Испытание

Алексеев Николай Иванович

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тяжело вздыхая, паровоз тянул в гору.

Нина Николаевна проснулась и взглянула на сына. Сквозь полумрак предрассветных сумерек разглядела голые Юркины ноги, торчавшие из-под сбившегося одеяла. Она протянула руку и поправила одеяло.

Раннее утро медленно проникало в самые сонные уголки купе. На голубом линолеуме стен появились очертания лилий. В дверном зеркале поплыли позолоченные солнцем облака. На карнизах ярко заблестела полировка.

Нина Николаевна встала, причесалась и вышла в коридор. Остановилась у окна, прикоснулась лбом к приятно холодному стеклу.

Поезд пошел под уклон. За окном пробегали поля и рощи. А деревья, стоявшие близко к железнодорожному полотну, зачастили так, что стало больно глазам. Нина Николаевна невольно опустила веки и задумалась. Беспокойные мысли унесли ее в Москву, к дочери Верушке. Ей вспомнилась их последняя встреча на Москве-реке. Вера была тогда веселая, загорелая, в синем купальном костюме. Вот она хлопнула подругу по плечу, и девочки наперегонки помчались к вышке.

Верушка взбежала по лестнице на самую верхнюю площадку, встала на конец доски, присела, мягко распрямилась и, широко раскинув руки, на мгновение словно повисла в небе…

Нина Николаевна вздрогнула и открыла глаза.

За окном промелькнул семафорный столб, зашипели тормоза, колеса вагона звучно загрохотали на стрелках. По коридору пробежал сухопарый проводник, постучал в крайнее купе.

– Толочин! – выкрикнул он.

Из купе выскочил заспанный толстяк и спросонья натолкнулся на Нину Николаевну.

– Разрешите, гражданочка, – приподнял он шляпу, – мы с вами, наверное, не разойдемся.

Нина Николаевна не ответила – ей было неприятно, когда намекали на ее полноту – и вернулась в купе.

С верхней полки свесилась седая голова Якова Ивановича.

– Какая станция? – охрипшим со сна голосом спросил он.

– Толочин.

Яков Иванович прокашлялся, натянул на плечи одеяло и повернулся к стенке.

Юрка что-то промычал во сне и зачмокал губами. Нина Николаевна поцеловала смешно завихряющиеся на его затылке белесые волосы, шепнула: «Разноглазенький ты мой…» – и, прижавшись к его теплой щеке, уютно устроилась рядом.

В купе снова стало тихо. Лишь равномерно постукивали колеса, на окне жужжала муха, да стакан тонко позванивал о стеклянную пепельницу. Нина Николаевна протянула руку, отодвинула надоедливый стакан. Вдруг в дверь постучали.

На пороге появился рослый полковник-кавалерист. Он поздоровался и поставил на свободное верхнее место небольшой чемодан.

– Далеко ли? – спросил он у Нины Николаевны, поглаживая сложенными в щепотку пальцами темно-русые буденновские усы.

– До Белостока, а там машиной до Бельска.

– А мне недалеко, всего часа два до Минска. Извините, что ворвался в ваше сонное царство…

Новый пассажир достал из кармана портсигар и вышел в коридор. Нина Николаевна перед зеркалом стала торопливо приводить в порядок свою прическу.

– Кто сел? – спросил Яков Иванович, и в зеркале отразился его профиль; короткие, зачесанные назад волосы, большой лоб, прямой нос с чуть припухлыми очертаниями ноздрей, подстриженные усы.

– Ваш брат военный.

– Какую мы станцию проехали?

– Через два часа Минск.

– Пожалуй, можно еще часик поваляться!

Из коридора донесся чей-то басовитый голос. Он показался Якову Ивановичу знакомым: «Добров?» Яков Иванович вспомнил, что Добров действительно служил где-то в этих краях. За дверью снова зазвучал тот же властный бас: «Такой народ нынче растет: не ценят свою профессию. Легко, без жалости с ней расстаются…»

«Ну, конечно, Добров!» – подумал Яков Иванович. Эту фразу он уже не раз слышал от него.

Весной они встретились на полпути от Слуцка до Минска. Добров и ехавшие с ним всадники были запорошены мартовским липучим снегом, и Яков Иванович не сразу узнал его, но, приглядевшись, остановил «газик» и окликнул конного:

– Иван Кузьмич?

Всадник поднял руку, приказывая следовавшим за ним остановиться, и резко повернулся к Железнову. С бурки большими хлопьями посыпался на землю снег.

– Здорово! Куда путь держишь? – приветствовал его Яков Иванович.

Лицо Доброва было мрачнее тучи.

– Куда? Да в штаб округа!.. – И Добров длинно, с кавалерийским вывертом выругался.

– Чего ради?

– Да вот кавалерийскую дивизию в мотострелковую превращают. Конника в «пяхоту» переделывают. – Он презрительно усмехнулся, выговаривая «в пяхоту», сдернул с головы папаху и шлепнул ею по голенищу, обдав Железнова мокрым снегом.

Конь вздрогнул и подался вперед, но Добров сдержал его и, хлопая по мокрой, дымящейся паром шее коня, ласково приговаривал:

– Ну, ну! Что ты, дурак, шарахаешься? Никому тебя не отдам!..

– И зачем же в такую даль на коне?

– Затем, что коня ни на что не променяю!

Яков Иванович начал было развивать перед этим заядлым кавалеристом мысль о том, что теперь век моторов и рано или поздно слезать с коня придется, но Добров сокрушенно покачал головой:

– Хороший ты был, Железнов, до академии командир, а теперь – никуда!.. Набекрень она тебе мозги поставила. Не от души, а от учености говоришь. Душу конника тебе не понять! – И, выругавшись по своему обыкновению, добавил: – Это ты мог легко расстаться со своей специальностью сапера… А конник коня и клинок не променяет на паршивый гудок. – Он ткнул пальцем в сторону машины, шевельнул поводом, качнулся в седле, и конь послушно пошел рысцой…

Вспомнив об этой встрече, Яков Иванович невольно про себя назвал Доброва чудаком.

Из коридора снова загрохотал его голос: «Замундштучить – и пойдет. Да не только пойдет, а и запляшет!»

Зеркальная дверь отползла в сторону, и в проеме появился ослепленный лучами солнца широкоплечий, стройный Добров.

– Иван Кузьмич, здравствуй! – приветствовал его Яков Иванович.

Добров вначале смутился, не разглядев, кто его окликает, и, прикрываясь от яркого солнца ладонью, подошел почти вплотную.

– Железнов? Здорово! Ты откуда? – И, зажав в своих здоровенных лапах протянутую Железновым руку, не дожидаясь ответа, забасил: – Знаешь, Железнов, после нашей последней встречи чувствую себя перед тобой виноватым… Характер у меня проклятый. Из-за него когда-нибудь сломаю себе голову…

– Ну, чего вспоминать!.. – попытался прервать неприятный разговор Яков Иванович, но Добров продолжал:

– А я не забывал. Сразу же, как ты тогда отъехал, я хотел было, понимаешь, тебя догнать…

Железнов досадливо поморщился:

– Ради встречи давай не будем вспоминать!

– Давай не будем! – Добров хлопнул его по плечу и, кивнув головой в сторону вышедших в коридор Нины Николаевны и Юры, спросил шепотом: – Твои?

– Мои. Жена и сын, – слезая с полки, ответил Яков Иванович. Доставая сапоги, он наклонился, поседевшие волосы упали на лоб, обнажив рубец немного выше правого уха. Добров это заметил. «Боевой товарищ», – подумал он.

– Ты все там, в Бресте, по демаркации границы?

– И да и нет. А вернее сказать – пока не знаю. Собираются назначить меня в штаб округа, в оперативный отдел, а я хочу в строй, – признался Железнов.

– Ага!.. – хлопнув себя по коленям, Добров неожиданно загоготал. – В строй, говоришь!.. А в эту контору не хочешь?.. Правильно делаешь!

Яков Иванович помолчал немного. Его покоробило неуместное сравнение штаба с конторой.

– Если здраво рассудить, то меня и это устраивает. Конечно, больше тянет работать с людьми…

– А здесь, с бумагами, тихо… Скомандуешь им: «В сейф – арш!» – и они моментально там. И спокойно. Чепе не сделают… А люди, они ведь беспокойные, на замок их не закроешь!.. – Добров усмехнулся. – Хотя в большой конторе и спокойно, но я туда ни за какие коврижки не пойду! То ли дело в войсках: на твоих глазах люди растут, мужают, овладевают кавалерийской ездой, ловкостью обращения с клинком. Повел людей в атаку, – Добров покрутил над головой кистью руки, словно держал в ней клинок, – и понеслась за тобой лава. В этом лихом порыве чувствуешь силу… Как бы это сказать?.. силу своего влияния… свою волю, чувствуешь молодость людей, их удалую лихость и сам становишься таким же молодым, лихим и сильным. Кра-со-та!

– Красота-то красота… – Железнов помялся. – Но ты, Иван Кузьмич, зря так обидно говоришь о штабе. Это у тебя, дружище… Только ты уж не сердись на меня, я говорю по-товарищески, от души…

– А ты без реверансов, я не барышня, – перебил Добров, – рубай прямо с плеча!..

– Это у тебя, – Железнов чуть было не сказал «от некультурности», но удержался, – от незнания штабной работы…

– Ее работы, а службы, – поправил Добров.

– Я тоже хочу в строй. И даже очень хочу… А вот Алексашин мне определил другую судьбу: «Вас, товарищ Железнов, – говорит он, – обучили для того, чтобы вы работали над большими оперативными вопросами…»

– Ах, этот Алексашин! – Добров покрутил пальцами свой ус. – Многим он линию испортил!.. Вот вчера получил приказ сдать коней, моего Коршуна!.. Да скорее я помру, чем его отдам!..

Оба закурили и вышли из купе. Железнов остановился у открытого окна. Добров выпустил в окно густую струю папиросного дыма.

– Ну, хорошо, – продолжал он, – я сам знаю, что сейчас век моторов и тому подобное… Ну и формируй, пожалуйста, новые мотодивизии, назначай туда молодежь… – словом, тех, кто на коня сесть боится. Но не трогай нас, конармейцев, не лишай нас любимого дела! – Он круто повернулся к Железнову: – Так нет, сунули в эту мехпехоту да еще говорят: «Радуйся, это тебе честь оказана!..»

– А ведь это действительно честь, Иван Кузьмич, – мягко возразил Железнов. – Ты же знаешь, что у этих войск большое будущее…

– Я не против механизированных войск, – перебил его Добров, – но против расформирования прославленных в гражданской войне кавалерийских дивизий. Считаю, что это ляпсус Генштаба, и меня в этом переубедить невозможно.

– А знаешь, Иван Кузьмич, мне кажется, тебе новая служба понравится!..

В серых глазах Доброва показались огоньки, и он отрицательно покачал головой:

– Эх ты, генштабист! Не понимаешь души старого кавалериста!.. Ты в конном строю в атаку ходил? Через хребты гор переваливал? По степям и лесам за бандитами гонялся? Вместе с конем голод и холод делил?..

– Ну что ты налетел на меня? – добродушно запротестовал Железнов, подняв обе руки кверху. – Сдаюсь! Сдаюсь во избежание напрасного кровопролития…

– Ну это у меня сорвалось! – виновато улыбнулся Добров. – Уж очень твои рассуждения похожи на рассуждения Алексашина да теперешнего моего комдива и им присных. Но я не отступлю: либо пусть назначают в конницу, либо увольняют!..

– Это уж ты зря! – холодно заметил Яков Иванович. – Рано в отставку собрался, старина! На границе фашисты… – Яков Иванович оглянулся по сторонам и, убедившись, что их никто не слышит, тихо спросил: – Ты веришь их клятвам? – Добров покачал головой. – Следовательно… – Железнов хотел что-то еще добавить, но Добров его уже не слушал. Он высунулся по пояс из окна, подставил лицо прохладному встречному ветру.

За окном замелькали сосновые кроны знакомых минских лесов.

– Подъезжаем, Железнов! – крикнул Добров.

По коридору шла посвежевшая после умывания Нина Николаевна.

– Знакомься, Иван Кузьмич, – моя жена, – представил Железнов.

– Мы уже виделись, – Добров четко, по-военному повернулся к Нине Николаевне, звякнул шпорами и слегка наклонил голову: – Добров, Иван Кузьмич.

– Садитесь с нами завтракать, – пригласила Нина Николаевна.

– Завтракать поздно! Сейчас Минск. – Войдя в купе, Добров протянул руку Юре, который с восхищением уставился на его орден Красного Знамени.

Яков Иванович кивнул на окно:

– А вот и Минск!

Юра прильнул к стеклу.

– Папа, что там на горе? Вон белое здание с колоннами… А там, где флаг, что? А Дворец пионеров в Минске есть? – расспрашивал он отца.

К переезду по сверкающим рельсам подходил трамвай. У пестрого шлагбаума поблескивали фарами машины. Вдали дымили трубы завода.

Поезд громыхал на стрелках. Яков Иванович через голову сына с волнением вглядывался в знакомые черты встающего перед ними города.

– Я помню Минск в двадцатом году, и даже чуть позже, – сказал он Доброву. – Я ведь на этом фронте в гражданскую воевал. Тогда это был грязный нищий город, с разбитыми мостовыми. Теперь вон как растет!..

Поезд все больше замедлял ход и наконец остановился возле нового, недавно построенного вокзала.

Добров, держа в руке фуражку по-уставному, снова издал шпорами «малиновый звон» и наклонил голову. Нина Николаевна протянула ему руку. Добров пожал ее, надел фуражку и только тогда взял чемоданчик. Яков Иванович и Юра вышли на перрон проводить его.

Часы показывали половину одиннадцатого, но в тени вагонов еще чувствовалась утренняя прохлада. Людской поток тянулся туда, где над металлической аркой большими буквами было написано: «Выход в город». Чтобы избежать толчеи, Добров решил пройти служебным ходом. Он остановил Железнова неподалеку от международного вагона. У входа в этот вагон, расставив ноги и заложив руки в карманы, стоял сухопарый, одетый по-иностранному пассажир, сквозь большие очки в черной оправе он внимательно рассматривал проходивших.

– Где-то я, кажется, видел этого человека, – сказал Доброву Яков Иванович.

И вспомнил: нависшие, густые темные брови, немного скривленный нос с горбинкой, широкий рот, большой подбородок и эта манера держать руки в карманах – конечно, перед ними один из тех иностранных корреспондентов, что крутились среди русских на банкете, устроенном германской стороной в Бресте в связи с завершением работы демаркационной комиссии.

…Покачиваясь, словно пьяный, сновал тогда этот человек от стола к столу, подсаживался к советским офицерам и каждому говорил, что любит Россию за ее величие и силу и что его душа всегда принадлежит русским: «Если придется вам быть в Берлине, буду очень рад!..» Подсел он тогда и к Железнову, стал навязывать свое знакомство.

Якоз Иванович вполголоса рассказал Доброву об этой встрече на банкете:

– Отрекомендовался он, насколько я помню, корреспондентом американской газеты в Берлине Стивенсоном. Хорошо говорит по-русски. Немного с акцентом, но хорошо. «Я вас встречу по-русски блинами с икрой, московской горькой, пластинками Лещенко. Кутнем по-настоящему…»

– Будь я на твоем месте, я бы ему нос выправил… – Добров бросил сердитый взгляд в сторону иностранца.

– Нельзя, Иван Кузьмич: дипломатия.

Друзья распрощались. Яков Иванович пожал Доброву руку. Юра отсалютовал по-пионерски.

– Желаю вернуться в кавалерию! – сказал Яков Иванович.

– Ты смеешься надо мной? Или действительно от души? – покосился на него Добров.

– От всего сердца.

– Ну, тогда, казак, бывай здоров! – и, еще раз крепко пожав руку Якову Ивановичу, Добров скрылся в больших дверях вокзала.

Из вокзального ресторана к составу мчалась бойкая девушка в белой накрахмаленной наколке, с подносом, накрытым салфеткой. Голосисто выкрикивала: «Горячий кофе! Пирожки с рисом, с яйцами! Бутерброды! Все для завтрака!»

– Девушка, – окликнул ее Яков Иванович, – занесите нам в пятый вагон.

В Белосток приехали вечером. Не успел поезд остановиться, как в купе влетел шофер Железнова Польщиков, жизнерадостный, в фуражке на затылке.

– Здравствуйте, товарищ полковник, с приездом!

– Сашка! – Юра бросился к нему на шею и, мгновенно подтянувшись на руках, чмокнул его в щеку.

Если Нина Николаевна этого молодого силача шофера называла «товарищ Польщиков», а бабушка Аграфена Игнатьевна величала «Александр Никифорович», то Юра, в знак верной дружбы, обращался к нему на «ты» и называл не иначе как Сашкой.

Польщиков не обижался и, в свою очередь, звал юного приятеля Юркой.

– Как мама? Здорова? – спросила Нина Николаевна у Польщикова.

– Аграфена Игнатьевна здорова. Со вчерашнего дня все хлопочет. Сегодня с утра пироги пекла, гуся жарила…

Польщиков взял чемодан и пошел к выходу из вагона.

Через полтора часа Железновы были уже в Бельске.

Услышав знакомый гудок машины, Аграфена Игнатьевна засеменила вниз по лестнице.

Впереди нее, перепрыгивая через ступеньки, бежали дети соседей Валентиновых – восьмилетняя Дуся и Ваня, Юрин ровесник. Они бросились к вышедшему из машины Юре и наперебой торопливо стали рассказывать ему о том, что видели и слышали за последнее время.

– Маруська окотилась, – говорила Дуся, – котятки масенькие-масенькие… Уже глядят…

– Вчера за городом немец летал! – шептал Ваня. – Дуське не проговорись! Знаешь сам: девчонка, проболтается.

А та, уже не обращая на них внимания, прыгала перед взрослыми, хлопала в ладоши и звонко выкрикивала: «Здравствуйте! Здравствуйте!»

– Ах ты, дорогой мой. Загорел-то как!.. – бросилась целовать внука Аграфена Игнатьевна.

Ребята быстро поднялись по лестнице и первыми влетели в распахнутые двери квартиры. Все здесь сияло чистотой, во всем чувствовалась заботливая рука Аграфены Игнатьевны: в столовой был накрыт стол, в спальне на кроватях лежало для смены чистое белье, нагретая ванна дышала жаром.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Остаток отпуска Яков Иванович проводил дома. С утра забирал Юру, валентиновских ребят и со всей компанией отправлялся то в поле, то в лес, то на реку. На счастье, дни удались погожие, солнечные.

За несколько дней до конца отпуска из штаба армии прислали сложную тактическую задачу. Хотя времени на решение дано было достаточно, Яков Иванович, по свойству своего беспокойного характера, в тот же день углубился в ее изучение. Прогулки с ребятами волей-неволей прекратились, задача занимала все его мысли.

Вот и сейчас он стоял у распахнутого окна, вглядываясь в далекий, сгущавшийся над крышами домов сизоватый сумрак вечера, и рисовал в своем воображении большую реку, которую по условиям задачи ему надо было форсировать. Он невольно представлял себе широкий, полный темными водами Буг, на берегу которого провел в командировке много недель, и, в какой уже раз, снова задал себе вопрос: кто же там, за темной полосой горизонта, – друг или враг? Можно ли верить договору о дружбе и последним заверениям немцев?

Ему хотелось верить. Но все, что он видел, работая на границе, убеждало его в обратном.

Однажды Яков Иванович не вытерпел и прекратил раскопку захороненных в приграничном районе немецких солдат, погибших в боях с поляками в сентябре 1939 года. Прекращение работ по раскопке вызвало с немецкой стороны протест. Начальство сделало Железнову предупреждение.

– Товарищ генерал, да там же открытый шпионаж! – оправдывая свой поступок, доказывал Железнов. – Вы думаете, фашисты выкопают эти трупы ради человеколюбия? Ради любви к своему солдату? Если бы это было так, они уже давно бы все закончили и уехали в Германию. Фашистов интересуют наши укрепленные районы, наши фортификационные сооружения. Делая вид, что раскапывают могилы своих солдат, они глазеют на наши огневые точки. Заберутся на самую вершину холма, якобы для того, чтобы отдохнуть, и оттуда бесстыдно смотрят, что строят красноармейцы. Да разве можно такое терпеть?..

И сейчас, глядя на темнеющий запад, Железнов думал о том, что фашизм никогда не будет другом советских людей. Еще свежо было в памяти Якова Ивановича то тяжелое в его жизни время, когда из-за брата Павла, попавшего в лапы матерого фашистского разведчика Пауля Бергмана, ему с 1936 по 1938 год пришлось быть на положении заклейменного, поплатиться своим призванием, любимым делом и службой, начать снова с командира роты и после пережитых мытарств даже это считать за счастье!

Яков Иванович отогнал от себя мрачные воспоминания, отошел от окна и снова уселся за подсчеты. Считал и пересчитывал он с такой настойчивостью, как будто от решения этой задачи зависела важнейшая проблема советской стратегии. Однако закон Архимеда, открытый за три века до нашей эры, был неумолим: переправочные средства, указанные в задаче, не обеспечивали переправы стрелкового корпуса.

Требовалась необычайная изобретательность в использовании этих средств.

Яков Иванович любил решать такие задачи и с удовольствием занимался запутанными, сложными вычислениями.

Внезапный сквознячок подхватил и разметал по комнате листы исписанной бумаги. Железнов оглянулся. В дверях стоял посыльный-связист из штаба дивизии. Он вручил Железнову телеграмму.

– Что за телеграмма? – всполошилась Нина Николаевна.

– Вызывают в Минск, к командующему, – ответил Яков Иванович, собирая с пола разлетевшиеся бумаги. – Наверное, за назначением.

– Просись в Москву, в Главный штаб или на научную работу. Ведь годы твои не маленькие… Да и Верушка там одна…

– Хорошо, Нинуша, хорошо!..

– Что ты машешь рукой, словно от осы отбиваешься, – не унималась Нина Николаевна. – Я видела, как там, на перроне, в Москве за ней два молодца увивались!..

– Ну и что же? Она ведь не девочка.

– Не девочка?! – укоризненно повторила Нина Николаевна. Ее особенно волновало то, что Вера, вопреки ее желанию, избрала авиационный институт. «Это значит самолеты, а там, глядишь, и с парашютом, чего доброго, прыгать станет!..» – эта мысль постоянно беспокоила ее материнское сердце. – Как же не девочка? Ведь она так молода, неопытна, долго ли до беды… Нам надо быть к ней поближе! Садись сейчас же вот здесь, – она хлопнула ладонью по столу, – и пиши рапорт командующему!

– Брось, Нина, глупости говорить! Никакого я рапорта писать не собираюсь. – И для успокоения добавил: – Вот когда буду у командующего – попрошу.

В комнату снова ворвался сквозняк, а с ним влетел запыхавшийся Юра.

– Папа! Ты едешь в Минск? Возьми меня с собой. Я буду себя хорошо вести, вот честное пионерское! – Он смотрел на отца такими умоляющими глазами, что отказать было трудно.

– А что скажет мама?

– Мама?.. – Юра бросился к матери и прижался к ее груди: – Мамочка… Вот честное пионерское, буду вести себя так, как ты скажешь. От Сашки никуда не отойду!..

Озабоченная своими мыслями, Нина Николаевна положила руку на голову сына!

– Погоди, Юрок, не до этого.

Юра сразу захныкал, и Нина Николаевна машинально промолвила:

– Ну ладно, ладно!

Тут же она ощутила на своей щеке жаркий поцелуй сына.

Затем хлопнула дверь, и за ней зазвенел радостный голос Юры:

– Еду в Минск!..

…Яков Иванович выехал из Бельска на рассвете и только часам к четырем прибыл в Минск.

Помощник командующего генерал Михайлин сразу же принял его.

– По моему вызову приехали?

– Так точно, по вашей телеграмме.

Генерал внимательно поглядел на Железнова, раскрыл большую папку и развернул схему:

– Я вас вызвал по заданию командующего. Поедете в командировку. Местность на границе хорошо знаете?

– За полтора года работы в комиссии облазил все уголки.

Генерал встал и подошел к висящей на стене карте. Синим и красным карандашами на ней была резко обозначена граница.

– Вот, – он показал на большой зеленый клин, как бы втиснутый на юго-восток от Августова. – Имеются сведения, что в этот район пришла новая немецкая дивизия. Хотя немцы объясняют это тем, что на нашей границе спокойно и их войска могут здесь отдохнуть от боев в Западной Европе, нам все же надо быть начеку.

Наступило молчание.

– А по-моему, товарищ генерал, эти объяснения – просто обман.

Михайлин был того же мнения, однако его служебное положение не позволяло ему откровенно высказать свои мысли.

– Взгляните на этот Августовский клин и на другую точку у Бреста. Вы видите, какой большой дугой к западу легла между ними граница. На мой взгляд, Августовская пуща и Брестский выступ – прекрасные плацдармы для наступления и окружения наших войск, которые находятся внутри этой дуги: в районах Граева, Ломжи, Дрогичина, Белостока, Бреста. Поэтому, товарищ полковник, мы должны на этом направлении немедленно привести наши оборонительные рубежи в полную боевую готовность.

Поведение немцев на границе очень тревожило генерала Михайлина. Он решил сам проехать по оборонительным рубежам и организовать дело так, чтобы первую очередь сооружений закончить не позднее начала июля, а остаток месяца употребить на сколачивание и обучение воинских частей укрепрайонов. Он считал своим неотложным долгом доказать Верховному Командованию необходимость подобных мер.

Разговор прервал адъютант. Он вошел в кабинет и передал Михайлину срочные телеграммы.

Прочтя первую из них про себя, генерал побагровел, выругался и, сложив ее пополам, положил под пресс.

Это был ответ на его предложение Генштабу. Михайлин просил у Генштаба разрешения ускорить приведение в боевую готовность приграничных укрепленных районов. Генштаб же в своей телеграмме сообщил, что сроки этих работ остаются без изменений.

Другую телеграмму он прочел вслух.

– Видите, что творится? – с возмущением сказал он Железнову. – Истребителей наших они не боятся: ведь им стрелять запрещено. «Ястребки» вокруг немецкого самолета крутятся, а ему что? То спустится, то вбок возьмет, а там, глядишь, граница – он дома. Что прикажете с ним делать?

– Стрелять! Надо же наконец заставить их выполнять договор! – сказал Железнов.

– Я тоже за это, товарищ полковник, но… нельзя!

Генерал подошел к столу и предложил Железнову сесть.

– Работаете сейчас над чем-нибудь? – спросил он, взял перо и поставил свою фамилию под предписанием, которое было заготовлено для Железнова.

– Работаю, товарищ генерал.

– Над чем?

– Над задачей, присланной штабом округа. Форсирование больших рек стрелковым корпусом.

– Ну и как?

– Трудно. Уж очень много расчетов. Самое сложное – это переправа танков. Средств переправочных дано мало, а танков много…

– Не хочется вас огорчать, но надо сказать, что сейчас на вооружение поступили более мощные танки, и они тяжелее существующих.

– Что вы говорите! – воскликнул Железнов. – Вот видите, новые трудности! Придется опять все снова пересчитывать.

– А вы не падайте духом. Решайте смелее! Ведь в принципе можно решить?

– Нет, товарищ генерал, здесь общий принцип не поможет. С увеличением веса танка меняются и подъемные средства переправ. Закон Архимеда всесилен, и ничего с ним не поделаешь.

– И все равно не унывайте! Тема очень актуальная, и ваше решение подскажет, какие же в конце концов нужны понтоны и переправочные парки. Может быть, и что-нибудь новое на ум придет. А для расчетов все же рекомендую взять тоннаж новых танков. – Михайлин поднялся и подошел к Железнову. – Кстати, мы сделали Наркому предложение о том, чтобы назначить вас сюда, в штаб округа. Так что вернетесь из командировки и заканчивать задачу будете, видимо, уже здесь. Я хотел, чтобы вы возглавили отдел укрепрайонов, но штаб решил использовать вас в оперативном отделе.

Он подал Железнову предписание:

– Поставленная задача вам ясна?

– Так точно, товарищ генерал. Все ясно!

Михайлин пожал Якову Ивановичу руку:

– Желаю вам всего хорошего. На днях буду на вашем участке. Если у вас возникнут вопросы, там на месте их и разрешим.

Яков Иванович вышел со смешанным чувством радости и беспокойства. Его радовало, что наконец-то он будет работать в этом большом штабе, где сможет полностью применить знания, полученные в академии Генштаба.

На улице к нему бросился Юра, поджидавший отца возле машины.

– Получил назначение? – повторил он услышанные от матери слова. – В Москву?

– Нет, пока не получил. В командировку, Юрик, ехать нужно.

– А назначение?..

– Назначение скоро будет. – Яков Иванович обхватил левой рукой сына за плечи и зашагал с ним к машине. – Поехали, товарищ Польщиков. Во Дворец пионеров.

– Папочка!.. – Юра захлопал в ладоши.

– Рад?

– Очень рад, товарищ полковник! – отрапортовал Юра, приложив руку к своей матросской бескозырке.

Когда они уже выехали на главную, Советскую улицу, он спросил:

– Что же мы скажем маме?

– А вот так, сынок, и скажем: пока еще назначения нет.

– А ты просил, чтобы тебя в Москву?..

– Просил, – впервые солгал сыну Яков Иванович.

– Раз просил, то уж назначат!..

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Закрыв за дочерью дверь, Аграфена Игнатьевна окинула кухню хозяйским взглядом: все ли в порядке. Сняла с себя передник и повесила за дверью. Дневные заботы кончились, и она пошла в столовую отдохнуть за вязанием в любимом кресле.

В открытые настежь окна веял легкий ветерок, чуть покачивая цветы на подоконнике. Положив вязанье на колени, Аграфена Игнатьевна откинула голову на высокую спинку бархатного кресла и как бы забылась, распластав по подлокотникам натруженные руки. «Яков-то? Да ей и лучшего мужа желать не надо. Живем, что у Христа за пазухой – всего вдоволь. Не то, что мы в проклятое – при царе – время…»

Она невольно вспомнила свое далекое прошлое: горемычное житье впроголодь, тяготы безработицы – все то, что было четверть века назад. Она вновь увидела перед собой маленький домик с палисадничком. Как ей был дорог этот домик, где она прожила свою несладкую жизнь и в тяжких заботах вырастила детей!

И будто снова зазвучал рядом взволнованный голос дочери: «Там, на Смоленском, с забастовщиками Яшу арестовали… Он шел с Ильей Семенычем… у самого Семянникова завода на них налетели жандармы. Яша выхватил у Ильи Семеныча знамя и понес…»

Аграфена Игнатьевна вздрогнула и приоткрыла глаза. Сердце билось часто, тревожно, как и тогда. Она вспомнила, как, переполошившись, побежала в сарай, где Яков прятал запрещенные книжки…

Воспоминания вдруг прервались. За окном зазвенели ребячьи голоса.

Пересиливая дремоту, Аграфена Игнатьевна потянулась к подоконнику. Во дворе дрались ребята. По бескозырке на светлой голове одного из мальчишек в толпе она узнала внука.

– Я тебе покажу, какой я разноглазый! – крикнул Юра и с размаху ударил черноголового мальчугана.

К ужасу бабушки, вся толпа ребят навалилась на Юру и вместе с ним рухнула на землю.

– Стойте! Не смейте! Я вам сейчас, стервецы! – Аграфена Игнатьевна стучала своим маленьким старушечьим кулачком по подоконнику. – Юра, сейчас же домой!

Юра вынырнул из кучи ребят, оглянулся на окно и, махнув бабушке рукой, снова схватился с мальчишками: одного пихнул, второго прижал к стене и стал трясти за грудь. Ошеломленные таким оборотом дела, ребята опомнились только тогда, когда Юра поднял бескозырку, стряхнул с нее землю и зашагал к воротам.

– Беги! Домой беги! – истошно закричала бабушка, когда вся ватага бросилась за Юрой.

Но он, круто повернувшись, пошел мальчишкам навстречу. Тут Аграфена Игнатьевна не выдержала и побежала на лестницу.

В это время к дому подъехал Яков Иванович.

– Ты чего такой красный? – остановил он сына. Увидев высыпавшую за ворота ватагу, отец все понял.

– Драка? Эх ты, пионер! – Он подтолкнул Юру в парадное.

– Чего толкаешься?! – обиделся на отца Юра, остановился в темном углу лестницы и забормотал сквозь слезы: – Я им покажу, как дразниться! Так дам, что за Бугом слышно будет…

– Вот я тебе сейчас дам – так это точно! – Яков Иванович потянул сына за собой. – Живо домой!..

Сверху раздался голос бабушки:

– Покажи ему, Яшенька! Совсем от рук отбился, сорванец!..

– Ты бы послушал, как они дразнятся, так тоже бы дал сдачи! – закричал Юра.

При этих словах Яков Иванович невольно вспомнил, как его в детстве по-разному обзывали. И он так же, как Юра, бил обижавших его ребят. Но тогда за него, сироту, заступиться было некому… Почему же дразнят Юрку? Может быть, потому, что редко видят его с отцом, считают беззащитным? Как захотелось Якову Ивановичу надрать за сына уши этим сорванцам!

Он повернулся к Юре, притянул к себе и спросил:

– Ну, ты им дал как следует?

Юра, удивленный такой переменой в отце, нерешительно протянул:

– По первое число!

Увидев их обнявшимися, Аграфена Игнатьевна развела руками.

– Вот так сами и портите детей!.. – возмутилась она и в сердцах хлопнула дверью.

После ужина Нина Николаевна стала собирать мужа в дорогу. В большой чемодан положила надувную подушку, нитки, иголки, принадлежности для мытья и бритья. Маленький чемоданчик наполнился съестным. Среди копченостей, масла, сахара и прочей снеди оказалась еще и баночка клубничного варенья.

– Ну, милые вы мои, это же на целый месяц хватит!.. – запротестовал Яков Иванович. Но теща с Ниной действовали единым фронтом.

– Едешь на день, бери хлеба на неделю! – сказала Аграфена Игнатьевна. И Яков Иванович понял, что сопротивление бесполезно.

Когда все улеглись спать, Яков Иванович еще долго стоял у открытого окна. Он смотрел, как вдалеке в домах переливаются огни, вдыхал свежий ночной воздух.

Вдруг где-то поблизости раздались звуки рояля.

– Яша, – сонным голосом позвала жена, – тебе ведь рано вставать!

– Больно ночь хороша, Нина. Иди-ка сюда!

Нина Николаевна накинула халат, подошла к нему. Встала рядом. Он обнял ее.

Заглядывая ему в глаза, она улыбнулась:

– Непутевый ты у меня!.. Такой же, как когда-то. И годы на тебя не действуют.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Всю дорогу Польщиков за рулем мурлыкал один и тот же мотив.

На большаке, неподалеку от деревни Зломысел, из-за кустов показались два конных пограничника. Они остановили машину. Загорелый, весь в пыли сержант нагнулся с седла и попросил Железнова предъявить документы.

– Не знаете ли вы, где штаб батальона стрелкового полка? – выйдя из машины, спросил Яков Иванович.

– Знаю, товарищ полковник. Отсюда в трех километрах. Проедете по этой дороге вперед с километр, налево пойдет проселок. Как к лесу подъедете, там вас встретит патруль этого батальона. – Пограничник приложил руку к зеленой фуражке и пустил лошадь рысью по дороге.

В лесу машину действительно встретил патруль и проводил до усадьбы, окруженной густым садом.

Навстречу Железнову с крыльца сбежал сухощавый, длинноногий офицер.

– Капитан Карпов, командир батальона, – представился он.

Карпов провел Железнова в дом. Там находились начальник участка военинженер второго ранга Тихомиров и воентехник первого ранга Паршин. Оба среднего роста, поджарые, загорелые и оба лысые. Тихомиров облысел давно. Паршин же, стараясь походить во всем на своего начальника, брил голову наголо.

Отказавшись от предложенного ему обеда, Железнов приступил прямо к делу.

Работали долго. Солнце уже перешло в другие окна и, пробиваясь сквозь листву яблонь, яркими пятнами играло на полу, а они все еще согнувшись стояли над схемой укрепрайона и над чертежами фортификационных построек.

По схеме получалось, что размещение бетонных и дерево-земляных огневых точек было произведено правильно и искусно: куда бы враг ни сунулся, он сразу попадает под перекрестный огонь. Особенно понравилась Железнову отсечная позиция по реке Пульве.

Первая очередь бетонных сооружений была уже закончена, и работы второй очереди во многих местах наполовину сделаны. Значительно хуже обстояло с возведением дерево-земляных сооружений. Из-за этого и разгорелся спор. Железнову казалось, что план по этим сооружениям в срок не будет выполнен. Он высказал сомнение и упрекнул начальника участка.

– План, товарищ полковник, будет выполнен в срок, – ответил вместо Тихомирова капитан Карпов. В его голосе прозвучала обида: он ожидал, что Железнов похвалит его за перевыполнение майского плана.

– Я не хотел обидеть вас и ваших бойцов, – перевел взгляд на Тихомирова Железнов. – Но меня беспокоит, что окопы, проволочные заграждения и огневые точки между дотами делаются медленно. Почему отстаете от плана?

– Разрешите заметить, в прежнее время это возлагалось на те войска, которые будут занимать укрепрайон, – сказал Тихомиров: он не любил дерево-земляные, фортификационные постройки и считал, что сейчас зря тратят на них время и деньги, ведь они все равно через год сгниют.

– Вы сами говорите, что это было прежде. Тогда был расчет на какое-то мобилизационное время. А теперь, как мы видим, война начинается без объявления. Мы не можем этого не учитывать. Нам надо быть начеку!

– Начеку? Кто же нам сейчас грозит? – не без иронии спросил Тихомиров.

Паршин, благоговевший перед своим начальником, расплылся в улыбке.

Вместо Железнова ответил Карпов:

– Гитлер! Вот кто!.. – резко бросил он.

– Не наводите панику, капитан, – обрезал его Тихомиров. – Гитлеру сейчас невыгодно с нами воевать. Он прекрасно понимает, что наша страна не Франция и не Польша…

– Да только пусть сунется, мы его так чесанем, аж пух полетит! – Паршин замахал руками, словно врезается в самую гущу врага и крошит его направо и налево.

Железнов не сразу остановил Паршина. Его заинтересовало настроение этих инженеров. Однако он все же не выдержал и перебил:

– Не знаю, выгодно или невыгодно воевать с нами Гитлеру, но известно одно: на границе находятся войска противника более опасного, чем панская Польша.

Тихомиров пожал плечами.

– Что вы, товарищ полковник! Разве вы не читали в газете заверения немецкого командования? Там ясно сказано, что немецкие войска выведены из Франции на нашу границу для отдыха. Разве они могут сейчас с этими войсками наступать?

– И вы верите? – спросил Железнов.

– Как вам сказать? В эти сообщения – не совсем, – Тихомиров снова пожал плечами. – Но я исхожу из одной исторической аналогии. Мне кажется, что Гитлер идет по стопам Бисмарка. А Бисмарк был противником войны с Россией.

– Эх! – Карпов выразительно взглянул на Тихомирова. – Тоже сравнили ежа с рашпилем!..

– Выбирайте выражения, товарищ капитан! – вскипел Тихомиров. – Все же мы командиры!

– Да что же вы чепуху-то несете? – разгорячился Карпов. – Лучше полезайте на вышку да поглядите за Буг! – Он протянул руку в сторону леса, где среди зеленых пирамидок елей виднелись перила вышки. – Тогда вам сразу все станет ясно. Вчера красноармеец Кочетов, – он повернулся к Железнову, – после дежурства на вышке сказал: «Там, за Бугом, товарищ командир, пылит война». – И кивнул Тихомирову: – А вы говорите – Бисмарк!

– Ну и что ж? Относительно Бисмарка я говорю правильно, – явно подчеркивая свое превосходство, ответил Тихомиров и перевел самодовольный взгляд на Железнова.

– Нет, товарищ Тихомиров, вы говорите неверно, – спокойно возразил тот.

Паршин ахнул: в вопросах истории он считал авторитет своего начальника непререкаемым.

– Как так? Бисмарк… – стараясь сохранить самообладание, начал было Тихомиров, но Железнов перебил его:

– Вы сказали: «Бисмарк был против войны с Россией». Но надо знать, что Бисмарк был за союз с Россией лишь до поры до времени. Он проводил свою политику объединения Германии железом, огнем и кровью. Союз с Россией заключил не из любви к русским, а потому, что Германия тогда не могла воевать с Россией: она была еще слаба. Бисмарк толкал Австро-Венгрию и Англию на войну с Россией. Немало приложил он сил, хитрости и ума, чтобы и русских, в свою очередь, вызвать на войну с турками. Так что первое ваше утверждение, как видите, неверно. Неверно и сравнение Бисмарка с Гитлером. Это разные эпохи Германии. Бисмарк вел политику объединения Германии в интересах немецких помещиков и юнкерства. Гитлер же в интересах крупного капитала осуществляет империалистическую политику мирового господства, господства Германии над всеми народами. Он добивается установления фашистского строя не только в своей стране, но и в других странах.

Паршин повернулся к Тихомирову, ожидая, что тот ответит вескими возражениями. Но Тихомиров промолчал.

Сначала осмотрели командный пункт, расположенный на отметке 196,3. Маленькая роща возвышалась над ближайшими холмами. Отсюда видны были даже далекие селения по ту сторону Буга.

Когда все вышли из бетонного убежища КП, Карпов предложил пройти на сторожевую вышку.

Железнов поднялся с ним на верхнюю площадку вышки. Проверяя, как маскируются производимые бойцами работы, Яков Иванович внимательно всматривался в каждый бугорок и кустарник. По черным теням щелей и амбразур определял, где находятся огневые точки.

– Хоть маскировка и хорошая, но амбразуры заметны, – сказал он. – Смотрите, как резко они выделяются на зеленом фоне.

Карпов вытащил блокнот и стал записывать. Диктуя ему свои замечания, Яков Иванович повернулся в сторону Буга и приложил к глазам бинокль. «Как легко узнать чужую страну, – подумал он. – Полоски! Узкие полоски засеянной земли! Как было у нас при царе…» И, передавая бинокль Карпову, сказал:

– Посмотрите, товарищ капитан, вон, за Бугом, левее двух церквей, идут какие-то работы. Видите, там копошится народ?

– Они, товарищ полковник, уже давно там копошатся.

Опытный глаз Железнова определил, что происходит за рекой. «Строят вдоль границы рокаду… Это неспроста», – отметил он про себя и спросил:

– Фортификационных работ не замечали?

– Замечал. Каждый день роют. – Карпов вернул ему бинокль. – Возьмите на полторы ладони вправо и смотрите прямо на южную опушку дальнего леса, между этим большим лесом и маленькой рощей, что южнее его… Видите?

– По-моему, копают окопы.

– Копают, – со вздохом повторил Карпов. – Только для чего, неизвестно. Обороняться, что ли, думают?

– Если копают окопы, – не отрывая от глаз бинокль, ответил Железнов, – то это еще не значит, что к обороне готовятся. Может быть, просто так, на всякий случай.

– Для отвода глаз?

– Нет, почему же для отвода глаз? Представьте себе: двинут, и вдруг неудача…

Карпов с некоторым недоумением покосился на Якова Ивановича, когда тот, рассматривая заречную даль, вдруг принялся тихо напевать:

…И для меня Буг разольется, И сердце радостно забьется…

– То, что здесь река делает крутой поворот, нам крайне невыгодно. – Железнов показал на поблескивающую поверхность реки, уходившей на запад и терявшейся в зелени ивняка. – Нужно как следует изучить эту местность. Такая излучина может оказаться коварной!..

Спустившись вниз с вышки, Железнов предложил подошедшим к ним Тихомирову и Паршину подняться и посмотреть за Буг «на союзничка» с птичьего полета.

– Ну что ж, посмотрим и с птичьего полета! – снисходительно улыбаясь, сказал Паршину Тихомиров и смело полез по шаткой лестнице.

Для Паршина это упражнение оказалось не слишком простым. Видя, как он близко прижимается к лестнице, как медленно тянет ногу, поднимаясь на следующую ступеньку, как боится посмотреть вниз, Железнов хотел было повернуть его назад, однако передумал. Он решил, что для Паршина это занятие полезное.

– Бойцы хорошо работают? – спросил Карпова Яков Иванович.

– Прекрасно, – ответил Карпов. – Задание перевыполняют в полтора, некоторые – в два раза. Стараются, как для себя! Даже места для своих пулеметов и пушек примеряют, делают заметки на дереве или на бетоне.

– Молодцы!

Паршин спустился с вышки весь мокрый от пота.

– Тяжело? – добродушно спросил его Железнов.

– Да нет, – сконфуженно ответил Паршин, обтирая лоб платком.

Яков Иванович улыбнулся:

– На вышку, товарищ воентехник, вам полезно подниматься и для изучения обстановки, и для здоровья.

Он предложил всем поехать на левый фланг тихомировско-карповской позиции, пройти по первой линии сооружений до правого фланга, а оттуда вернуться на КП батальона.

Карпов сел рядом с шофером и указывал путь. В интересах маскировки он повел машину вкруговую: через станцию, где дорога шла вдоль обсаженного деревьями железнодорожного пути. Под прикрытием этих деревьев можно было незамеченными проехать на любой фланг участка.

Машина взяла прямо на север. Как только миновали мостик, Карпов скомандовал шоферу:

– Прибавь скорость!

Польщиков нажал на газ, и машина рванулась вперед. Миновав два почти безлюдных селения, она выскочила на луга, где белели рубахи косцов и разноцветные платья ворошивших сено женщин.

– Колхоз, товарищ капитан! – Польщиков кивнул головой в сторону крестьян: – Ишь, всем скопом косят.

– Колхоз? – переспросил Железнов и ниже опустил стекло машины. Он слышал, что в этих местах Западной Белоруссии уже организуются колхозы. Ему хотелось поговорить с колхозниками, узнать их настроения – ведь двух лет еще не прошло с тех пор, как люди здесь стали жить по-новому.

Увидев машину, женщины приветливо заулыбались. Прекратили работу и косцы. Они стали размахивать своими соломенными шляпами. Польщиков снял пилотку и тоже помахал ею в окно.

– Зазевались, товарищ сержант, – с досадой сказал Карпов. – Загляделись – и не туда повернули.

Польщиков надел пилотку, мягко затормозил и дал задний ход. Машина забуксовала.

– Виноват… Видите, дорожка узенькая, развернуться негде, топь кругом! – сказал он смущенно. – Придется уж вам на минутку выйти.

Не успели командиры выбраться из машины, как к ним по скошенному лугу уже неслась ватага ребят.

Заслоняясь руками от солнца, косцы внимательно глядели в их сторону. Седоватый, тщедушного сложения крестьянин в вышитой рубахе, воткнув косу в землю, зашагал вслед за ребятишками. За ним двинулись к машине и другие.

Подойдя ближе, щупленький крестьянин растолкал ребят и, улыбаясь, по-солдатски приложил руку к старой, засаленной военной фуражке:

– Здравия желаю, товарищи командиры! Не хотите ли махорочки? – Он потряс в воздухе черным кожаным кисетом.

Яков Иванович протянул ему портсигар. Крестьянин взял папироску, сказал «спасибочко» и сунул ее за ухо.

– Чего ж ты за ухо положил? Кури. – Яков Иванович снова протянул портсигар.

– Нет, дорогой товарищ командир, сперва махорочку, а вашу папиросочку потом, все равно как на сладкое.

– Бери, дружище! Кури досыта!

Крестьянин, видимо, был шутник и балагур. Он пятерней разгладил свои большие отвислые усы и остренькую бородку, взял еще одну папироску, прикурил и, хитро сощурив глаза, выпустил на молодуху кольца дыма.

– Ах, бабоньки, какая приятность! Что тебе ласка девичья! Медом пахнет и голову дурманит.

Крестьяне обступили командиров.

– Не уезжайте! Оставайтесь у нас! – выкрикивали бойкие девчата.

– Груняша, вон тот, длинный, здесь часто верхом на сером коняке ездит, – показала одна из них на Карпова. – Помнишь, позавчерась он у Наташки молоко пил?

– От судьбы никак не уйдешь! – изрек балагур. – Ваша, товарищи командиры, на сей момент судьба здесь задержаться и с нами покалякать. Гляньте-ка, машина-то в канавку задком притулилась и чихает! А ну, ребята, живо вытянуть машину!.. – крикнул он мальчишкам.

Детвора с гиканьем бросилась к увязшей «эмке».

– Вы теперь колхозники? – спросил Железнов.

– Так точно, товарищ полковник! Из колхоза «Семнадцатое сентября», – ответил за всех тот же длинноусый. – А я здесь гостюю у тестя, Апанаса Хвилимоновича. – Он протянул руку, показывая на седовласого деда, усевшегося на большом камне. – Приехал из Рязани передать им опыт нашего колхоза: первый год у них колхоз-то…

Он хотел еще что-то сказать, но его перебили. Каждому хотелось поговорить с военными.

– Смирно! – гаркнул длинноусый. – Гражданочки, коли начальство, хотя и штатское, докладает полковнику, то вы должны молчать и слушать. А то затрещали, стрекотухи…

– Вы, наверное, старый солдат? – спросил Яков Иванович, залюбовавшись его выправкой.

– Унтер-офицер сто сорок восьмого Каспийского пехотного полка Дементий Дементьевич Дмитрук. Кабы не тиф, товарищ полковник, был бы я в Красной Армии еще в восемнадцатом году, а так в нее вступил, только когда на Варшаву пошли.

– Службу еще не забыли?

– Ну что вы, товарищ полковник! Кажется, только команду дай, и я – ать-два! Я и ребят этому обучаю: ведь на границе живут. – И, повернувшись к ребятам, помогавшим вызволить машину из беды, Дмитрук гаркнул: – А ну-ка, Фрол, ко мне!.. На носках!

Паренек лет тринадцати с граблями в руках выбежал вперед.

– Слушай мою команду!.. Нос выше! Брюхо подбери!.. Гляди на меня браво. Вперед! Коли! Кругом! Коли! От кавалерии – закройсь, по всаднику – коли!

Паренек выбросил грабли вперед, как винтовку, и стал делать выпады, повторяя за Дмитруком: «Ать-два, ать-два…» Вот он вскинул грабли вверх, как бы пронзая всадника, и застыл, уставившись на конец палки.

– Дзяменцiй Дзяменцьевiч, глянь, фашыст!

Все невольно подняли глаза к небу.

– Во! – Фрол показал граблями. – Глядзi на Петрусёву хату, а потым на воблачка.

Яков Иванович пожевал папироску, глубоко затянулся я, держа окурок в руке, выругался про себя: «Какая наглость!.. Идет прямым курсом на восток. Разведчик!..»

– Видали? – он повернулся к Тихомирову.

Тот молчал.

– Ня нiк, яго не пальнуць? – с досадой прошамкал поднявшийся со своего камня дед Апанас. – Цокнулi б, народ хоць падбадзёрылi.

Его перебил высокий седой колхозник, как потом выяснилось, – председатель колхоза:

– Прикажите, товарищ полковник, своим молодцам пальнуть из той штуковины, что за нашей деревней в кустах стоит. Дайте хоть для острастки!

– Пальнiце, таварыш палко нiк! – Дед Апанас, полагавший, что полковник может всем распоряжаться, раз-другой дернул Железнова за рукав.

– Не могу, дорогие мои, не в моей это власти! – ответил Яков Иванович.

Самолет ушел на восток и в бледном небе выглядел комариком.

– Ну, дорогие селяне, желаю вашему колхозу собрать хороший урожай! – Яков Иванович пожал руку председателю, Дмитруку и деду Апанасу. – Желаю вам, Афанасий Филимонович, доброго здоровья.

– Будьте здоровеньки, товарищи командиры! – кричали вдогонку им колхозники.

Дмитрук по-военному вытянулся и приподнял руку к козырьку.

Миновав железнодорожный переезд, Польщиков повернул вправо.

– Товарищ сержант, остановите машину! – Карпов похлопал Польщикова по плечу. – Смотрите, товарищ полковник, смотрите, как «гостя» трое наших обхватили!

Все выбрались из машины. В небе шел воздушный бой. Немецкий самолет атаковали три «ястребка»: два почти сидели на его плоскостях, а третий летел впереди, его хвост нависал над пропеллером немецкого самолета и прижимал его к земле.

Все смотрели с замиранием сердца: «Неужели улетит за Буг?!» Вот, казалось, все уже потеряно, улетит… Но вдруг правый «ястребок» выпустил шасси и коснулся ими плоскости немецкого самолета. Тот качнулся и стал круто поворачивать вправо. Передний «ястребок» продолжал неотступно висеть перед его пропеллером.

Якову Ивановичу казалось, что вот-вот наши самолеты столкнутся с немецким и упадут. Но они уже обошли два круга, а на третьем, как только вышли курсом на запад, немец сделал резкое пике. Он хотел вынырнуть из-под охраны наседавших на него самолетов, но «ястребки» снова налетели и стали давить его книзу. Летя почти над землей, немец, видимо, не выдержал и, покачав крыльями, подал сигналы, прося указать место посадки.

– Эх, мать честная, просится! – Железнов зачем-то снял фуражку и крикнул: – На аэродром его тяните, на Жабинку!

Ему даже показалось, что «ястребки» поняли его: как только немецкий разведчик повернул на юго-восток, они снова пристроились к нему, больше на него не давили и лишь держались около его плоскостей.

Немец явно туда лететь не хотел и снова пошел на левый разворот.

Яков Иванович встал на подножку машины, посмотрел кругом и вдруг, осененный неожиданно пришедшей мыслью, крикнул:

– Товарищи, за мной!

Пробежав мимо придорожных кустов, они выскочили на только что скошенный, еще приятно пахнущий травой луг. Справа стоял сарай с ободранной крышей. Ни слова не говоря, Яков Иванович рванулся к сараю, надергал с крыши соломы и, размахивая носовым платком, побежал к середине луга. Поняв, в чем дело, остальные сделали то же самое.

Яков Иванович зажег солому, и ветерок потянул желтоватый дым в сторону оврага. Немецкий самолет два раза качнулся и, сделав разворот, взял направление против дыма. Он сел недалеко от догоравшей соломы.

Яков Иванович и командиры подошли к самолету. Над их головами с оглушающим ревом низко промчались три «ястребка». Один сразу же оторвался от своей группы и улетел в направлении Жабинки. Из кабины немецкого самолета вышли два летчика в рыжих комбинезонах, кожаных шлемах и больших очках в металлической оправе. Один был среднего роста, другой повыше.

– Оружие! – скомандовал Яков Иванович.

Высокий медленно вытащил пистолет и протянул Железнову, потом резко сдернул очки и бросил наземь свой шлем.

Его светлые, местами уже с проседью волосы стояли дыбом, по лбу струился обильный пот. Но выражение лица было не испуганное, а, наоборот, даже несколько вызывающее.

– Отведите их подальше от самолета! – стараясь перекричать гул «ястребков», скомандовал Железнов Карпову.

«Ястребки» кружились над севшим самолетом.

Тихомиров и Паршин осмотрели самолет и во второй кабине обнаружили специальный фотоаппарат.

– Вот вам и Бисмарк! – сорвалось с языка Паршина.

Тихомиров зло покосился на него и буркнул:

– Дурак!..

Через полчаса из-за окрашенных заходящим солнцем верхушек деревьев показались два У-2. Сделав круг над лугом, самолеты приземлились. Из них выскочили военные в кожаных куртках и побежали к Якову Ивановичу, шедшему им навстречу.

Яков Иванович отдал свою машину для отправки немецких летчиков. Когда машина, покачиваясь, побежала по лугу, «ястребки» свечками взмыли вверх. Там, в небесной выси, они развернулись и полетели на восток к своему аэродрому.

Возвратились на КП в полночь. Сказав, что хочет поразмяться, Яков Иванович направился по дороге к лесу. Все волновало его: и обстановка на границе, и эти немецкие летчики, и особенно положение с укрепрайоном. «Неужели командование не знает, что укрепрайон к бою не готов? Неужели ему неизвестно, что некоторые доты не имеют вооружения и личного состава?» – спрашивал себя Железнов и не находил ответа.

Утром он написал письмо о своих сомнениях, изложив свои предложения, и направил его высшему командованию.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Яков Иванович в лагерь отдыхать не пошел, а постелил свое одеяло в сарае на свежее сено, еще хранящее аромат луга.

Заснуть он, однако, не мог: его взволновал странный ответ, полученный из Минска. На письме, в котором он сообщал начальству о состоянии укрепрайона, кто-то наискось размашисто написал: «Тов. Железнов! Это нам известно. Не паникуйте. Выполняйте то, что вам приказано». Под резолюцией вместо подписи стояла заковыка, похожая не то на букву «П», не то на букву «Н».

Возмущение охватило Якова Ивановича так сильно, что, занятый своими мыслями, он даже не услышал, как к сараю подошел широкоплечий солдат и здесь же, у стены, растянулся на нескошенной траве.

…Солнце уже висело над лесом, его лучи ярко сверкали в окнах хаты батальонного командира. Из лагеря доносилась песня. Она-то и загнала сюда этого солдата, чтобы здесь, в тиши, подальше от товарищей, наконец-то написать заветное письмецо.

На качающемся цветке запоздалая пчела собирала мед, пробовала каждую тычинку. Потом потерла лапкой головку и улетела.

«Хорошо бы сейчас к деду Гуре на пасеку!» – подумал солдат, и потянулась его мысль в родные места, в колхоз на Витебщину, на скошенные заливные луга с пахучими стогами, на широкие поля с поспевающими хлебами, где не одно лето водил он трактор.

Уходя в армию, оставил Николай под старыми яблонями пять ульев. «Поди, сроились теперь? Да мать небось упустила рой. Где ей с пчелами возиться? Ведь на руках дети. Может, дед Гуря догадается?» И ясно представились Николаю его изба с синими наличниками, розовые цветы высокой мальвы под окнами, обветшалый серый заборчик палисадника. Вот мать месит тесто, брательник Лешка готовит на рыбалку снасти, сестренки Нюрка и Фимка в ляльки играют, а может быть, на стол собирают. У стола, повизгивая и помахивая хвостом, крутится лохматый Шарик… А Фрося? Фрося, наверное, сейчас с девчатами возвращается с покоса. Песни поют… И вдруг зазвенело в ушах у солдата:

Эх, Мiкола дровы коле, Дровы ў клетачку кладзе. Коля Фросечку чакае, Калi з полюшка прыйдзе…

Еще теплее стало на сердце у Николая, и мысли перенеслись в недалекое будущее. Вот он отслужил в армии и возвращается домой. Первым делом, конечно, идет к ней, к Фросе… Обнимает ее и говорит ей все то, что теперь собирается написать в письме…

Он снял с карандаша металлический наконечник и стал писать. Всю любовь к Фросе, всю тоску по ней вложил Николай в это письмо. «Кветачка мая алая, ластачка мая чарнакрылая, сэрца маё…» – так начиналось это письмо, а заканчивалось оно словами: «Чакай мяне и памятай – восенню вярнуся».

«Восенню вярнуся». Николай тут же усомнился. Как же он вернется осенью, когда невесть что делается за Бугом? Непонятное что-то творится на границе… И Николай задумался: оставить или вычеркнуть эти слова? «Эх, если бы было все спокойно!.. Если все будет спокойно, то…» А любовь нашептывала: «Конечно, конечно, все будет спокойно! Обязательно осенью отпустят…» И Николай оставил в письме эти дорогие для Фроси два слова.

Зарумянив небосклон, солнце уходило за рощу. Николай заклеил конверт, прислушался: звуки песни приближались. «Холера их взяла б, не дадут письма написать». Карандаш торопливо забегал по бумаге.

Из-за кустов показалась группа солдат, впереди шел гармонист. Увидев Николая, солдаты с припевками и прибаутками направились прямо к сараю.

– Глянь, Микола тут! – наперебой закричали бойцы. – Микола Кочетов!..

Один из них, коренастый рыжий Филька Прошин, голосисто запел:

Во субботу, день прекрасный, Нельзя в поле, нельзя в полюшке… писать…

Он взмахнул рукой – и вся компания гаркнула под гармонь:

Эх, нельзя в полюшке писать!

Николай поднялся.

– Эх, Никола! – сказал Филька, надвинув Николаю на глаза пилотку и закрыв его маленький каштановый чубок – предмет постоянных укоров командира взвода. – Чего нос повесил? Грустишь, что ли?

Филька подмигнул гармонисту. Тот опустился на бревно, рванул меха гармони, и из нее полились задорные звуки польки.

– Долго ждать, Николашка… Поди, не раньше ноября отпустят, а то и задержат: ведь на границе находимся… Эх, рванем, что ли? – Он заложил два пальца в рот и громко свистнул. – Эй, орлы! Расступись! Ну-ка, Тарас, хвати, что-нибудь повеселее! «Бар-ры-ню»! – И потянул Николая за руку.

Николай вырвался, Филька пустил крепкое словечко и вылетел на середину.

Кто-то крикнул: «Шире круг!» – и пошли плясать… «Барыню», «Русского», «Лявониху», со свистом и с хлопаньем. Плясали от души, да так здорово, что невозможно было устоять на месте: ноги сами ходуном ходили.

Шум и песни подняли Железнова. За стеной сарая звучало:

До того плясал – Сапоги протопал, А в роту пришел – Миску каши слопал…

Яков Иванович вышел из сарая и хотел было уйти незамеченным, чтобы не помешать веселью, но это ему не удалось: гармошка вдруг затихла, солдаты приняли положение «смирно» и помкомвзвода подбежал с докладом.

– Отставить! – Железнов махнул рукой.

Бойцы продолжали стоять неподвижно.

– Что же вы молчите? Помешал?

Бойцы разноголосо отвечали:

– Да нет…

– Это так…

– Мы уж устали!

– В лагерь пора…

Яков Иванович подошел к гармонисту. Тот вытянулся в струнку. Железнов положил руку ему на плечо, усадил на бревно, сам сел рядом.

– Ну чего же ты, гармонист, молчишь? – спросил Яков Иванович. – Закажите что-нибудь повеселее! – он смотрел на Филиппа.

Филипп ухарски развернулся и бросил гармонисту:

– А ну, Тарас, мою рвани!

И залилась гармонь переливами. А Филипп зачастил ногами в такт музыке и запел:

Пляшет дробью и вприсядку, Вихрем ходит у крыльца. Вот такого девки любят Разбитного молодца.

Отбарабанил руками по голенищам сапог и пошел, и пошел – и дробью, и вприсядку! Вслед за ним замелькали солдатские ноги.

Груздев, так тот, войдя в раж, даже сделал стойку вверх ногами, отбивая «Барыню» руками.

Когда пришел капитан Карпов, развеселившиеся бойцы затянули в круг и его.

Сгустились сумерки. Плясать устали и запели песни. Филька подсел к Якову Ивановичу и попросил его рассказать о гражданской войне.

Железнов начал повествование с девятнадцатого года. Рассказал, что в боях под Петроградом красноармейцы забрали у белых английские танки.

– Страшно было? – спросил кто-то, когда Яков Иванович рассказал, как он и старик рабочий Жабин ползли с гранатами навстречу лязгающим гусеницам.

– Конечно, страшно, – признался Железнов. – Но когда решишься и возьмешь себя вот так, крепко в руки, – он сжал кулаки, – то уже и танк тебе не страшен. Воля берет верх. И вот, – продолжал он свой рассказ, – под гусеницей как ахнуло! Танк крутанулся на месте и остановился. Подбежали мы к нему и стучим винтовками в броню: «Вылезайте, черти белые!» А они там притихли. «Молчите? Ну, хорошо! Сейчас мы вам покажем!» Поднялся я на танк, открыл люк и пальнул из винтовки. Подействовало. Вылезли. «Ну, что, ваше благородие, – говорю я им, – английские танки не помогли?» – «Как видите, господин пролетарий», – промычал мне этак в ответ офицер и так скривил свою морду, будто ерша проглотил…

Бойцы просили Якова Ивановича рассказать еще что-нибудь, но тут раздался сигнал на поверку. Солдаты построились и с песней зашагали к лесу.

Яков Иванович остался один. Полумрак скрыл бойцов, затихли их шаги, потом замолкли и песни. Лишь вдалеке в колхозе еще разливалась грустная гармонь.

Яков Иванович распахнул ворот гимнастерки и вдохнул аромат хвои. Эта ночь казалась ему необыкновенно тихой, лишь далекая гармонь да вторивший ей звонкий голос нарушали тишину. Вслушиваясь в мелодию этой песни, Яков Иванович вспомнил жену: в молодости она тоже так пела. «В молодости?» – тут же переспросил он себя. «Ведь она и теперь в клубе поет. Только ты никак не удосужишься ее послушать. Все тебе некогда!..»

«Ну, ничего, Нинуша, – мысленно обратился он к жене. – Переедем в Минск, и все пойдет по-другому. Дело делом, а семья семьей. В выходной день гулять вместе будем, в театр пойдем. Обещаю тебе это!..»

Тут Яков Иванович вспомнил, что завтра воскресенье. Вспомнил и задумался, чем бы по возвращении из командировки порадовать жену. И решил, что непременно вырвется завтра на часок-два в Брест, походит по магазинам и сделает Нине Николаевне подарок.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кровать, на которой спал Яков Иванович, стояла в просторных сенях под сетчатым пологом, защищавшим от комаров. Проснулся он от резкого телефонного звонка. За стеной связной будил Карпова:

– Товарищ капитан, товарищ капитан…

Карпов что-то пробормотал со сна, и связной стал снова будить его:

– Товарищ капитан… товарищ капитан… вам звонит начальник погранкомендатуры.

Через некоторое время Яков Иванович услышал, как Карпов подошел к телефону:

– У телефона «Копна-один»…

Последовавший за этим разговор встревожил Железнова. Он наскоро оделся и вошел в избу. Карпов склонился над картой. Он поставил на ней две стрелочки в том месте, где граница проходит по реке против леса, потом сказал в трубку: «Хорошо, я подниму дежурную роту».

– Товарищ полковник, – повернулся он к Железнову, – звонил начальник погранкомендатуры. Сейчас северо-западнее от нас, вот в этом лесу, – он показал по карте, – через Буг переправилась какая-то банда. Говорит, их много и они вооружены автоматами.

– Военные?

– Нет, разный сброд, – ответил Карпов и приказал вошедшему дежурному: – Поднять дежурную роту и выслать по всем направлениям усиленные патрули. Держите конную связь с обеими погранзаставами.

Дежурный – худощавый загорелый лейтенант – повторил приказание и скрылся в темноте сеней.

– Надо бы привести батальон в боевую готовность, – предложил Железнов.

– У нас на границе это не в диковинку, – спокойно ответил Карпов, натягивая сапоги. – В одном месте делают «большое нападение», отвлекают силы пограничников, а в другом втихую перебрасывают диверсантов или шпионов. Сейчас, наверное, то же самое.

Не торопясь, они вышли на крыльцо. На западе еще была ночь, на востоке чуть-чуть бледнел небосклон. Карпов прислонился к столбу, поддерживающему крышу крыльца, и, вглядываясь в темноту, приставил к уху ладонь, надеясь что-нибудь услышать. Стрельбы не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как жужжат в избе проснувшиеся мухи.

На востоке все больше светлело. Вдали обозначались очертания одинокого сарая, рощи, холмов. В низинах потянулась проседь легкого тумана.

– Пойдемте, товарищ полковник, досыпать! Если что случится, дежурный разбудит.

Яков Иванович сбросил сапоги, ремень и, не раздеваясь, лег на кровать.

«Почему так спокойно? Обычно при переброске шпионов в другом месте действуют отвлекающие внимание силы…» – подумал он, но тут же заснул.

Ему снилось: вот он лезет на высокую колокольню посмотреть, что делается за Бугом. Только взобрался на площадку верхней звонницы, как в чистом небе загрохотал необыкновенной силы гром. Молния ударила в самый большой колокол – и громадина со звоном бухнулась вниз, подняв в небо черную тучу земли. Сильный ветер разогнал пыль, и в небе со стороны Буга показалась туча чужих самолетов. Он закричал: «Тревога! Враг! В ружье!» – но на его команду почему-то никто не откликнулся…

Яков Иванович проснулся от собственного крика. В горле пересохло. Приподнявшись, он услышал за стеной взволнованный голос Карпова, кричавшего в телефон:

– Поднять батальон по тревоге!

Не успел Яков Иванович натянуть на себя сапоги, как раздался взрыв, дом качнулся, со звоном полетели стекла. Железнов выскочил во двор. В небе на высоте около двух тысяч метров в сторону Жабинки шли группы белых самолетов с черными точками на плоскостях. Железнов понял, что это черные кресты фашистов издали кажутся точками. Слышались дальние разрывы. Вслед за Железновым во двор выбежал одетый по-походному Карпов:

– Что это, товарищ полковник? Неужели война?

– Похоже, что так! – ответил Яков Иванович, не отрывая взгляда от самолетов.

– А может, провокация? Вроде того, как японцы на Хасане?.. – волновался Карпов.

– Нет, на провокацию не похоже.

– Что же теперь делать, товарищ полковник? Я в такой обстановке впервые!..

Железнов не знал, что ответить Карпову. Ему самому следовало немедленно ехать в штаб армии и по телефону связаться с округом: по мобилизационному предписанию он должен явиться в штаб фронта. Но, видя волнение комбата, которое в конце концов могло привести к полной растерянности, он решил Карпова не оставлять. Если это война, нужно побыть с ним на первых порах, пока он не обстреляется.

– Перво-наперво доложите о случившемся командиру полка, – спокойно ответил Железнов.

– Да, да! – спохватился Карпов и закричал телефонисту: – Вызывайте полк!

Из сеней сразу послышался голос телефониста.

– «Крепость»!.. «Крепость»!.. – вызывал он. – Я – «Копна»!.. Я – «Копна»!..

Карпов не отрывал глаз от Железнова, ожидая, что еще тот ему скажет.

– Я остаюсь с вами, товарищ капитан! – произнес Железнов.

– Спасибо, товарищ полковник! – обрадовался Карпов и крепко сжал руку Железнова.

Над рощей вдруг с треском разорвался снаряд, потом другой, третий. Это был артиллерийский обстрел лагеря. Карпов растерянно посмотрел на Железнова.

– Главное, дорогой мой, не волнуйтесь… Возьмите себя в руки. – Железнов обнял Карпова. – Батальон надо срочно перевести в другое место, по-моему, вон в ту маленькую рощу. Ваше расположение наверняка у них засечено. Я полагаю, что это только пристрелка. Минут через пятнадцать они откроют настоящий огонь… Сейчас же вызывайте туда, – он показал на кусты, за которыми скрывался сарай, – командиров и политруков. Штаб переведите на КП… – Зажав рукой свой подбородок (так легче, казалось, собраться с мыслями), Железнов сосредоточенно следил за Карповым, который уже отдавал связному приказание. – Главное сейчас – держать границу.

– Я это понимаю, товарищ полковник, – вздохнул Карпов. – Но ведь нас мало – всего батальон! Части укрепрайона еще не отформировались…

– Батальон должен выдержать наступление врага, численность которого в пять, в шесть, в десять раз его превосходит…

На пороге появился взволнованный телефонист.

– С полком связи нет, товарищ капитан, – сказал он.

– Конного! – приказал Железнов и сам же себе ответил: «Конный не скоро доскачет…» – Машину! – крикнул он дежурному. – Только так, – это он говорил больше для себя, чем для Карпова. – Другого выхода нет!.. Надо как можно скорее связаться с командиром полка.

Солдаты вынесли из дома стол, табуретки и поставили их в дальнем углу усадьбы под старой яблоней. Сюда же подтянули телефон.

– Вызовите инженера Тихомирова! – приказал связисту Яков Иванович.

Он развернул на столе карту и вместе с Карповым нагнулся над ней. Карпов обдумывал положение медленно, как учили на курсах «Выстрел». Железнов, у которого был большой боевой опыт, сразу, одним взглядом окинув карту, определил обстановку.

Подошла «эмка».

– Польщиков? Вот хорошо!.. – обрадовался Яков Иванович. – Скорее поезжай в Брест!.. – И повернулся к Карпову: – Давайте донесения! Может, хотите что-нибудь сообщить жене – черкните, он завезет.

– В Брест? – удивился Польщиков и, глядя Железнову в глаза, спросил: – А как же вы?.. Надо ведь в Бельск, семью вашу куда-нибудь вывезти. Видите, что творится!..

– В первую очередь выполняй, что приказано, – сухо ответил Яков Иванович.

Польщиков взял у Карпова две сложенные вчетверо бумажки и побежал к машине. Яков Иванович окликнул его:

– Если сюда нельзя будет вернуться, поезжай тогда в Высоко-Литовск, в штаб укрепрайона. Там будут знать, где мы находимся. А потом, если можно будет, поедешь в Бельск.

Едва успела улечься поднятая «эмкой» пыль, как за поворотом хрипло прогудел «газик». Из машины выскочили Тихомиров и еле владевший собой от волнения Паршин.

Тихомиров подбежал к Железнову. Яков Иванович, не слушая его рапорта, сразу же спросил:

– Взрывчатка есть?

– Есть, товарищ полковник. – Тихомиров еле переводил дух.

– Взрывные материалы и подрывные машинки?

– Есть.

– Люди?

– Люди тоже есть.

– Сколько?

– Инженеров – три. Проектировщиков считать?

– Считайте!

– Два. Техников – восемь, красноармейцев – десять. А женщин?

– Тоже.

– Три.

– Связь с комендантом укрепрайона есть?

– Есть.

– Какие он вам дал приказания?

– Действовать на своем участке вместе с батальоном.

– Прекрасно!

Яков Иванович подвел Тихомирова к столу, взял красный карандаш и, водя им по карте, кратко изложил обстановку. Потом, поглядывая на Карпова и как бы спрашивая его согласия, изложил свой замысел:

– Врага встретить у берега и совместно с пограничниками сдерживать его, заставляя все время развертываться и выходить под фланговый огонь наших точек. Тихомировско-карповская позиция, – продолжал Яков Иванович, тепло посмотрев на Карпова и, подавив в себе прежнюю неприязнь, так же глянул на Тихомирова, – должна держать врага до последнего вздоха. Предлагаю направить вперед одну стрелковую роту на поддержку пограничников. Если ей придется отходить, пусть отходит на правофланговые точки. – Он прочертил на карте красным пунктиром путь отхода роты.

Вторую роту Яков Иванович наметил расположить на возвышенности, впереди пояса огневых точек. Он провел по желтому полю карты жирную красную кривую, перерезавшую дорогу, и предложил Карпову огневые точки и полукапониры основной позиции занять пулеметной ротой, батареей и прибывающими, хотя еще и не отформированными подразделениями укрепрайона. Третью роту оставил в резерве и расположил впереди КП.

– А вы, товарищ Тихомиров, сейчас же сформируйте три группы подрывников, – продолжал Железнов, – назначьте в каждую группу по одной автомашине и дайте им взрывчатку. Первую группу направьте прямо по дороге к погранзаставе, вторую – в направлении Огородников, а третью – на правый фланг, вот сюда, к лесу. Поставьте ей задачу уничтожать фугасами все, что только будет двигаться в нашем направлении. Все ли понятно, товарищи?

– Все понятно, – в один голос ответили Карпов и Тихомиров.

– Есть вопросы, возражения?

– Какие могут быть возражения, товарищ полковник?.. – ответил Карпов, готовый броситься к Бугу со всем своим батальоном. Если бы не Железнов, он так и поступил бы, как неоднократно поступал во время учебных тревог.

– Действуйте! – Яков Иванович хотел добавить: «Будьте стойки, товарищи! Не поддавайтесь панике», но вместо этого крепко, обеими руками пожал им руки.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

События нарастали молниеносно. За возвышенностями, покрытыми справа малиново-зеленым ковром клевера, а слева – волнующейся рожью, там, где в дымке легкого тумана дремал Буг и где высились две радиомачты погранзаставы, сейчас взлетали в небо серо-бурые комья земли. С неба же им навстречу падали черные шапки разрывавшейся в воздухе шрапнели.

Волнуясь за вступивших в бой пограничников, Железнов и Карпов спешили за бегущими впереди ротами. Они поднялись на покрытый розовым клевером холм, и Железнов приказал здесь копать НП. Карпов то и дело вглядывался вдаль, туда где за колокольней поблескивал Буг, досадуя, что из-за разрывов не слышно, как сражаются пограничники.

– Выбили их, что ли? – Потом бросил взгляд на бойцов, которые тоже смотрели туда, где находилась погранзастава, и крикнул: – Что вы встали? Копайте! – Хмурясь, он козырнул Железнову: – Разрешите действовать, товарищ полковник?

– Действуйте, действуйте! – стараясь быть как можно спокойнее, ответил Железнов.

Карпов торопливо бросился вправо, через речку, вслед за бежавшей к лесу ротой старшего лейтенанта Сквозного.

Переходя вброд реку, заморившиеся бойцы с жадностью пили воду. Кто черпал пригоршнями, кто – пилоткой, а кто, нагнувшись к воде, пил прямо из реки.

Железнов издали видел, как Карпов бегал вдоль фронта солдат, рывших окопы, суетился, размахивал руками, подгонял их. «Эх, неопытность! На сколько тебя хватит?» – подумал Яков Иванович. Ему хотелось по-отцовски взять Карпова за руку и увести к себе на НП.

Когда Карпов возвратился, окоп НП был уже вырыт, и Железнов через выемку в бруствере всматривался в сторону погранзаставы.

– Устали? – не поворачиваясь, бросил он Карпову. – Так нельзя суетиться, капитан. Вам ведь придется руководить боем!.. Отдохните-ка немного!

Карпов с недоумением и даже с недовольством взглянул на Железнова. Видно, про себя сказал: «Еще чего выдумал! Какой может быть сейчас отдых?..» В бой Карпов вступал впервые – и его волновало все: и этот неприятный посвист пуль, и беспорядочный артиллерийский обстрел, и неизвестность того, что произойдет в следующую минуту, и то, что в такой страшный момент его бойцы далеко от него, а ему хотелось быть рядом с ними, как на учениях и маневрах… Он так же, как и Железнов, напряженно смотрел туда, где залегла рота Сквозного. Что-то подозрительно поблескивало перед его правым флангом. Карпов заволновался еще больше. Он то говорил сам с собой, то словно порывался идти: ему казалось – Сквозной что-нибудь упустит и попадет в беду.

Когда же на опушке леса показались котелки вражеских касок, он закричал во весь голос:

– Смотрите, смотрите! Прямо в лоб Сквозному лезут! А он, сук-кин сын, зевает!..

Но дружная стрельба бойцов тут же прижала эти каски к земле. На некоторое время все кругом замерло. Первые дымки выстрелов повисли над утренним, умытым росой полем. Но вот из лесу выбежала еще группа фашистских солдат. И тут, как по сигналу, поднялись те, кого огнем своей роты прижал к земле Сквозной. Широкой полосой пошли они на роту Сквозного. Шли сгорбленно, безлико, выставив вперед каски, и стреляли как-то не по-русски: не с плеча, с откуда-то из-под мышки, целясь из странного, с коротким дулом оружия.

Яков Иванович стиснул зубы. Какое-то непреодолимое чувство вопреки рассудку толкало его туда, в гущу бойцов… Пальцы вдавились в бровку окопа. Собрав всю свою волю, он словно приковал себя к этому месту.

Бессильная злость охватила его, когда он увидел, что, вопреки его указанию «жалеть людей, врага уничтожать огнем», Сквозной бросился вперед и поднял роту в атаку. Блеснули штыки.

Солдаты в пилотках и выгоревших гимнастерках понеслись за своим командиром. Громовое «ура» заглушило стрельбу. Карпов от радости потряс кулаками и тоже что есть силы закричал: «Ура!»

– Неправильно!.. Очень плохо!.. – Железнов строго взглянул на него. – Сейчас нужно людей беречь! Понимаете вы это? А врага истреблять огнем, фугасами, гранатой! Бой ведь только начинается. Понятно?

– Понятно, товарищ полковник! – вытянулся Карпов.

Умом он это понимал, но отвага солдат вызывала в его душе ликование.

У леса, нарастая, гремело «ура». Гимнастерки советских бойцов врезались в гущу серых мундиров врагов. Они, словно неводом, охватили их и потеснили обратно в лес. Но из лесу уже хлынули новые цепи. Они заставили отступавших повернуть назад. И опять люди в касках, по-воровски скрючившись, паля из-под мышки, пошли на залегшую роту Сквозного. Их становилось все больше и больше. И рота Сквозного снова и снова поднималась в атаку.

Люди заметно таяли в этой схватке. Потери несли обе стороны. Наконец солдаты залегли: наши постепенно отползали в свои окопы, немцы – к лесу. Луг, дорога, зеленый косогор покрылись телами убитых и раненых.

Сдерживая охватившее его беспокойство, Яков Иванович сказал Карпову:

– Строго прикажите атак не вести и действовать так, как я велел!

– А если враг рвется вперед?! – не выдержав, крикнул Карпов. – Что же, в плен сдаваться или бежать?!

Глубокие морщины перерезали большой лоб Карпова, широкие темно-русые брови сдвинулись, сжались, и побелели его полные губы. Карпов старался понять Железнова, но не мог. Он не в силах был преодолеть того, что впиталось в его сознание за все годы солдатской службы. Будь он на месте Сквозного, он бы поступал так же! На учебе в поле, на маневрах, когда перед ним появлялся «враг», Карпов всегда бросался врукопашную и действовал стремительно, ловко, бесстрашно. Тому же он учил и своих подчиненных. Как же можно сейчас, лицом к лицу с настоящим врагом, поступать иначе?

Яков Иванович понял Карпова.

– Не сдаваться и не бежать, – сдержанно проговорил он. – Если враг атакует – косить его огнем и лишь в самом крайнем случае идти на него врукопашную.

Карпов круто повернулся к ходу сообщения и крикнул:

– Тарасов! – Перед ним мгновенно, словно из-под земли, вырос запорошенный землей старший лейтенант. – Беги к Сквозному канавой, а потом кустами. Смотри не высовывайся – срежут! Скажи ему, что я строго-настрого приказал: людей беречь, в атаку зря не ходить, стрелять до самого последнего патрона… Ясно?

– Ясно, товарищ командир! – тряхнул головой старший лейтенант, и земля посыпалась с его фуражки.

– Уж если придется очень туго, – Карпов сжал кулаки, – тогда бить врага штыком, прикладом, лопатой, чем попало!..

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

От сырости в дзоте тянуло холодом. Бревенчатый потолок тяжело нависал над головой.

Николай Кочетов оглядел бойцов. Они стояли угрюмые, прислонившись к заплесневелым бревнам стен, напряженно всматривались в отверстие бойницы.

– Ну что, сябры, тяжко?.. А все же крепиться надо!.. – сказал Николай.

Утреннее солнце далеко отбрасывало причудливые тени посаженных на дзоте, в целях маскировки, кустов. За их темной полосой ярко сверкал окропленный росой луг.

Сквозь амбразуру виднелась лишенная листвы черемуха.

Сверкая росинками, будто покрытая инеем, грустно стояла она неподвижная, умирающая. И Николаю казалось, что это разрывы снарядов сорвали листву с одинокой черемухи, что ее погубила война…

«Как же это так, война? Почему с нами воюют? – думал молодой солдат. – Ведь Гитлер хорошо знал, что мы нападать не станем, нам их земля не нужна. Своей хватит… Расчет-то у них понятный: хотят ненароком прорвать наш укрепрайон и дальше двигаться свободно. Знают, что по тревоге поднимутся, а позиции занять не успеют. Думают небось застать врасплох и всю нашу страну. „Друзья“, сучьи души! Приготовились. Видимо, у них все на мази: и снарядов, и патронов, и мин около границы, поди, горы навалены!» Он посмотрел вверх, в небе нарастал воющий гул моторов. «Неужели самолеты прорвутся?.. – И он также подумал о тех змеиного цвета мундирах, штурмовавших позицию передовых рот. – Если прорвутся – захватят нашу страну, опутают, обожрут наши колхозы дочиста, как обглодали черви листву этой черемухи…»

Николай вспомнил сказанные недавно политруком слова: «Нам чужой земли не надо, но и своей ни одного вершка никому не отдадим. А если враг нападет на нас, то мы его уничтожим на его же земле…» И, повторяя эти слова про себя, как клятву, он решил: «Буду стоять насмерть и прикрывать полк. Он придет сюда. Обязательно придет и ударит так, что от врага останется мокрое место».

Николай зорко всматривался в каждый бугорок, в каждый кустик, не упускал из виду даже легкого колыхания травы от набежавшего ветерка.

Но все было спокойно.

Слева, к границе, шел широкий проселок. Колосья клонились к дороге, покачивалась наливающаяся рожь. Дальше высился поросший молодыми сосенками холм, скрывающий огневую точку. Левее холма виднелся лаз в пулеметное гнездо. Еще левее, за дорогой, в кустах, еле можно было различить вход в дот. Вместе с бойцами этого дота, которым командует лейтенант укрепрайона, Николай должен охранять дорогу и без приказа не отходить…

Он посмотрел на хмурые, сосредоточенные лица своих пулеметчиков и спросил:

– Ну как, орлы, закурим, что ли? – С тех пор как Николая назначили комендантом дзота, он, обращаясь к подчиненным, стал называть их орлами. Николай отсыпал себе на бумажку табаку и протянул кисет Трошину: – Закури, Филя. Все полегче!.. – И, скручивая цигарку, снова по вернулся к амбразуре.

От Буга доносилась ружейная стрекотня. Впереди затарахтел пулемет, и над лазом потянулся сизый дымок. Люди в пилотках с ручными пулеметами перескочили через дорогу и исчезли во ржи.

«Кто они? – мелькнуло в голове у Николая. – Наши или враги?» Еще несколько человек, двое из них в зеленых фуражках, перебежали дорогу в другом месте. «Это, наверное, пограничники отходят», – решил Николай.

Но тут во ржи, где только что исчезли бойцы, затрещали пулеметы.

«Куда же они бьют?» – старался определить Николай. Вдруг над волнами колыхавшегося поля поднялись серо-зеленые котелки. На дорогу, перегоняя их, вылетели мотоциклисты и, не сходя с машин, застрочили из своих пулеметов. За мотоциклами появились темно-серые броневики. Они неслись по дороге и тоже стреляли на ходу. Вот, миновав переднее пулеметное гнездо, они спустились к мостику и почти скрылись в маленькой ложбине.

Николай нацелился на первую машину и хотел было уже нажать курок, как вдруг раздался взрыв огромной силы. Машина вспыхнула ярким пламенем и разлетелась на куски. Солдаты в блиндаже бросились к амбразуре, оглушая Кочетова восторженными криками.

Снова раздался такой же взрыв. Вторая машина перевернулась вверх колесами и потонула в бушующем огне. Третья сделала левый разворот и, перескочив канаву, замерла на месте. Остальные попятились, огрызаясь огнем своих пулеметов.

Все в дзоте затряслось, с потолка посыпалась земля: это враг открыл ураганный артиллерийский огонь; бойцы прижались к стенкам, некоторые со страху рухнули на землю. Только Трошин остался стоять рядом с Николаем.

– Чего перепугались?! – крикнул Кочетов. – Еще фашиста не видели, а уже труса даете!..

– Гриша, встань, – нагнулся Трошин к сидящему на земле, позеленевшему от испуга бойцу. – К вам ведь комендант обращается… А ну, живо подать ленты!

Боец послушно поднялся и подал коробку с патронами.

– Ну вот! А то скривился, точно живот прихватило. – Но тут же при новом разрыве Григорий снова пригнулся. – Что же ты кланяешься, кому это ты кланяешься? Гитлеру, что ли, поклоны отбиваешь? А ну-ка распрямись, богатырь! – Бледный, трясущийся Григорий выпрямился, рукавом обтер потное лицо. – Давно бы так! – более добродушно взглянул на него Филька.

Гитлеровцы между тем подтянули свою артиллерию ближе и открыли прицельный огонь по дотам и дзотам.

Теперь у амбразуры стоять было уже нельзя: пули и осколки цокали и рикошетили у самой амбразуры, ударяясь о ее стены. Николай прижался к передней стенке блиндажа. Из-за торцов бревен посматривал в поле, откуда доносилось что-то страшное, как будто там работали огромные тракторы.

– Слушайте, орлы! Что это? – крикнул Николай и приложил ухо к стене.

Звуки стали явственнее, и наконец из-за бугра показались танки. Широко расползаясь по полю, они двигались прямо к пулеметному гнезду и к залегшим во ржи пограничникам. У Николая от страха сжалось сердце. Он обвел бойцов взглядом и сказал:

– В таком дзоте, как наш, не страшно. Держитесь, орлы!

Он навел пулемет на танк, целясь прямо в его смотровую щель, но щель вдруг сдвинулась с места, из-под танка вырвалось пламя, вверх взлетели комья земли. Танк загорелся. Горели и другие наскочившие на фугасы танки.

– Видали, орлы? Вот это работа! – обрадовался Николай.

Как хотелось ему в этот момент обнять и расцеловать неизвестных героев-подрывников!..

Но из-за горящих машин выползли новые танки. «Погибли, знать, наши динамитчики!» – с болью подумал Николай о подрывниках и снова схватился за пулемет. Наведя его на смотровую щель танка, он нажал курок.

Неудержимая радость охватила Николая, когда он увидел, что танк остановился. Ведь это он… Он его остановил!..

– Одну гадину порешили! – крикнул он Трошину, поправлявшему ленту.

– Давай, давай по второму! – отвечал Филька, со страхом глядя, как следующий танк ползет прямо на них.

В этот момент снаряд вонзился в торцы бревен амбразуры. Взрывная волна потрясла весь дзот. Один из пулеметчиков мертвым повалился наземь.

Разрывом снаряда оглушило Николая. Но он не выпускал из рук пулемета, стрелял и стрелял в упор по горящему танку, который заслонил собой весь сектор обстрела.

«Кажется, все?.. – больно кольнула мысль. – Ни шагу назад! Но не сидеть же в этом закрытом гробу?..»

– Что же теперь делать, Филя? – взволнованно спросил он друга. И тут же, не слушая ответа, скомандовал: – А ну-ка, Филя, бери гранаты! Орлы, тащите пулемет наверх, на перекрытие!.. – Потом наклонился над убитым товарищем и смахнул с лица крупные слезы. После этого вместе с Трошиным вылез на насыпь дзота.

Воздух дышал едкой гарью. Во ржи двигались танки, горели подожженные машины; повсюду – тела убитых, корчились и ползли раненые.

Николай оглянулся, и ужас охватил его. Танки двигались прямо на командный пункт командира батальона. За ними колыхалась серо-зеленая масса вражеской пехоты.

Громкое «ура» внезапно потрясло воздух. Николай увидел, как третья рота со штыками наперевес пошла в атаку.

– Смотри, Филя, смотри! Наша берет!.. – кричал Николай. – Филя, орлик, наша взяла! Сдрейфили! Побежали, черти серые!.. А ну-ка, Филя, сыпанем им в зад!

Повернув пулемет, они застрочили по бегущему врагу.

– Кочет! – вскрикнул Филипп. – Глянь-ка, что это там из-за бугра еще лезет?

Из-за бугра выползали новые танки, за ними шли автомашины. Солдаты на ходу соскакивали с них и, пригибаясь, шли за танками, стреляя из автоматов.

– Э-эх, Филя, смотри, их тьма-тьмущая!.. Видно, браток, нам здесь смерть принимать.

Николай сдвинул на затылок пилотку и поплевал на руки, как делал всегда, когда брался за тяжелую работу. То ли для бодрости, то ли от сильного волнения он сам себе отдавал команду. Пулемет бил без остановки, кося наступающего врага.

Танки направились прямо на дзот. Николай еще раз огляделся вокруг. Везде: во ржи, в кустах, на лугу – взвивались дымки выстрелов. Бойцы группами выскакивали из высокой травы, с винтовками наперевес шли вперед и отбрасывали наседавших вражеских солдат. Николай увидел, как боец с перевязанной головой бросился прямо под танк с гранатами в руках. Раздался взрыв – и танк остановился.

– Погиб геройски, – прошептал Николай. – А кто он, Филя?

– Не знаю, – горестно ответил Филипп.

А кругом горело, рвалось, грохотало. Из дота командира взвода валил черный густой дым. На палке одиноко болталась пилотка – это был приказ отходить.

Отходить Николай не хотел, хотя ясно было, что сил больше нет: расстреливались последние патроны, да и противник может взять их всех живьем. Все же он стрелял до последнего патрона. Наконец пулемет замолчал, и Николай скомандовал:

– Филя и Подопригора! Тащите пулеметы вот этой канавой, а дальше, вон там, кустиками! – скомандовал он. – Я вас прикрою. Не бойтесь, как следует прикрою!.. Вот этот танк порешу – и догоню!..

Но Трошин схватил гранаты и подался вперед.

– Куда?! – Николай криком осадил его. – Ты слышал мой приказ?

– Никуда не пойду! Одного тебя не оставлю! – Трошин смотрел на Николая полными решимости глазами.

– Не оставим тебя одного! – крикнул Подопригора.

– Значит, пулеметы фашистам отдавать?! Так? Собрались помирать, а не драться?! – Николай окинул всех твердым взглядом. – Взять пулеметы, отойти с ними за кусты!.. До моего прихода занять позицию и достать патроны!

– Не оставим тебя одного! – снова выкрикнул Трошин.

– Что?.. Приказываю! – заорал Николай.

Трошин взял пулемет за хобот и потащил его вниз. Николай смотрел им вслед, пока они не скрылись в канаве, а когда остался один, ему стало страшно.

Ближайший из вражеских танков развернулся, дал газ и, ломая кусты, прикрывавшие Николая, полез на перекрытие дзота.

Кочетов выпрямился и со всего маху бросил под гусеницу противотанковую гранату. Угадал хорошо! Громадина остановилась. Но раненый танк тут же ударил из пулемета и из пушки. Жгучая боль подсекла правую ногу. Казалось, правый бок весь разворотило. Пересиливая жестокую боль, Николай лежа бросал гранаты в ползущих к дзоту солдат. Когда у него осталась всего одна граната, он скатился в ход сообщения.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В то самое время, когда над лагерем батальона Карпова разорвались первые снаряды, заполыхала и вся граница Советского Союза от Балтийского до Черного моря. Вступил в действие «план Барбаросса».

Верховное главнокомандование фашистской Германии двинуло против Советского Союза 170 дивизий, полностью укомплектованных, имеющих опыт боев в Европе, оснащенных новейшим оружием и техникой, отобранными у покоренных стран. Стремясь молниеносно прорваться к Москве, фашисты бросили на это направление около трети самых лучших своих войск, объединенных в группу армий «Центр», против восьми расположенных в приграничной полосе стрелковых и нескольких танковых дивизий Западного особого военного округа.

Несмотря на громадное превосходство врага и на то, что наши войска были застигнуты врасплох, полки и батальоны этих советских дивизий приняли бой и геройски сражались, защищая каждую пядь родной земли.

В страшное воскресное утро 22 июня 1941 года на всем фронте Западного особого военного округа завязались ожесточенные бои за Кольно, Ломжу, Граево, Цехановец, Брест – и не только за города, но за каждое селение, речку, бугорок.

Фронт был широк – около четырехсот километров, – и враг, конечно, легко находил слабые места на флангах дивизий и полков, обходил их и вырывался на оперативный простор.

Так получилось и на небольшом участке батальона Карпова. Лобовая атака передового гитлеровского отряда захлебнулась. Видя безрезультатность своих атак, фашисты нащупали фланги батальона, обошли их и зашли ему в тыл.

Это вынудило капитана отвести остатки значительно обескровленного батальона на следующий рубеж.

Прикрываясь небольшим отрядом смельчаков пулеметчиков, батальон отходил от рубежа к рубежу, останавливал гитлеровцев и заставлял их вступать в бой.

На последнем рубеже, в бою за шоссе Ведомля – Брест, осколком снаряда Карпов был тяжело ранен, и Железнов принял на себя командование батальоном. Отбиваясь от наседавшего врага, он отводил батальон к Жабинке. Теперь это был уже не батальон, а, скорее, полк, который рос и пополнялся за счет военнослужащих укрепленного района, отпускников, не нашедших своих частей, и особенно за счет запасников. Пополнился он и оружием. Появилась даже собственная радиостанция.

В бою под Черноницами Железнов находился на своем НП, расположенном на западной опушке небольшой рощицы. К нему явился командир связи штаба дивизии, который следовал с пакетом комдива в направлении Турна, куда отходил от границы второй стрелковый полк дивизии. Он рассказал Железнову, что дивизия, без артиллерии, ведет тяжелые бои на Варшавском шоссе и отступает на Кобрин.

– А где же артиллерия? – спросил Яков Иванович.

– Дивизионный артполк и другие артчасти на полигоне, где-то восточнее нас. Комдив послал туда уже двух офицеров, но от них ни слуху ни духу, – с огорчением сказал командир. – А без артиллерии, сами понимаете, трудно! Танки одолевают. Только полковая артиллерия, саперы да подрывники нас и спасают.

«Какая бестолковщина!.. – возмутился про себя Железнов. – Артиллерия на полигоне, зенитная – у черта на куличках!..»

Командир отправился дальше, а Яков Иванович еще долго стоял на месте в задумчивости. К опушке березовой рощи, извиваясь по дороге змейкой, двигался обоз с ранеными. Кругом все ухало, грохотало и свистело. Якову Ивановичу было видно, как подходили к окраине Чернониц танки.

Оставалась единственная надежда, что Тихомирову удастся фугасами преградить дорогу танкам. Но Железнов знал, что, когда батальон выходил на шоссе, Тихомиров уже израсходовал последнюю взрывчатку. А там на фоне деревни двигались танки и грохотали, как гром перед грозой. Казалось, вот-вот они ринутся на людей, прятавшихся во ржи необъятного поля. Стараясь сдержать охватившее его волнение, Яков Иванович ломал голову: чем остановить подготавливаемую врагом атаку?..

Из кустов донесся визгливый голос: кто-то распекал подчиненного, грозя ему расстрелом. По черному околышу фуражки с фасонистым козырьком Железнов узнал Паршина и послал за ним связного.

Паршин был крайне возбужден. Заикаясь и глотая слова, он доложил, что сапер, которого он отчитывает, потерял последний коробок спичек и теперь нечем зажигать фитили зарядов.

– Расстрелять подлеца надо! Ведь там танки… У нас есть еще на три фугаса… а он, накось, последние спички…

На Якова Ивановича смотрели карие умоляющие глаза плечистого сапера. Он, казалось, был готов сам броситься с зарядом под танк и кровью искупить свою вину…

– Как же так, Щукин? – не для острастки, а, скорее, для того, чтобы поддержать авторитет Паршина, спросил Железнов.

– Да я и сам казнюсь, товарищ полковник, – взволнованно ответил Щукин. – Если бы вы меня избили, мне было бы легче…

– На! И береги как зеницу ока! – Железнов протянул саперу коробок со спичками.

Щукин схватил коробок, громко выкрикнул:

– Есть хранить как зеницу ока! – и помчался в сторону деревни.

– Расстреливать надо врагов, трусов и паникеров. А за это расстреливать нельзя, – сказал Паршину Железнов. – Вызовите-ка лучше ко мне Тихомирова.

Тихомиров прибежал четверть часа спустя. По его измученному, в грязных потеках лицу катился пот. Он не замечал этого.

– Ну как у вас там, еще есть что-нибудь? – спросил Яков Иванович, страшась услышать отрицательный ответ.

– Есть! – Тихомиров, впервые не спросив разрешения, опустился рядом с Железновым на землю. – На складе нагрузили две машины мин и патронов и одну машину взрывчатки.

От радости Якоз Иванович обхватил Тихомирова за плечи:

– Какой вы молодчина! Большое вам спасибо, товарищ Тихомиров. – Он поднес ко рту Тихомирова папироску: – Курите! – Потом взял его под руку и вместе с ним прошел в окоп, где находился НП.

– Посмотрите на кирпичный дом! – сунул он Тихомирову в руки бинокль. – Возле него сосредоточиваются танки. Надо сделать так, чтобы они не вышли из деревни, пока…

– Будем отходить? – с тревогой в голосе перебил его Тихомиров.

– Подождем! Пусть обоз с нашими ранеными пройдет Ивахновичи. Потом будем отходить.

– Все же отходить?! – Тихомиров нахмурился и устало поднес руку к козырьку. – Все будет выполнено, товарищ полковник.

Железнов взял руку Тихомирова.

– Идите-ка в тенек, – сказал он, – скиньте сапоги, полежите немножко…

– Что вы, товарищ полковник… Сейчас не до этого!.. – У Тихомирова задрожали губы. – Как все это страшно, неожиданно рушится!..

– А семья ваша где?

– Семья? – переспросил Тихомиров и вздохнул. – Не знаю… – Усталые, со вздутыми венами руки, как плети, упали вниз.

Яков Иванович коснулся его плеча:

– Вот свяжемся со штабом дивизии и все узнаем…

Тихомиров кивнул головой и устало спросил:

– Разрешите выполнять?

Железнова тревожило отсутствие артиллерии.

«Эх, пушчонок сюда бы с дивизион, другая кадриль пошла бы!..» – подумал он и обратился к сидящему неподалеку начальнику штаба старшему лейтенанту Тарасову, которому в этот момент перебинтовывали руку:

– Как вы думаете, добрались до полигона наши посланцы?

– Наверное, добрались, товарищ полковник.

– Тогда вот что: садитесь сейчас в машину Тихомирова, поезжайте им навстречу, забирайте артполк и выводите его на следующий рубеж, километра два восточнее Демьяничей и Хмелева. Там дадим «генеральное» сражение!.. – грустно улыбнулся он своей шутке. – Можете ехать?

– Могу, товарищ полковник, – превозмогая боль в руке, ответил Тарасов.

Девушка, перевязывавшая Тарасова, быстро замотала остаток бинта вокруг его руки и помогла ему встать. Крикнув на ходу «спасибо, Наташа!», Тарасов побежал в глубину рощи.

Только он скрылся из виду, как из рощи появился батальонный врач Савлуков.

– Товарищ полковник, из сил выбился, прямо и не знаю, что с капитаном Карповым делать, – доложил он Железнову.

– Ему плохо? – испугался Железнов.

– Конечно, плохо. Но главное не в этом. То и дело соскакивает с подводы, кричит, ругается: в батальон рвется!

– А вы не пускайте!

– Да я его и так и этак – и по-доброму, и… твердым словом… Только уложу его, а он опять – брык с телеги и командует: «Смирно! Выполняй мой приказ! Вези на НП!» Какой там НП, когда весь бок разворочен!

– Придется привязать к телеге! – резко сказал Железнов. – Ранеными командуете вы!

За зеленой стеной черноницких садов все отчетливее грохотали танки, все слышнее и слышнее становилась трескотня пулеметов и ружей. Железнов посмотрел в бинокль: во ржи перебегали саперы, они расставляли мины.

– Понаблюдайте! – протянул он бинокль помощнику Тарасова, лейтенанту с перевязанной головой. – Если понадобится, я буду на той опушке. Связной знает. – И поспешил вслед за Савлуковым.

Карпов лежал на телеге и стонал, то и дело облизывая пересохшие губы.

– Ты чего это, Петр Семенович, буянишь? – силясь улыбнуться, спросил Яков Иванович.

Карпов приоткрыл воспаленные глаза, поморщился от боли:

– Батальона жаль… – В уголках его глаз, у переносицы задрожали слезинки.

– Но ты же, Петр Семенович, командовать не можешь! – Яков Иванович взял горячую руку Карпова и пожал ее: – Поезжай, Петр Семенович, дорогой! Это и для тебя, и для Родины нужно! Ты ведь сейчас не вояка…

– Людей жаль. Люди-то мои – золото!.. – Карпов тяжело вздохнул. – Не увижусь больше с ними…

– Увидишься, Петр Семенович! Выздоровеешь, вернешься в дивизию, в свой же полк, – вот и увидишься…

– А кто будет командовать батальоном?

– Командовать буду я, – Яков Иванович тихонько похлопал Карпова по руке.

Карпов поймал его руку, сжал ее потными пальцами.

– Это хорошо!.. Спасибо… – Поднял грустный взгляд на Железнова, будто прощался навек, и покачал головой: – До свидания, товарищ полковник. Не пускайте фашистов дальше…

Савлуков поправил плащ, которым был укрыт Карпов, и махнул рукой крестьянину:

– Трогай!

– Раненых, доктор, везите прямо на Жабинку, только не по шоссе, а через Саки и Мычище. Этой дорогой спокойнее, – объяснил Железнов. – Если там не удастся погрузить в вагоны, то везите тогда до Кобрина.

– А нас не перехватят? – спросил Савлуков.

– Не допустим!.. Ну, счастливого вам пути! – Яков Иванович помахал рукой тронувшимся подводам и вернулся на НП.

Первые танки, взорвавшиеся на минах, расставленных саперами Тихомирова, напугали гитлеровцев. Они остановили атаку на этом направлении и стали искать обхода. Выждав некоторое время, Железнов начал отводить свой отряд в направлении Демьяничей и Хмелева. Отход прикрывали рота Сквозного и подрывники Тихомирова.

На этот раз Якову Ивановичу и его штабу пришлось ехать на новый НП не на машине, а на обыкновенных крестьянских подводах по шоссе, забитому беженцами. Как ни горланили подводчики и связные, требуя дорогу, но сделать ничего не могли. Тащились в общем потоке.

Вдруг позади раздался рев моторов. Вражеские самолеты пронеслись низко над землей, стреляя вдоль шоссе. И плотная масса людского потока вдруг дрогнула, раздалась: беженцы бросились в разные стороны, теснясь к обочинам. Середина шоссе оказалась свободной.

– Гони во весь опор! – скомандовал Яков Иванович.

Ездовые хлестнули лошадей, и они вскачь понеслись вперед.

Вдали показалась знакомая «эмка». Яков Иванович не мог усидеть на подводе, соскочил и, не чуя под собой ног, перегоняя другие подводы, бросился к стоявшей на обочине машине. Подбежав, он невольно вздрогнул: из-под мотора торчали чьи-то ноги. Ноги не двигались, словно человек под машиной был мертв.

– Польщиков! – крикнул Яков Иванович, заглянул под «эмку» и с облегчением вздохнул – Польщиков спокойно ковырялся в машине.

– Товарищ полковник! – радостно откликнулся Польщиков, вылезая из-под «эмки».

– Что с нашими?.. Живы?.. Уехали?..

Польщиков ответил не сразу, и Железнов почувствовал что-то недоброе.

– Где Нина Николаевна? – срывающимся голосом спросил он.

– Не нашел, товарищ полковник, – с трудом выговорил Польщиков. – Но вы не беспокойтесь, они, наверное уехали…

– Как так не нашел? – переспросил Железнов. В сердце сильно кольнуло, и он схватился за крыло машины.

– В доме никого не было…

– А ты действительно был там?

– Что вы, товарищ полковник! – с обидой в голосе ответил Польщиков. – Как вы могли так подумать?..

Якову Ивановичу стало стыдно за свои слова.

– А квартира была закрыта?

Польщикову не хотелось говорить правду, но и солгать он не мог.

Почувствовав, что шофер чего-то недоговаривает, Яков Иванович не спускал с него испытующего взгляда:

– Ну, говори, что с квартирой?.. Где Валентиновы? – настойчиво расспрашивал он…

– Дом, товарищ полковник, сгорел… – мучительно выдавливая из себя слова, сказал наконец Польщиков. – Дотла сгорел… А куда все ушли, неизвестно…

– Ты больше ничего не знаешь?

Польщиков покачал головой и отвел глаза в сторону. Ему тяжело было видеть, как Яков Иванович сразу изменился в лице, сгорбился, точно в одно мгновение постарел.

– Поезжайте, товарищи, – махнул Железнов рукой тем, кто сидел на подводах. – Я вас догоню на машине.

Подводы тронулись дальше. Железнов отошел в сторону и закурил. Польщиков снова залез под машину. Он так и не нашел в себе сил рассказать Железнову все, что знал. Знакомый врач, которого он нагнал по дороге сюда, сообщил ему, что дети Валентиновых пострадали при разрыве бомбы, их увезла «скорая помощь» и что Железновы в то время еще оставались в городе.

К Якову Ивановичу подошел старик крестьянин, приподнял картуз, поздоровался.

– Там, у Ивахновичей, подле мостика, машина разворочена бомбой аль снарядом, и около нее лежат убитые военные: один, видно, начальник, с четырьмя с этими… – старик показал пальцами на знаки различия, которые были на воротнике Железнова, – как у вас. А другой, видать, шофер.

– На этой дороге? – спросил Яков Иванович.

– Да во, прямо. Может, километр будет.

Сказав Польщикову, чтобы он, как починит машину, ехал за ним следом, Яков Иванович зашагал со стариком по направлению к видневшейся неподалеку деревне.

Под горой, у обочины дороги, стояла «эмка» с разбитым кузовом, около нее на траве лежали убитые. Один из них был очень высокого роста, он лежал ничком, распростерши руки, будто крепко вцепился в родную землю. Другой – маленький, коренастый, устремил вверх остекленевшие глаза, словно глядел и не мог наглядеться на голубое небо. В этом коренастом человеке Яков Иванович узнал шофера, который возил военинженера первого ранга Валентинова, соседа Железновых по квартире.

«Неужели это Валентинов?..» – Яков Иванович с трудом перевернул тело убитого великана на спину. Да, это был Валентинов!.. Якову Ивановичу стало не по себе, углы рта задергались, перехватило дыхание.

Пересилив свое волнение, Железнов остановил проходящих крестьян и попросил их помочь вырыть могилу. Убитых похоронили на возвышенном месте, между плакучими березами. Чтобы со временем можно было разыскать могилу, Яков Иванович прибил к стволу березы номер машины и отверткой нацарапал фамилии и звания погибших, кроме того, он закопал в холмик фляжку с вложенной в нее запиской: «Здесь похоронены военинженер первого ранга Валентинов Алексей Кириллович и шофер красноармеец Михеев Иван Михеевич. 22.VI.41 г.»

Потом он возвратился к разбитой машине. На переднем сиденье лежал черный ученический портфель, а рядом с ним разодранный пакет, из которого торчали крохотные ножки куклы в белых носках и красных башмачках. Яков Иванович отчетливо представил себе ребят Валентинова, Ваню и Дусю, бегущих с распростертыми руками навстречу отцу. Так бежали они к нему всегда, как только за окном раздавался гудок его автомашины…

– Как страшно! – промолвил Железнов и вспомнил, что эти же слова произнес недавно Тихомиров. Он взял портфель и куклу, – может быть, когда-нибудь встретит его детей и передаст то, что отец вез им в подарок да не довез…

Вскоре его нагнал Польщиков.

– Никак «эмка» знакомая, товарищ полковник? – сказал он.

– Валентинова и его шофера здесь схоронили, – ответил Яков Иванович и в последний раз взглянул на могилу.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Далеко за полдень батальон Карпова, которым теперь командовал Железнов, окопался на высотках восточнее Демьяничей и Хмелева. Гитлеровцы сразу же стали напирать на правый фланг батальона, стремясь прорваться на Жабинку. Обстановка осложнялась еще и тем, что некоторые необстрелянные бойцы из примкнувшего к батальону «пополнения» болели «танкобоязнью». При первом появлении танков эти бойцы обращались в бегство, заражая паникой других. Если бы не геройство уцелевших кадровых солдат, последняя танковая атака кончилась бы для батальона трагически.

Когда Железнов увидел в бинокль, как мелькают фигуры бегущих с поля боя солдат, заметивших танки, он с горечью подумал, что Сквозной и Семичастный оказались плохими командирами, и послал туда свой последний резерв: роту старшего лейтенанта Прокопенко. Но немного позднее перед полем пшеницы залегла немецкая пехота, отсеченная от танков огнем «стариков» роты Сквозного, и полковник тут же упрекнул себя, что дурно подумал об этих замечательных людях. Вдогонку Прокопенко было послано приказание возвратить один взвод на прежнее место в резерв. «В тяжелый момент и взвод подмога», – подумал Яков Иванович.

Из-за кустов, где только что скрылся посланный к Прокопенко связной, показались трое военных. Один из них был начальник штаба Тарасов, которого Железнов посылал привести артполк. Он представил Якову Ивановичу капитана, командира артиллерийского дивизиона, и старшего батальонного комиссара, отрекомендовавшегося помощником начальника политотдела стрелковой дивизии Хватовым. Хватов доложил, что командование дивизии назначило в его распоряжение один артиллерийский дивизион, который прибыл и занимает огневые позиции за зеленой полосой ольшаника.

– Спасибо, товарищи! – Железнов радостно потряс всем руки. – Как раз вовремя!

– Комдив приказал вам, – продолжал Хватов, – немедленно отходить на Жабинку, на соединение с дивизией, иначе рискуете попасть в окружение.

– Отходить трудновато. Видите, как тут закрутилось! – Яков Иванович поморщился и вздохнул: – В деревне-то ведь фашисты. От них не так просто оторваться. Сразу на шею сядут… Надо подумать. – Железнов присел в тень под сосной, предложив сесть Хватову и командиру дивизиона.

Солнце палило немилосердно. Железнов снял фуражку, обтер влажным от пота платком лицо и шею, хлебнул из фляжки глоток теплой, противной воды. Потом подвел командира дивизиона к столетнему раскидистому дубу, величаво стоявшему посреди поля волнующейся пшеницы, и, прячась за широкий ствол дерева, показал:

– Смотрите вправо сквозь этот сизый дым. Видите, там строения?.. Это Демьяничи. В этом месте сейчас сосредоточиваются танки и пехота… Теперь глядите влево, вон туда, где сады, – это Хмелево. Там тоже похоже, что танки… Наш передний край проходит по тем высоткам… А вот частые дымки, они как раз над нашими цепями. Ваша задача, товарищ капитан, не допустить выхода танков ни из Демьяничей, ни из Хмелева. Не давайте им прорваться… – Не успел Железнов договорить, как по всему полю заухали и загрохотали разрывы. – Вот видите, они уже начали. Спешите к себе и действуйте! Действуйте решительно и самостоятельно! – Яков Иванович сердечно потряс капитану руку.

– Если вы разрешите, – сказал Хватов, приложив руку к козырьку, – то я тоже пойду к артиллеристам: ведь они еще не обстрелянные. А потом вернусь к вам…

Грохот танков в Демьяничах заставил Якова Ивановича прижаться к дубу и из-за него наблюдать за тем, что там происходит.

Из Демьяничей выползали танки. Их было значительно больше, чем в прошлой атаке. Двинулись они широким фронтом.

Между танками и перед ними взметнулась земля от рвущихся фугасов.

– Почему молчит артиллерия? – встревожился Яков Иванович. – Не видят они, что ли?

– Видимо, не успели выставить наблюдателей, – понимая тревогу Железнова, предположил Тарасов.

Танки снова навалились на правый фланг, прорвали передний край и теперь шли по пшенице прямо к зелени ольшаника. За танками, горланя, бежала вражеская пехота.

– Этак, пожалуй, и самих артиллеристов подавят! – ужаснулся Яков Иванович, напряженно вглядываясь туда, где стояла наша артиллерия.

Его окликнул Тарасов:

– Товарищ полковник! Смотрите, из Хмелева атакуют!..

Якову Ивановичу стало ясно, что, обходя правый и левый фланги, гитлеровцы пытаются окружить и уничтожить батальон. В душе он корил себя за то, что, понадеявшись на артиллерию, не послушался Хватова и еще тогда же не отдал приказ об отходе. Теперь отходить было еще тяжелее: все роты ввязались в бой, а прорывавшиеся на правом фланге гитлеровцы отрезали путь на Жабинку.

Держать рубеж становилось все труднее: танки противника утюжили поле боя, давили гусеницами сопротивлявшихся в окопах бойцов. Железнов выставил на правый фланг все, что только могло противостоять натиску: и батальонные пушки, и минометы, и взрывные средства Тихомирова.

Но этих средств и сил было далеко не достаточно. Танки прорывались сквозь огонь и фугасы. Казалось, наступает конец.

Вдруг из-за густой зелени ольшаника дружно грянул артиллерийский залп нескольких орудий, а затем сразу заговорили и все орудия дивизиона. Передние машины окутались дымом разрывов. Это ошеломляюще подействовало на гитлеровцев. Они заметались: одни залегли, другие повернули назад и бросились бежать.

Этот видимый, ощутимый, хотя и небольшой успех подбодрил красноармейцев. Из окопов группами выскакивали бойцы и бросались врукопашную. Многоголосое «ура» раздавалось каждый раз, когда артиллеристы попадали в танк.

Вот по переднему танку ударил снаряд. Машина вздрогнула, закрутилась на месте и выбросила черное облако дыма.

– Крутись, крутись ты, чертова душа!.. – зло пробурчал Яков Иванович.

Казалось, его слова долетели до горящего танка: раздался взрыв – и окутанное пламенем стальное чудовище развалилось на куски.

– Ну, аминь! – вздохнул Яков Иванович, по привычке опустил руку в карман и вытащил портсигар, но он был пуст.

– Закрутите махорочки, товарищ полковник! – предложил связист, протягивая свой кисет.

Яков Иванович скрутил хрустящую цигарку, затянулся и закашлялся: уж очень скипидаристый был табачок.

– От врага не погиб, а от твоей махры, кажется, богу душу отдам! Как только ты такой горлодер куришь?

– Ничего, товарищ полковник, зато комары не досаждают!

Внезапно лицо Железнова исказилось. Связист привстал и глянул туда, куда смотрел полковник. Со стороны Демьяничей снова широким фронтом двинулись танки, броневики и пехота. Да, обстановка круто менялась к худшему. Теперь медлить никак нельзя, нужно срочно выводить батальон – иначе его окружение и разгром неминуемы.

– Лейтенант! – крикнул Железнов, и рядом с ним, словно из-под земли, вырос молодой командир взвода. – Поднимай взвод и атакуй напрямую, вон на то поле с тремя кустами. Не подпускай их пехоту к нашим артиллеристам!.. Вместе с Прокопенко прикрывайте наш отход, а потом сами отходите, но только не на Жабинку, а на юг, через шоссе, прямо в лес. На Жабинку нам путь отрезан… Помните, товарищ лейтенант: от вашей стойкости и решительности действий зависит судьба всего батальона!

– Все понял, товарищ полковник, – перекрикивая гул разрывов, ответил лейтенант и, придерживая рукой болтавшуюся на боку сумку, побежал к взводу.

Вскоре в пшенице заколыхалась его фуражка, а за ней – штыки и пилотки его бойцов.

А справа танки, продвигаясь в направлении зеленой полоски, били по артиллерийским позициям. Вскоре между батальоном и артиллеристами выросла непроглядная стена огня и дыма. Железнов понял, что он потерял в темпе – гитлеровцы движутся быстрее – и окружение неминуемо.

Прикрываясь ротой Прокопенко, батальон отошел на юг, в лес. Гитлеровское командование, обрадовавшись тому, что «заноза» ликвидирована и танки наконец-то вырвались на дорогу, повернуло свои войска вдоль шоссе – на Жабинку. Против железновского батальона, отошедшего в лес, на опушке был оставлен заслон. Для устрашения советских бойцов гитлеровцы беспрестанно стреляли в гущу леса из автоматов и пулеметов.

Окруженные врагами, напуганные непрекращающимся огнем, люди жались к центру – к НП Железнова. Чтобы удержать их от паники, нужно было уверить всех, что удастся благополучно выйти из кольца.

– Нам надо продержаться до ночи, друзья, – сказал Железнов командирам рот и политрукам. – А ночью мы обманем фашистов и выйдем из окружения. – Он обвел всех взглядом. Но на измученных лицах людей увидел только печать усталости и страдания.

– Вы не верите? – спросил Железнов у Сквозного, который сосредоточенно вглядывался в прогалину между соснами.

– Хочу верить, товарищ полковник, но…

– Почему «но»? – рассердился Железнов.

– Не сердитесь, товарищ полковник. Это не малодушие. Я эту местность знаю. И…

– И очень хорошо, – перебил его Железнов.

– Нет, не очень хорошо, – подавленным тоном возразил Сквозной. – Мы в мешке. Там, – показал он на юг, – шоссе Варшава – Брест – Кобрин. По дорогам наверняка идут фашистские войска. Мы должны либо все бросить и вплавь переправляться через Мухавец, либо выходить на запад.

– В лапы к фашистам? – перебил его Железнов.

– Да, тогда в лапы к фашистам, – повторил Сквозной. – Следовательно, у нас только один выход – пробраться вплавь.

– А там?

– А там прорываться через Варшавское шоссе.

– Через Варшавское шоссе, говоришь? – Железнов по привычке сжал пятерней свой подбородок и, нахмурившись, посмотрел на карту. – А раненые? Пушки? Да вы знаете, как нам нужны наши пушки? Бросать ничего нельзя.

Глухая стрельба автоматов и особенно резких разрывов вражеских снарядов создавали в лесу впечатление, что со всех сторон враг и выхода отсюда действительно нет.

– Вот что, берите-ка смельчаков и проберитесь на Варшавское шоссе, к мосту, – снова обратился к Сквозному Железнов. – Разведайте, кем он охраняется, каковы к нему подходы.

Долго стоял Яков Иванович, глядя вслед уходившим в глубь леса. Он почувствовал, что настроение Сквозного передалось командирам и поколебало их души. «Неужели нет выхода? – подумал он. И упрямо убеждал себя: – Не может быть! Не может быть! Надо найти его. Надо искать!» Сосредоточившись на этой мысли, ни о чем другом не думая, он шагал и шагал по лесу. Вдруг сквозь кусты он увидел сидящего, спиной к нему, на корточках военного.

Остановился и пристально вгляделся. Военный что-то старательно закапывал в землю. Яков Иванович тихонько подошел к нему сзади.

– Что вы тут делаете?

Не поднимаясь с земли, военный обернулся, и Яков Иванович увидел, что это Паршин. Паршин в испуге откинулся назад, упершись руками в землю, и забормотал:

– Я?.. Я ничего… так… ягоды собираю…

– Ягоды? – Яков Иванович оттолкнул его и, нагнувшись, стал разрывать взрыхленную землю.

Паршин стремительно вскочил и бросился в чащу.

– Стой! – Яков Иванович побежал за ним. Он догнал беглеца, схватил за шиворот и привел обратно. – Разрывай!

Паршин стоял в нерешительности, озираясь по сторонам. Одутловатое, побледневшее от страха лицо задергалось, пухлые губы чуть слышно зашептали:

– Простите, товарищ полковник…

– Разрывай! – грозно повторил Яков Иванович. Паршин не двинулся с места. Железнов вытащил из кобуры пистолет и крикнул еще громче? – Разрывай! Ну!

Паршин опустился к подножию сосны и трясущимися руками стал пригоршню за пригоршней откидывать в сторону землю. Делал он это так медленно и так осторожно, что Железнов сам встал на колени, разгреб кучу отброшенной земли и нашел в ней клочки разорванного партийного билета.

– Твой билет? – Яков Иванович поднес клочки к лицу Паршина.

– Мой… – чуть слышно ответил тот.

– Подлец!.. Трус!.. К врагу собрался? – Железнов размахнулся, но Паршин вовремя отскочил в сторону.

– Товарищ полковник, простите! Нервы!.. Нервы проклятые в этом аду не выдержали!.. Простите! – Он грохнулся на колени и схватил Железнова за руку. – Плена боюсь… Ведь они коммунистов расстреливают…

Яков Иванович отдернул руку.

– Не простить, а расстрелять тебя… – Он подошел вплотную к Паршину, вынул из его кобуры пистолет, положил к себе в карман. Потом толкнул Паршина в плечо и, пропуская вперед, крикнул: – Иди!

– Не толкайте меня!.. – истерично завопил тот и вдруг бросился на Железнова.

Яков Иванович схватил его за руку и что есть силы ударил в грудь. Паршин распластался на земле и, раздирая на себе гимнастерку, надрывно закричал:

– Стреляйте!.. Стреляйте!..

Яков Иванович выхватил пистолет и выстрелил вверх. Паршин съежился, не спуская с Железнова глаз, хныча пополз за сосну. На выстрел прибежал Польщиков.

– Посади его в машину и без моего приказа не выпускай! – приказал ему Железнов. – Отвечаешь за него головой!.. Понял?

– Есть не выпускать! – повторил Польщиков и, схватив Паршина под мышки, поволок к машине.

Судорожно вырываясь, запрокидывая назад голову, чтобы видеть Железнова, Паршин кричал истошным голосом:

– Товарищ полковник, простите!..

Яков Иванович вызвал к себе Семичастного и передал Паршина на партийный суд.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Выходило так, что прорываться нужно непременно этой ночью. Иначе гибель.

Отмахиваясь веткой от комаров, Железнов втыкал в землю сухие прутики, изображавшие мост, и подсчитывал в уме, сколько потребуется времени, чтобы пропустить по мосту батальон, и сколько нужно выдвинуть бойцов для того, чтобы прикрыть его. Наконец он носком сапога сбил прутики и придавил их каблуком. Выходило так: если прикрывающие мост смогут удержать противника на шоссе, значит, спасены, не сумеют – тогда смерть. «Ну что ж, надо рисковать!» – сказал сам себе Яков Иванович.

Усевшись на подножку машины, он окликнул Польщикова:

– Придется нам, Александр Никифорович, «эмку» бросать. Надо пробиваться по горбатому мосту. А через него на шоссе потоком идут гитлеровские войска. Вряд ли тебе удастся провести машину…

– Проведу!.. – воскликнул Польщиков. – Буду потихоньку двигаться за ротой. Кое-где помогут. А выскочу на шоссе, там уж мне семечки…

Железнов решил, не теряя времени, засветло пойти с командирами на берег Мухавца и на местности показать, как кому действовать.

Вышли к реке. Сняв фуражки, пригибаясь, выбежали на берег, залегли в кустарнике. Яков Иванович раздвинул ветви. Мост и шоссе были как на ладони. По ним на Кобрин беспрерывно двигались танки, автомашины с солдатами, тракторы, тащившие орудия. Мост охранялся двумя часовыми. Здесь же, на берегу, Железнов поставил каждому командиру его задачу. Пограничника лейтенанта Свиридова назначил командовать группой, которая должна без шума захватить мост, Тарасова – группой, которая прикроет их со стороны Бреста, Прокопенко – со стороны Кобрина.

Возвратясь к машине, Яков Иванович достал кожанку, бросил на траву и лег лицом вверх, подложив руки под голову. Краешек догоравшего солнца чуть-чуть светился из-за кустов. С востока одни за другим летели немецкие самолеты.

«Отбомбились и восвояси! – подумал Яков Иванович. – Сколько людей сегодня убито и обездолено ими?!.»

Когда сумерки затянули ближние кусты и на небе появились звезды, Железнов поднял свой батальон. Бесшумно пошли к шоссе.

Вскоре Железнов «занял» свой НП – просто-напросто остановился в кустах на бугорке и стал наблюдать за движением по шоссе и по мосту. Несмотря на темноту, оно не прекращалось. Уже перевалило за полночь, а по мосту все еще громыхали тракторы с орудиями и прицепами. Яков Иванович начал опасаться, что этот грохочущий поток так и не стихнет.

В стороне Бреста небо окрасилось багрянцем зарева. «Зарево над Брестом? Значит, там бой! Кто же там дерется? Неужели дивизия?» – задумался Яков Иванович. Но время шло, надо было действовать решительно, напролом. Когда грохот чуть уменьшился, Железнов приказал Тарасову двигаться вперед.

Переждав долгие минуты, которые нужны были Тарасову, чтобы добраться до места засады, он сказал лейтенанту Свиридову:

– Ну, товарищ Свиридов, двигайтесь! Ни пуха ни пера вам, дорогой!

Железнов видел, как мимо него проскользнули и пропали в ближайших кустах тени. Это прошла группа Свиридова. За ней сразу же двинулся и отряд Прокопенко.

Грохот уходящих к Кобрину тяжелых тракторов, которые тащили артиллерию, становился все глуше.

На горбатом мосту спокойно тлели два уголька: это курили часовые. Вот угольки разошлись в разные стороны, потом снова сошлись и замерли, затем один уголек поплыл влево, покачиваясь в такт шагам курившего, другой маячил на прежнем месте. Вдруг он рассыпался искрами и погас. Послышались шорох и хрипение. У Якова Ивановича замерло сердце. Другой уголек остановился и метнулся назад, туда, откуда слышались звуки борьбы. Но тут же, кувыркаясь, полетел вниз. Яков Иванович решил, что это сбросили в воду второго часового, и ожидал – вот сейчас раздастся всплеск воды, но ошибся: резко прозвучал окрик «Хальт!», грохнул выстрел, послышалось легкое топанье ног. Второй выстрел, возня. Что-то грузное бухнулось в воду.

«Без шума не вышло! – Яков Иванович досадливо махнул рукою и встал. – Теперь нужно спешить».

– Сквозной, бегом марш!

Рота поднялась и побежала. За нею в темноте поднимались и бежали другие роты. За ротами, громыхая, понеслись батальонные пушки и двуколка. Только повозки с ранеными двигались медленно.

Когда за повозками выбежала на шоссе последняя рота, Якоз Иванович сел в машину, и «эмка» резко взяла с места, стороною обгоняя бегущих.

Не успели еще миновать мост, как со стороны Бреста, у Тарасова, и со стороны Кобрина, у Прокопенко, затрещала стрельба.

У ближайшего поворота Железнов вышел из машины. Кто-то в темноте подбежал к нему и, еле переводя дух, доложил:

– Мы уже здесь, товарищ полковник.

– Семичастный? – догадался Железнов.

– Так точно!

– А где раненые?

– Все здесь.

– Польщиков, ракету!

Взвившаяся ракета – приказ Тарасову и Прокопенко отходить – красным светом далеко вокруг озарила местность.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Вырвавшись из окружения, батальон Железнова шел через густые леса и глухие деревни. Отдыхали изредка и накоротке: Яков Иванович торопился в тот же день выйти восточнее Кобрина, где, как ему казалось, еще можно застать свои войска.

Тяжело раненный в ночной схватке на шоссе, Тарасов ехал на машине Железнова.

В деревнях, через которые проходил батальон, до них доходили всякие нелепые слухи; их, видимо, распускала фашистская агентура. Если верить этим слухам, то нечего было и думать о выходе к Кобрину, а надо было брать прямой курс на юго-восток и идти через Полесье на Березину. Кое-кто уверял, что уже заняты Кобрин, Картуз-Береза, Пинск; что где-то в близлежащих деревнях прошли фашистские танки, остановились мотоциклетчики, а в Антонопле и Кабановичах высадились воздушные десанты гитлеровцев и повсюду расстреливают коммунистов и активистов.

В деревнях было пусто, но кое-где из-за углов построек, из глубины огородов, из окон домов глядели испуганные глаза. Стоило только Железнову остановиться, как его сразу окружала толпа и засыпала вопросами. Он еле успевал отвечать.

– Таварыш ваенны, а што, паны цяпер зноў вернуцца? – голосисто спрашивала высокая, могучего сложения крестьянка.

– Может быть, вернутся, – неуверенно сказал Железнов.

– Значыць, усё адбяруць? – шамкал старик.

– Толькi у мiнулым годзе зямельку падзялiлi, – горевал другой дед, – а цяпер, значыць, аддаць усё пану? А на ёй жа нашы пасевы… Праца наша…

– Што ж нам цяпер рабiць? – слышалось из толпы.

– Не поддавайтесь фашистам, – говорил Яков Иванович. – Ничего им не давайте, ничего для них не делайте! Бейте их на каждом шагу, как, бывало, били врага наши деды. У вас есть где укрыться, в лесу живете. В партизаны идите, силу против фашиста собирайте!

– А правду говорят, – перебил его молодой, одетый по-городскому крестьянин, – что уже в Кобрине он, а в Барановичах… как его называют?.. С неба войско сбросили?

– Враки, селяне! Кобрин у нас, и в Барановичах никакого десанта нет, – успокаивал их Железнов, хотя сам ничего точно не знал. – Кто вам это говорил, тот, наверное, фашистский провокатор!

– Да это ваш военный говорил, с одной шпалой, капитан, что ль, – продолжал тот же молодой крестьянин. Он хорошо говорил по-русски. – Сказывал, что ночью взяли Кобрин и уже подходят к Картуз-Березе. А по шоссе их идет видимо-невидимо. Скоро и сюда придут.

– А где же он, этот капитан? – спросил Железнов.

– Потребовал подводу и поехал на Верхолесье. С час как уехал.

Якову Ивановичу было стыдно перед крестьянами за то, что так поступил военный. «Наверное, паникер какой-нибудь вроде Паршина», – подумал он, попрощался с крестьянами и торопливо зашагал к машине.

– А вы снова вернетесь? – со слезами спросила беззубая старуха. – Я под ерманцами у минулую войну была. Они тогда нас до последнего куренка обобрали, а чуть что скажешь – в комендатуру. Били! Ох, як били…

– Обязательно вернемся, бабушка! – ответил Яков Иванович.

Из толпы вышла другая старушка, утирая слезы концом платка.

– Помоги вам боже! – сказала она.

– Спасибо, бабушка! – Садясь в машину, Железнов помахал рукой.

«Страшное болтал капитан, – раздумывал Яков Иванович, постукивая пальцем по ветровому стеклу. И против его воли снова и снова возвращалась навязчивая мысль: – А может быть, и верно, что Кобрин взяли? Может быть, и в Барановичах десант? Так куда же я веду людей?.. Нет, не может быть!.. Не могут наши без боя отдать Кобрин! Все это враки!..»

Догнав колонну, Яков Иванович посадил в машину Свиридова, единственно уцелевшего из пограничного отряда.

Шея Свиридова была забинтована, так что повязка подпирала уши, они оттопырились, точно прислушивались, и все время были начеку.

По дороге, между подводами, шагал сгорбившийся Паршин. Он казался жалким, раздавленным.

– Предатель! – процедил сквозь зубы Тарасов.

– Да, трус легко может стать предателем! – ответил Яков Иванович.

В лесу их машина нагнала одинокую телегу.

В телеге рядом с возницей сидел советский командир. Это показалось Железнову странным. Он остановил машину, вместе с Польщиковым и Свиридовым подошел к телеге.

С нее соскочил сухощавый и долговязый средних лет капитан. Он козырнул подошедшим.

– Удостоверение личности, – потребовал Железнов. – Какой дивизии?

Удостоверение по форме было такое же, как и у всех советских командиров. Фамилия капитана чисто русская: Еремин.

– Какой дивизии? – повторил свой вопрос Железнов.

– Пятьдесят пятой. – Глаза капитана забегали.

– Пятьдесят пятой? – Яков Иванович строго посмотрел на него. – Назовите фамилии командиров полков и других старших штабных командиров.

Капитан назвал фамилию командира своего полка. Других же, как ни напрягал память, назвать не мог.

– Скажите, капитан, где находилось стрельбище вашего полка? – снова спросил Железнов.

– Как вам сказать… В поле, около деревни, но, как она называется… забыл! – отвечал капитан.

Яков Иванович отправил старика возницу обратно. Капитана отвели в сторону, подальше от дороги, Железнов отобрал у него пистолет.

Пока Свиридов ощупывал снятую с капитана гимнастерку и осматривал изъятые у него вещи, Яков Иванович, не слишком опытный в следственных делах, прямо задал вопрос:

– Скажите, капитан, кому вы служите?

Оправившийся от первого испуга, капитан заговорил более бойко:

– Что вы, товарищ полковник! – Я командир советской армии!.. Как вы можете меня подозревать?

– Почему же не знаете своих командиров?

– Эх, товарищ полковник!.. Если бы вы попали в такую бомбежку и испытали такое горе, как я, то, наверное, и умом бы тронулись. – На глаза капитана навернулись слезы, щеки задергались, словно он вот-вот разрыдается. – У меня там, в Бресте, погибли жена и ребенок… – он зашатался, и Железнову пришлось поддержать его.

Капитан так правдиво и образно рассказал о том, что пережил за эти дни, что Железнов заколебался в своих подозрениях. Свиридов вернул капитану его гимнастерку и остальные вещи, за исключением оружия.

– Вот что делает паникерство, товарищ капитан, – укоризненно сказал Яков Иванович. – В такое время и расстрелять вас могут. – Он отправил капитана в обоз, а Свиридову сказал: – Надо присмотреть за ним. В войну всякое может быть.

Отряд пересекал большую дорогу, идущую из Малориты. Машина притормозила, и к Железнову подбежал пастушонок. Дрожа от страха, он сказал, что на дороге видел двух убитых военных. Взяв с собой солдат, Яков Иванович побежал туда, куда указал пастушонок. Покрытый тентом «газик» стоял, упершись в сосну радиатором. Рядом с машиной, на песке, лежал лейтенант, а в машине, навалившись грудью на руль, – полковник танковых войск из Кобрина. В них Яков Иванович узнал командира танкового полка и его сына.

«Кто же здесь, куда еще не добрался враг, убил этих людей? – недоумевал Яков Иванович. И сам себе горестно ответил: „Значит, добрался!..“

Пока копали могилу, пастушонок, перемешивая русские слова с польскими, рассказал, что их убили сидевшие в кустах люди в милицейской форме.

Вокруг уже собрался народ. «Бандиты! Злодеи!» – раздавалось в толпе.

– Фашисты проклятые! – прохрипел капитан Еремин, потрясая кулаками. – Не стрелять таких нужно, а четвертовать!

После похорон капитан Еремин возвратился к стоянке обоза. Он улегся в тени, развалившись и заложив ногу на ногу. Свиридов лег неподалеку за кустиком, поглядывая на капитана. Внезапно он обратил внимание на то, что подошвы и каблуки сапог капитана почти новые, нестертые. Несведущему человеку это бы ничего не сказало, но пограничник Свиридов сразу насторожился. Он не раз встречал такую форму каблука и подошвы у нарушителей границы.

Было уже за полдень, когда отряд снова подошел к реке Мухавец. Железнов сориентировался по карте. Оказалось, что они находятся километрах в двадцати пяти юго-восточнее Кобрина. Со стороны Кобрина доносился глухой гул артиллерии.

Яков Иванович послал двух офицеров на поиски переправы. Остальным приказал, чтобы они дали бойцам отдохнуть, помыться в реке и поесть. Сам он тоже решил немного отдохнуть. Положив ноги на чемодан, в машине спал намаявшийся за дорогу Тарасов. Яков Иванович его будить не стал. Ушел в глубь леса, расстелил на земле, покрытой рыжими иглами хвои, палатку и лег, сбросив с себя ремень и фуражку.

Вверху, медленно раскачиваясь, шумели кроны вековых сосен. Приятно тянуло запахом смолы. Вдалеке куковала кукушка. «Раз, два, три, четыре, пять, шесть…» – считал Яков Иванович. Но вот пролетел пестрый дятел, вцепился в подсохшую сосну и застучал, как ручной пулемет. «Эх ты, пулеметчик, счет перебил», – подосадовал Яков Иванович.

На разлапистой ветке сосны показалась белка. Она круто повернулась, сбежала на конец ветки, оглянулась и, вытянув пушистый хвост, прыгнула на другое дерево.

«Как любит этих забавных зверьков Юрка! Он и сам такой же шустрый…» Стоило вернуться мыслями к домашним, как нахлынула длинная череда забот и опасений: «Как они там… У Нины оставалось очень немного денег, с книжки она, конечно, снять не успела, да и вряд ли работали сберкассы…»

Эти думы не давали покоя. Яков Иванович встал и пошел по опушке вдоль реки.

Ветерок чуть рябил воду, и она, переливаясь пламенеющим золотом солнца, больно слепила глаза. Поодаль, за ракитовыми кустами, возле подвод сидели на берегу легкораненые солдаты. Они с завистью смотрели на тех, кто весело барахтался в воде. Яков Иванович спустился к берегу, снял сапоги, сунул ступни в воду. Прохлада приятно коcнулась натруженных ног.

Услышав сзади шелест травы, Яков Иванович повернулся: по берегу бежал Свиридов.

– Товарищ полковник! – на ходу крикнул он. – Капитан сбежал!..

– Сбежал? – повторил Яков Иванович и стал быстро натягивать сапоги. – Вот подлец!

– Не подлец, а шпион!

– Уж и шпион! – машинально ответил Железнов. Он был раздосадован, что упустили капитана, и в то же время по-человечески огорчен: молодой лейтенант Свиридов оказался прозорливее его, старого, бывалого солдата. Ведь он думал, что этот странный капитан просто паникер, как и Паршин… Ругнув себя, Яков Иванович достал из кармана гимнастерки удостоверение личности капитана и сравнил со своим, потом с удостоверением Свиридова. По форме все документы были одинаковы, разнилось лишь качество бумаги. Бумага на удостоверении капитана была лучше и прошита хромированной, а не ржавой проволокой, как на документах Якова Ивановича и Свиридова.

– Пожалуй, вы правы, – с горечью сказал он Свиридову. – Век живи, век учись…

Чувствуя себя тоже виноватым, Свиридов неловко улыбнулся:

– Просто нужно все время глядеть в оба! На войне и камень может оказаться с глазами.

Переправившись вброд на другой берег Мухавца, Яков Иванович сел в машину, которую он заранее пустил в объезд, и, перегоняя колонну, поехал искать дивизию.

Выехали на шоссе. Польщиков повернул на Кобрин и «газанул», Железнов сдержал его:

– Осторожней! Так легко и к фашистам вломиться.

Не проехав и десяти километров, Железнов заметил на лесной дороге военных. Приказал Польщикову повернуть к ним. Навстречу машине заторопился НО-1 штадива майор Щербаков.

– А мы за вас волновались! Чего только не передумали! – сразу же, без субординации начал он. – Вы один? Небось есть хотите? Как Карпов? Что с его людьми?

– Со мной все, кто уцелел. Через час они выйдут на шоссе… – ответил Железнов.

– Материальную часть бросили?

– Ничего не бросили. Все с собой.

Железнов снял резавшую плечо сумку и передал Польщикову.

– Подполковник Хватов вышел из окружения? – спросил он.

– Вышел. Артиллерия уже гвоздит под Кобрином.

– Значит, Кобрин все-таки у нас? – И Яков Иванович, вспомнив «капитана», крепко выругался. – А где Хватов? Хотел бы его видеть.

– Где же он может быть? На передовой, конечно. Такой уж он у нас неугомонный. Комдив и комиссар на НП… А я вот подготавливаю новый.

– Новый НП?.. Разве дивизия отходит?

– Отходит, – с огорчением ответил Щербаков. – Это необходимо, товарищ полковник. В лоб бьет двенадцатый армейский корпус, усиленный танковыми дивизиями. На правом фланге, на Ведомлю, в стыке между нашей и сорок девятой стрелковой дивизией, тоже действует армейский корпус. А держать нечем!.. От дивизии осталось только одно название…

– Выбили? – не без тревоги спросил его Яков Иванович: еще свежи были в его памяти прошедшие бои.

– Если б выбили!.. – Щербаков рванул ветку куста с такой силой, будто она была во всем виновата. – Не собрали… В район сосредоточения почти никто не вышел. Собрали тех, кто был вне крепости… – Он тяжело и горько вздохнул. – Пехоты нет. Каждый стрелковый полк обозначен только одним батальоном… Нет командиров двух полков. Майор Гаврилов, мы знаем, в крепости, в субботу вечером к семье поехал, а вот где майор Литиц, неизвестно. Полагаем, что отходит так же, как вы, с батальоном, который находился на границе в районе Домрачево – Малорита и вел там оборонительные работы…

– У вас же в районе Жабинка – Петровичи дислоцировался целый стрелковый полк…

– Полк? – криво усмехнулся Щербаков. – Если бы полк, то мы бы сейчас не отходили, а наверняка вели бой!.. От этого полка тоже только один батальон остался…

– Ну, один батальон – на оборонительных работах, а другой?.. – не мог успокоиться Яков Иванович.

– А другой, волей начальства, в Кобрине охранял штаб армии. Он со штабом и ушел… Те же, что были в Брестской крепости, так там и остались…

– И никто не вышел?

– Никто. – Наступила тяжелая пауза. – Там, в крепости, остались и все семьи…

– А ваша?

– Я жил в городе. Мои, если только живы, наверно, так же плетутся, как и эти несчастные, – Щербаков перевел взгляд на поток беженцев, двигавшихся в сторону Картуз-Березы. Яков Иванович с грустью смотрел на этих обездоленных людей, ему представилось, что вот так же с узлами где-то по дорогам бредет и его семья…

– Да-а, – горестно протянул Яков Иванович. – Воображаю, что делается в крепости!..

– В крепости?.. – Щербаков встрепенулся, словно вернулся к действительности. – Летчики, поддерживающие нас, говорили (они вчера и сегодня через крепость летали), там идут бои. Центр крепости горит… Под Кобрином взяли раненого из разведбатальона тридцать первой пехотной дивизии. Он показал, что их дивизия форсировала Буг севернее крепости, а крепость должна была брать «прославленная» сорок пятая пехотная дивизия, которая формировалась в Верхней Австрии, вблизи родины Гитлера. Как видите, у Брестской крепости она застряла. Это взбесило гитлеровцев. Сегодня летчики наблюдали, как немцы со страшной силой бомбят и обстреливают крепость. – Он глубоко вздохнул. – Умом теряюсь, что же будет дальше!..

Он смолк. Молчал и Железнов. Он никак не мог смириться с тем, что надо снова отходить. Когда шел на соединение с дивизией, думал, что отступлению конец, а выходило по-другому, и это было ужасно. Самое ужасное – сознание превосходства врага.

– Да, сил нет, – глухо проговорил Яков Иванович. – Но и пускать дальше нельзя. Мы должны, не жалея своей жизни, изматывать и истреблять врага. А там подойдут резервы…

Щербаков не ответил. «Откуда ожидать резервы? Когда?» – хотел он спросить Железнова, хотя прекрасно знал, что самые ближайшие резервы могут подойти не раньше двух-трех суток, да и то численностью не более дивизии.

– Да, чуть не забыл, товарищ полковник! – вспомнил вдруг Щербаков. – Ведь вас вызывал округ.

– Округ? – растерянно повторил Железнов и чуть было не спросил: «Зачем?» Ведь он не мог покинуть сейчас фронт. Как он оставит свой батальон?

Майор хлопнул в ладоши – и перед ним сразу появился низенький писарь-сверхсрочник.

– Распорядись-ка полковнику покушать, – скомандовал Щербаков.

Но Железнов отказался. Прежде всего нужно было позаботиться о раненом старшем лейтенанте Тарасове, который находился в «эмке».

Щербаков засуетился.

– Мы сейчас его в Барановичи направим, там армейский госпиталь.

Они вместе с Яковом Ивановичем помогли пересадить Тарасова в санитарную машину.

– Как же теперь? – простонал Тарасов. – Куда мне возвращаться?

Яков Иванович понимал, что Тарасову нельзя ответить «не знаю». Стараясь не выдать себя, пожал плечами:

– Как куда? Конечно, в свою часть.

Когда санитарная машина скрылась в седловине, Яков Иванович взял сопровождающего и поехал на НП к комдиву.

Когда Железнов вернулся, на запруженном беженцами шоссе уже вытягивался его батальон.

Яков Иванович остановил машину и, приветливо махая рукой, пропустил мимо себя всю колонну. Последним, за пулеметными двуколками, шагал Паршин. Увидев Железнова, подбежал к нему и стал умолять простить ему его малодушие.

– Если ты коммунист – сражайся! – ответил ему Железнов. – Сражайся, не щадя себя… А партбилет я передал военкомдиву.

– Мне стыдно и горько… – с трудом выговорил Паршин. Он выпрямился и зашагал по шоссе, догоняя колонну.

Глядя Паршину вслед, Яков Иванович подумал, что такому человеку в первых боях нужна крепкая подмога.

Дымка пыли поднималась за шагавшим батальоном. Яков Иванович провожал его глазами. Жаль было ему расставаться с людьми, с которыми он уже успел сродниться.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Польщиков остановил «эмку». Железнов прислушался. Со стороны Дзержинска доносилась, все усиливаясь, канонада.

– Бой? Хорошо… – вслух промолвил Яков Иванович.

– Что тут хорошего? – огорченно, даже скорее со злобой огрызнулся Польщиков и двинул машину в кусты.

– А то, что здесь фашистам морду бьют. И Минск, дорогой мой, еще наш. – Железнов вышел из машины и посмотрел на шоссе, где беспрерывный поток гитлеровских танков и автомашин, замедлив ход, растекался в стороны от дороги.

– Давай, дружище, южнее, лесом, на Станьково, – скомандовал Железнов.

В лесу сумерки настолько затянули видимость, что хоть бросай «эмку» и иди пешком. И Польщиков, высунув голову за борт, почти вслепую вел машину. Сухое потрескивание, доносившееся до его слуха, нагоняло на него страх. И Александр не раз, затаив дыхание, вслушивался в эти таинственные звуки. Наконец он не выдержал, резко повернулся к Железнову и схватил его за руку:

– Чу! Слышите? Кто-то за нами гонится…

Яков Иванович спокойно ответил:

– Не паникуй. Это потрескивает под колесами валежник. Сушь-то какая, язык к нёбу присыхает.

На опушке леса «эмку» пришлось остановить. Долго стояли и смотрели, как над Станьковом полыхало громадное зарево. Грохотала канонада.

– Все ясно, – протянул Железнов многозначительно, взглянув на шофера. Тот дрогнувшим голосом спросил:

– Разрешите закурить?

– Только в кулачок, – сказал Яков Иванович, стремясь казаться спокойным. – Давай на Узду, – скомандовал он. – Там-то уж наверняка фашистов нет.

Но Яков Иванович на этот раз ошибся: на реке Усса шел горячий бой. На горизонте, где высотка закрывала реку, ярко светилось несколько факелов – это горели танки генерала Гудериана, подбитые артиллерией мотострелковой дивизии генерал-майора В.Т.Обухова.

Невдалеке от «эмки» ахнул снаряд, и его осколки со свистом пронеслись над головами Железнова и Польщикова.

Польщиков бросился к машине, кинув на бегу Железнову:

– Товарищ полковник, убьют. Поехали.

– Спокойнее, Александр Никифорович, спокойнее, – только и успел сказать Железнов, как его перебил Польщиков:

– Какое спокойствие? Тут от своего снаряда голову сложить можно.

Почувствовав недовольный вздох полковник, более спокойно спросил:

– Куда?

– Вдоль реки Перетути – на Великое Село, на гору Святую, а там посмотрим. – И он, к удивлению Польщикова, открыл дверцу с другой стороны. – Садись на мое место.

Яков Иванович сел за руль и повел машину на север. Перед рассветом, не без страха, они проскочили Брестскую автомагистраль, где справа метались немецкие танки и мотопехота, застопоренные дивизией генерала Николая Ивановича Орлова.

На заре миновали Святую гору, и здесь Железнов, повернув «эмку» в сторону Минска, передал руль Польщикову. Слева, со стороны Ратомки, доносился далекий гром: там сражались части прибывшей накануне дивизии полковника С.И.Иовлева.

В Минск Яков Иванович въехал рано утром 27 июня. Обезлюдевший город был затянут дымом. Здание штаба округа снаружи казалось целым, только в окнах были выбиты стекла. Остановив машину у центрального входа, Железнов побежал вверх по широкой, заваленной штукатуркой лестнице. Здесь гуляли сквозняки. На втором этаже то и дело хлопали большие, израненные осколками двери. Голубое небо глядело сквозь огромную дыру в потолке зала заседании. Штукатуркой и обломками досок завалило ряды стульев. Яков Иванович прошел в оперативное управление, по пути заглянул в другие кабинеты – нигде ни души.

У выхода Польщиков встретил его беспокойным взглядом. Он как бы говорил: «Уйдемте скорее из этого ада!»

Вокруг штаба догорали здания. Где-то рядом разорвалась авиабомба, хотя, казалось, в городе уже нечего разрушать. Со стороны станции тянуло гарью и смрадом. Только громадное здание Дома правительства против штаба стояло нетронутым среди пожарища и, словно заколдованное, поблескивало стеклами больших окон.

– Поехали к коменданту города! – сказал Железнов.

Польщиков свернул на Советскую, главную улицу Минска. Но проехать не удалось: развалины домов загромождали дорогу. Польщиков повернул назад. Пробиваясь сквозь дым, минуя горящие кварталы, они наконец выбрались на улицу Кирова. Здание Дворца пионеров стояло мертвое, с провалившейся крышей, с черными дырами окон.

– Поворачивай к площади Свободы, – велел Яков Иванович.

Польщиков повернул налево. Справа дымилось сгоревшее здание ЦК партии; мертвым казался и Дом Красной Армии. Половина дома сгорела, и крыша обвалилась. Центр города разрушен. Безмолвие нарушали лишь скрежет и лязганье рваных, скрюченных от огня, раскачиваемых ветром кусков железа.

Коменданта города подполковника Багреева застали во дворе. Сиплым голосом он что-то кричал шоферу машины, кузов которой был до отказа набит людьми. На высокого подполковника страшно было смотреть: лицо его обострилось, и он еле передвигал ноги.

– Штаб округа – теперь это штаб Западного фронта – вчера ночью был в Уручье, – снял фуражку и, обтирая бритую голову, сообщил комендант. – Где он сейчас, право, не знаю. Вот тут эа городом, – он показал в сторону Московского шоссе, – дерется сотая дивизия. Может быть, там известно, где находится штаб фронта.

Подавая на прощание коменданту руку, Яков Иванович спросил:

– А вы когда уходите?

– Мы отойдем только в том случае, если гитлеровцы войдут в город.

– А противник далеко?

– Нет, недалеко: обходит Минск, – Багреев кивнул в сторону севера. – Идут бои за Острошицкий Городок, сегодня заняли Ратомку. Говорили, будто бы подходят к Плещеницам.

При выезде из Минска «юнкерсы» заставили Железнова свернуть с шоссе в лес, под деревья, к «ЗИСам», загруженным ящиками. На последнем из них, к удивлению Якова Ивановича, поблескивали пустые бутылки.

Польщиков, увидев на машинах массивные ящики, испуганно нажал на педаль газа. «Эмка» рванула по лесной дороге.

– Что с тобой? Стой! – остановил Железнов машину как раз около военных, прятавшихся за вековыми соснами.

– В «ЗИСах», товарищ полковник, снаряды. Ахнет бомба, и наших кусков не соберешь, – отпарировал Польщиков. Яков Иванович вышел из машины и спросил подошедшего старшину:

– Это зачем? – кивнул он на «ЗИС» с бутылками.

– А это самое главное наше оружие, – с достоинством ответил старшина. – Мы ими уже около сотни фашистских танков порешили.

– Бутылками? – удивился Железнов.

– Так точно. – Старшина взял бутылку и, вертя ее в руках, продолжал: – Мы их заполняем бензином, затыкаем паклей или просто лоскутком тряпки и раздаем пехоте. И вот, когда на окоп идет танк, боец берет эту «бомбу», поджигает паклю и швыряет. Бутылка о бронь разбивается, и танк горит. Это сам генерал Руссиянов придумал.

– Молодцы! – похвалил Яков Иванович. – А почему ж не артиллерия?

– Артиллерии нет. Если была бы, – горестно вздохнул старшина. – В первый день мы ее отдали под Дзержинск и Заславль только что прибывшим дивизиям. Их полки сразу же с эшелонов пошли в бой. Вот какие дела…

Выехали за город и, придерживаясь полевого телефонного провода, повисшего на тонких желтых шестах, легко нашли в лесу штаб сотой дивизии, где из старших начальников Железнов застал только начштадива полковника Груздева.

Не отрывая телефонной трубки от уха, Груздев протянул Железнову руку и глазами предложил ему сесть на складную табуреточку, стоявшую у стола. На разложенной карте, уже изрядно испещренной синими и красными скобками и кружочками, ползали яркие солнечные пятна.

– Страшно устал, товарищ Железнов. Третьи сутки без сна… Хотя бы часик вздремнуть. Но, видимо, и сегодня не удастся: наступаем.

– Успешно?

– В центре и на левом фланге – успешно. Здесь мы уже ведем бои за Вячу и Лусково. А вот у Острошицкого Городка дело идет туго. Полк подполковника Якимовича и 603-й полк 161-й дивизии почти кругом обхватили городок, бьются у его околиц, а взять никак не могут. Советую вам поехать через Боровляны и Скураты.

В кустах загудел зуммер, и оттуда донеслось: «Товарищ полковник, вас „первый“ к телефону».

– Да, – протянул на прощание руку Груздев, – штаб фронта перебазировался в Могилев, – и взял трубку.

Яков Иванович сел за руль и повел «эмку» проселком среди тихо стоявшей ржи. То справа, то слева над ее зеленоватой гладью возвышались развороченные башни танков.

– Видел? – Железнов не скрывал радости.

– Вижу, – повеселел Польщиков.

– Значит, есть у нас сила?!

– Так точно, есть.

Выехав на Московскую автостраду, Железнов передал руль шоферу.

– Какой маршрут, товарищ полковник? – спросил Польщиков.

– Поезжай прямо на Борисов, а там – скажу.

Однако дальше Борисова не пустили. Перед спуском на мост их остановил представитель фронта полковник Пономаренко. Он спросил, откуда следует Железнов, и тут же назначил его командиром только что сформированного здесь отряда, состоящего из пехоты, танков и артиллерии.

– Меня, товарищ полковник, разыскивает штаб фронта. Если не явлюсь, судить будут, – доказывал Яков Иванович.

– Не будут, – немного раздраженно ответил Пономаренко. – Видите, что делается? Гитлеровцы подходят к Плещеницам. Там наших войск нет… Читайте! – Он протянул телеграмму. – Только что самолет сбросил.

Телеграмма была от Наркома обороны Маршала Тимошенко. В ней сообщалось, что немецко-фашистские войска прорвались на Плещеницы. Требовалось срочно прикрыть это направление сильными отрядами и не допустить противника к Борисову.

– Ясно. Но обо мне нужно сообщить хотя бы в отдел кадров.

– А вот здесь сам начальник отдела кадров. – Пономаренко показал рукою на полковника Алексашина. Он сидел в кругу командного состава неподалеку от дороги.

Беседа между Алексашиным и Железновым была короткая. Алексашин записал в свою книжку сведения о Якове Ивановиче и передал ему написанный от руки именной список офицерского состава только что сформированного отряда.

Взяв список и карту, Железнов, в сопровождении другого кадровика, направился обратно к полковнику Пономаренко, чтобы, получив от него указание, ехать принимать отряд.

Пономаренко в это время разговаривал с незнакомым Железнову полковником, который только что подъехал сюда на машине. Он был направлен из какого-то центрального учреждения в штаб фронта и, не найдя его, возмущался сложившейся на фронте обстановкой.

– Безобразие!.. Разложение!.. Драпает весь фронт! Паникеры! Судить! Расстреливать надо! – брызгая слюной, распекал он Пономаренко. – Чтобы закрыть дыру прорыва, Генштаб вынужден был бросить на это направление «Пролетарку».

Хотя полковник представлял почтенное учреждение, Яков Иванович все же не выдержал:

– Вам, товарищ полковник, не к лицу говорить так, по-обывательски. Не драпают, а сражаются. Геройски сражаются!

Москвич презрительно прищурил глаза:

– Вы, полковник, ослепли! Разве не видите, что творится?.. Бегут! Бесстыдно бегут!..

– Если смотреть с этого пятачка, – перебил его Железнов, – только так и скажешь. Но надо знать, кто бежит. Бегут сбитые на марше, еще не вступившие в бой, вторые эшелоны, резервы… Бегут разные там военкоматы и склады. Бегут призванные, но не дошедшие до своих частей бойцы… Бегут, конечно, и некоторые паникеры… Но наши дивизии первого эшелона не бежали и не бегут! Они дерутся насмерть, уничтожая вражеские войска в пять, в десять раз больше, чем теряют сами!.. Больно слышать от вас…

– Не разглагольствовать, а порядок наводить надо! – грубо оборвал Железнова полковник. – Суровый порядок!..

– Я тоже за то, чтобы наводить суровый порядок, – ответил Яков Иванович, холодно встретив злой взгляд полковника. – Ваше обобщение неверное и, на мой взгляд, вредное! Кто же, по-вашему, сегодня держит гитлеровцев у Слуцка, Минска и Полоцка? Ведь все еще держат и не драпают. А послушали бы, что говорят эти люди, – Яков Иванович показал на грузовик с ранеными: – Наши еще сегодня дерутся в Бресте – в крепости, дерутся в лесу за Гайновкой, на Немане и Щаре… Так что, наводя строгий порядок, не надо забывать о тех, которые, не щадя себя, воюют там, в окружении, без нашей помощи…

– Поменьше философствуйте, полковник, а лучше выполняйте приказ, – снова оборвал его москвич.

– Нельзя всех смешивать в одну кучу, – возразил Яков Иванович уже более сдержанно. – А тех, кто там сражается, – он решительно указал в сторону Бреста, – надо чтить, и их героизм передавать вот этим людям, – кивнул он в сторону колонны, шагавшей на передовую.

– Чудак-человек, – вскипел москвич.

– Не я чудак, а те, кто привел нас к такой катастрофе!..

– А ну-ка, повторите! Так кто привел нас к катастрофе?

Неизвестно, чем бы кончился этот спор, если бы Пономаренко не прекратил его. Извинившись перед приезжим, он объяснил ему, что должен безотлагательно, по приказу Наркома, поставить полковнику Железнову задачу, и отвел Якова Ивановича в сторону.

– Разве так можно? – укоризненно покачал он головой. – Зачем вы связываетесь?!

Позади скрипнули тормоза, гулко хлопнула дверца, и из легковой машины вышел плечистый полковник-танкист.

– В чем дело? – крикнул он. – Я еду к себе в дивизию!

Железнов узнал в танкисте старого друга и протянул ему руку:

– Александр Ильич, здравствуйте!

– А, чертушка, здорово! – обрадовался танкист.

– Товарищ Лелюков, – козырнув, обратился к нему подошедший Алексашин. Дивизию вы не найдете. Ее постигла печальная участь под Брестом… Поэтому вы назначаетесь в распоряжение коменданта обороны города Борисова товарища Сусайкова. – И, немного подумав, добавил: – Его заместителем.

– Значит, запехотили? – возмутился Лелюков, но вынужден был подчиниться.