Телефон заунывно запел, когда за окном висела однородная серая мгла, как заштрихованный мягким графитовым стержнем листок бумаги для акварели. «Это не будильник, для будильника слишком рано — не тот свет на улице», — помню, подумала я. По давно выработанной привычке я кладу телефон под верхний матрас кровати на одно и то же место и, не доставая его оттуда, выверенным движением отключаю звук. Так я сделала и на этот раз, но через несколько секунд он запел вновь.

Кто бы это мог быть, в такое время и столь настойчиво? Я взглянула на экран: конечно, мама! Удивительная женщина — никак не может запомнить разницу во времени, постоянно прибавляет, хотя нужно отнимать. Пять утра. Значит, у них — восемь. Её звонок в такой час меня насторожил: мама не работала лет двадцать перед тем, как официально вышла на пенсию, поэтому привычки вставать в такую рань у неё нет. Она любит смотреть телевизор допоздна, затем неспешно пьёт чай с пастилой и спит до девяти-десяти утра, пока собаки не начнут скулить от того, что им пора выйти погулять. С тех пор, как мы с сёстрами разъехались кто куда, мама стала держать собак, больших и с виду злобных. Мама всегда чего-то боялась, и её страхи порой не поддавались рациональному объяснению. Она боялась, что рухнет потолок в новой квартире, потому что дом строили молдаване и узбеки; что сойдёт с рельс поезд Санкт-Петербург — Москва, на котором моя старшая сестра регулярно приезжает в гости; что из леса на дачу в Подмосковье проберутся маньяки-убийцы и перережут всем горло посреди ночи, а если нет, то совершенно точно украдут лук и капусту. Мама каждый вечер подсчитывала количество луковых хвостиков и капустных кочанов на грядках, чтобы утром проверить, ничего ли не пропало. Вечерние и утренние цифры частенько не сходились, и под подозрением оказывались не только соседские строители, но и сами соседи, почтенные люди с собственными огородами. Никакие уговоры не могли убедить маму в необоснованности подобных страхов, которые с возрастом росли, преумножались и наливались соком, как помидоры в её теплице.

Не случайно собаки стали мамиными неизменными спутниками жизни: только они были в состоянии оградить маму от опасностей окружающего мира. Собаки и тётя Люся — наша очень дальняя родственница, настолько дальняя, что никто не помнил ни её фамилии, ни полного имени, ни города, из которого она когда-то проездом оказалась в Москве. Она ехала кого-то навестить, но не доехала: так и осталась рядом с мамой, преданно, по-собачьи выполняя роль подруги, защитницы и компаньонки.

Внизу затрещал стационарный телефон, и я окончательно осознала, что дело серьёзное и не терпит отлагательств.

— Да, мама. У нас только пять утра. Я сплю, вообще-то. Мне сегодня целый день молоть языком перед испанскими туристами, поэтому, если ты не против, я тебе перезвоню.

— У меня новость чрезвычайной важности, — мама никогда не извинялась, не просила прощения и не чувствовала себя виноватой. Её голос звучал бодро и несколько таинственно. — Выспаться успеешь потом. Старая карга, наконец-то, отбросила копыта. Нам предстоит чудесный спектакль по разделу её барахла — мы же с тобой наследницы! Похороны послезавтра. Надеюсь, ты успеешь купить билет на самолет, чтобы быть вовремя.

В этом вся мама — чёткие инструкции, минимум эмоций и ожидание беспрекословного послушания.

«Старой каргой» она называла свекровь, мать своего последнего покойного мужа и моего отца. Я не слишком расстроилась. Отношения у нас складывались не лучшим образом, можно сказать, что их не существовало вовсе, да и старушке давно перевалило за восемьдесят. У мамы было три мужа, но все они — по странному совпадению — надолго не задерживались на этом свете после того как женились на ней. Нас с сёстрами трое, и ни одна толком не помнит своего отца. Отец старшей, Кристины, сгинул где-то на Сахалине ещё до её рождения. Средней, Карине, было годика полтора, когда у её отца случился сердечный приступ. Мой отец продержался дольше всех: мне как раз исполнилось три, когда он упал с лестницы и сломал себе шею. Поэтому у нас с сёстрами разные отчества и разные фамилии, но кое-что нас всё же объединяет. Мама назвала нас одинаково, как породистых щенков одного помёта, на букву «к». Мне повезло меньше всех, я — Каролина. Хорошо, что вот уже четырнадцать лет я живу в Лондоне, меня давно называют на английский манер Кэролайн, и моё имя никого здесь не удивляет.

Старая карга не любила маму, называла её за глаза «ведьмой» — и, пожалуй, не без основания. Было в маме нечто настораживающее, тревожащее, не поддающееся объяснению. То ли общее впечатление, то ли взгляд её карих, почти чёрных раскосых глаз с голубыми белками. Мама не варила колдовские зелья при свете полной луны на заднем дворе своего дома и не летала по ночам на метле, но даже у меня и сестёр в её присутствии порой мурашки бежали по спине.

— Мама, — мягко начала я, — ну вот совсем мне ваши похороны не к месту, правда. У меня самый сезон, туристы прут как сумасшедшие, есть возможность неплохо заработать. Я Саре обещала новый телефон купить, а денег нет, и счета за газ и воду не оплачены. Если уеду сейчас, опять залезу в долги, а мой приезд вряд ли необходим.

Как же мне не хотелось ехать! Я не очень-то любила старушку, да и она меня тоже. Виделись мы редко, даже когда я жила в Москве, не писали друг другу и не перезванивались. Можно сказать, что и не родственники.

— Ничего не хочу слушать! Приезжай — и точка.

Мама повесила трубку. С ней всегда так: если скажет, то как отрежет, и продолжать спор становится бессмысленно. Она никогда нас с сёстрами не учила жизни, не пыталась подогнать под себя и с раннего детства обращалась с нами как с равными, но когда хотела чего-либо от нас добиться, то без труда добивалась. Мы не имели права ослушаться. Нас не сажали под домашний арест и не ругали, не ставили в угол и не лишали сладкого — у мамы были иные методы. Она могла, обидевшись на наше непослушание, не разговаривать месяцами, и не существовало наказания суровее, чем её молчание. Лучше бы накричала, швырнула в нас что-нибудь или даже ударила — мы бы безоговорочно приняли всё, что угодно, лишь бы не видеть этого холодного безразличия и отстранённости. Такой у мамы был способ воспитания. Не думаю, что она понимала, насколько жестоко с нами поступает, но девчонками мы страшились маминого молчания больше всего на свете.

— Я не могу, иначе мама со мной не будет разговаривать!

— Ты что делаешь? Если мама узнает, то она не станет с тобой разговаривать!

— Не рассказывай, пожалуйста, маме, потому что тогда она прекратит с нами разговаривать!

Ничего другого мы не боялись.

Когда мы подросли, мама не часто обращалась к нам с просьбами, потому что предпочитала справляться сама. Тем не менее, мы точно знали: если мама просит — значит, так надо. Когда она просила, то не говорила «пожалуйста» или «спасибо», её слова звучали как приказ, и его необходимо было исполнить.

Как-то раз, ещё в юности, я отнеслась к маминой просьбе очень легкомысленно. Дело было летом, в июле, который выдался на редкость жарким и засушливым. Кристина жила тогда в Питере, Карина уехала на практику с курсом, а Люся, как назло, мучилась в больнице с гнойным аппендицитом. Мама давно планировала съездить к подруге на день рождения в Днепропетровск, она купила билеты и новое платье, так что об отмене поездки не могло быть и речи. Люсин аппендицит она предусмотреть не смогла, ей оказалось некого оставить по хозяйству, и поэтому она позвонила мне. Я тогда только закончила первый курс и слонялась в городе без дела.

— Каля, — так она меня называла, когда была в хорошем расположении духа, — я завтра улетаю на четыре дня, так что ты поживёшь на даче и присмотришь за собаками и огородом. Ключи под крыльцом, а список того, что нужно сделать, я повесила на холодильник. С собаками с утра я погулять успею, так что можешь спокойно спать хоть до двенадцати. Обед и ужин приготовила. Увидимся в воскресенье.

Я приехала на дачу поздно вечером, когда собаки уже успели загадить всю веранду, где мама их предусмотрительно закрыла. Я прочитала список обязанностей и ужаснулась: в четверг и субботу полить теплицу с помидорами, а в пятницу и воскресенье — с огурцами, непременно тёплой водой и вечером. Напротив фразы «холодную колодезную воду ни в коем случае не использовать» стояло три восклицательных знака. Также мне в обязанности вменялось «подкормить» капусту на заднем дворе, а именно — вылить под каждый кочан по два ковшика «вонючей воды из бочки». И напоследок, чтобы уж окончательно меня добить, мама попросила простерилизовать банки и разложить по ним клубничное варенье, которое она сварила накануне.

Я вздохнула, взяла собак и прошлась с ними пару кругов по посёлку, чтобы настроиться на рабочий лад. Собакам нечем было ходить под кусты, потому что они целый день просидели голодные, а то, что в них было до этого, они давным-давно разметали по полу веранды. Прогулка получилась недолгой, но свежий дачный воздух ударил мне в голову с такой силой, что я окончательно расслабилась. Поэтому, не долго думая, я решила отложить дела на завтра, пустила собак ночевать в дом, а сама уютно устроилась на диване в маленькой гостиной второго этажа, где спокойно уснула под бормотание телевизора.

Неприятности приобрели отчётливые очертания с утра, которое для меня в то время начиналось не раньше полудня. Кайра (мама питала непреодолимую слабость к женским именам на букву «к»), огромная, размером с небольшого телёнка лабрадориха, сгрызла подчистую мамины любимые тапочки с розовыми помпонами. Веранда от пола до потолка пропиталась едким запахом собачьих фекалий так, что я чуть не потеряла сознание, стоило мне туда войти, и гудела от полчищ невесть откуда взявшихся мух. Для того чтобы отмыть загаженные пол и плинтусы, мне потребовалось несколько часов, ворох старых тряпок, жидкость для мытья посуды, стиральный порошок, шпатель и садовые ножницы. Несколько раз мне казалось, что я больше не выдержу: мне хотелось бросить всё, навсегда сбежать из дома и сменить фамилию, чтобы никто не смог меня найти. Я израсходовала на веранду два баллона освежителя воздуха и полфлакона дорогих французских духов, но запах так и не выветрился даже за четыре дня.

Я выбилась из сил, и до стерилизации банок руки не дошли: варенье забродило, и во вспенившемся сиропе жирными точками плавали липкие мушиные тушки. Теплицы я поливала, но один раз забыла закрыть на ночь, другой — открыть днём. Когда мама приехала, она не сказала ничего, лишь посмотрела на меня внимательно чёрными глазами-смородинами и пошла к себе наверх. Я готова была провалиться сквозь землю.

С тех пор мама обращалась ко мне с просьбами всего три раза: чтобы я вышла замуж за отца своей дочери, купила ей юбку из тартана принцессы Дианы и прилетела на похороны моей так называемой бабушки. На первую просьбу мамы я не без внутренних колебаний согласилась, но выполнить так и не смогла, потому что мой cohabitee уехал отдыхать на Гоа с друзьями, но возвращаться оттуда не захотел. Так мне сказали его друзья, смущённо отводя глаза, когда я о нём спросила. Не так давно я увидела его в очереди перед кассой в Marks&Spencer на Ковент Гарден с двумя упаковками сэндвичей в руках. Он стоял вполоборота и боязливо косился в мою сторону, но сделал вид, что не заметил меня. Я не возражала, он и до Гоа не во всём меня устраивал, а после — тем более. Ради второй маминой просьбы я специально съездила в Эдинбург: там есть неплохой магазинчик, где продают официальный тартан Дианы по туристическим ценам, но с очень красивым вытканным клеймом ‘Made in Scotland’. Третью просьбу мне предстояло выполнить сейчас. Я живо представила, на что мне придётся ради неё пойти, и внутренне содрогнулась. Оставалось надеяться лишь на то, что босс отнесётся к вынужденному отъезду в самый разгар туристического сезона благосклонно, как и мои кредиторы.

Билетов на прямой рейс до Москвы не оказалось, поэтому пришлось довольствоваться полётом с пересадкой в Дюссельдорфе. Выходило несколько дороже и не так удобно (семь часов вместо четырёх), но выбора у меня не было. Сару я взяла с собой — оставить её в Лондоне мне не позволила совесть. Я пропадаю на работе допоздна, без праздничных и выходных дней, чтобы мы могли сводить концы с концами, так что она давно научилась быть самостоятельной и ловко готовит себе в микроволновке завтраки, обеды и ужины из полуфабрикатов. Но бросить девчонку одну на целую неделю — это слишком даже для такой женщины, как я, с наполовину атрофированным материнским инстинктом.

Сара не проявила ни малейшей заинтересованности в предстоящей поездке в Москву к бабушке, лишь пробормотала в подушку заветное слово из четырёх букв. Мне было понятно её недовольство: оказаться в деревне, в сонном коттеджном посёлке и провести семь дней в обществе малознакомых тёток — что может быть хуже? Саре в ноябре исполнится тринадцать, она почти не говорит по-русски, красит ногти в чёрный цвет и постепенно учится громко хлопать дверью. Настоящий лондонский подросток спального района из неполной семьи.

Я заранее предполагала, что Сара не обрадуется, и поэтому вооружилась как щитом коробкой с новым телефоном, который обещала ей купить. Кислая мина на её заспанном личике сменилась на выражение радости и сдержанной благодарности, и вечером она сама собрала розовый чемодан с изображением хохочущего кролика на центральном кармане, по-взрослому оценив серьёзность сложившейся ситуации.

Удивительно, но босс спокойно отнёсся к моей просьбе отлучиться на несколько дней, поскольку похороны «любимой бабушки» показались ему достаточно веским основанием для отъезда. Босс у меня — пакистанец (точнее, лондонец пакистанского происхождения), и для него семья — превыше всего. Моё несчастное лицо убедило его, что для нас, лондонцев русского происхождения, семейные дела также имеют невероятно важное значение. Всё складывалось как нельзя лучше, если бы не уточнённое днём позже время прощания со старой каргой: в шестнадцать ноль-ноль по московскому времени во втором траурном зале Хованского крематория. Мой самолёт прилетал в четырнадцать часов сорок пять минут. Не опоздать мы не могли, и теперь я точно знала, что мама будет недовольна.

Никогда не забуду выражение её лица, когда мы с Сарой ворвалась в траурный зал под самый конец церемонии. Наше появление было во всех отношениях громким: при входе мне пришлось поскандалить с сурового вида старичком-вахтёром, который ни в какую не хотел меня впускать. За нами с грохотом закрылась дверь, и мы замерли на пороге. Как в замедленной киносъёмке, плавно и необыкновенно грациозно, трое присутствующих в зале (мама, Люся и незнакомая мне седая женщина) обернулись в нашу сторону. В мамином взгляде читалось недоумение, осуждение и усталое смирение. Он будто говорил: «Конечно, опоздала! Но чего можно было от неё ожидать?» Я сразу начала потеть от волнения.

Ритуальный агент на мгновение прервался, кашлянул в кулачок и вопросительно поднял взгляд от бумажки, лежавшей перед ним на деревянном пюпитре.

— Вы скорбящие? — почтительно спросил он.

— Насколько это возможно, — буркнула я и толкнула вперёд чемодан, который бессовестно гремел по полу всеми четырьмя колёсами. Другой рукой я тащила за собой Сару с ярко-зелёными неоновыми наушниками и в совершенно не соответствующей траурному убранству розовой юбке.

Мы спешно приткнулись с краю, и лица мамы, Люси и седой женщины столь же плавно отвернулись от нас. Я вздохнула с облегчением и ткнула Сару в бок, чтобы та выключила плеер: энергичные ритмы музыки из её наушников разносились по залу и не гармонировали со скорбной атмосферой. Не рассчитав силу воспитательного толчка, я непроизвольно дёрнула ногой, зацепила чемодан, и он с глухим стуком рухнул на пол. Лица мамы, Люси и седой женщины опять повернулись в нашу сторону, на этот раз — резко и вопросительно, со скоростью сорок восемь кадров в секунду, а ритуальный агент исподлобья с неодобрением уставился на меня. Я бросилась поднимать чемодан, но, как назло, уронила сумку, из которой вылетели косметичка и телефон. Последний со свистом и лёгкостью сноубордиста заскользил по каменному полу, звонко врезался в ножку впередистоящей скамейки и затих. Я не выдержала, выругалась вполголоса по-английски и бросилась поднимать разлетевшиеся по сторонам вещи. Сара, всегда старающаяся сохранять скучающе-невозмутимый вид, прыснула в ладошку и послушно сдёрнула вниз наушники.

— Мы можем продолжать? — в голосе ритуального агента зазвучал скрежет металла по стеклу; я чувствовала, что он начинает меня ненавидеть, даже не успев как следует узнать. Обычно происходит в обратном порядке.

— Да, конечно, простите, — мне нестерпимо хотелось спрятаться за чемоданом, чтобы никто меня не видел.

Тут на помощь, как всегда, пришла мама. Она — потрясающая женщина, сама может думать о нас с сёстрами сколько угодно плохо, молчаливо осуждать нас или подтрунивать над нами, но никому постороннему не даст в обиду своих девочек.

— Мне показалось, что мы уже закончили. Разве нет?

Она, нахмурившись, посмотрела на ритуального агента, и он моментально вжал голову в плечи.

— Да, но вы даже не подошли к усопшей. Можно бросить, так сказать, прощальный взгляд, поцеловать, провожая в последний путь…

Мама хлопнула себя ладонями по коленям и неторопливо встала. Она изумительно смотрелась в чёрном: невысокого роста худощавая женщина с тонкими запястьями и щиколотками, хрупкая и одновременно сильная. Массивные серебряные украшения, которые она неизменно носила — кольца, браслеты, серьги и ожерелья — тихо звякнули, негодуя на нелепое предложение агента.

— Ты, Люсенька, будешь её целовать? Я — нет, — обратилась она к компаньонке, которая в ответ отрицательно затрясла головой.

— А вы? — мама перевела взгляд на седую женщину.

Та смутилась, замахала руками и пробормотала:

— Да, это, я не знаю… Что уж там, целоваться-то. Так, по-соседски простились, и ладно…

Мама одобрительно кивнула.

— Ну, а вам с Сарой я и предлагать не буду, — улыбнулась она и пошла к нам навстречу.

— Превосходная речь, молодой человек! — небрежно вскинув руку в характерном только для неё жесте танцовщицы фламенко, бросила она через плечо ритуальному агенту, единственному из присутствующих в зале, кто хоть немного скорбел, пусть и в силу особенностей профессии.

Мама шла по направлению к нам и, прищурившись, пристально вглядывалась в моё лицо, как будто пыталась вспомнить, как я выгляжу. Мы поцеловались по принятому в семье обычаю: прислонились щеками, чмокнув воздух за ушами друг у друга и растопырив руки по сторонам, как пингвины крылья. Через мгновение мама отстранилась, ещё раз оглядела меня с ног до головы и с озабоченной улыбкой на губах произнесла:

— У тебя мешки под глазами, Каля. Значит, мало спишь и плохо питаешься. В твоём возрасте женщине необходимо десять часов сна, как минимум. У меня мешки под глазами появились только после пятидесяти.

Мама была верна себе — она неизменно приветствовала дочерей подобным образом. «Каля, у тебя седые волосы! В твоём возрасте у меня не было седых волос… Каля, зачем ты так морщишь лоб? Посмотри, какие глубокие морщины остаются! У меня первая морщинка появилась в сорок один… Каля, что-то мне не нравится твоё лицо, совсем тёмное. Ты опять ходила в солярий? Подставлять лицо под ультрафиолетовые лучи — обрекать его на преждевременное старение. Я никогда не выхожу на солнце без шляпы или панамы!». На мамины упрёки невозможно было возразить, потому что выглядела она и вправду очень молодо: светлая, ровная кожа с перламутровым отливом, высокий гладкий лоб и тонкие лучики морщин в уголках чёрных глаз. В свои тридцать шесть я могла с натяжкой сойти за её младшую сестру, но никак не за дочь. Безусловно, мама делала замечания из лучших побуждений, чтобы я воодушевилась достойным примером и стала почаще заглядывать в зеркало, но раздражали её слова неимоверно.

Прощание с усопшей закончилось, мы вереницей покинули траурный зал, и на улице мама вновь обратилась ко мне, на этот раз — по другому поводу:

— Хоронить будем послезавтра, когда приедет Виктор. Мне сказали, что прах можно забрать в течение трёх дней, так что вы бегите к машине, я только документы получу, и поедем.

Она развернулась и зацокала каблуками в сторону главного входа в крематорий. Люся нисколько не удивилась; я и незнакомая седая женщина опешили: мы обе предполагали, что приехали именно на похороны. Ещё одна из маминых черт, которая нас с сёстрами неизменно выводила из себя, — никому не сообщать обо всём заранее, оставляя не нужные с её точки зрения подробности на потом.

— Кого позовёшь на день рождения? — спрашивала она, и потихоньку составляла собственный список гостей, отличный от моего. К подружкам, приглашённым мной, присоединялись некто дядя Паша с сыном, учительница музыки и несколько одноклассниц, с кем я не дружила, но мамы которых состояли в родительском комитете.

— Мама, ты обещала, что мы пойдём в зоопарк, — ныли мы с Кариной дуэтом. Кристина, как всегда, отмалчивалась — она была старшая и взрослая.

— Конечно, пойдём, — невозмутимо отвечала мама, и мы ехали сначала в магазин, потом — в гости к маминой подруге, потом забирали из ремонта сапоги или отвозили обёрнутый бумагой пакет на вокзал, чтобы передать его с поездом в Вологду. Рано или поздно мы всё же оказывались в зоопарке (потому что мама держала обещания), но праздник был безнадёжно испорчен.

Со времён моего детства ничто не изменилось. У мамы опять был свой план, посвятить меня в который она не потрудилась. Я чуть не задохнулась от злости: как так? Она сказала мне, что похороны сегодня! Какой смысл было дёргать меня в четверг, посреди рабочей недели, когда я прекрасно могла прилететь в субботу? Для меня давно нет разницы между выходными и будними днями, но в субботу мои испанцы улетали обратно в Мадрид, и я получила бы все деньги целиком, и обязательно (как положено, в последний день) чаевые, на которые очень рассчитывала.

Расстроенная, я побежала вслед за мамой, волоча за собой чемодан, который подпрыгивал на шершавом асфальте и цеплялся за мелкие камешки и кочки колёсами, оттягивая руку.

— Чемодан-то оставила бы, — первым делом сказала мне мама, когда я поравнялась с ней.

Я не успела открыть рот, как она меня прервала.

— Знаю-знаю. Не надо ничего говорить. Поверь, мне пришлось перенести похороны из-за Виктора. От меня здесь ничего не зависело.

— Ради бога, мама! Кто такой Виктор?

— Как кто такой? Папин родной брат, твой дядя, Виктор Сергеевич. После того, как папа… — она запнулась, — умер, мы не общались, а теперь объявился как снег на голову. Живёт в Сортавала — это где-то в Карелии, недалеко от Петербурга и, кажется, всерьёз собирается жениться. Сказал, что пришлось даже перенести свадьбу из-за траура.

Что я могла на это возразить? Виктор Сергеевич свадьбу перенёс, а я лезу со своими испанцами!

— Иди к машине, я сейчас, — мама потрепала меня по щеке, мягким убедительным движением, не терпящим возражений: только она так умела. Когда Сара начала года в два с половиной демонстрировать характер, я часто завидовала маминому умению ставить грациозную точку в любых спорах.

По дороге на дачу все молчали: Сара слушала музыку, я, обидевшись, не отрывала взгляда от окна, а Люся клевала носом на переднем сидении. Незнакомая седая женщина незаметно для меня испарилась, а я была в чересчур дурном расположении духа, чтобы о ней спрашивать. Мама заметно нервничала из-за моего молчания. Я поняла это по тому, что на последнем левом повороте перед посёлком она два раза с силой нажала на клаксон и закричала: «Куда прёшь?» выворачивающему с второстепенной дороги «Ниссану». Где-то внутри меня разлилась приятная тёплая волна злорадства, но я лишь плотнее сжала челюсти. «Не стану с ней разговаривать, ни слова не скажу — пусть понервничает! Знает, что нехорошо поступила — нужно было предупредить», — торжествуя, думала я.

Когда машина зашуршала колёсами по гравию дорожки перед гаражом, Сара с Люсей оживились и начали нетерпеливо вертеться из стороны в сторону, как будто их привезли к месту интересной экскурсии. Я не двинулась, даже головы не повернула: продолжала сидеть гордым каменным изваянием, всем своим видом демонстрируя обиду. Мама выключила зажигание, рванула ручник так, что вместительная машина подпрыгнула, и, выскочив наружу, спешно закурила. С тихим удовлетворением я украдкой наблюдала за ней в течение нескольких секунд, затем не торопясь вышла из машины и погрузилась в созерцание окрестностей. Я не была на даче около четырёх лет, и со времени моего последнего визита здесь мало что изменилось к лучшему. Старый двухэтажный деревянный дом выцвел и просел, изгородь кое-где начала заваливаться на сторону, железные ворота облупились и были изъедены ржавчиной. Лишь садовые деревья, под сенью которых мама всегда мечтала отдыхать жарким летним полднем, чуть шире раскинули корявые узловатые ветви и шелестели скудной листвой. Яблони, вишни и сливы не приживались у мамы, как и мужья.

— Ты долго будешь дуться? — она молнией метнулась ко мне и резко, требовательно заглянула в лицо.

Я отвернулась.

— Что плохого в том, что ты побудешь со мной на два дня дольше? — продолжала допытываться она. — Завтра девочки приедут. Карина из командировки прилетит, Кристина билет на поезд уже взяла. Пообщаемся — не собирались вместе уже несколько лет!

Я только сильнее разозлилась:

— А их-то ты зачем позвала? Нашла хороший повод для встречи? Давненько не хоронили никого вместе?

Мама вздрогнула, как от пощёчины. Мне хотелось досадить ей, и я своего добилась. Когда не удаётся преодолеть обиду, я часто начинаю грубить и говорить гадости, и на этот раз я не стала сдерживаться. Мама посмотрела на меня блестящими от подступивших слёз глазами, развернулась и пошла к дому: худенькая, словно школьница, тонкие острые плечи приподнялись, спина устало ссутулилась. Мои слова больно задели её, и на секунду мне сделалось стыдно.

— Зачем ты так? — Люся слышала наш короткий разговор и осуждающе покачала головой.

— Бери чемодан, пойдём я покажу тебе комнату, — обратилась она к Саре и засеменила по дорожке вслед за мамой.

Сара взглянула на меня, вопросительно вскинув брови. Я махнула рукой в сторону дома, чтобы она шла за Люсей: мне хотелось остаться одной. Всё свалилось так неожиданно и сразу: эти дурацкие, никому не нужные похороны, непонятное наследство, на которое я не чувствовала ни малейшего желания претендовать, и — как финальный аккорд — приезд Кристины с Кариной, возможность которого даже не приходила мне в голову. Сёстры… У нас хорошие отношения, мы иногда болтаем по Skype, перекидываемся новостями в Facebook, но не виделись уже много лет. Четыре года назад, навещая маму, я не повидалась ни с той, ни с другой, поэтому предстоящая встреча меня немного страшила. И если с Кариной мы с детства были близки, потому что подходили друг другу по возрасту и по темпераменту, то Кристина — совсем другое дело. Она казалась мне совсем чужой, вечно озабоченной непонятными мне проблемами, хмурой и чересчур торжественной. Хотя, конечно, причина моего нынешнего недовольства крылась не в серьёзности или важности старшей сестры.

Я прилетела в Москву, чтобы отстоять с невозмутимым видом на похоронах старой карги, поставить где надо подпись и вернуться домой как можно скорее. Семейное воссоединение не входило в мои планы, я не жаждала ни одну из них видеть. Мне вдруг захотелось взять чемодан, громко окликнуть Сару, вызвать такси до аэропорта и уехать, ни с кем не попрощавшись. Билеты у нас были с открытой датой — мы могли улететь в любой момент. Несколько мгновений я представляла, что так и сделаю. В голове рисовались картинки, словно кадры из кино: вот я достаю телефон, выхожу на дорогу и стою, глядя вдаль, в золотистом свете солнца, волосы развеваются на ветру в такт таинственной музыке, звучащей с нарастающей громкостью. Нет ничего прекраснее людей, способных на внезапные убедительные поступки. Мне нравилось воображать себя такой — смелой, уверенной в себе, точно знающей, что сказать, и не сомневающейся в собственных действиях. К сожалению, я не такая, в жизни я — тряпка. Когда возникает необходимость принять решение или постоять за себя, я теряюсь, проглатываю обиду и злюсь. Мне достаточно помечтать о том, что бы я сделала, будь совершенно другой, и этого вполне хватает для того, чтобы примириться с тем, какая я есть на самом деле.

Как когда-то в детстве, когда я семь лет ходила в музыкальную школу, и мне приходилось фантазировать чуть ли не ежедневно, потому что преподаватели были мной постоянно недовольны. У меня не обнаружилось ни слуха, ни голоса, меня даже не приняли с первого раза, потому что, исполняя вступительную песню, я не попала ни в одну ноту. Потом занималась с учительницей и кое-как проползла на экзаменах в следующем году. Слух мне чуть-чуть развили, но не слишком (диктанты по сольфеджио я по-прежнему списывала у Ленки, соседки по парте), а в хоре меня поставили во вторые альты, куда сгоняют совсем безнадёжных. Хоровая партия вторых альтов не отличается разнообразием и сложностью: когда остальные поют, они тянут одну ноту на букве «а», так что можно было просто открывать рот — всё равно никто не обращал внимания, поёшь ты или нет. Перед каждым экзаменом по специальности меня начинало лихорадить: я представляла, что вот на этот-то раз я точно выйду и сыграю так, что вся комиссия со стульев попадает. В моём воображении, как живые, проплывали восторженно-удивлённые лица преподавателей, которые одобрительно кивали и многозначительно переглядывались. Я бы доиграла, выдержала паузу, встала из-за концертного рояля и, подойдя к самому краю сцены, с достоинством поклонилась. И ушла бы в полной тишине, а моя вечно недовольная учительница сидела бы с пылающими от стыда щеками из-за того, что так меня недооценивала. Ничего подобного не происходило. Я перебивалась с «тройки» на «четвёрку» и доучилась до выпускного экзамена музыкальной семилетки, не поразив никого своими способностями. Говорят, что трудно быть первым или последним. Ерунда! Сложнее всего болтаться где-то посередине и при этом осознавать, что тебе досталось не самое лучшее местоположение.

Конечно, я никуда не уехала, а осталась на даче, где молча обижалась до утра. Вечером мама несколько раз ко мне подступалась с разговорами, но я отвечала односложно, не глядя ей в глаза. «Да, мама. Хорошо, поняла. Обязательно. Ага. Спасибо, очень вкусно…» И напоследок — часов в восемь вечера: «Тяжёлый был сегодня день. Я, пожалуй, пойду спать. Всем спокойной ночи».

Сара отправилась со мной наверх, и до утра следующего дня мы уже не спускались в общую гостиную первого этажа.

Проснувшись в девять, я почувствовала себя намного лучше. Я давно заметила, что с утра вещи представляются в несколько более радужном свете, чем накануне. Когда мой cohabitee не вернулся с Гоа, я месяц старалась как можно раньше лечь спать, чтобы вечер не успевал вцепиться в меня пропитанными печалью когтями. Обхитрить его получалось далеко не всегда, потому что Сара в то время была совсем маленькой и имела обыкновение просыпаться по ночам. Тогда наступала самая длинная и тоскливая ночь на свете, невыносимая в своей бесконечности. Простыни начинали царапать тело, подушки превращались в булыжники с острыми краями, а одеяло давило и душило, как будто весило несколько десятков килограммов. Я беззвучно корчилась на кровати, темнота обступала меня, и под мирное сопение уснувшей Сары я представляла, как через много лет он пожалеет о том, что когда-то бросил меня. Потом всё прошло. Лишь изредка в сгущавшемся сумраке появлялась когтистая тень и начинала нашёптывать мне на ухо скрипучим голосом о том, какая я неудачница. Заткнув уши и стараясь не замечать ноющую пустоту в животе, я взбегала по лестнице в спальню, где засыпала, свернувшись калачиком, после пары таблеток успокоительного, которые запивала бутылкой игристого вина. Утром когтистой тени не было и в помине. Каждое утро — чистый лист, возможность начать заново и определить то, как будет выглядеть твой следующий вечер.

Когда я спустилась вниз, мама с Люсей хлопотали на кухне и суетились вокруг Сары, которая довольно зевала во весь рот. Мы примирительно улыбнулись друг другу, пожелали доброго утра и уселись пить чай с фирменными Люсиными оладьями, которые удавались ей особенно хорошо: пышные, румяные, с хрустящей корочкой и пряным ароматом корицы. Под аккомпанемент маминого клубничного варенья или джема из крыжовника их можно было съесть сколько угодно.

Поначалу Сара окинула огромное блюдо с высокими, как пеньки, диковинными «блинчиками» с некоторой долей скептицизма, но когда первый кусочек коснулся языка и растёкся неземным вкусом по нёбу, её глаза лихорадочно заблестели. Я с удовольствием наблюдала, как дочь одну за другой поглощала Люсины оладьи, бросая тревожный взгляд на блюдо, чтобы проверить, осталось ли ещё. Теперь она точно не пожалеет о том, что съездила в гости к бабушке!

— Карина позвонила, что едет. Будет в течение часа, — мама вопросительно посмотрела на меня. — Я — на вокзал встречать Кристину. Ты со мной или здесь останешься?

Мне не хотелось раньше времени встречаться с Кристиной и её дочерью. Я прикинула, что придётся ехать в одной машине часа полтора, натужно поддерживать разговор, обмениваясь взаимно не интересными новостями, поэтому без колебаний решила остаться дома, чтобы дождаться Карину. В доме всегда есть возможность придумать себе пару-тройку дел или просто уйти наверх в свою комнату, если разговор не заладится, а из машины на ходу не выпрыгнешь. Люся понимающе хмыкнула. Она, как и я, была не любительницей «долгожданных» семейных встреч. Мне кажется, она предпочитала находиться наедине с мамой, чтобы никто посторонний не вмешивался в их взаимоотношения и не путался под ногами. Я порой даже завидовала маме — с такой Люсей проблема одиночества отпадала сама собой.

— Ну, хорошо, оставайся.

Мама несколько секунд покрутилась перед зеркалом в прихожей, оглядела себя внимательно с ног до головы и, удовлетворённая увиденным, помахала нам на прощанье рукой. Тихо хлопнула дверь, и мы с Люсей одновременно повернули головы к окну, наблюдая за тем, как мамина точёная фигурка торопливо промелькнула по мощёной дорожке участка. Мгновение — и она исчезла, нырнув внутрь припаркованной у калитки огромной машины, а мы молча сидели и смотрели, не в силах отвести взгляд от окна.

— Красивая женщина, ваша мама, — прервала молчание Люся и принялась убирать со стола посуду.

Я ничего не ответила, погружённая в свои мысли. Кто бы спорил? Конечно, красивая. И жадная. Ни с кем из нас не поделилась красотой.

Девчонками мы восхищались и любовались ею, а когда стали постарше, то начали завидовать. Где бы мы ни появлялись вместе, мама всегда обращала на себя внимание. Кристина даже как-то рассталась со своим молодым человеком, потому что после знакомства с мамой он начал проявлять к последней повышенный интерес.

Моя жизнь, особенно по молодости, тоже во многом строилась с оглядкой на маму. Я неустанно боролась с лишними килограммами, экспериментировала с причёской и цветом волос, изобретала новую манеру одеваться, но мои усилия не увенчались успехом: неудачи в личной жизни преследовали меня. У мамы было три мужа, я же не сумела обзавестись хотя бы одним. Она — красивая женщина, я не спорила…

Карина приехала минут через сорок. К тому времени все трое — я, Люся и Сара — разбрелись по разным углам и погрузились в сонную тишину старого дома. Я задремала под его зыбкое молчание, как вдруг услышала нестройный радостный лай собак. Шумно хлопнула дверь, стены отозвались и запели, а в серванте задребезжала посуда. Деревянные дома — словно живые, они умеют разговаривать, а мамин дом — самый разговорчивый из всех, где мне когда-либо приходилось бывать.

— Эй! Где все? Я приехала!

Голос Карины разнёсся по дому звонким эхом, вторя дрожанию стен и лёгкому позвякиванию посуды. Карина — самая весёлая из нас троих, хохотушка и лапочка. Смеётся заливисто, громко и заразительно, всегда приветлива и слегка наивна, ласковая мамина радость с ямочками на розовых пухлых щёчках и моя утешительница. Я шла к ней с детскими огорчениями, подростковыми разочарованиями и юношескими трагедиями, и она неизменно находила для меня тёплые слова поддержки и понимающую улыбку. Сестра-утоли-моя-печали, ближайший и самый драгоценный друг, моя защита от холодного равнодушного мира, и каким образом мы стали вдруг далеки и чужды друг другу — до сих пор загадка. Безусловно, её милая беспечность исчезла, лучезарная улыбка потускнела с возрастом, поистерлась в повседневных невзгодах и женских неудачах, но я видела за оболочкой этой усталой, осунувшейся женщины прежнюю Карину, черноволосую белозубую сестру-подругу моего детства и юности. Она же стояла в прихожей, нахохлившись как воробей, растрёпанная, в неряшливом сером платье с пятном на рукаве, и растерянно смотрела на меня, будто не узнавала.

Я обняла её, и волна нежности вдруг захлестнула меня с головой, стремительно и сильно, так, что в носу защипало от нахлынувших чувств.

— Привет, сестрёнка, — мой голос срывался, губы не слушались, кривясь нелепой артикуляцией мима, а в животе забились многоногие крылатые насекомые. Они с сухим треском ломали об меня лапки и крылья, словно мохнатые ночные мотыльки о стекло уличного фонаря. — Я очень, очень скучала.

Мне захотелось реветь навзрыд, размазывая по щекам чёрную тушь, и рассказывать Карине о том, что дочь огрызается мне в ответ, что нет ни времени, ни денег сходить в парикмахерскую или сделать маникюр, что начальник три года не прибавляет зарплату, что нужно платить кредит за дом и машину, что нынешний бойфренд встречается со мной два раза в неделю по средам и субботам и никогда не остаётся на ночь, что мама вызвала меня на похороны, которые состоятся только завтра и бог знает, о чем ещё. И чтобы моя милая, добрая Карина сказала мне, улыбнувшись, что всё будет хорошо, и я бы ей с огромным удовольствием поверила. Я так долго держала в себе печали и огорчения, никому о них не рассказывая, что при виде сестры почувствовала непреодолимое желание поделиться переживаниями. Как оказалось, напрасно.

— Здравствуй, Каролинка. Я тоже соскучилась, — голос Карины звучал мягко и успокаивающе, как всегда, но в нём прибавилось обречённости, которую я прежде не замечала.

Она в смущении отвела глаза в сторону, как бы извиняясь за то, что не может и не хочет выслушивать мои не успевшие сорваться с языка жалобы. Я вовремя опомнилась, понимая Карину, и передумала откровенничать. Бедная моя сестра! Я кое-что знала о её личной жизни. Она выросла слишком покладистой и слишком хорошей, чтобы быть счастливой. «Хорошая» — это диагноз, ярлык, который цепляется мёртвой хваткой, как ценник в магазине, и от него невозможно избавиться. Хорошая Карина столько раз пыталась понимать своих мужчин, прощать и поддерживать их во всём, что они к этому несказанно быстро привыкали и воспринимали как должное. Отношения складывались превосходно до тех пор, пока Карина в один прекрасный момент не вываливала на очередного спутника жизни всю себя с потрохами, как будто делала вскрытие. Она просила в ответ немного любви и сочувствия, но герой-любовник неожиданно сбегал так быстро, что только пятки сверкали. В тридцать два она вышла замуж, было несколько лет запойного головокружительного счастья с её стороны и самодовольного спокойствия — с его. Они долго пытались завести ребёнка, и Карина, наконец, забеременела. На восемнадцатой неделе беременности что-то пошло не так, она потеряла ребёнка, а вслед за ним — мужа, который ушёл, не выдержав непрекращающегося самобичевания и нытья. С тех пор она перестала встречаться с мужчинами, ударилась в работу, получила повышение, прибавку к зарплате, купила квартиру и машину и половину года проводила в дальних заграничных командировках.

Мы какое-то время молча мялись в прихожей, слегка потерянные и вспотевшие, утопая в неловкости.

— Ну, ты как?

— Ничего, помаленьку. Всё по-прежнему: работа — дом, дом — работа. А ты?

— Я тоже. Только работы больше, чем дома. Как Сара?

— Вымахала уже, сейчас увидишь. Здоровенная девица, красит ногти и глаза. Самостоятельная — слова ей не скажи!

— Они сейчас все такие… Одна?

— Можно сказать и так. А ты?

— Как видишь. Ничего не меняется.

Короткие вопросы, столь же короткие ответы, ничего личного. Доверительные беседы, понимание и участие — всё растерялось в пути. Нельзя оставлять надолго тех, кого любишь, и тех, кто дорог, иначе упускаешь момент, когда былая близость становится невозможной, а любовь растворяется в прожитых вдали друг от друга годах, как в серной кислоте. Чувства подобны бактериофагам, этим вирусам, пожирающим бактериальные клетки, — им нужно чем-то питаться. Моя сестра и подруга Карина превратилась в сорокалетнюю девочку с грустными глазами и длинной косой, в родственницу, о которой знаешь, но которую не ждёшь. Я была рада её видеть, но почувствовала, что наше скорое расставание не расстроит ни одну из нас.

Мне в который раз пришла в голову мысль о том, какие мы несчастные. Я, Карина, наша старшая сестра Кристина со взрослой долговязой дочерью Кирой (почему опять на «к»?), мама, Люся… Сильные женщины, гордые, ни в ком не нуждаемся, молчим, не жалуемся, не просим. Но если присмотреться, то всего лишь одинокие.

Я прекрасно помню, как в один из последних приездов в Москву мне пришлось навестить старую каргу. Мы не сошлись во мнениях, повздорили, и она, разозлившись, ядовито прошипела мне вслед на прощание: «Иди-иди, ведьмовское отродье! Такая же, как мать. На всех на вас материнское проклятие. Так и помрёте одни, амазонки хреновы!» Бабушка нас не слишком жаловала. Она часто поносила на чём свет стоит и меня, и маму. Особенно маму. До внучки, живущей в Лондоне, она дотянуться не могла, но маме досталось по полной: больше у старой карги никого не осталось. Гадкая была старуха, не сдержанная на язык — пусть земля ей будет пухом! Но знала, о чём говорит, потому что сама умерла в одиночестве. До вчерашнего дня, когда мама рассказала мне о существовании дядюшки, я полагала, что её единственный сын, которого она воспитывала без мужа, сломал себе шею тридцать два года назад.

Мы с Кариной поболтали ещё немного — о работе, о детях, о погоде. Сара не проявила особого интереса к тётке, буркнула несколько приветственных слов по-английски и пошла наверх к новому телефону и рисункам. Дочь любит рисовать, и, хотя не занималась в художественной школе, получается у неё очень хорошо. Она рисует черноволосых глазастых девочек с мечами за спиной, фактурных женщин с крыльями и краснолицых дядек с рогами, проводя за этим занятием большую часть свободного времени. Я — не против, мне нравятся её рисунки, хотя она не любит мне их показывать. Сара закрывается в комнате и, когда я захожу, быстро сгребает обеими руками разбросанные по полу листы и заталкивает их под кровать. Сколько раз я не подступалась, она не хочет говорить о них. В этом мы с ней похожи: она очень избирательна, если дело касается близости, и далеко не с каждым готова беседовать по душам.

Через три часа, около семи вечера, мама привезла нашу старшую сестру с дочерью, и семейное воссоединение достигло апогея.

Мы толкались в прихожей, не зная, куда себя пристроить, пока Кристина и Кира разувались и доставали из чемодана тапочки. Они ездят в гости со своими, потому что не доверяют чужим тапкам — вопрос брезгливости и независимости. Обе — точные копии друг друга, высокие, сухощавые, напоминающие сказочных дриад женщины с длинными шеями, напряжёнными подбородками и тонкими губами. Они не любят объятия и поцелуи, ненавидят праздную болтовню и поддерживают одна другую во всём. Предпочитают честность и деловой подход, крайне организованны и чистоплотны — настоящие арийки с нордическими характерами.

Мама просияла лицом, когда увидела нас с сёстрами вместе, и торопливо побежала наверх, чтобы переодеться.

— Ты слышала что-нибудь про этого дядю Виктора? — обратилась ко мне Кристина вместо приветствия.

Я отрицательно покачала головой.

— Как же так? Он родной брат твоего отца. Неужели она ничего не рассказывала? — «она» относилось к маме, и мы без лишних слов понимали, о ком идёт речь.

— Не может быть, чтобы не рассказывала, — эхом вторила матери Кира, выглядывая у неё из-за плеча.

— Ничего не знаю, честное слово. Первый раз вчера его имя услышала, — и я не лукавила.

Кристина недоверчиво шмыгнула носом и ринулась на кухню, где также сухо, по-деловому кивнула Люсе и уселась за стол. Мы хаотично расположились вокруг, сосредоточившись взглядами на старшей сестре: она внезапно внесла некоторую оправданность в наше бессмысленное общение.

— Давайте выпьем чаю и всё обсудим, — не терпящим возражений голосом предложила Кристина.

Есть у неё эта мамина черта: предлагая присутствующим что-либо, она ждёт, что делать будет кто-то другой, она же станет лишь направлять чужие усилия. Как правило, обязательно находится радостный исполнитель, который с удовольствием принимается за дело, получая за старания фирменную улыбку признательности a-la Кристина: сестра коротко кивает головой, и уголки её тонких губ приподнимаются, словно ломаясь.

— Да, чай не помешает, — Кира учится у матери приёмам, перенимает каждую чёрточку, каждый взгляд, и при этом прекрасно, безошибочно интонирует. Ей, если память не подводит, двадцать два или двадцать три, скоро она устроится на работу, как и мать, финансовым аналитиком и станет незаменимым сотрудником, которого очень уважает начальство и побаиваются подчинённые. Она пунктуальна, умна, немногословна, не любит неожиданностей, всегда старается просчитать заранее возможные варианты и чётко разграничивает свои и чужие обязанности. Сухим трескучим голосом, который с годами приобретёт ровный, как у метронома, ритм и силу звука, она будет сообщать о положении на рынке, курсах акций и индексе Доу-Джонса. Так же, как мать, останется одна, потому что не сможет смириться с цветом носков и мятыми рубашками своих кавалеров. «Амазонка хренова», как все мы, достойная продолжательница рода.

Люся незаметно и без особых усилий, словно по мановению волшебной палочки, сервировала стол, пока Кристина продолжала свою не терпящую возражений речь.

— Я понимаю, девочки, что вам обеим не слишком интересен наш неожиданный родственник. Вы обе более-менее устроились, вам не о чем беспокоиться. У тебя, Карина, есть прекрасная новая квартира, свой бизнес, и ты одна. Тебя, Каролина, мало волнуют местные разборки. А мы с Кирой очень хотим поучаствовать, потому что ютимся в однокомнатной «хрущёвке» в Колпино, без каких-либо перспектив на улучшение жилищных условий. Я говорила с мамой, объяснила ей ситуацию, и, по-моему, она ничего не имеет против. Так что, хотелось бы заранее знать, чего можно ожидать от твоего дяди.

Умница Кристина! Она сразу определила, о чём нам стоит беспокоиться, а о чём — нет. От безвременно ушедших из жизни мужей маме досталось по квартире в разных районах Москвы, которые она сдавала внаём и поэтому могла не работать. Квартира старой карги стала приятным четвёртым дополнением к маминой коллекции недвижимости, и Кристина решила, что пора маме поделиться.

— Кто такой этот дядя Витя? Просто загадка! — всплеснула руками Кира, озабоченно закусывая губы.

Мы с Кариной молча пожимали плечами. Нас заранее исключили из числа заинтересованных наследников, против чего мы, в общем-то, не стали возражать, но тут неожиданно для собравшихся в разговор вмешалась Люся.

— Никакая он не загадка, а младший брат Калиного отца, странный тип, — она говорила тихо и размеренно, как будто сообщала нам прогноз погоды на завтра, а не открывала семейную тайну, замалчиваемую много лет. — После смерти Сергея он исчез, пропал без вести: в один прекрасный день ушёл из дома и не вернулся. Через семь лет его объявили умершим, хотя искали долго, и по милицейским каналам, и через телевидение. Потом случайно выяснилось, что он живёт послушником в монастыре на Валааме, бороду отрастил семьдесят сантиметров и богу молится — кто-то из знакомых его среди монахов узнал. Мама ваша старуху туда возила, но тот даже выйти к ним отказался. Пару месяцев назад объявился, позвонил нам и оставил свой номер телефона. Сказал, что жениться собирается, а ведь ему далеко за шестьдесят уже. Точно говорят, что «Седина в бороду, бес в ребро». Мы старухе не стали рассказывать, чтобы лишний раз её не расстраивать: она в последнее время совсем плоха была, никого не узнавала. Он ведь с тех пор, как в мир вернулся, ни разу ей не позвонил и не навестил. А как узнал, что матушка представилась, так сразу билет на поезд купил, за наследством едет. Кто ж откажется? Молитвами-то сыт не будешь, да и квартирами боженька не сильно разбрасывается…

Меня удивил Люсин тон: столько в нём было неприкрытого сарказма. Что-то явно произошло между ними, но что? Люся всегда отличалась спокойным, неконфликтным нравом, не любила сплетничать и не злословила в открытую. Да, она не жаловала маминых кавалеров, родственников и даже нас, но чтобы так! Мы ошарашенно переглядывались. Кристина напряглась и закостенела, почуяв предстоящую нелёгкую битву за наследство, когда на кухню, сияя улыбкой, влетела на всех парах мама.

— О чём молчим? Что такое?

Она, действительно, искренне радовалась, когда её девочки собирались вместе под одной крышей, что в последнее время случалось крайне редко.

— Да так, ни о чём. Они спросили меня про Виктора, я рассказала, — Люся выдержала мамин пристальный взгляд и вновь принялась хлопотать по хозяйству.

Мама повернулась к нам:

— Значит, вы всё уже знаете. Завтра познакомимся. Он с невестой приедет на похороны, потом устроим здесь поминки и поговорим по-родственному. Узнаем, на что он рассчитывает.

— На квартиру он рассчитывает, на что ещё? Было бы наивно думать иначе. Учитывая тот факт, что завещания нет, твои права на наследство придётся доказывать через суд; это займёт долгое время, и неизвестно, удастся ли решить дело хотя бы частично в твою пользу. Ты нас даже не предупредила по телефону, когда звала на похороны! — Кристинин голос возмущённо щёлкал на высоких нотах, как будто она стучала ногтями по вощёной бумаге. — Мы с Кирой предполагали определённую сумму, ты же знаешь, а может случиться так, что останемся ни с чем.

— Это ужасно! Как останемся ни с чем? — вторила матери Кира, стрекоча на полтона выше.

Мама опустилась на стул рядом с Кристиной и взяла её за руку.

— Он — наследник первой очереди, мы ничего не можем сделать.

Кристина не унималась — родной брат моего отца не вписывался в схему. Правильная картина мира с выверенными параллелями и перпендикулярами пошатнулась, слегка завалившись на бок, и принять новое положение вещей сестре было необычайно сложно. Обладая прямолинейным целеустремлённым умом, она никак не могла успокоиться и билась лбом о стену с упорством птицы за стеклянной перегородкой. Я устала её слушать и встала.

— Пойду с собаками погуляю, хорошо?

Мама одобрительно махнула рукой, и я пошла к двери, где ко мне присоединилась Карина.

— Ничего, если я с тобой?

Я кивнула.

Уходя, мы слышали настойчивые требования Кристины и Киры продать какую-то другую из трёх маминых квартир, потому что имущественные дела по разделу наследства могут тянуться неимоверно долго, а у них с дочерью почему-то не было времени ждать.

— А нас даже не спросили, — усмехнулась Карина, когда мы вышли на дорогу в сопровождении маминых огромных псин.

Я не знала, соглашаться или нет: старшая сестра заслужила мамины внимание и участие больше, чем мы. Кристина оказалась самой прилежной и внимательной дочерью из всех троих, какими бы ни были её мотивы, и со временем стала намного ближе к маме, чем мы, несмотря на разделяющее их расстояние в семьсот километров между Москвой и Питером. Я отдалилась от семьи по понятным причинам: живу в другой стране и порой забываю, когда у мамы день рождения, но Карина… Она здесь, в Москве, под боком, но — нечастый гость в мамином доме. Кристина появляется на даче в Подмосковье каждые два-три месяца, а Карина, прикрываясь командировками и большим количеством работы, практически не навещает, редко звонит и вообще не балует маму своим вниманием. А когда-то была её любимицей! Мама не раз осторожно жаловалась мне на сестру.

Мы некоторое время шли молча, подчиняясь коллективной собачьей воле, терпеливо стояли у деревьев и столбов электропередач, а через мгновение вновь неслись вслед за собаками, еле успевая переставлять ноги и удерживать в руках поводки. Наконец, я решилась спросить сестру:

— Ты за что-то на неё обижена?

— Не знаю. Не думала. Может быть…

Забавно, что мы обе опять поняли, о ком идёт речь.

— Я иногда думаю, что все мои неприятности — из-за неё. Мне кажется, что многие поступки в своей жизни я совершала лишь ей наперекор, чтобы сделать не так, как она считала нужным.

Я понимала Каринины сомнения и неясные обиды на маму. Даже если можно было бы сложить нас троих столбиком в многоступенчатом примере по математике, мы и тогда не сравнялись бы по сумме с женщиной, которая нас родила. Наша неустроенность, неуверенность, неудовлетворённость собой, одиночество и усталость — всё началось когда-то давно, ещё в детстве. С возрастом мы научились прикрываться личиной сильных самостоятельных женщин, но внутри остались такими же ранимыми, как раньше, стыдящимися собственной слабости и желания поплакаться у кого-то на плече.

— Как-то очень всё по Фрейду получается, тебе не кажется? — хмыкнула я, стараясь разбавить немногословное уныние нашей с сестрой беседы.

— А думаешь, не так? — с надеждой в голосе спросила Карина и повернулась ко мне лицом, несчастная до неприличия, в глазах — печаль побитой собачонки.

Я не выдержала трагичности момента и рассмеялась в голос. Более нелепого трио обойдённых жизнью неудачниц, чем мы, трудно было представить. Мама растила нас в строгом соответствии с традиционным каноном классического женского воспитания, состоявшего из рисования, музыки и танцев: каждой — своё, потому что на весь набор из трёх предметов у нас не хватило бы времени и денег. Кристину она отдала в хореографический кружок, Карину — в художественную школу, а меня — в музыкальную. Если смешать нас троих в одном флаконе, то получилась бы идеальная барышня девятнадцатого века, которая умела бы всего понемногу: танцевать, рисовать и играть на фортепиано. Оставалось только научиться готовить и зарабатывать деньги, чтобы соответствовать веку нынешнему.

Мама просчиталась лишь в одном: у её дочерей не обнаружилось талантов в тех областях, куда она нас направила. Кристину практически сразу выгнали из кружка за полнейшую профнепригодность: сухие трескучие суставы нашей старшенькой ни в какую не хотели растягиваться и сгибаться в нужном направлении. Мамиными стараниями ей удалось просуществовать в кругу подающих надежды юных балерин несколько лет, но финал оказался предсказуемым. Вообразить Кристину, исполняющую батман, было так же сложно, как представить танцующего румбу богомола. Её грация и пластика ограничивались ровной, словно у полированного шкафа, осанкой и длинной, неподвижно вытянутой вверх, сухощавой шеей. Мои музыкальные способности оказались далеки даже от средних. Я была настолько бездарна в музыке, что в первые годы учёбы путала соль-минор с соль-мажором и до сих пор помню, как преподавательница по сольфеджио, пожилая крикливая еврейка с сорванным от многолетней учебной деятельности голосом, хрипло кричала:

— Как звучит? Грустно или весело? Если грустно, то минор, если весело, то мажор!

— Весело, — заикаясь, мямлила я в ответ.

— Почему весело? Где весело? Это?! Весело? — её лицо неумолимо приближалось, увеличиваясь как в объективе фотоаппарата, глаза, неровно подведённые чёрным, не мигая смотрели на меня, голова тряслась от возмущения.

— Грустно, — послушно соглашалась я, шевеля одними губами. Хорошо, что в музыке есть только два оттенка: мажор и минор. Были бы промежуточные, я бы никогда с ними не справилась. А так, шансы ошибиться — всего пятьдесят на пятьдесят, поэтому каждый второй раз я оказывалась права. Можно сказать, что закончила музыкальную школу вничью.

Карина была единственной из нас, кто с удовольствием посещал свою школу: ей нравилось рисовать. У неё далеко не всё получалось, но рисунок с его чёткими математическими пропорциями и перспективой давался ей неплохо. Намного позже выяснилось, что Карина плохо различает цвета и не обладает воображением, но выбор был уже сделан. Она кое-как закончила художественное училище и по совету преподавателя поступила в Академию художеств на искусствоведение. Сейчас сестра работает в двух или трёх галереях, где занимается продажами (Карина прекрасно умеет работать с цифрами). Как-то раз, в одну из наших последних встреч, она со вздохом сказала:

— Надо было мне идти в финансово-экономический. Из меня вышел бы отличный главный бухгалтер.

Я верю в печаль нашей средней сестры: Кристина больше не танцует, я вспоминаю музыкальную школу как кошмарный сон, а Карине приходится каждый день смотреть на чужие картины, которые она продаёт, а не рисует.

На следующий день с утра шёл мелкий моросящий дождик, однотонная пелена облаков растворила солнечный свет и бросила унылую тень на наши и без того невесёлые лица. Мама не сжалилась над нами, и на похороны разрешено было не ехать только Саре и Люсе. Единственными, кого не пришлось уговаривать, были Кира и Кристина: им не терпелось встретиться лицом к лицу с дядюшкой, который обещался подъехать сразу на место. Мама не стала усложнять процесс захоронения и забронировала ячейку в колумбарии того же крематория, где старую каргу полтора дня назад сожгли.

Церемония прошла гладко, без слёз и ненужных слов. Виктор Сергеевич приехал за несколько минут до начала, выкатившись из такси в сопровождении пышной блондинки с высоким шиньоном на голове и ярко-розовыми ногтями на пухлых пальчиках, перетянутых проперёк золотыми кольцами, что делало их похожими на сардельки. Я беззастенчиво принялась разглядывать новоиспечённого родственника и с первого взгляда поняла, что он мне не нравится.

Я не очень люблю людей, постоянно вижу в каждом что-то фальшивое и натянутое, а если нет, то без устали ищу подвох. Дядя Витя показался мне одним из призёров в соревновании на звание самого неприятного человека: в нём всё казалось поддельным и неискренним. Круглолицый и с аккуратно подстриженной бородой, он поражал здоровым благостным видом, с которым не вязались его блестящие, полные, как у кинозвезды, розовые губы. Руки с короткими, словно обрубленными, пальцами были сложены на большом круглом животе; приземистая, вросшая в землю, добротная фигура безобидного здоровяка опиралась на миниатюрные ступни в стоптанных внутрь ботинках детского размера; крошечные глазки беспокойно сновали в самой глубине лица над слащавой влажной улыбкой. Мне никогда не нравилось сочетание маленьких конечностей и крупного тела: в подобной комбинации есть нечто такое, что сродни физическому уродству, и вызывает у меня тягостное брезгливое отвращение, извивающееся жирным кольчатым туловищем мохнатой многоножки.

Из-за плеча Виктора Сергеевича, словно луна, выглядывала его коротконогая спутница с шиньоном и сияла ровной, плоской и совершенно невыразительной физиономией. Её вытаращенные глаза излучали добро и всепрощение, светились сочувствием и смирением, лицо приняло выражение сдержанной скорби. Блондинка показалась мне ещё неприятнее, чем дядюшка. Она так старательно напускала на себя вид девической неиспорченности, что от лицезрения его сводило челюсти, и песок негодования скрипел на зубах. Я давно заметила непреложное правило, распространяющееся исключительно на женщин: чем больше невинности в глазах, тем больше дерьма за душой.

— В скорбный час довелось нам свидеться вновь, сестра, — загудел, словно шмель, Виктор Сергеевич, обращая маслянистый лик в сторону мамы.

Та вздрогнула от неожиданности, с трудом сдерживая подступивший приступ смеха: для законченности образа дядюшке не хватало лишь митры и кадила.

— Здравствуй, Виктор, — осторожно начала она. — А ты очень изменился. Что-то величественное в тебе появилось.

— То не величие, сестра, но смирение и покаяние. Велик лишь Господь, Пастырь наш, мы же — грешны и суетны, и столь малы пред Его величием, что подобны насекомым.

Я испугалась, что он сейчас начнет цитировать Святое Писание или достанет молитвослов, но он ограничился тем, что хмыкнул и вопросительно посмотрел на маму:

— Ну что ж, сестра, пора нам проститься с матерью и предать прах земле. Веди — куда идти нам?

— Конечно, конечно, — засуетилась мама, по-прежнему немного притормаживая с ответами от удивления, но уже несколько более уверенно и твердо, — здесь недалеко, во втором колумбарии. Я решила не устраивать пышные похороны.

— Не одобряю, что от погребения по христианскому обычаю отказалась, но судить не смею — ты по незнанию на то пошла, не по злому умыслу. Не оказалось подле тебя человека, кто наставил бы на путь истинный, научил… — продолжал басить Виктор Сергеевич, вперевалочку следуя за мамой. — Но согласен с тобой: пышность здесь не к чему. Мы знаем, где прах покоиться будет, а в мраморе или граните — не важно. Душа её на небесах, с Создателем, и от этого на сердце у меня радостно.

У мамы каблук подвернулся — так неловко она себя чувствовала.

— Вообще-то, я мраморную табличку заказала, — тихо и даже несколько обиженно пробормотала она. — Я, Вить, больше по материальной части озаботилась, чем по духовной, знаешь ли. Мне материальное несколько ближе, понятнее как-то…

Виктор Сергеевич с жалостью взглянул на маму, как будто она была глупой овечкой, заблудившейся в тёмном дремучем лесу неведения.

— Отпевали? — коротко спросил он.

Пустота и недоумение, появившиеся в маминых глазах, позволили мне понять, что нет. По тому, как она провела рукой по волосам, оборачиваясь лицом к дяде Вите, я безошибочно определила, что сейчас она станет врать.

— В церковь не возили, конечно — дорого, сам понимаешь. Так, на дому договорились. Приходил один, всё, как положено, сделал.

Виктор Сергеевич удовлетворённо кивнул. Я знала, зачем мама соврала — я сама порой вру в подобных ситуациях. Старой карге было безразлично, отпевали её или нет — от неё осталась горстка пепла, а сыну — бальзам на его «благостную душу». За подобное враньё я маму не осуждала, потому что являюсь убеждённым сторонником лжи во спасение.

Наконец, мы пришли к месту захоронения, где, вытянувшись носом вперёд, стоял знакомый мне уже траурный агент. На его трепетно сложенных лодочкой ладонях покоилась похожая на барный шейкер урна с прахом. Неподалёку со скучающим видом курил папиросу служитель крематория, облачённый в огромный серый ватник. К тому времени я настолько промёрзла, что смотрела на его тёплую фуфайку с вожделением. В день похорон было как-то не по-летнему зябко, и дул порывами пронзительный ветер, от которого руки покрывались пупырышками.

Без какой-либо задней мысли я спряталась за широкой спиной Виктора Сергеевича, но блондинка с шиньоном и розовыми ногтями тут же вытеснила меня подальше от его тыльной стороны, орудуя широкими бёдрами. Она метнула в мою сторону цепкий, царапающий взгляд, из которого, как из соляного раствора, моментально выпарились добро и сострадание. Я не настаивала, и она, опомнившись, смущённо улыбнулась мне, обнажив изъеденные кариесом жёлтые зубы.

В действиях блондинки не было смысла: Виктор Сергеевич приходился мне родным дядей, и подозревать племянницу в матримониальных намерениях по отношению к нему, казалось в высшей степени старомодным. По всей видимости, сказалась сила привычки: женщины нередко отказываются «возлюбить ближних», если те одного с нами пола. Невеста дяди защищала свою собственность, завоёванную в нелёгких боях. Она выглядела моложаво, не больше сорока пяти на вид, и обладала определёнными достоинствами, но сомневаюсь, что у неё отбоя не было от кавалеров. А тут — такая удача! Мужчина солидного возраста, не разведённый, без детей и с видами на квартиру в Москве намеревался на ней жениться — достаточный повод для упреждающего удара, просто так, на всякий случай. Когда вижу что-либо подобное, чувствую, как во мне поднимаются самые злорадные чувства. Всё-таки, «Бороться и искать, найти и не сдаваться» — самый женский девиз на свете.

Виктор Сергеевич одобрил мамину мраморную табличку с гравировкой и после церемонии захоронения урны ещё долго стоял в одиночестве перед ячейкой колумбария, крестился, кланялся и шевелил губами. Мы почтительно стояли поодаль, давая возможность блудному сыну попрощаться с почившей матушкой.

Утомившись бить поклоны, он, наконец, присоединился к нам.

— Дочери твои? — дядя кивнул головой в нашу сторону, не сводя с мамы изучающего взгляда, как будто даже немного насмешливого и с явным оттенком превосходства.

Мама, наоборот, робела в его присутствии — что было для неё необычно — и смущённо избегала смотреть ему прямо в глаза. Она представила нас, соблюдая очерёдность нашего появления на свет. Первая — Кристина, вторая — Карина, третья — я.

— А это — Каролина, — с некоторой торжественностью проговорила мама, взяв меня под руку, но тут же стушевалась и, словно оправдываясь, тихо, почти шёпотом добавила, — Серёжина дочка и твоя племянница.

— Как скоротечно время: я помню её совсем крошкой, — снисходительно промурлыкал дядя Витя, причмокивая влажными губами, и обратился ко мне. — Где живёшь? Что делаешь?

— Живу в Лондоне, работаю гидом-переводчиком, — отчиталась я, не понимая причину маминого смущения, но заметив, что дядюшка отбросил высокопарный тон и перешёл на вполне понятный человеческий язык.

Виктор Сергеевич удовлетворённо приподнял бровь:

— В Лондоне? Хм, это хорошо… И гражданство есть?

«Конечно, хорошо, — подумала я. — Одной наследницей меньше». Но вслух ответила:

— Пока нет, но скоро, надеюсь, будет. В этом году хочу сдать тест.

— Возвращаться не собираешься? — продолжал допытываться он.

Я отрицательно покачала головой и при этом была абсолютно честна: возвращаться в Москву у меня не возникало ни малейшего желания. Как большинство иммигрантов, я люблю жаловаться и причитать, потому что переезд в другую страну заражает человека вирусом хронического недовольства новой родиной. Как бы мы ни старались ассимилироваться, мы неизменно остаёмся сторонними наблюдателями, чужаками, которым не рады, и поэтому наделяем себя правом сравнивать и критиковать. Нам не нравится всё: законы, люди, цены и обычаи, но предложи мне хоть сейчас хорошую работу в Москве с зарплатой в три тысячи фунтов и квартиру на Проспекте Мира — я не двинусь с места. Слишком много времени прошло с тех пор, как меня туда занесло. Я успела пустить корни.

Дядюшке понравилась моя позиция — он остался доволен расстановкой сил.

Когда мы садились в машину, я оказалась последней. Дожидаясь своей очереди, чтобы забраться внутрь след за Виктором Сергеевичем и его спутницей, я заметила, как бывший валаамовский послушник смачно схватил блондинку за мягкий зад и сжал пару раз словно резиновую спринцовку. Зардевшаяся невеста радостно ойкнула, из-под накладных ресниц бросила на игривого жениха заговорщицкий взгляд и визгливо хихикнула. «Вот, что значит многолетнее воздержание», — усмехнулась я про себя. Не зря блондинка держит ухо востро — такой может и в сторону вильнуть безо всяких на то оснований. Я скукожилась от прилива неприязни. Жирная многоножка брезгливости вновь зашевелилась, поигрывая кольцами, но вскоре затихла. Вместо этого я услышала ядовитый змеиный шелест простой женской зависти: зубы у меня белые и ровные, а меня давно никто так не подсаживал в машину.

К нашему приезду Люся успела накрыть шикарный стол: салат из свежей зелени и овощей, солёные огурчики и помидорчики, квашеная капуста прошлогоднего засола, нарезанная тонкими ломтиками копчёная колбаса, мягкий ржаной хлеб с тыквенными семечками, дымящаяся пряным укропным ароматом картошечка и запечённая в духовке курица с хрустящей коричневой корочкой. Яства, выставленные в беседке под жидкой тенью маминых садовых деревьев, влекли к себе нескончаемым великолепием сказочного пиршества на скатерти-самобранке. Я несколько лет ничего подобного не ела. Сара, выращенная на обезжиренных йогуртах, тостах с мармеладом и безвкусных овощных смесях из ближайшего супермаркета, беспокойно переводила взгляд с одного блюда на другое, и ноздри на её конопатом английском носу трепетали, как крылья бабочки. Перед запахами Люсиной кухни не мог устоять никто.

— Помянем, как полагается, — забасил довольный Виктор Сергеевич, откупоривая водку.

Женская часть нашей компании принялась за вино и наливку, которые мама готовит каждый год из красной смородины и крепких, наполовину зелёных слив, не вызревавших в подмосковном климате. Только Люся отказалась от дамских напитков и попросила налить себе водки.

— У меня от вина голова болит, — пояснила она.

— Люся вообще очень мало пьёт, — поддержала компаньонку мама. — С её поджелудочной нельзя, беречься надо.

Я захмелела от первого бокала и забыла, что нахожусь на поминках: так мне стало весело. Мамино вино, сладкое, рубиново-красное и прозрачное, как кровавая слеза Богородицы, ударило в виски с головокружительной скоростью. Тело обмякло, конечности приобрели необыкновенную лёгкость. Окидывая гостей и родственников затуманенным взглядом, я заметила, как Сара с восторженным рвением впилась зубами в куриную ножку Люсиного приготовления, цепко зажав её пальчиками с облупившимися чёрными ногтями. Моя милая английская роза с бледными веснушками на носу раскраснелась от удовольствия, и от пренебрежительного равнодушия трудного подростка не осталось и следа. «Сбалансированная диета из овощей и приготовленной на пару низкокалорийной говядины не способствует развитию гармоничной личности», — помнится, подумала я. Отсюда — сомнения и неудовлетворенность, чёрные одежды и раскрашенные синим волосы. Готовь я такую курицу каждый день, моя дочь не стала бы рисовать злобных татуированных мужиков и тонконогих серо-коричневых девочек-убийц с самурайскими мечами за спиной; она бы рисовала пышущих здоровьем карапузов на розовых пони и разноцветных бабочек, кружащих над радужными клумбами из пионов, георгинов и астр.

Второй бокал — и очертания предметов потеряли привычную чёткость. За вторым последовал третий, затем четвёртый, пятый… Взгляд блуждал, смех сделался подчёркнуто-весёлым, щёки горели от возбуждения. Нет, мама, определенно, ведьма или могла бы ей быть! Таким вином опаивали древнегреческих героев, чтобы они забывали дорогу домой. Такое вино стояло перед поэтом, когда он понял, что истина не столь далека, как кажется. Такому вину не жаль было посвятить вечер, а, может быть, и целую жизнь, потому что оно сглаживало шероховатости и размягчало твёрдые принципы. С ним многое казалось возможным.

Все женщины за столом, за исключением Сары и Люси, оказались под сладостным влиянием колдовского пьянящего зелья. Мама, полыхая румянцем на широких монгольских скулах, кричала, перегнувшись через стол:

— Наташенька, возьмите ещё картошечки! Это своя, без пестицидов, я специально две грядочки выращиваю.

Наташей звали блондинку, невесту дяди. Она размахивала руками и широко скалилась во весь пухлый розовый рот, обнажив кривые трухлявые зубы, но сейчас она не казалась мне столь отвратительной, как раньше.

Кристина живо переговаривалась с дядюшкой, который тоже перестал вызывать у меня чувства брезгливости и тревоги, а голос старшей сестры приобрёл удивившую меня мелодичность и приятное крахмальное похрустывание. Кира звенела колокольчиком поверх всех, освободившись от образца для подражания в лице матери: теперь её тонкий высокий голосок напоминал хрустальный звон бокалов в серванте, перемешанный со скрипом первого утреннего снега. Карина украдкой утирала слёзы, забившись в угол, но с её лица не сходила блаженная гримаса восторженной грусти. Движения тел становились всё размашистее, улыбки растягивали щёки подобно средневековым дыбам, волосы падали на лоб влажными прядями, а руки не находили себе места, мечась над столом, словно ветви маминых скрюченных яблонь в непогоду.

Начались хаотичные объятия и поцелуи. Мой взгляд перемещался по параболе вниз, с трудом фокусируясь на лицах. Единственное, что я успела заметить, так это то, что Сара исчезла из-за стола, оставив на тарелке горку обглоданных куриных косточек.

— Спать ушла, — одними губами прошептала Люся, наклонив голову так, чтобы попасть в мою зону резкости.

Я кивнула, с облегчением осознав, что дочь не видит того пьяного безобразия, в которое ринулась её мать.

Начались провалы в памяти, нарушающие последовательность событий, и поэтому одно не обязательно следовало из другого. Внезапно я обнаружила себя сидящей в обнимку с блондинкой Наташей: мы разговаривали о том, как трудно растить детей. У неё оказалось двое от первого неудачного брака, мальчик и девочка. Мы с трудом ворочали распухшими языками, делясь секретами воспитания, и сошлись на том, что «спасибо никто не скажет».

Очередная парабола вниз — и вот я прижимаю к себе плачущую Карину, которая выворачивается наизнанку глубоким, доносящимся из-под диафрагмы воем: «Ведь я же его любила-а-а!..» Потом разбилась тарелка, бокал, и со звоном попадали на пол беседки ножи. Мы хохочем: всё — к счастью и к тому, что, наконец, придут мужчины, которых в нашей жизни так не хватает.

Когда головы начали болтаться из стороны в сторону, как у китайских болванчиков, а руки окончательно отделились от тел, мы запели. Сколько себя помню, мы всегда поём. Начинает мама, её поддерживает Люся, преданная компаньонка и товарищ в горе и в радости, следом подтягиваемся мы. Мама любит петь: у неё негромкий, но совершенно чудный голос, высокий и трепетный, с лёгким присвистом в конце каждой фразы, где нужно перехватить дыхание.

Гори-гори, моя звезда, Звезда любви приветная — Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда…

Люблю эту песню: в ней есть определённость и вера в то, что единственно возможно. Она не оставляет места колебаниям и избавляет от сомнений выбора. С ней можно только по прямой, и шаг в сторону — как предательство.

Карина ревела в голос, размазывая сопли и слёзы по лицу. Кристина подвывала, путая слова и уставившись в одну точку. Блондинка Наташа стояла, пошатываясь, за спиной Виктора Сергеевича, хищно нависала над лысеющей макушкой жениха и цеплялась за пол каблуками, чтобы не упасть. Кира нестройно вытягивала шею, пытаясь не заснуть, но вскоре сдалась: уронила голову на руки и опрокинула на себя початую бутылку сливовой наливки. Во всеобщей суете с солью, которой мы старались присыпать пятно на Кириных блузке и юбке, я вдруг обратила внимание на то, что мама и Виктор Сергеевич выпали из беспорядочного движения за столом и нацелились друг на друга. Краем уха я слышала возмущённые, брошенные с придыханием слова:

— После всего… ты не имеешь права… тридцать лет, и теперь… всё это время я… как могла… Мы договаривались: ты ушёл, я ни слова не сказала…

И шмелиное гудение в ответ:

— Не тебе решать кому… в словах твоих слышу злобу и ненависть… по справедливости и по закону… а как иначе? Столько времени минуло — всё быльём поросло…

Пока мы с сёстрами отводили Киру в дом, Карина потерялась в пути, приткнувшись возле обувного шкафа в прихожей. Кристина уложила дочь на диван и нетвёрдой походкой отправилась к входной двери уговаривать Карину лечь спать. Я некоторое время наблюдала за их движениями, не зная, к чему приложить собственные усилия, и решила вернуться в беседку. С того момента я помнила происходившее лишь урывками. Блондинка Наташа кривила в улыбке расплывшиеся губы и с трудом удерживала глаза открытыми. Дядя Витя опрокидывал рюмку за рюмкой, и было что-то нехорошее, победно-злорадное в выражении его лица. Мамины щёки алели лихорадочным румянцем, скулы заострились, она царапала вилкой по столу, сжав её в тонкой кисти с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Последнее, что осталось у меня в памяти, было Люсино лицо, склонившееся надо мной и плавно покачивающееся. Мамино вино сделало своё дело: одурманенная и обессиленная, я унеслась в стремительном водовороте в бездонную пропасть, провалилась в тишину и темноту, в полнейший вакуум, в котором, вопреки законам физики, безвоздушное пространство продолжало кружиться и вибрировать. Потом щёлкнул невидимый выключатель, словно вырубив разом напряжение, и я потеряла связь с внешним миром.

Меня разбудил громкий, пронзительный визг на одной ноте: женский голос безостановочно верещал, замолкал на долю секунды, чтобы вдохнуть воздуха, и включался вновь, с того самого места, на котором заканчивался мгновение назад.

Я открыла глаза и огляделась: судя по свету и ясной солнечной тишине было часов восемь утра. Дачный посёлок спал, с улицы не доносилось ни звука: не проезжали редкие машины из города, не тарахтели газонокосилки, не слышно было звуков строительства, ведущегося то тут, то там. Я лежала на диване в гостиной первого этажа, одетая, и пустота в голове продолжала своё, теперь уже неторопливое, вращение. Визг не прекращался несколько минут, но постепенно стих, сменившись жалобным всхлипыванием и бессвязными причитаниями. Я села, с трудом приподняв голову от подушки и спустив на пол ноги.

Что вчера было? Как я здесь оказалась? В памяти начали всплывать отрывочные картинки вечернего застолья с песнями и разговорами, и я кисло поморщилась. Чувство стыда, каждый раз накатывающее наутро после обильных возлияний накануне, настойчиво стучало худосочным кулачком в область грудной клетки. На соседнем диване в другом конце гостиной заворочалось чьё-то тело, и, приглядевшись, я узнала Киру.

— Что это? Кто плачет? — спросила она, облизывая пересохшие губы.

Меня не меньше племянницы это интересовало, и я поднялась с дивана навстречу резко качнувшемуся полу. Окружающие предметы заскользили по наклонной плоскости, наваливаясь на меня, но внутренним усилием я заставила их встать на место. Звуки стали отчётливее, взгляд прояснился, походка приобрела уверенность. Плач и всхлипывания доносились из прихожей, куда я направилась, недоумевая, откуда взялось в голосе хнычущей женщины столько ужаса и безысходного отчаяния?

От представшей перед глазами картины похолодело внутри. Я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, потому что колени дрогнули и прогнулись, как от подсечки, а сердце застучало, отзываясь в висках гулкими ударами.

На полу прихожей, у самого подножья лестницы на второй этаж неподвижно лежал Виктор Сергеевич. Его ноги, полусогнутые в коленях, зацепились за нижнюю ступеньку, а левая рука неестественно выгнулась кистью наружу. Один ботинок крошечного тридцатьвосьмого размера с развязанными шнурками сполз со ступни, и был виден серый носок, собравшийся гармошкой. Огромный живот дядюшки топорщился вверх, рубашка перекрутилась набок и торчала из штанов, наполовину расстёгнутая, как будто он начал раздеваться перед сном, но в последний момент передумал. На лице застыло спокойное и умиротворенное выражение, будто он прилёг ненадолго отдохнуть, если бы не одна маленькая деталь: под головой дяди Вити расплылось густое, круглое, цвета креплёного вина пятно, в котором я интуитивно распознала кровь. Я — не доктор скорой помощи, не судмедэксперт, я никогда не видела, как выглядят кровавые пятна на полу за исключением тех, что показывают в детективных сериалах BBC, но это определённо была кровь. Дядюшка лежал совершенно мёртвый, с разбитой вдребезги головой, на полу маминого загородного дома, как, наверное, когда-то мой отец.

На верхней ступеньке лестницы, вцепившись в резные столбики перил, сидела Наташа. Сейчас она только трясла головой и еле слышно всхлипывала, голова безвольно клонилась вниз, а в глазах застыло немое недоумение. Я подошла к телу дядюшки, присела на корточки и взяла его за запястье: хотела пощупать пульс, как всегда делают в кино. Не обнаружив такового, я поводила большим пальцем из стороны в сторону над собственной кистью и нашла ту точку, в которой упрямо бился, подпрыгивая, мой сердечный ритм. Затем я опять взяла дядюшку за руку. Она была тяжёлой и молчаливой, ничто не стучало и не пульсировало в ней, и, как ни старалась я прислушаться и уловить малейшее движение, пальцы нащупывали лишь тишину.

Я посмотрела на Наташу и покачала головой. Блондинка вскрикнула, словно от удара, и опять затихла, продолжая качать головой взад-вперёд в молчаливом согласии. За её спиной у перил появилась мама, и мне на мгновение показалось, что она ожидала увидеть нечто подобное и нисколько не удивилась.

— Как Серёжа, — тихо сказала она, лицо побелело, губы капризно поджались.

Она едва взглянула вниз на тело Виктора Сергеевича и обратилась к кому-то наверху:

— Звони в скорую. И в милицию заодно. Всё равно они должны будут приехать.

— Не пускайте сюда Сару! — внезапно сообразив, закричала я снизу, но было поздно. Бледное личико дочери выглядывало курносым носом на вытянутой шее с другой стороны лестничного проёма. Глаза расширились, почернели и застыли от любопытства и страха.

С отчаянным проворством и скоростью подстреленной пантеры я перемахнула через бездвижное дядюшкино тело, но споткнулась о его задранные домиком ноги и упала. Послышался глухой стук и пронзительный визг Наташи, но я тут же оттолкнулась коленями от мертвеца, вскочила и, не оглядываясь, побежала вверх по лестнице, мимо съёжившейся от ужаса невесты покойного Виктора Сергеевича, мимо бледной собранной мамы и заспанной растрёпанной Люси. Я схватила Сару за руку, оттащила её от перил вглубь холла второго этажа и крепко прижала к себе. Она не сопротивлялась и обняла меня в ответ, зарывшись лицом мне в плечо. Мы не обнимались так несколько лет, довольствуясь ничего не значащими поцелуями в мамином стиле щека-к-щеке, лёгкими ободряющими прикосновениями и похлопываниями по плечу. От неё пахло клубникой, мятой и чем-то ещё, чем-то свежим и пряным: так пахли только что открытые банки квашенной капусты, которые Люся приносила зимой из холодного погреба в тёплую, уютную кухню маминого дома моего детства. Я запустила руку в её волосы, которые так давно не расчесывала и не заплетала в косы, и почувствовала, как из глаз полились градом холодные неудержимые слёзы.

* * *

Следователь оказался молодым и очень симпатичным мужчиной с большими серыми глазами. Все без исключения, даже безмерно скорбящая невеста Виктора Сергеевича, были рады его приходу и говорили без умолку, рассказывая о событиях прошлой ночи. Удивительно, что может сделать с компанией женщин присутствие одного-единственного человека противоположного пола: неприятности забываются, грусть улетучивается на время, и начинается здоровое соперничество за внимание.

Мало кто из нас помнил финал вечера — слишком пьяным оказалось мамино вино из красной смородины, но поучаствовать в разговоре хотелось всем.

— Я ушла часов в двенадцать, — тараторила Кира, — да, мама? Я наливку пролила, помнишь?

— Нет, в половину двенадцатого только Сара пошла спать, — сухо отвечала Кристина, вытягивая шею. — Мы засиделись дольше.

— Я вообще на время не смотрела, — смущённо добавляла Карина. — Мне почему-то так грустно было вчера…

— Сколько же мы сидели?

— Часа три точно.

— Не может быть! Как часа три? Нет, мы сразу потом разошлись. Около двенадцати. Как только я наливку пролила, так и разошлись.

— До состояния, чтобы наливку проливать, нужно было дойти. За полчаса попробуй уложись! — Люся насмешливо смотрела на Киру, которая продолжала уверять, что нисколечко не опьянела и пошла спать по собственной воле, потому что захотела, а не потому, что её увели под руки.

— Мы же потом ещё пели, — вдруг вспомнила я, и знакомый похмельный стыд подкатил к горлу, губы скривились от осознания невозможности что-либо изменить, тело бросило в пот.

Собравшиеся согласно закивали головами. Следователь переводил заинтересованный взгляд с одной из нас на другую и с трудом сдерживал улыбку.

— Вы выпили вчера две пятилитровые бутыли, — безжалостно начала Люся, глядя на нас. — Что вы можете помнить? Я убирала со стола, когда все разошлись, поэтому точно знаю.

Следователь оживился:

— Так вы уходили последней?

— Из нас — да, — невозмутимо ответила Люся. — Я, простите, мужчин не считаю — я только за девочками приучена следить.

Лицо её угрожающе оскалилось, как у собаки, готовой броситься на обидчика.

— Так где же был покойный, простите, Виктор Сергеевич, когда вы уходили? — следователь не сводил с Люси глаз.

— Он остался сидеть за столом, а куда дальше делся — понятия не имею. Я ему не нянька, чтобы до кровати провожать! — в Люсином голосе послышалась плохо скрываемая неприязнь. — Перед ним водки недопитая бутылка стояла, вот он и не уходил. Не возиться же мне с ним было, у него вон — своя сиделка есть.

Люся кивнула на блондинку, которая от таких слов вновь залилась слезами.

— Похоже, что вы его недолюбливаете, дядю вашего, — начал следователь, но Люся не дала ему договорить.

— А за что мне его любить-то? Он мне не дядя и даже не родственник, — её тощая грудь воинственно выпятилась вперёд, лицо приобрело вызывающее выражение. — Свалился, как снег на голову. Тридцать с лишним лет про него слышно не было, а тут, как старуха померла, сразу объявился.

Мама попыталась перевести разговор в другое русло:

— Люся недолюбливала моего покойного мужа, брата Виктора Сергеевича, вы не обращайте внимания.

Симпатичный дознаватель не последовал совету и весь превратился в слух, его глаза пытливо присматривались к каждой из нас по очереди, скользнув без особого интереса лишь по Наташе.

— Думаю, мне придется со всеми побеседовать. Без свидетелей, один на один, — почёсывая подбородок, начал он. — У вас есть отдельная комната?

Люся махнула рукой в сторону злополучной лестницы и злорадно улыбнулась:

— Наверху у нас целых четыре отдельных комнаты, но я бы на вашем месте туда не ходила.

— Что так? — следователь принял заинтригованный вид.

— А то, что лестница наша не очень мужчин жалует, — Люся отрывисто захохотала, сиплый смех вырвался из гортани несколькими приступами кашля, — сыплются они с неё, как груши.

Сероглазый милиционер перевёл взгляд на маму:

— Что, он не первый?

Та глубоко вздохнула и сокрушённо покачала головой.

— Не первый. Словно проклятие какое-то…

Тут не выдержала я:

— Какое проклятие? О чём вы говорите? Может, стоило лестницу поменять, чтобы по ней не так опасно ходить было?

Мама посмотрела на меня с укоризной и загадочно произнесла:

— В том-то и дело, что меняли, несколько лет назад.

Возразить было нечего.

— Дамы, — подытожил следователь, — нам совершенно точно нужно с вами пообщаться с каждой по очереди. И если уж наверх по лестнице вы подниматься не советуете, то скажите, куда мне в таком случае идти.

— Идите в баню, — не задумываясь, ответила Люся.

— Куда, простите?

Следователь замер от неожиданности, нахмурился и беспокойно начал перебирать бумаги, разложенные на столе.

— В баню, — невозмутимо продолжала настаивать Люся. — Там прекрасный предбанник оборудован, со столом, лавочками и кофеваркой — очень удобно. Идёмте, я вас провожу. С меня и начнёте ваш допрос.

Следователь успокоился и заулыбался:

— Ну, я бы не стал называть нашу беседу допросом. Поговорим, вспомним события прошлого вечера, восстановим хронологический порядок…

Люся звонко хлопнула в ладоши и пружинисто встала.

— Называйте, как хотите, мне всё равно. Пойдёмте беседовать. У нас со вчерашнего застолья пирог с красной рыбой остался. Захватить?

Следователь вежливо отказался, и они удалились в баню под призывный лай собак на веранде: с утра никто из нас не вспомнил, что с ними нужно выйти погулять.

Меня следователь вызвал предпоследней, после Киры и перед Наташей. На подходе к бане я ощутила тоскливое будоражащее волнение, которое порой испытываешь, не зная, что тебя ждёт. Следователь сидел за столом вполоборота, подперев голову ладонью левой руки, а правой перебирал бумажки.

— Присаживайтесь, Каролина Сергеевна.

Меня передёрнуло от звука собственного имени в сочетании с отчеством, но что тут сделаешь: как назвали, так и живёшь. Хорошо, что у англичан не принято использовать отчество.

— Кем вам приходился покойный?

— Дядей, как выяснилось несколько дней назад, — я нервничала, как будто была преступницей, которую вот-вот разоблачат и схватят; ладони вспотели, коленка правой ноги нервно подпрыгивала на одном месте, зубы стучали. — Он был родным братом отца, которого я не знала.

— Но вам кажется, что в их смертях есть нечто общее, не так ли?

Я усмехнулась:

— Бесспорно. Они оба упали с одной и той же лестницы.

Следователь с деланой грустью и сочувствием посмотрел на меня в упор.

— Мне кажется, что никто в этом доме особенно не скорбит о смерти вашего дяди, или я ошибаюсь?

Он был до неприличия хорошенький, этот следователь: лет тридцати пяти, широкоплечий, со скульптурными выпуклыми венами на кистях рук, темноволосый и светлокожий. Можно было утонуть в его серых глазах, они манили к себе, просили довериться и рассказать обо всём, что тревожит, обещая с пониманием отнестись к любому, даже самому страшному признанию.

— А как нужно скорбеть о смерти незнакомого человека? Да, неприятно. Жутковато, я бы сказала. Не каждый день видишь труп на полу дома, в котором проснулся. Но скорбеть? Это не тот случай: мы с дядей не успели познакомиться.

— Я вас прекрасно понимаю, просто к слову пришлось.

Следователь спрашивал меня об отце, которого я не знала, о его смерти, которую я не помнила, и о застолье прошлой ночью, о котором у меня сохранились лишь отрывочные воспоминания. Первое волнение прошло, я отвечала спокойно и с искренним желанием рассказать то, что знаю. Мне хотелось говорить с ним, мне нравился звук его голоса.

Я сообщила ему, что когда я уходила минувшим вечером, в беседке оставались мама, Люся, блондинка Наташа и Виктор Сергеевич. Дядюшка много пил, Наташа сидела с остекленевшими глазами, плохо соображая, что происходит; Люся увела меня в дом, придерживая под руку, чтобы я не споткнулась и не упала, а мама, занятая своими мыслями, забыла пожелать мне спокойной ночи, хотя я не была в этом уверена.

— Как вам показалось, никаких споров или ссор за столом не возникло?

В памяти, словно фрагменты полузабытого сна, всплыли мамин шелестящий шёпот и нехорошая ухмылка Виктора Сергеевича, но я предпочла не распространяться по этому поводу.

— Мне кажется, нет.

Следователь отметил что-то в своих бумажках.

— А имущественный вопрос? — после секундной паузы вкрадчиво спросил он. — Квартира на Проспекте Мира — серьёзный повод для ссоры. Завещания нет, неожиданно появляется родной брат, законный наследник, планы рушатся… Есть, от чего разозлиться.

Натянутый разговор между мамой и дядюшкой, который я краем уха подслушала в беседке, и намёк следователя сложились как два плюс два. В голове закопошились сомнения: дядя Витя, действительно, умер очень вовремя, сразу после того, как появился на сцене. Нет человека — нет проблемы. Странное совпадение, удачное стечение обстоятельств или чей-то злой умысел?

Больше кого бы то ни было в смерти новообретённого родственника казалась заинтересованной Кристина. Я живо представила, как худосочная старшая сестра пытается сбить с ног увесистого валаамского послушника, чтобы сбросить его с лестницы, и сомнения улетучились сами собой.

— Такое случается сплошь и рядом: позлились и перестали, — перед глазами коротким эпизодом из чёрно-белого кинофильма промелькнула богомол-Кристина, опутывающая длинными лапками-палочками толстого майского жука-дядю Витю, и я рассмеялась. — Поделили бы как-нибудь. Это всего лишь квартира, а не состояние в миллион долларов.

— Зря вы смеётесь, в нашей стране квартирный вопрос до сих пор очень болезненно решается, — следователь покачал головой. — Родные братья и сёстры порой идут на такое, что с трудом поддаётся объяснению, не говоря о более дальних родственниках. Даже убивают друг друга. Не так давно у нас по делу проходили два брата…

— Подождите, — прервала я рассказ сероглазого милиционера. — Ваши братья и сёстры чем убивают? Лестницей?

— Что, простите?

— Я говорю, чем убивают? Лестницей в загородном доме или всё-таки обычными орудиями убийства: ножами там или пистолетами, или бронзовыми статуэтками, на худой конец?

Следователь заулыбался.

— Согласен, лестница — не совсем традиционное орудие убийства, но с неё можно столкнуть, особенно если жертва не в самом устойчивом состоянии.

— А где гарантия? — я чувствовала нарастающую уверенность в своих словах. — Если человека столкнули, то он будет хвататься за перила, попытается сгруппироваться и совсем не обязательно умрёт. Ну, сломает рёбра, заработает сотрясение или даже что-нибудь посерьёзнее, но в больнице придёт в себя, начнёт говорить и расскажет, кто с ним такое сотворил. Это только в детективных романах один раз стукнул — и покойник. Мы не настолько хрупкие, за жизнь цепляться умеем.

Следователь слушал с вежливым вниманием, не перебивал меня, кивал красивой головой и продолжал улыбаться. На какое-то мгновение у меня появилось необыкновенно приятное чувство: мне показалось, он не хочет, чтобы я уходила. Его взгляд потеплел, лицо приобрело участливое выражение, он смотрел на меня с явным интересом и симпатией. Я занервничала от того, что могла ошибаться в своих предположениях, начала размахивать руками, что я обычно делаю, когда волнуюсь, и поспешила закончить мысль.

— Нет, я не утверждаю. У вас в данной области несравнимо больше опыта, чем у меня, но то, на что вы намекаете, не выдерживает никакой критики. Опять вспоминаются детективные романы, особенно такие, которые издают в мягких обложках и продают в газетных ларьках у метро, честное слово! Кто-то из нас, у кого есть виды на квартиру, решает устранить нежелательного наследника, напаивает его, а потом подстерегает у лестницы, чтобы столкнуть вниз. Поверьте, мы все вчера были в таком состоянии, что без посторонней помощи сами бы по этой лестнице не смогли подняться. Мама, возможно, и Люся — они немного выпили, но вы же их видели! Воробушки просто, в них весу — килограмм по пятьдесят, а то и меньше, и Виктор Сергеевич, дядя, на все сто тридцать потянет… Или тянул, если быть точной.

— Пятьдесят плюс пятьдесят — уже сто, — промурлыкал следователь, водя ручкой по чистому листку бумаги.

— Да-да, конечно! Люся — главный подозреваемый, она недвусмысленно выразила антипатию к покойному. Классика жанра! Только по законам этого самого жанра убийцей должен оказаться тот, на кого меньше всего падает подозрение. Невеста, например, или моя тринадцатилетняя дочь Сара. Или нет! Пусть это будет сосед из дома напротив. Он переехал инкогнито несколько недель назад, а на самом деле является сыном старухи, которого она сдала в детдом, когда была студенткой, чтобы её не исключили из комсомольской организации. Или давайте представим, что это было коллективное убийство, как у Агаты Кристи в «Восточном экспрессе», родственный заговор, где каждый поучаствовал. Можно ещё рассмотреть как рабочую версию тайное женское общество со штаб-квартирой у мамы на даче: скажем, Орден непорочного Единорога, цель которого — истребить мужчин как вид. Эксцентричная семейка озлобленных мужененавистниц и истеричек, ритуалы при свете полной луны и клятвы верности ордену…

Меня начало раздражать собственное настойчивое желание разубедить себя в том, что смерть дядюшки была неслучайной.

— Вы, Каролина Сергеевна, наверное, очень любите детективные романы читать, — примирительно заговорил милиционер, стараясь обратить всё в шутку. — Но семейка у вас и впрямь странная: одни женщины, и мужчины почему-то не задерживаются. Не часто такое встретишь.

Я пожала плечами.

— А по моим наблюдениям, очень часто. Около сорока процентов семей в Великобритании по статистике являются неполными, в России же эта цифра, я уверена, выше. Нас — три сестры, так что в этом нет ничего странного, поскольку в большинстве случаев уходят мужчины.

— Или умирают, — иронично хихикнул следователь, и мне перестало казаться, что он относится ко мне с симпатией.

— И такое случается, — уже со злостью огрызнулась я. — Мы здесь с вами о превратностях жизни собрались поговорить или что? И, кстати, детективы я не люблю читать, так что и в этом вы ошиблись.

Дознаватель скорчил недовольную мину.

— Да нет, конечно, простите. О превратностях жизни поговорим после экспертизы, если понадобится. Так вы считаете, что ваш дядя просто упал с лестницы и всё?

— Упал и всё.

— Ну, хорошо, так и напишем, — следователь помолчал немного и, не поднимая глаз от разложенных по столу бумаг, как бы невзначай спросил. — Ваша дочь по-русски говорит?

Это уже ни в какие ворота не лезло.

— Кто? Сара? Она-то вам зачем? — я подскочила на месте от возмущения. — Может, она тоже дядю с лестницы толкала?

— Не берусь утверждать, — ответил милиционер вкрадчивым тоном, как будто был психиатром и беседовал с пациенткой, которая, согласно записям медицинской карты, подвержена беспричинным вспышкам гнева. — А вот то, что она могла что-то слышать, не исключено.

Мне не хотелось, чтобы Сара приходила в предбанник и разговаривала с ним.

— Нет, она по-русски не говорит и почти ничего не понимает.

Следователь не настаивал.

— Ну, хорошо. С ней я побеседую позже, опять же, если потребуется. Вы ведь пока здесь остаётесь?

Его последняя фраза прозвучала скорее настоятельно, чем вопросительно, и я ответила, что да, конечно. На самом деле, я намеревалась улететь как можно скорее, в понедельник или во вторник — у меня в сумке наверху лежал обратный билет с открытой датой — но следователю я предпочла не рассказывать о своих планах.

— И зря вы злитесь, Каролина Сергеевна, — вдруг ласково, по-дружески, мягким бархатистым голосом добавил он. — В моей профессии нельзя исключать любые версии развития событий. Я бы вам с удовольствием рассказал парочку интересных историй где-нибудь за чашкой кофе, и тогда вы не стали бы меня осуждать за сегодняшние вопросы.

«Значит, всё-таки нравлюсь. Приглашает меня, что ли?» — промелькнуло у меня в голове, и я тотчас же оттаяла, как брикет пломбира, который положили в микроволновку: он сохраняет прямоугольную форму, но становится мягким и пористым изнутри. По всему телу разлилось приятное тепло, и я нежилась в нём, согревая собственное самолюбие.

Следователь отложил ручку и развернулся ко мне в фас.

— Спасибо за ваши ответы, Каролина Сергеевна. Думаю, мы ещё увидимся, а пока зовите убитую горем невесту. Она одна, кажется, осталась?

Вот так: ни полслова больше про кофе, ни очередного намёка на возможную встречу в неформальной обстановке, ничего, только угрожающее «думаю, мы ещё увидимся», прозвучавшее обещанием вывести меня и остальных на чистую воду. Щёки горели так, что, сжав лицо ладонями с обеих сторон, я ощутила их пульсирующий жар. Мне было неловко от осознания нелепости своих подозрений, возникших в разговоре со следователем, и стыдно за глупые мечты о его симпатиях по отношению ко мне.

В гостиной я махнула несчастной Наташе рукой на дверь, чтобы она отправлялась на уединённую беседу с дознавателем, а сама поспешила вверх по лестнице в спальню Сары, где лежала моя сумка. Дрожащими руками я вытащила билет и начала, путаясь в цифрах, набирать номер телефона, когда услышала мамин голос за спиной.

— Что случилось? Кому звонишь?

Я, не объясняя причин, коротко сказала, что хочу улететь на следующий день и что звоню в аэропорт узнать, есть ли места на рейс до Лондона. Мама подошла ближе, поднесла мою руку к своим губам и погладила меня по голове.

— Не торопись так, останься ещё на пару дней. Улетишь в среду, как планировала, ничего страшного. Нам всем сейчас непросто. Вот увидишь, завтра всё образуется.

Мамины прикосновения оказались настолько неожиданными, что я растерялась. Что-то тяготило её, иначе она не стала бы так успокаивать меня — мы никогда, даже в детстве, не обнимались с ней и не целовались. Я сжала в ответ её руку, но когда она ушла, шёпотом, чтобы никто не услышал, всё-таки забронировала места на рейс во вторник в четыре часа дня: дольше оставаться в доме не представлялось для меня возможным.

Вечер воскресенья прошёл как в тумане. Мы не разговаривали, не обедали и не ужинали, а лишь обречённо слонялись из угла в угол, прятались по укромным местам, где нас не было видно, и разбрелись по своим комнатам в девять.

Я долго не могла уснуть, возвращаясь мыслями к событиям последних двух дней. Мне не хотелось думать плохо о родных, но смерть Виктора Сергеевича произошла как по заказу, и этого нельзя было отрицать: он явно мешал и маме, и Кристине — и его не стало. Я по-прежнему не жалела о нём — он был для меня чужим человеком и, к тому же, не вызвал ни грамма симпатии. Я несколько раз задавала себе вопрос, изменится ли моё отношение к маме или сестре, если я узнаю о них нечто ужасное, но ответа не было, как я ни старалась проиграть в воображении возможные сценарии. Не подлежащими сомнению казались лишь две вещи: первое — то, что я хочу побыстрее уехать и поскорее забыть обо всём, и второе — что не жажду торжества справедливости. Ситуация представлялась мне безнадёжной, сомнения не отпускали, и на такой унылой вопросительной ноте я погрузилась в беспокойный сон.

Наступивший день вновь вселил в меня надежду, и ночные подозрения улетучились. О, эта жизнеутверждающая сила утра следующего дня! Не будь её, человечество давным-давно потеряло бы рассудок.