпуске.

– У вас бывает отпуск?

– Я… – Следователь растерялся. – Ну, я стою перед вами с ружьем и до места ближайшего потенциального расследования, надеюсь, верст двести… А почему вы думаете, что я не могу быть в отпуске?

– Нет, почему. Верю. Но вы живете в одной усадьбе с Фунтиком. А вокруг Их Величеств работа, кажется, образуется из воздуха.

– М-м-м… Знаете, вы не так уж далеки от истины… Ну, ладно, допустим, я – охотник на нечисть. А вы?

Лиза тряхнула головой, и длинная челка вывалилась из-под бархатного беретика, смешно прикрыв глаза.

– Я историк.

– В ваши-то годы?!

Она хихикнула.

– Если это попытка сделать комплимент, то она странная, скажу я вам. Не знаешь, обижаться на вас или заливаться краской.

– Залейтесь краской. Я хочу посмотреть, как это у вас получится.

Она комично надула щеки, изображая предельное напряжение тела и духа.

– Вот, кажется, получилось…

– Нет, не получилось.

– Вот так всегда… Но я старше, чем вам кажется. И историк я всего только начинающий, к тому же, довольно узкий специалист. В основном, Первая реформация и Большой Раскол, хотя по Средним векам тоже могу пройтись.

– Давайте лучше пройдемся по берегу.

– Отличная мысль! – девушка восторженно захлопала в ладоши. – Проводите меня до дороги.

– С удовольствием… А где вы остановились?

– В «Старых Кленах». Это там… – она махнула рукой в сторону низких холмов на севере. – Довольно далеко отсюда, но я люблю гулять… Заходите как-нибудь в гости, когда отмучаетесь с Фунтиком.

– А откуда вы знаете… – Фигаро прикусил язык, но было уже поздно.

– Ага! – Лиза торжествующе взмахнула в воздухе беретиком. – Да здравствую я! Я же говорила, что у вас с королем какое-то дело. А, значит, вы не в отпуске, а просто сбежали пострелять уток.

Следователь, против воли, покраснел.

– Я…

– Да наплюйте. Вы все правильно сделали. Государственные дела – скучная штука… Хотя вы же гоняете колдунов и всяких… – она помахала рукой – всяких монстров. Так что у вас работа не такая уж и скучная.

– О, и не говорите… Кстати, а может быть я провожу здесь расследование, а?

Она сделала большие глаза.

– В этих болотах есть что-то интересное? Ой, расскажите, прошу вас!

– Я, ну… – начал было следователь, но тут Лиза неожиданно рванула его за рукав, увлекая в заросли высоких камышей.

– Эй!..

– Тихо! Прячьтесь!

– У меня, кажется, сапог протекает… Ну вот, точно протекает…

– Глядите вон туда! На склоне холма, чуть дальше просеки…

Фигаро, сощурившись, присмотрелся туда, куда указывала девушка.

– А… У вас хорошее зрение!.. Вон тот тип в зеленом сюртуке?

– Вы отсюда видите, что он зеленый? Тогда у вас зрение получше моего… Это Клерамбо, этот занудный скрипач.

И точно: на той стороне пруда, шагов за триста от их укрытия, по покатому склону шагал Астор Клерамбо, размахивая длинной прогулочной тростью. Музыкант явно куда-то спешил и совершенно точно не успел заметить Фигаро и Лизу.

– Куда это он чешет? – пробормотал следователь. – Хоть бы сапоги надел; изгваздается же с ног до головы…

– Не важно. Хорошо, что он нас не видел. – Лиза поежилась. – Он странный.

– Клерамбо? Он не странный, он просто дурак.

– О нет, Фигаро, вы не правы. Он не дурак. Но он очень хорошо притворяется дураком.

– Почему вы так решили?

Лиза вздохнула.

– Он ездит сюда уже года три подряд. Весной и осенью, каждый сезон. Бродит по холмам, по болотам… Я пару раз говорила с ним. Он разговаривает как напыщенный псих, но иногда забывается и тогда сразу становится видно, что он – просто притвора. К тому же, довольно сообразительный и хитрый… Он утверждает, что в этих местах живет призрак, охраняющий несметные сокровища и что нужно лишь знать правильное слово, чтобы заставить открыть его свою тайну… Бред, короче говоря.

– Призрак, значит… – почти пропел Фигаро. – Сокровища… Вот оно как…

– Я же говорю – чушь. Даже я знаю, что призраки сокровища не сторожат. Этим занимаются живые мертвецы.

– Ну, строго говоря, вы правы, однако если зона локальных манифестаций призрака находится где-то рядом с пиратским сундуком – а такое вполне возможно, учитывая, как пираты любят резать глотки – то призрак будет витать у сундука.

– Пираты? В этих болотах?

– Ну, это же просто пример…

Лиза засмеялась.

– Фигаро, в этих краях, действительно, есть пара курганов. Но их разграбили еще до Первой Реформации. А эти болота были когда-то большим озером, но оно не было судоходным. Здесь не было военных театров, через эти места не ходили торговые караваны, тут даже разбойников в лесах никогда не водилось, можете себе представить? Даже пятьсот лет назад это были охотничьи земли местных аристократов, а они, особенно после Раскола, еле сводили концы с концами. Знаете: титулов много, а денег мало. Откуда здесь взяться кладам?.. Клерамбо врет как сивый мерин; просто у него… м-м-м… легенда такая. Он изображает психа, и истории у него тоже должны быть немного того… – она покрутила пальцем у виска. – Ну, идем. А то и вправду ногам мокро…

Они выбрались из камышей, поднялись на склон и следователь увидел широкую грунтовую дорогу, ведущую к узкому мосту, переброшенному через пруд там, где берега сжимали темные воды узким корсетом. Дальше дорога, петляя, шла на север, исчезая под черной полосой далекого леса.

– Вот мы и пришли. – Лиза протянула Фигаро руку. – Дальше я сама. Спасибо за прогулку, господин следователь… Вы, кстати, завтра будете в этих местах?

– Не исключено, – Фигаро улыбнулся.

– Приходите во второй половине дня. Я часто тут гуляю.

– О! Ну, разумеется… Я…

– А это, похоже, за вами. – Лиза подняла руку и указала на южный холм.

Фигаро обернулся.

По дороге, разбрасывая комья грязи, неслось керосиновое ландо: шикарный «XLS-Mersedes» с откидной крышей. Фигаро подумал, что немецкая самоходка смотрится на разбитой грунтовой дороге как балерина на лесоповале; казалось, что прыгающий по кочкам хрупкий механизм вот-вот развалится на части.

Лиза помахала следователю рукой и исчезла в зарослях терновника на противоположной стороне дороги. Фигаро усмехнулся, помахал в ответ, достал трубку и принялся ее набивать, ожидая, когда ландо взберется на холм и гадая, способно ли несчастное устройство на такой подвиг в принципе.

У него получилось. Ландо, стреляя двигателем, остановилось и следователь увидел, что за баранкой сидит одетый в зеленый охотничий костюм Малефруа.

– Фигаро! – заорал он, размахивая руками, – слава всем силам, я вас нашел! Забирайтесь сюда быстрее!

Следователь, вскарабкавшись по ажурным ступенькам, пыхтя и отдуваясь, втиснулся на узкое переднее сиденье.

– Что случилось? – проворчал он, пытаясь умостить ноги так, чтобы колени не закрывали уши. – В усадьбе пожар?

Малефруа сдал назад, лихо развернул ландо и дернул рычаг газа. Машина, жалобно заскрипев, понеслась вниз по склону.

– Пропал Штернберг. Его никто не видел с самого утра… Вы, кстати, не видели?

– Нет, – покачал головой следователь, чувствуя смутную тревогу, – не видел. Я, правда, видел музыканта…

– Клерамбо я и сам видел, – отмахнулся хозяин «Аллей». – И охрана короля тоже. Он отправился на прогулку или что-то в этом роде. А Штернберг не покидал усадьбы… Держитесь за поручень, Фигаро. Сейчас будет трясти…

Во дворе усадьбы, в беседке, потемневшей от времени и явно нуждавшейся в покраске, их уже ждали. Король и министр о чем-то оживленно спорили; мадам Воронцова, кутаясь в черную шаль, сидела в уго