Испытание

Алексеев Николай Иванович

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Солнце, пробиваясь сквозь ветви деревьев, зайчиками играло на веранде, большим ярким пятном улеглось на постели; оно постепенно подползло к подушкам и наконец добралось до светлых Аниных волос. Как ни одолевал Аню утренний сон, она все же заставила себя подняться и, щурясь от солнца, потянулась. Хотела пощекотать подругу, которая спала рядом с ней, но пожалела: время было еще раннее. Смуглые щеки Веры рдели румянцем, пухлые губы чуть шевелились, словно что-то шептали во сне. Но вот ее пушистые ресницы приподнялись, и на Аню взглянули карие, еще совсем сонные глаза.

– Я проспала? – Вера сбросила одеяло и спустила ноги на пол.

Аня заглянула ей в глаза:

– А ну, расскажи, что ты сейчас видела во сне?

– Ничего особенного! Даже и не помню, – зевнув, ответила Вера и откинула за спину толстые плети своих каштановых кос.

– А мне показалось, ты что-то интересное видела во сне, даже с кем-то разговаривала. – Она села на кровать рядом с Верой. – У меня иногда такие интересные сны бывают, даже обидно проснуться!..

В дверях появилась Марья Васильевна, мать Ани.

– Все еще спите?.. – покачала она седой головой. – Вставайте скорее. Самовар уже давно на столе сердится и шумит.

Аня села перед настольным зеркалом причесываться, а Вера сунула ноги в тапочки, наскоро оделась и принялась заплетать косы.

– Признайся, Верочка, тебе Иван Севастьянович очень нравится?

– Да как тебе сказать… – запнулась Вера. И, стараясь уйти от прямого ответа, сама задала вопрос:

– А разве он может очень понравиться?

– Мама говорит, что он в тебя влюблен по уши, – засмеялась Аня, – даже хочет предложить тебе руку и сердце, но не знает, как это сделать.

Вера залилась румянцем: ей было приятно это услышать. Но, сама не понимая, почему так поступает, ответила резко, почти грубо:

– Пусть только попробует!.. Я его так отчитаю, что он после этого навсегда холостяком останется! – Заметив в глазах подруги недоверие, она покраснела еще сильнее и повторила слышанные от кого-то слова: – Он просто выхоленный маменькин сынок!..

На веранде воцарилось молчание. Аня не знала, как принять Верины слова – в шутку или всерьез. А Вера ждала лишь того, чтобы подруга поспорила с ней, сказала, что она несправедлива к Ивану Севастьяновичу и что он на самом деле хороший, умный, красивый…

Однако Аня об этом так и не догадалась, и Вера, в досаде схватив полотенце, побежала во двор умываться. Подруга не спеша пошла за ней.

– Давай позанимаемся гимнастикой и – за математику! – предложила Аня, вытирая лицо полотенцем. – А то ребята приедут, на речку пойдем. Вечером, может, в училище пригласят на концерт. Так не оглянешься – время пролетит, и математика с места не сдвинется. Правда?

– Известно, ты у нас всегда самая рассудительная! – ответила Вера и через плечо плеснула на подругу водой.

Аня не осталась в долгу, брызнула на Веру и, хохоча, побежала к дому.

– Ах ты вот как! – крикнула вдогонку Вера и, зачерпнув из ведра кружку воды, помчалась за подругой.

– Что за баловство?! Невесты, а ума все равно, что у маленьких, – остановила их Марья Васильевна. – Сейчас же, озорницы, переоденьтесь. И быстро завтракать!

Когда уселись за стол, Марья Васильевна завела обстоятельный, заранее ею обдуманный разговор.

– И что теперь за молодежь пошла?.. Взять хотя бы, к примеру, твоего белобрысого Василия, – она с упреком посмотрела на дочь. – Разве это мужчина? Человеку уже за двадцать перевалило, а все только хиханьки да хаханьки на уме!.. Вот выйдешь за такого замуж да и будешь мыкаться или вместе с ним на мамину шею сядешь!.. Нет, девушки, что вы ни говорите, а мужчина должен еще до женитьбы прочно на ногах стоять!

– Нельзя ли, мама, перейти на другую тему? – попросила Аня.

– А что я плохого сказала? – Марья Васильевна налила чай из чашки в блюдечко и, прихлебывая из него, продолжала: – Вот Иван Севастьянович – настоящий мужчина! Инженер-строитель, в управлении работает. Как-то на днях он мне говорит: «Я, Марья Васильевна, такой проектик загнул, все ахнут!..» А посмотрели бы, какой он хозяйственный! Сейчас еще только июнь, а он уже дров на целую зиму запас… Не пьет и не гуляет. Видели, какую дачку себе отстроил? Настоящий дворец: четыре комнаты, ванна и зал для гостей.

Вера отлично понимала, для чего так пространно Марья Васильевна расхваливает Стропилкина, и застенчиво опустила глаза.

– Он-то, может, и хороший, но зато его мамаша – настоящая ведьма с Лысой горы! – перебила Аня Марью Васильевну и сморщилась, изображая лицо Стропилкиной. – Худенькая, нос утиный, подбородка нету, глаза маленькие. Волосы повылезли и висят, как крысиные хвостики. И ходит-то совсем по-крысиному. Руки, как лапки, к груди поджаты, а нос, кажется, все что-то вынюхивает!..

Хотя Марья Васильевна и сама недолюбливала Стропилкину, но не терпела, когда смеются над старыми людьми.

– Не смей так говорить!.. Посмотрим, какая сама будешь, когда до ее лет доживешь!..

На этом обсуждение достоинств и недостатков Стропилкиных закончилось. После завтрака девушки ушли в беседку заниматься.

Дачный поселок Болшево с каждым годом расширялся и через год-два должен был вплотную подойти к находившейся вдали от станции маленькой усадьбе Вихоревых.

Дом стоял в глубине садика, весь в зелени и цветах. Недавно пристроенная веранда придавала ему нарядный вид. В этом доме Марья Васильевна выросла, прожила замужнюю жизнь, вырастила дочь и надеялась здесь еще и внуков дождаться. Это был тихий уголок, близ леса, куда дачники забредали только тогда, когда шли за грибами.

Уютно пристроившись в тени разросшихся деревьев, Аня и Вера углубились в математику. Но не прошло и получаса, как вдруг скрипнула калитка – и поверх кустов молодой сирени показалась знакомая серая мужская шляпа.

– Он! – Аня толкнула Веру в бок. – Вот не вовремя!.. – Она схватила подругу за руку и потащила в заросли шиповника в дальнем углу сада.

Марья Васильевна встретила Стропилкина на веранде. Он учтиво осведомился о ее самочувствии, вежливо отказался от предложенного хозяйкой чая и стал расспрашивать, что поделывают девушки и где ему их разыскать.

Вскоре его серая шляпа снова замелькала в саду над кустами. Иван Севастьянович довольно быстро, видимо, не без подсказки Марьи Васильевны, нашел Аню с Верой.

Осторожно, чтобы не повредить новенький белый костюм, он обошел разросшиеся кусты шиповника.

– Здравствуйте, здравствуйте! – приветствовал он девушек. – Минимум и максимум повторяете? В такое прекрасное утро нельзя заниматься математикой! Я предлагаю вам, девушки, прогулку по лесу! А потом пойдем на реку. Вы еще сегодня не купались?

Подруги, как обычно, не смогли устоять перед соблазном выкупаться.

– Мама! – крикнула Аня. – Если ребята приедут, скажи им, что мы на речку пошли.

По дороге Иван Севастьянович поддерживал Веру под руку и заботливо отводил ветки, которые могли задеть и поцарапать ее. Аня шла немного впереди них.

Когда роща стала заметно редеть и впереди замелькала яркая зелень луга, Стропилкин внезапно остановился, поправил галстук, зачем-то снял очки и тут же снова водрузил их на место.

– Дорогая Вера Яковлевна, – он крепко сжал Верину руку, – прошу вас, пройдемте немного обратно.

Увидев, что ее спутники повернули назад, Аня вышла на опушку, села на поваленное сухое дерево и стала разглядывать муравьев, которые сновали у ее ног, строя себе жилище.

Когда ей это надоело, она встала и медленно побрела по лесу. До ее слуха донеслись голоса Веры и Ивана Севастьяновича. По обрывкам долетевших до нее фраз она поняла, что разговор у них был серьезный.

– …Иван Севастьянович, это все так неожиданно… Не сердитесь на мою откровенность…

Аня заторопилась к подруге на выручку.

– Ну что вы оба такие невеселые? – спросила она, подойдя к ним. – Поссорились, что ли? – И, схватив Веру за руку, потащила к речке.

На реке в этот воскресный погожий день было удивительно безлюдно. Даже курсанты почему-то не пришли купаться. Пока девушки, скрывшись за прибрежными кустами, купались, обсыхали под горячим солнцем, одевались и обсуждали происшедшее, Стропилкин терпеливо ждал их у того же муравейника, продолжая прерванные Аней наблюдения.

Наконец посвежевшие, веселые Вера и Аня появились из-за кустов. Аня протянула Стропилкину букет ромашек.

– Это вам, для гадания, – улыбнулась она.

– Сколько сейчас времени? – спросила Вера, укоризненно взглянув на подругу.

Иван Севастьянович достал часы:

– Четверть второго.

– Наши ребята так и не приехали, – огорчилась Вера. – Не случилось ли у них чего-нибудь?

– Пошли домой мимо инженерного училища! – предложила Аня. – Заодно узнаем, будет ли у них сегодня концерт?

В училище тоже стояла необычная тишина. Не слышно было за окнами веселых песен, спортивная площадка пустовала, не разгуливали за оградой курсанты.

Девушки спросили у часового, будет ли сегодня концерт. Он удивленно посмотрел на них:

– Какой там концерт! Проходите, граждане! Часовому разговаривать не положено. – И отвернулся.

Девушки в недоумении переглянулись со Стропилкиным и пошли дальше.

– Что-то в училище, наверно, произошло! – сказала Вера. – Подождите меня, я попробую все-таки узнать у часового. – И снова пошла к училищу.

Аня и Стропилкин видели, как она подошла к часовому, слышали, как он что-то ей крикнул. Вера вдруг по-детски прижала ладони к щекам и бегом бросилась обратно.

– Война! Товарищи, как страшно! – на ходу кричала она. – Он сказал, что бомбят Брест, Белосток…

– С кем война? – в один голос испуганно спросили Аня и Иван Севастьянович.

– С Германией…

Вера видела перед своими глазами городок, где живут отец, мать, Юра… Городок бомбят… Вот они бегут по улице. А может быть?.. С трудом подавила она в себе страшные предчувствия. Ее бил нервный озноб.

Возвращались молча. Вера не заметила, как они дошли до дому. Удивленно взглянула на Ивана Севастьяновича, когда он, приподняв шляпу, попросил разрешения зайти после обеда. «Зачем он здесь сейчас?» – подумала она и ответила:

– Я уеду.

– Куда? – встревожился Стропилкин.

– В Москву.

В Москву Вера приехала в шестом часу и сразу же побежала на телеграф.

В зале было необычно много народу. Прижавшись в углу к барьеру, Вера быстро написала отцу телеграмму и встала в очередь.

Вокруг говорили только о войне. «Бомбят Брест, Белосток, Гродно…» – слышалось то там, то здесь. Вера ловила каждую фразу, надеясь от кого-нибудь услышать, что Красная Армия на границе разбила врага и выбросила его с нашей земли. Но люди только успокаивали друг друга тем, что это временная неудача, что не сегодня-завтра все кончится.

Вера никак не могла себе представить, что такие сильные, любящие свою Родину воины, как ее отец, Валентинов, Лелюков и их солдаты, могли отступить. «Этого не может быть! – думала она. – Они погибнут, но не пропустят врага».

Раздавшийся позади нее шепот: «Говорят, немцы во многих местах прорвали границу и ворвались в Брест…» – заставил Веру вздрогнуть. Ведь отец находился в командировке недалеко от Бреста. Ноги будто сразу отяжелели. Еле передвигая ими, Вера пошла вдоль очереди.

Пожилой мужчина, увидев испуганное лицо девушки, стал успокаивать ее:

– Вас интересует Брест? Не волнуйтесь, в Бресте, голубушка, все спокойно…

– Правда?.. Это правда?.. – глотая от волнения воздух, спросила Вера.

Когда подошла ее очередь и Вера протянула в окно свою телеграмму, ей показалось, что сердце ее остановилось: «Примут ли?..» Телеграмму приняли.

Вера перевела дыхание. «Значит, этот человек сказал правду!.. Не надо верить каждому слуху!..»

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Телеграмма, посланная Верой, до родных не дошла. Отец в это время, как мы знаем, был уже в боях на брестском направлении, а мать, брат и бабушка переживали все то, что пришлось пережить жителям пограничной полосы.

В то страшное воскресенье Нина Николаевна собиралась, взяв Юру, поехать вместе с семьей Валентиновых в лес и накануне даже напекла пирожков. Но на заре она проснулась от сильного грохота. За дверью послышался испуганный голос матери:

– Боже мой, Нина, что это такое?

– Что это такое? – с дрожью в голосе повторила Нина Николаевна. Оглянулась на Юру. Он крепко спал в своей не по росту маленькой кроватке. Разрывы послышались снова, теперь уж где-то совсем близко.

Дверь спальни распахнулась. На пороге в одной рубашке стояла Аграфена Игнатьевна. Ее бледное лицо с широко раскрытыми глазами было полно ужаса. Она бросилась к Юре, посадила его еще сонного на постели и стала одевать.

– Юрочка, голубчик, вставай!.. Проснись, родненький… – просила она его.

Тревожные мысли кружились в голове Нины Николаевны. «Что же делать? Куда спрятаться? Что с Яковом, жив ли он?» Она провела ладонью по лицу, как бы отгоняя то страшное, что уже виделось ей. Хотела одеться, стала искать блузку и искала до тех пор, пока не поняла, что держит ее в руках.

– Да хранит его господь… – перекрестилась Аграфена Игнатьевна. Она думала о том же, что и дочь.

– Бабушка, чего ты крестишься? – протирая сонные глаза, спросил Юра. Ему показалось, что начались военные маневры, но по лицам матери и бабушки понял, что произошло что-то страшное.

– Почему стреляют? – спросил он.

– Бог их ведает почему… – сдерживая слезы, ответила Аграфена Игнатьевна и стала зашнуровывать внуку ботинки.

– Что я маленький, что ли? – отвел он ее руку.

Надевая на ходу жакет, Нина Николаевна заспешила к входным дверям.

– Я сбегаю к коменданту, – крикнула она. – Закройте квартиру и никого не пускайте.

Аграфена Игнатьевна бросилась вперед, опередила ее и преградила дорогу:

– Не ходи! Яков сейчас приедет и все расскажет… Не ходи!

Нина Николаевна прижалась губами к влажной от слез щеке матери, осторожно отстранила ее и скрылась за дверью. Аграфена Игнатьевна подалась за ней, хотела вернуть дочь, но вблизи снова что-то грохнуло, дом пошатнулся, со звоном посыпались стекла. Ниже этажом кто-то выбежал из квартиры и дробно простучал каблуками по лестнице; за дверями квартиры Валентиновых заплакали дети.

На площадку выскочил Юра.

– Бабушка! Мне страшно!.. Иди домой! – закричал он, ухватил ее за юбку и потащил обратно в квартиру.

Ждать, когда вернется дочь, было мучительно для Аграфены Игнатьевны, а тут еще Юра изводил ее. После каждого разрыва он высовывался из окна, и бабушке приходилось удерживать внука. Причитая, старуха ходила по квартире, прислушивалась к каждому шороху, к каждому стуку на лестнице…

Когда с улицы донесся шум подъехавшей машины, Юра опрометью бросился к дверям.

– Папа приехал! – закричал он.

Но кто-то прошагал по лестнице мимо их квартиры и постучал в соседнюю дверь. Женский голос из-за двери спросил: «Кто там?»

– Товарищ Валентинова, тревога! Вас вызывают в дивизию! – ответил стучавший.

Было слышно, как на лестничной площадке Валентинова успокаивала своих детей:

– Я скоро вернусь, мои родные… Отвезу вас в деревню к дедушке… Ну не плачьте, мои хорошие…

Приоткрыв дверь, Аграфена Игнатьевна увидела, как стройная, по-военному одетая женщина никак не может вырваться из рук обхвативших ее ребят.

Аграфена Игнатьевна вышла на площадку, за ней выскочил и Юра…

– Аграфена Игнатьевна, дорогая, помогите Шуре присмотреть за ребятами. Я, наверное, скоро вернусь… Вызывают по тревоге. – Валентинова не могла говорить спокойно: рыдание сдавило ей горло. – И отец, как на грех, в командировке!.. – Большие карие, полные слез глаза умоляюще смотрели на Аграфену Игнатьевну. – Нину Николаевну я тоже прошу…

– Хорошо, милая. Иди! Иди и не беспокойся, – утирая слезы полой кофточки, успокаивала ее Аграфена Игнатьевна и повела плачущих ребят в квартиру.

Но младшая Дуся вырвалась и плача побежала вниз по лестнице.

– Мама! Боюсь! Не уезжай, мама! – кричала она.

Шура догнала ее на нижней площадке, взяла за руку и прижала к себе. Стараясь вырваться, Дуся била няню ручонками. Аграфена Игнатьевна подхватила ее на руки. Девочка сперва судорожно всхлипывала, потом понемногу стала успокаиваться.

– Юрочка, иди домой, закройся, голубчик, никому не открывай и в окно не высовывайся!.. Я сейчас же приду, – говорила внуку Аграфена Игнатьевна.

Она прошла с ребятами в квартиру Валентиновых. А внизу, у выхода, Валентинова, крепко вцепившись в дверную ручку, настороженно прислушивалась к тому, что происходит наверху. Услышав, как хлопнула дверь и затих Дусин плач, она вытерла воспаленное лицо и вышла к машине. Но на улице не удержалась и взглянула в окно. Оттуда на нее смотрели умоляющие глаза детей. Снова больно сжалось сердце, она дернула дверцу, без сил опустилась на сиденье и махнула рукой шоферу:

– Поезжайте!

Едва машина отъехала, как оглушительный взрыв снова потряс весь дом. В квартире Железновых посыпались из рам стекла, в комнатах заходили двери, в кухне рухнула полка с посудой.

Схватившись за ручку входной двери, Юра еле удержался на ногах.

Из-за стены донеслись глухие стоны. Юру трясло, как в лихорадке. Он открыл двери и бросился через площадку в квартиру Валентиновых.

На полу в большой, залитой утренним солнцем комнате лежало безжизненное тело Шуры.

Сраженная осколком вражеского снаряда, она, падая, придавила собой Дусю. Дуся тихо стонала. Юра оцепенел. Не в силах сдвинуться с места, он стал искать глазами бабушку и Ваню. Из-под опрокинутых стульев по полу текла струйка крови. Дрожа всем телом, Юра отбросил стул. У пианино скорчившись сидел Ваня. Кровь текла из его виска. Юра истерически вскрикнул и попятился к выходу. Вдруг за кухонной дверью он услышал чье-то тяжелое, прерывистое дыхание. Юра толкнул дверь, но, ударившись обо что-то мягкое, она снова закрылась. Юра нажал на дверь и просунул голову в кухню.

– Бабушка! – крикнул он, выбежал из квартиры и, перепрыгивая через ступеньки, камнем слетел вниз по лестнице. Очутившись на улице, он закричал изо всех сил: – Помогите, помогите!

Но никто не обращал на него внимания. У каждого в этот час было свое горе. Вот из горящего дома с воплем выскочила полураздетая женщина с ребенком на руках. У фонарного столба, на тротуаре, корчился мужчина – ему разворотило живот. Плачущие дети и женщины ползали по мостовой. Одна из них, рыдая, дрожащими руками застегивала на убитом пиджак. Юре показалось, что мертвый выпученными глазами смотрит на него.

Но в сумятице были люди, мобилизованные горкомом партии, которые спешили на помощь тем, кто в ней нуждался. Не думая о своей жизни, они самоотверженно бросались в огонь и на руках выносили обожженных детей, подбирали убитых и раненых, относили их в больницу, в госпиталь, в клубы и школы, отправляли на восток поезда с эвакуированными… Их было немного, этих людей, по сравнению с теми, кому надо было помочь.

Один из них прикрыл Юру своим телом, когда в воздухе послышался свист бомб. Бомба разорвалась невдалеке, высоко, словно обыкновенную палку, подбросив фонарный столб.

Юра вцепился в своего спасителя.

– Помогите! – умолял он его и теребил за противогаз. – Помогите! Все ранены!.. Бабушка тоже ранена!..

– Что ты такое говоришь? – с тревогой переспросил человек с противогазом. Он крикнул другому:

– Я скоро вернусь, а ты, Сеня, разгружай улицу! Направляй всех в сторону Гайновки, на Волковыск. А женщин с детьми – на вокзал! – И побежал вместе с Юрой.

По пути он остановил грузовую машину. В кабине сидела женщина-врач, он позвал ее и шофера с собой. Юра знал ее: когда кто-нибудь в семье болел, она приходила к ним из поликлиники.

Они вчетвером вошли в квартиру.

Из комнаты доносился тихий Дусин плач. Юра готов был снова заплакать, но, стыдясь взрослых, стиснул зубы и сильно сжал кулаки.

Вдруг кухонная дверь скрипнула, и на пороге появилась Аграфена Игнатьевна. Она была не похожа на себя – бледная, без единой кровинки в лице, сгорбленная старуха, с растрепавшимися седыми космами. Левая рука безжизненно висела вдоль тела. Кофта от плеча была залита кровью. Опираясь на половую щетку, женщина еле-еле передвигала ноги. Увидев Юру, протянула к нему здоровую руку, хриплым голосом позвала:

– Юрочка, внучек! – Единственная опора – щетка выпала из рук Аграфены Игнатьевны. Аграфена Игнатьевна пошатнулась и упала на пол.

Женщина-врач разорвала окровавленную кофточку и быстро наложила на плечо повязку. Аграфена Игнатьевна открыла глаза, тихо спросила:

– Юрочка, а где же мама?

За Юру ответила врач:

– Не беспокойтесь, милая!.. Ваша дочь помогает нам в школе.

В комнате около Дуси уже хлопотали мужчина с противогазом и шофер. Они вытащили ее из-под убитой и посадили в кресло.

Дуся не плакала, только тихо стонала.

– А где Ваня? – еле слышно спросила она.

Ваня был жив, но без памяти. Осколок попал в переднюю часть правого виска. Врач забинтовала ему голову, сделала укол и положила его на диван. После этого наложила на Дусину руку лубки.

– Спуститесь вниз, – сказала она мужчинам, – возьмите в грузовике носилки и приведите еще людей.

– Не увозите бабушку, – просил Юра. – Наша квартира рядом… И мама скоро придет…

– Бабушку брать не будем. – Женщина погладила Юру по голове и по-матерински прижала его к груди.

С помощью вернувшихся мужчин она отвела Аграфену Игнатьевну домой и уложила на кровать.

Аграфена Игнатьевна смотрела на всех удивленными глазами:

– Скажите, ради Христа, что же это такое?

– Война, милая, – ответила врач, осторожно поглаживая распухшую руку старухи.

Голова Аграфены Игнатьевны упала на подушку. Шофер налил в стакан воды, поднес к обескровленным губам старухи и приподнял ей голову:

– Успокойтесь, бабуся!.. Выпейте…

– Ребят мы отвезем в больницу, – сказала врач. – Как их зовут и как фамилия?

– Валентиновы Ваня и Дуся, – ответил Юра, спускаясь по лестнице вслед за носилками. – Отец у них полковник из дивизии! Мама – там, в армии, автомашинами командует… – А где вас потом найти, когда их мама вернется?

– В райкоме партии, – ответил мужчина с противогазом.

Машина скрылась за углом. Юра стал быстро подниматься по лестнице, как вдруг его качнула волна нового взрыва. Внизу захлопали входные двери, загудел ветер. Юра прижался к холодной стене. Кто-то бегом бежал по лестнице.

– Мама! – крикнул Юра, увидев Нину Николаевну.

Нина Николаевна обняла сына, тяжело дыша, прижала его к себе:

– Ну что, сынок?

Юра крепко схватил мать за руку и потянул ее:

– Скорее идем домой!

По взволнованному голосу мальчика, по тому, как он вздрагивал, Нина Николаевна почувствовала: что-то случилось. Она вбежала в квартиру.

– Мама! Ты ранена? – крикнула она, увидев Аграфену Игнатьевну на кровати забинтованную.

Аграфена Игнатьевна перекрестила дочь.

– Помилуй нас, боже, спаситель наш! – И, притянув голову дочери к себе, поцеловала. – Доктор, славная такая женщина, сказала, что ничего опасного нет, все пройдет. – Ее глаза наполнились слезами. – Не помощница я тебе теперь, доченька, только обуза…

– Что ты, мама, бог с тобой! Сейчас я тебя покормлю, ты ведь, наверное, голодная.

– Какая тут, доченька, еда?.. Бежать нужно отсюда, ведь погибнем!.. – опираясь здоровой рукой о край кровати, старуха стала подниматься.

– Куда ты, мама? Лежи! Я была в комендатуре. Нас на машине отвезут на вокзал. – Нина Николаевна пошла в кухню. – Сейчас буду укладываться!

И опять раздался взрыв. На этот раз бомба была, видимо, более тяжелая. Дом, казалось, подпрыгнул, посыпались последние уцелевшие стекла.

Аграфена Игнатьевна поднялась с кровати.

– Сейчас же уходите из дому!.. – властно сказала она. – Сейчас же!..

Ее сил хватило только на эти слова. Она закачалась и упала на руки подбежавшей дочери.

В дверь сильно постучали. Юра испуганно спросил:

– Кто там?

– Быстро выходите! – ответил мужской голос. – Рядом горит квартира.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Поезд, в котором эвакуировалась семья Железновых, мчался с такой скоростью, что казалось, будто перепуганные вагоны сами гонят вперед старый паровоз и он, задыхаясь, еле успевает крутить своими колесами. Нина Николаевна подумала, что старику паровозу, наверное, самому хочется убежать подальше от войны, остановиться где-нибудь на узловой станции и снова заняться своим привычным спокойным делом – маневрировать и составлять поезда.

Но, начиная от Ярцева, станционные начальники держали состав целыми сутками, пропуская в первую очередь на запад воинские эшелоны и поезда раненых – на восток. В Вязьме повернули вместо Москвы на Калугу. Там поезд простоял еще несколько суток на запасных путях. Наконец темной ночью ему дали путевку и отправили в обход Москвы на восток. И снова этот состав тащил старенький паровоз.

В товарных вагонах и на платформах, теснясь друг к другу, сидели и лежали люди, неожиданно потерявшие свои семьи, кров, имущество. Никто не знал, где же конечная остановка, где будет их новый дом.

Страшное горе войны роднило обездоленных людей. У каждого было тяжело на душе. И на человека, который позволял себе в это время то, что не отвечало общему настроению, смотрели с упреком. Больная, измученная своей раной и тяжелой дорогой, Аграфена Игнатьевна глядела на все окружающее с каким-то безразличием, но и она не выдержала, когда молодая соседка по привычке стала подкрашивать губы.

– Не время, Галина Степановна! – сказала она.

– Простите, бабушка, забылась. – Женщина носовым платком стерла с губ помаду.

С Галиной Степановной Железновы познакомились еще в Барановичах, где их эшелон был разбомблен. В дыму бомбежки и пожара Нина Николаевна с незнакомой женщиной переносила на носилках Аграфену Игнатьевну к эшелону, пришедшему из Бреста. Этот состав был так перегружен, что втиснуться в него трудно было даже здоровому человеку, а в него все лезли и лезли. Люди уже стояли на площадках вагонов, сидели на крышах, висели на буферах. Вдруг с одной из платформ послышался женский голос:

– Давайте бабушку сюда! Давайте!.. Как-нибудь поместимся!

Множество рук схватили носилки, подняли их на платформу. Втиснулись за ними и Нина Николаевна с Юрой. Галина Степановна уступила свое место и положила Аграфену Игнатьевну на узлы, и Нина Николаевна почувствовала к ней большую привязанность.

В пути они подружились. Галина Степановна тоже оказалась женой военного, капитана Карпова из Бреста. Женщины старались помогать друг другу, особенно когда кого-нибудь из них одолевала тоска.

Эта тоска иной раз доводила Нину Николаевну до отчаяния. Темными ночами, лежа без сна, она еле сдерживала себя, чтобы не расплакаться.

На всем пути, почти до самой Волги, за поездом охотились фашистские самолеты, расстреливали беззащитных людей, и беженцы все время ощущали нависшую над ними опасность.

Начиная с Вязьмы народ в эшелоне стал понемногу редеть: беженцы, у которых были поблизости родственники, выходили на станциях.

Железновы и Галина Степановна перебрались наконец с платформы в крытый вагон. Так они ехали три недели. Но вот на глухом полустанке эшелон поставили в тупик. Он простоял четверо суток, ожидая, пока заменят сломавшийся паровоз. И «администрация» поезда, назначенная еще в Бресте и состоявшая из трех пассажиров и двух врачей, никак не могла добиться, чтобы эшелон довели до станции назначения. Паровозов не хватало даже на перевозку к фронту отмобилизованных воинских частей.

Потеряв терпение, многие беженцы, нагрузившись узлами и чемоданами, уходили в ближайшие деревни. Вагоны пустели с каждым днем. Как-то ранним утром вынесли из вагона Аграфену Игнатьевну и положили ее на одеяло, разостланное у раскидистых кустов орешника. Серое лицо матери пугало Нину Николаевну. Она перестала верить врачу, который заверял, что раны подсыхают и дело идет на поправку.

«На поправку? А почему же она с каждым днем тает?» – терзалась тревогой Нина Николаевна.

– Мама, пойдем и мы в деревню! – попросил Юра мать, которая сидела на одеяле возле Аграфены Игнатьевны.

Нина Николаевна кивнула головой:

– Да, сынок, надо идти.

Карпова стала отговаривать ее, предлагала подождать еще сутки: старший поезда говорил, что завтра должен прийти паровоз и эшелон двинется дальше. Но Нина Николаевна этому «завтра» больше не верила.

– Мир не без добрых людей! А нам дальше ехать нельзя, – сказала она, накрыла мать своим пальто и повернулась к сыну. Он стоял перед ней не по-детски озабоченный. – Ты, Юрочка, оставайся с бабушкой, а я пойду. С вами и тетя Галя будет. Если что случится с бабушкой, то врач в девятом вагоне. Смотри, бабушку одну не оставляй.

– Что я маленький, что ли? – обиделся Юра.

Нина Николаевна рассказала Галине Степановне, что нужно делать, если Аграфене Игнатьевне станет хуже, и, поцеловав сына в лоб, пошла прямиком через лес.

Идя сосновым бором одна, она как-то особенно остро почувствовала свое горе. С мужем и матерью она всегда жила без особых забот и в достатке, была занята только детьми и домом, не знала серьезных трудностей. Сейчас все легло на ее плечи.

В просвете между вековыми стволами виднелось чистое лазурное небо, лес кончался. Выйдя на опушку, Нина Николаевна опустилась на поваленную бурей сосну отдохнуть. «Куда идти? – спрашивала она себя. – К чужим людям, в чужой дом? А чем на жизнь зарабатывать? Работать в колхозе? Ни косить, ни жать, ни за скотиной ходить не умею. Какая же от меня колхозу польза?»

Поваленная сосна, на которой сидела Нина Николаевна, росла когда-то на высоком, покрытом мелким кустарником бугре. Дальше начиналось поле. Женщина смотрела на высоко задранные узловатые корни этой сосны и удивлялась: какой же силы была буря, выворотившая такое могучее и красивое дерево! «Завяли, засохли ее ветки. Не шуметь, не шептаться им больше на ветру… Вот так может быть и с нами! Выдержим ли, устоим ли?..» – подумала она.

Нина Николаевна перевела взгляд на другие деревья. Ведь и они были открыты всем ветрам и грозам, а вот выстояли, выжили, и как красивы они, как крепки! Особенно ее поразила сосна, которая на высоте метров пяти от земли разветвлялась на два прямых и крепких ствола. Видимо, давно, десятки лет назад, в одну из сильных гроз эта сосна лишилась вершины и вместо одного ствола дала два, да каких два ствола!..

Железнова пошла по тропинке, жадно вглядываясь в даль, освещенную утренними лучами. От проснувшейся земли поднимались прозрачные испарения, казалось, воздух струится и мелкая, будто морская, рябь колышется над землей. Молодые сосенки поднимались над маревом, такие же милые, как в родной Белоруссии. Нина Николаевна шла, а марево отступало все дальше и дальше, открывая омшары, поля, луга. И наконец она увидела журавли колодцев и крыши домов.

– Где здесь председатель сельсовета? – спросила Нина Николаевна ребятишек, игравших на дороге в погонялки.

– У нас сельсовета нет!

– У нас председатель колхоза! Сельсовет в Креслено.

– А сам председатель Матвей Захарыч в правлении с районщиком вакуированных на постой назначает! – наперебой кричали ребята.

У крыльца правления колхоза теснились те, кто ушел с поезда еще накануне. Нина Николаевна в нерешительности остановилась позади. К ней подошла загорелая молодая женщина, местная учительница, спросила фамилию.

– Вы говорите, ваша мама ранена и лежит на станции? – переспросила учительница. – Не беспокойтесь! Я сейчас, – и скрылась в гудящей толпе.

Вскоре она выглянула из окна, крикнула: «Железнова!» – и показала рукой на садовую калитку.

Нина Николаевна прошла за изгородь.

На станцию их вез на подводе седой сгорбленный старик. Он сидел впереди на доске, а Нина Николаевна и учительница позади – на кошеле с сеном.

– Так куды ж, Груня, ставят бабоньку-то? – обратился дед Кукан к учительнице.

– Да на этот край, к Назару Русских.

– У Русских им будет хорошо, – дед чмокнул, понукая рыжую кобылу. – Дом пятистенок, да еще новый для старшего отстроили. В новый-то и можно. Только вот сам-то Назар уж больно прижимист, с характером. Да и Пелагея тоже сумрачная.

– Как же ей не быть, дедушка, сумрачной, – заступилась за Пелагею учительница, – пятерых сынов и трех зятьев на войну отправила.

– Оно, конечно, горе большое, но очень уж она бедует, так, поди, и зачахнуть недолго. – И дед, причмокивая, по привычке замахал веревочным кнутом. – Ну! Ну-у! Красавица!..

Кобыла побежала рысцой, а телега так затряслась, что старомодный картуз сполз деду на затылок.

– Да ты, дедушка, потише! – взмолилась Груня. – Так все нутро вытрясешь.

– Что верно, то верно, – дед придержал кобылу, – дорога-то ведь проселок, богом еще сотворенная. Мужицкая рука до нее и не касалась.

Кобыла пошла шагом, тряся головой и отмахиваясь хвостом от назойливых мух и слепней. Кругом было тихо, только поскрипывала, качаясь с боку на бок, рассохшаяся телега, да стучали, ударяясь о выбоины, колеса.

Нина Николаевна вспомнила свои утренние думы, и ей стало как-то стыдно за себя. Все получилось не так, как ей казалось. В словах этого дряхлого, но веселого старика, этой веснушчатой, круглолицей, голубоглазой девушки она ощущала их желание скорее и лучше устроить ее, чтобы она чувствовала себя как дома.

– Вот что, бабонька, – говорил дед, – Пелагея хотя у нас и сумрачная, но добрая. Обживетесь да подружитесь с ней, она и молочком не обидит. Глядишь, и с огорода что-нибудь даст.

…Когда Пелагее Русских сказали, что в их дом ставят семью военного и что в этой семье есть раненая старуха, она сразу засуетилась. Решив, что одной кровати, хотя она и широкая, будет мало, Назар наскоро сколотил топчан. Когда же все было закончено, Пелагея попрыскала новую избу святой водой, внесла образа и повесила их в большой угол.

– Старая небось верует в бога-то, – она перекрестилась и, оставив окна раскрытыми, чтобы изба проветрилась, ушла к себе в старый дом и стала накрывать на стол. – Чтобы жистя была раздольем, надо встретить хлебом и солью, – поучала она самую младшую дочку Стешу, которая возилась у печки с большим самоваром.

– Мамынька, а может, баньку стопить? Чай, ведь с дороги! – крикнула из сеней невестка Марфа.

– Ахти, детушки мои, из головы старой-то совсем вылетело! – разохалась Пелагея. – Сказывали, почти месяц едут, чай, завшивели. Марфушка, голубушка, бросай-ка ты там все, за тебя Стеша справится. Иди, милая, топи баньку.

На дом, окрашенный заходящим солнцем в пурпуровый цвет, уже легли кружевные тени берез, стекла ярко заполыхали закатом, воздух становился прохладным и звучным, когда со стороны прогона наконец послышался скрип телеги.

– Идут! Идут! – закричал Кузьма, младший сын Русских, который уже давно на крыльце караулил появление постояльцев. – Все пешком идут, а бабка на возу едет.

Пелагея с молодухами вышла на крыльцо как раз в то время, когда дед Кукан уже заворачивал к дому.

– Вот и приехали! – сказала Груня.

Аграфена Игнатьевна чуть приподняла голову, взглянула на высокую тесовую крышу, на крыльцо и снова опустилась на сено.

– Матушку-то несите прямо в горницу, в наш дом, пока ваш-то проветрится: чай, взаперти был. – Пелагея засуетилась около телеги. – Я ей и постельку приготовила.

Но Нина Николаевна решила везти мать прямо в больницу.

Пелагея замахала руками:

– Что ты, матушка, надумала! Пусть переночует, а завтра и отвезти можно. Что касаемо лекаря, так его Кузька и сюда доставить может. Зачем старуху зря маять? Как ее величать-то?

– Аграфена Игнатьевна, – ответила Железнова, снимая узлы с телеги.

– Куда ж ты, свет мой, Аграфена Игнатьевна, сейчас поедешь-то? – приглаживая седые волосы больной, приговаривала Пелагея. – Тебе с этой сутолоки отдохнуть надыть. Отдохнешь, чайку попьешь, грудь твою молочком горячим распарим. У нас, в новом доме, хорошо, прибрано, вольготно.

Аграфена Игнатьевна задергала губами, мутные глаза заморгали.

– Спасибо, милая моя, спасибо… – тяжело дыша, сказала она.

– Ну вот и хорошо, – Пелагея вытерла концом платка навернувшиеся слезы и показала молодухам, как снять больную с телеги.

Нина Николаевна обняла ее и проговорила:

– Пелагея Гавриловна, дорогая, спасибо вам…

Стоявшая позади Галина Степановна тоже всплакнула. Юра молчал, нахмурив брови.

Аграфену Игнатьевну положили на кровать. Стеша принесла большую кружку молока и, усевшись на самодельную, трехногую табуретку, принялась поить больную.

– Что же, милые мои, снедать аль в баньку пойдете? – спросила приезжих Пелагея Гавриловна.

– Если можно, то в баню, – ответили женщины.

Юра же косился на стол, где в глиняной плошке горкой лежали ломти пахучего свежего хлеба. Глотая слюну, он сказал:

– Я пойду с мужчинами.

– Ах ты, мужчина! – засмеялась Пелагея Гавриловна. – Садись-ка за стол.

– Спасибо, я подожду, – глянув на мать, ответил Юра.

Нина Николаевна улыбнулась:

– Садись, раз Пелагея Гавриловна приглашает.

За едой Юра рассказывал о том, как фашистская авиация внезапно напала на их городок, как ранило бабушку и детей Валентиновых, как они ехали на платформе, а самолеты налетали на их эшелон…

Слушая мальчика, Пелагея Гавриловна возвращалась мыслью к своим сыновьям: вот Петр из пулемета стреляет, Семен из пушки палит, Василий снаряды на позицию везет, Никитушка в какой-то Каче летать учится, Иван из подводной лодки мины пускает… Она подошла к Юре, одернула его рубашку и тяжело вздохнула.

– Кушай, сынок, на доброе здоровье, кушай! Эх, детки, кабы вы знали, как за вас матери страдают! – и с укором посмотрела на Кузьку. – Никогда бы им худого слова не сказали!..

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Аудитория мало-помалу пустела. Сдав экзамен, студенты уходили, за столами осталось всего несколько человек. Вера решала последнюю задачу в билете. Задача никак не выходила: ответ получался какой-то четырехэтажный.

Накануне Вера получила письмо от матери. Оно захватило все ее мысли. Письмо писалось накануне войны. Мать просила, чтобы Вера вела себя умно и скромно, дружила только с хорошими девушками, предостерегала ее от преждевременных увлечений: ведь сколько горя приносит ранняя любовь!.. В конце письма сообщала, что они скоро должны переехать в Минск или в Москву и что отец сейчас на границе, где-то около Бреста.

По этому письму Вера заключила, что отец попал в самое пекло.

На большой, во всю стену, классной доске студент решал не очень сложную задачу. Но он так перепутал знаки, что все пошло у него вкривь и вкось. Взгляд его черных цыганских глаз все чаще останавливался на Вере: «Помоги!» – ясно читалось во взгляде. Вера не любила этого озорного и насмешливого парня и в другое время, может быть, даже радовалась бы его неудаче. Но сейчас стало жаль его. Вера знала, что ему тоже не до экзаменов. Однако помочь ему не могла.

Поглаживая запачканной мелом рукой затылок, отчего черные его волосы постепенно седели, студент уже с полной безнадежностью посматривал то на доску, то на Веру.

Профессор поглядел на исписанную вычислениями доску и, наклонясь к ассистенту, проворчал:

– Война! Все это война!.. Ну, товарищ Урванцев, – обратился он к студенту, – хватит! Можете идти! – Записал себе что-то в книжечку, прокашлялся и вызвал: – Железнова!

Вера вздрогнула и пошла к столу. Лицо ее залилось краской.

Сначала она ответила теоретическую часть, потом встала у доски. Исписав, как и Урванцев, всю доску, не видя конца своим усилиям, она остановилась и прижала руку ко рту.

Профессор повернулся на стуле. За ним повернулся и ассистент.

– Все это война! – профессор многозначительно постучал пальцами по столу. Потом подошел к доске и внушительно посмотрел на Веру. – Для вашего решения, Железнова, нужна вторая доска. Напрасный труд! Вы решаете невнимательно. В самом начале, как и предыдущий товарищ, перепутали знаки, и у вас получился такой рогатый вывод. А ведь пример вам попался очень легкий. – Профессор взял мел и стал писать. – Вот и решение. Всего, как видите, несколько строчек, и ответ – минус синус квадрат альфа. Все!.. Вы свободны!

Вера шла от доски, как пьяная. Она снова села за свой стол, раскрыла учебник и, положив горячую голову на руку, задумалась.

Прозвучала фамилия следующего студента. Вызванный гулко зашагал к доске. Но Вера уже ничего не замечала.

– Железнова хорошая студентка, математику знает, но чертовски волнуется, – негромко сказал профессор ассистенту.

Аня и другая девушка, сидевшие близко от профессорского стола, слышали эту фразу, во время перерыва они подошли к Вере и успокоили ее.

Домой пошли все вместе.

Москва уже жила войной. Навстречу девушкам шагал мужчина с сыном на руках, а рядом с ним заплаканная женщина несла в руках небольшой чемоданчик – отправляла мужа на фронт.

Из ворот строительного городка вышла большая группа молодых людей в сапогах, с мешками за плечами. На перекрестке Вера и ее подруги перегнали двух парней, ссутулившихся под тяжестью туго набитых мешков. За ними шли подавленные горем матери, вытирая на ходу слезы.

– Нагрузила ты, мама, меня, все равно как переселенца, вот увидишь, все брошу! – сказал один из парней.

По другую сторону тротуара шел сгорбленный священник в коричневом подряснике и в черной шляпе. Он старался высоко держать голову, а жена его семенила рядом и плакала навзрыд. Впереди широко шагал молодой человек тоже с мешком за плечами, вероятно, их сын.

Дальше повстречалась подвыпившая компания – провожали друзей на войну. Гармошка разливалась на все лады.

Когда девушки подошли к дому, где находилось студенческое общежитие, возле подъезда уже стояли машины. Около них толпились уезжавшие на фронт студенты.

– Давайте на машинах отправим вещи, а сами пойдем пешком, – предложил секретарь комсомольской организации.

– Правильно! Пешком и с песнями! – крикнул Урванцев.

– Что-то не до песен сейчас… – возразил Вася Воронцов и обнял за плечи Аню Вихореву.

– Именно с песнями! – настаивал Урванцев. – Да с такими, чтоб фашистам тошно стало!

Секретарь поднял руку и громко скомандовал:

– Смирно! – Все стихли. – Товарищи, пора строиться!

Ребята, подхватывая девушек под руки, становились в ряды.

Аня потянула Веру за рукав, но Вера осталась на месте.

– Чего ты? Грустью ведь не поможешь…

– Я не грущу, Аня, а думаю…

– Об Иване Севастьяновиче?

– Нет, не о нем… Я думаю: как можно в такое время нам оставаться в тылу?

Ее слова упали как искры на сухой порох. Девушки, обступив Веру и Аню, заговорили звонко и разноголосо:

– Правильно, Верушка! Стыдно комсомолкам отсиживаться, да еще студенткам авиаинститута!..

– Чем мы хуже ребят?

– Идемте в призывную комиссию!

Вера остановила девушек:

– Девчата, сегодня проводим наших, а завтра – в райвоенкомат! В эту же комиссию, которая наших ребят призывала! Принимайте, мол, нас – мы члены авиаклуба имени Чкалова!

– Молодец, Вера!

– Мы сами об этом думали!

– Пусть попробуют не пустить нас на фронт!

Девушки обхватили Веру тесным кольцом и гурьбой пошли вслед за шагающим строем.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

В воздухе кружились самолеты. Вера прошла последний круг и повела свою машину на посадку.

Внизу, подняв белый флаг, стояла Аня. Рядом с нею наблюдал за полетами старший инструктор майор Кулешов. Зная, что строгий взгляд Кулешова следит сейчас за ее самолетом, Вера подумала: «Опять что-нибудь заметит и снова заставит повторить…» Старенький У-2 трясся и скрипел, казалось, он волнуется не меньше, чем его командир.

А тут, как назло, пронесся почти крыло в крыло самолет Кости Урванцева, и Вера сама не заметила, как очутилась у земли. Чтобы выправить посадку, она потянула на себя ручку, но было уже поздно: колеса стукнулись о землю, и самолет, подскочив, запрыгал «козлом». Теперь для Веры было ясно, что она провалилась и виноват в этом Урванцев! «Я ему покажу, – с досадой думала она. – Отчитаю этого лихача при всех, на комсомольское собрание его вытащу!»

Подрулив самолет к стоянке, она перевела мотор на малые обороты, соскочила на землю и подошла к старшему инструктору с рапортом.

– Вам, Железнова, нужно еще потренироваться, – выслушав рапорт, спокойно сказал Кулешов и, увидев ее грустное лицо, поспешил успокоить девушку: – На фронт, Железнова, вы еще успеете!

– Если бы не Урванцев, я бы села нормально! – смотря Кулешову прямо в глаза, сказала Вера. Она ожидала, что инструктор ее поддержит. – Ведь это из-за Урванцева я «козла» дала?..

– В воздухе у вас тоже не было уверенности, – ответил Кулешов. – Подумайте, товарищ Железнова: вы же идете на фронт. Для вас, да и для меня, несущего за вас ответственность, очень важно, чтобы вы вели самолет уверенно. Это дается не сразу, нужны упорные тренировки.

Вера хотела возразить, но он строго взглянул на нее.

– Идите отдыхайте, на сегодня хватит! В шесть утра снова на аэродром! А Урванцева тоже заставлю тренироваться! – И он показал на самолет Урванцева, который в этот момент сделал слишком резкий разворот. – Видите, как выкомаривает? Много лихости, да мало опыта. Ему еще очень много нужно над собой работать!..

Приземлившись, Урванцев подошел к инструктору с рапортом. Вера бросила на него злой взгляд. Молодой летчик багровел, слушая нравоучения Кулешова, и стал запальчиво оправдываться:

– Товарищ майор, вы неправильно ко мне подходите, я буду протестовать… Я должен с этой партией уехать на фронт. Вы…

– Прекратить пререкания! – резко оборвал его Кулешов. – Вы на военной службе, а не на собрании. Делаю вам замечание! Завтра в шесть ноль-ноль быть на аэродроме.

Урванцев небрежно повернулся и пошел. Кулешов вернул его и потребовал выполнить поворот четко, по уставу.

В этот момент цыганские глаза Кости встретили колкий взгляд Веры. Костя выпрямился, вздернул голову кверху и хотел было залихватски прошагать мимо Веры, но Кулешов опять остановил его:

– Вернитесь, Урванцев, и повторите приказание!

– Есть, повторить приказание! – приложив руку к шлему, громко отрапортовал Костя: – Завтра в шесть ноль-ноль быть на аэродроме!

Услышав позади себя торопливые, шуршащие по траве шаги Кости, Вера пошла быстрее. Тогда Урванцев выкинул одну из своих обычных шуток: сдернул с головы шлем и, залаяв по-собачьи, бросил его Вере под ноги. Девушка испугалась, вскрикнула и отскочила в сторону. Дружный смех раздался на аэродроме. Смеялись все, кто видел эту сцену.

– Дур-рак! – выпалила Вера и поддала шлем ногой.

– Умнее дочки твоей мамы! – не замедлил ответить Костя. Он поднял шлем, звонко отряхнул его о ладонь, состроил смешную рожу и браво зашагал прямо на Веру.

– Провалился, а паясничаешь! Шута из себя строишь!.. – сказала Вера, не двигаясь с места.

– Аэродром широк, разойдемся! – Подмигнув, Урванцев обошел Веру стороной.

– Ве-ра!.. Подожди меня! – послышался издали голос Ани.

Подруги пошли вместе.

– Говорят, наш БАО расформировывают, – сказала Аня. – Сюда с запада пришли другие батальоны. Один из них поставят на наше место, а нас либо вольют в этот же батальон, либо отправят на пересыльный пункт.

– А нас? – испугалась Вера.

– Вам что? Вы летчики! Никакого отношения к нашему БАО не имеете!.. Вас это не касается. – Аня оглянулась вокруг и перешла на шепот: – Сегодня приходил один майор в авиационной форме, отбирал ребят и девчат в отряд. Васек утром прибегал ко мне. Говорит, что этот отряд будет заброшен в тыл, туда… Как ты советуешь, может, записаться? – Аня посмотрела подруге в глаза.

Вера задумалась. Страшно было сразу решить: шутка ли, в тыл врага!..

В небе появился большой ТБ-3. Почти над самым аэродромом он выбросил один за другим несколько черных комочков. Из этих комочков вырвались белые купола. Девушки, обхватив друг друга за плечи, замерли, глядя на качающихся в воздухе парашютистов.

– Я бы на твоем месте пошла в отряд! – наконец ответила Вера.

Аня прижала ее к себе. Они огляделись по сторонам – не слышал ли их кто-нибудь. Но ребята были далеко, у самолетов.

Придя к себе в палатку, Вера сняла комбинезон и сапоги, надела зеленую юбку, тапочки на босу ногу и отправилась с Аней на речку стирать белье.

Здесь их и нашел Василий. Вера уже управилась и сидела на песке.

– Я принес тебе, Вера, неприятное приказание командира эскадрильи, – он вытащил из кармана бумагу и протянул ее Вере.

Вера прочла бумагу и вспыхнула:

– Неужели кому-то мешают мои косы? – проговорила она. – Я же их всегда под шлемом ношу!..

Комэска приказывал: косы отрезать, коротко постричься и в таком виде явиться утром на построение. В противном случае, говорилось в бумаге, будет наложено строгое взыскание и виновную отчислят из авиации на пересыльный пункт.

– Неужели меня тоже заставят остричься? – Аня поглядела на Василия.

– Зачем? Ты ведь в наземных войсках служишь, а она – летчик! – ответил Василий. – Косы могут попасть в мотор. Так что не огорчайся, Веруша! Рано или поздно, а все равно отрезать их придется. – Он посмотрел на Веру добрыми глазами. – Хотя и сам я, Веруша, не люблю стриженых, но тебе говорю: иначе нельзя!..

Вера распустила свои густые каштановые волосы и стала медленно их расчесывать.

Аня опустилась на песок и потянула за собой Василия.

– Мне девчата сказали по секрету, что в Кунцеве формируется отряд. Давай запишемся?

– Какой отряд? – спросил Василий.

– Туда, в тыл, – Аня кивнула головой на запад.

Василий встревоженно посмотрел на нее и покачал головой.

– Мне записаться можно. А тебе зачем? Девушкам и в нашем тылу работы много. Направят тебя на дорогу регулировщицей на смену какому-нибудь здоровому парню, а его на фронт…

– Регулировщицей? Нет, Васек, это занятие не для меня!.. Я пойду в отряд! – решительно заявила Аня.

Вера заплела свои косы и поднялась.

– Ну, друзья, берите белье и идем, – сказала она.

Когда они пришли к себе в палатку, Вера сложила выстиранное белье, вышла и тут же возвратилась с большими канцелярскими ножницами. Грустно взглянув на Аню, она протянула ей ножницы. Аня поняла ее взгляд и покачала головой. Тогда Вера сунула ножницы в руки Василию и села перед ним на табуретку.

– Режь!.. Без жалости и под самый корешок! – сказала она, положила свои толстые косы на руки Василия и склонила голову, как на плаху.

Косы выскользнули из рук Василия, их концы упали наземь. Вера подняла косы и снова положила в его руки. Ножницы, скрипнув, захрустели. Холодное железо коснулось Вериного затылка, и она невольно вздрогнула.

– Только на пол не упусти, – попросила Вера.

Василий отрезал одну косу и бережно положил ее на подушку. Коса, как живая, сползла на одеяло и свернулась в клубок.

– Ну, все!.. – вздохнула Вера. – Режь, Васек, другую!

Василий отрезал и другую косу.

Вера сидела неподвижно, ощущая непривычный холодок на шее. Потом встала, взяла тяжелые плети кос, подержала в руках, завернула в платок и надела на стриженую голову шлем.

– Тебя, Аня, в воскресенье в Болшево отпускают? – спросила она.

– Обещали.

– Возьми с собой этот узелок. Пусть Марья Васильевна спрячет его. Может, когда-нибудь после войны приеду к вам, полюбуюсь на них, как на свою молодость!..

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Овладев Полоцком, Борисовом и Могилевом, гитлеровские войска группы армий «Центр» свои главные силы бросили на Смоленск: 3-я танковая группа из района Витебска наносила удар на Ярцево, 2-я танковая группа из района Шклова – на Смоленск. Часть войск была направлена для обеспечения флангов на Великие Луки и Гомель. Однако к этому времени советское командование уже сумело развернуть оперативные резервы и нанести по наступающим войскам в районах Витебска, Орши, Рогачева и Мозыря мощные контрудары.

Гитлеровцы были вынуждены значительно снизить темп своего продвижения, а на участке Рогачев – Мозырь даже перейти к обороне.

В первых числах июля на фронте Витебск – Орша – Могилев завязались кровопролитные бои, перешедшие впоследствии в большое сражение за Смоленск. Под ударами советских войск гитлеровцам не раз приходилось откатываться назад с большими потерями.

Смоленское сражение окончательно сорвало гитлеровский план «молниеносной» войны – «план Барбаросса», по которому предполагалось в июле 1941 года взять Москву, в середине августа этого же года форсировать Волгу и на рубежах Астрахань, Сталинград, Куйбышев, Казань и Архангельск закончить войну. Смоленское сражение, развернувшееся на фронте протяженностью в двести километров, сковало центральную группировку гитлеровцев, измотало и обескровило их войска. И, несмотря на пополнение этой группировки свежими войсковыми соединениями, снятыми из Франции, со Швейцарской границы и с других направлений, положение на фронте для армии фюрера не улучшилось.

Бросая в бой на смоленском направлении новые дивизии, гитлеровское командование рассчитывало массированным ударом танков с ходу взять Смоленск, с малыми потерями овладеть рубежом Днепр – Вопь и дальше в том же темпе двинуться прямо на Москву. Но так не получилось.

Закалившись в боях и поборов в себе «танкобоязнь», советские войска стойко удерживали свои рубежи, смело вступали в бой с большими группами танков и мотопехоты противника, расстреливали его танки в лоб прямой наводкой орудий и снайперским огнем ПТР. Смелее и оперативнее стали работать наземная и воздушная разведки.

Они снабжали свои штабы точными данными о передвижении и сосредоточении гитлеровских войск. И в боях на этом направлении нередко бывало: прежде чем гитлеровские войска успевали вступить в бой, советские войска неожиданно переходили в контрнаступление и разбивали их.

263-я пехотная дивизия, сменившая разбитую наголову отборную дивизию «Великая Германия», просуществовала всего несколько дней. 139-я пехотная дивизия, брошенная командованием на прикрытие прорыва, еще на марше была окружена советскими войсками и разбита.

В результате этих поражений темп продвижения гитлеровских войск с каждым днем ослабевал и наконец дошел до четырех – семи километров в сутки. Снизился и темп наступления групп войск «Север» – на псковском и «Юг» – на киевском направлениях. Потери же у них к концу июля были громадные: и в живой силе, и в танках, и в артиллерии, и особенно в авиации. Все это очень бесило гитлеровское командование.

…Сводка потерь Центрального фронта, значительно преуменьшенная и смягченная, лежала перед глазами командующего фельдмаршала фон Бока. Командующий хотел было подписать ее, но остановился: ему не верилось, вернее, не хотелось верить громадным цифрам потерь, и он размахнулся было пером, чтобы написать в уголке сводки: «Проверить еще раз», потом, заколебавшись, отложил сводку в сторону и решил устно сказать об этом начальнику штаба.

Настроение его было основательно испорчено. Волновала не сводка, она была только каплей, переполнившей чашу его терпения и выдержки. Страшно волновал ход Смоленской операции, провал которой становился очевидным. До этой минуты у командующего все еще теплилась надежда, что, взяв Смоленск, войска вот-вот прорвут фронт большевиков, с ходу захватят мосты через Вопь и Днепр, вырвутся на оперативный простор, а там – прямо на Москву. Но цифры и положение на фронте заставили его основательно задуматься. Выходило так, что дальше вести наступление нельзя. Надо остановиться, перегруппироваться и пополнить войска… И тогда?.. «Тогда конец „плану Барбаросса“… – с горечью вздохнул командующий и подошел к большому столу, на котором лежала карта. Опершись руками о стол, он пристально смотрел на кружок, обозначавший Смоленск, древний русский город, что стал виновником крушения его планов, авторитета и славы. Ведь жирные стрелы, сжимавшие этот кружок, были начертаны им. Его войскам надлежало мертвой хваткой задавить защищавшиеся там советские войска и благополучно решить исход „плана Барбаросса“. Ему сейчас было ясно – у него нет сил одним ударом решить судьбу Смоленской операции. Сопротивление оказалось неожиданно стойким. Здесь в полосе „Смоленских ворот“ советские войска выходили из самого, как представлялось командующему, безвыходного положения.

Так было на подступах к Смоленску и в самом Смоленске. Так было на реке Хмость у Кордымово, так получилось и на рубеже рек Вопи и Днепра.

Рубеж Вопь – Днепр, по расчетам немецкого командования, был последним на московском направлении рубежом, где, как полагало это командование, русские не смогут выдержать мощных ударов, здесь наконец должны сомкнуться клещи фланговых группировок, захватив все войска смоленской группировки. Полагая, что действует здесь наверняка, командование даже выбросило 17 июля в тыл советских войск на Московском шоссе – в район восточнее Ярцева – «стратегический», усиленный танками и артиллерией, воздушный десант. Но и это оказалось напрасным. Десант в течение нескольких дней был уничтожен войсками генерала Рокоссовского, которые плотно закрыли ярцевское направление.

Осталось лишь одно – окружить советские войска, ведущие бой за Смоленск на Днепре. И фельдмаршал фон Бок решил мощными передовыми отрядами захватить переправы через Днепр в районе Соловьево – Радчино и, таким образом, еще раз попытаться отрезать советским войскам пути отхода на восток. Для этого были брошены друг другу навстречу из района северо-западнее Ярцева в направлении Соловьева 7-я танковая и 20-я механизированная дивизии и из района Лапино на Радчино 17-я пехотная дивизия. Однако и эти отряды были разбиты у Радчино частями полковника Лелюкова и у Соловьева – частями 5-го мехкорпуса. Войска же, отходившие из-под Смоленска, хотя и несли большие потери, но упорно сдерживали бешеный натиск врага и двигались к днепровским переправам.

– Какие вести с Днепра? – спросил фон Бок вошедшего в кабинет генерала, показывая карандашом на карте синюю извилистую ленту Днепра у пункта «Соловьево».

Генерал хотел было сказать: «Окружить не удалось», но, увидев стянутое морщинами лицо командующего, выражавшее теперь скорее боль, чем злобу, доложил так, как оно было на самом деле:

– Прорвались…

– Прор-ва-лись?! – повторил фон Бок и потянулся рукой к сердцу. – Значит, опять ушли? – его губы чуть слышно прошептали: – Позор! – Он застыл в задумчивости у стола. Ему было тяжело окончательно убедиться в том, что план «молниеносного» разгрома Советской Армии и удушения Советской России провалился.

Фельдмаршал фон Бок подавил в себе волнение и, стукнув согнутым пальцем по карте, произнес:

– Все, генерал, свершилось! Теперь надо думать, как быть дальше… – и фон Бок опустился в кресло.

Генерал безмолвно положил папку с докладом на стол. Сверху лежала копия приказа командира танковой дивизии генерала Неринга, в котором говорилось: «…наши потери снаряжением, оружием и машинами необычайно велики и значительно превышают захваченные трофеи. Это положение нетерпимо, иначе мы „напобеждаемся“ до своей собственной гибели…» Оловянный взгляд командующего остановился на фразе: «…мы „напобеждаемся“ до своей собственной гибели».

– Что? – он поднял усталые веки. – И это пишет генерал? Командир дивизии?! Позор! Он паникер!

Командующий размашисто наискось написал на приказе: «Вызвать ко мне!»

Однако, немного подумав, несколько тише, но решительно приказал:

– Напишите донесение в ставку, что наши войска натолкнулись на сильно укрепленную линию русских на рубеже… – он запнулся и, водя растопыренными пальцами по карте, соображал, как назвать этот рубеж, – на рубеже Ельня – Ярцево, – наконец определил он.

– Надо взять еще шире: по всему фронту – от Жлобина до Великих Лук. Ведь там тоже застопорилось, – не без опаски ответил генерал, ожидая, что это может вызвать бурю негодования.

Фельдмаршал кивнул головой.

– Пожалуй так… – И он грузно осел в кресло, пораженный страшной действительностью. Нервно постукивая пальцем по глухому дереву стола, он думал: «Да, с „планом Барбаросса“ покончено! Требуется передышка. – И в его памяти предстало властное лицо Гитлера. – Но как объяснить такую очевидную вещь этому неуравновешенному человеку?»

Хотя фельдмаршал фон Бок и был уверен, что в недалеком будущем германская армия победит красную Россию, но все же будущее пугало его. Пугало необыкновенно упорное сопротивление советских людей. И фон Бок задумался над тем, как бы яснее изложить эту мысль главному командованию сухопутных войск, чтобы заставить и командование и Гитлера прислушаться к ней и изменить взгляды на Россию. «Иначе произойдет трагедия!..» – И, обдумывая каждое слово, он стал вслух формулировать основную мысль доклада:

– Я считаю, что завершение уничтожающих боев на Востоке будет разительно отличаться от того, как это было на Западе. На Западе и в польской кампании войска окруженного противника после боев в основном почти добровольно сдавались в плен. На Востоке большое количество русских укрылось в лесах, на полях, на болотах, в обширных, еще не прочесанных нами районах.

Там находятся вооруженные батальоны, которые представляют для нас опасность… Причина кроется в том, что русские в основном уклоняются от плена… – фон Бок перевел усталый взгляд на генерала, записывавшего в тетрадь высказанные командующим мысли, и сказал ему: – Сейчас же передайте начальнику штаба.

Начальник штаба одобрительно отнесся к предложенной командующим формулировке и почти целиком, с небольшим изменением, поместил ее в доклад главному командованию сухопутных войск.

– Вот так! – многозначительно произнес командующий, подписал доклад, а ниже, перед словами «июля 1941 года», поставил 29-е число.

В те дни, когда передовые отряды гитлеровцев, захватив Ярцево и станцию Днепровскую, двигались с юга и с севера навстречу друг другу, чтобы отрезать пути отходящим из-под Смоленска советским войскам, полковник Железнов получил в штабе фронта новое назначение.

Выйдя из отдела кадров, расположившегося в кустах под открытым небом, в полукилометре от штаба фронта, Железнов направился к своей укрытой в роще машине. Вдали он увидел военного, который шел от штаба фронта, то и дело вытирая платком бритую голову. Яков Иванович узнал в нем полковника Лелюкова.

– Чертушка, здравствуй! – Лелюков схватил Железнова за плечи. – Жив, курилка? Слышно что-нибудь о семье?

– Нет, Александр Ильич, – ответил Железнов и, вытянув руки по швам, отрапортовал: – Товарищ полковник! Прибыл в ваше распоряжение. Назначен вашим заместителем.

– Пракрасно!.. прекрасно!.. – сказал Лелюков. – Перво-наперво пойдем в столовую, а потом поговорим.

В столовой штаба было очень жарко. С бритой головы Лелюкова за воротник гимнастерки стекал пот. Быстро пообедав, они с Железновым прошли в сад и там, в тени вековых лип, сели на траву. Лелюков разложил карту.

– Вот смотри! Они стремятся окружить смоленскую группировку. Захватили Ярцево и станцию Днепровскую и с этих пунктов прорываются друг другу навстречу, чтобы окончательно отрезать нашим войскам единственную Старо-Смоленскую дорогу. – Пальцы Лелюкова, очертив два полукруга, сошлись у надписи «Соловьево». – Видал?

Яков Иванович кивнул головой.

– Нам приказано не допустить этого. Мы должны стать стальной дугой, которую не в силах смять немецкие клещи. Нам дают сводный отряд из двух стрелковых полков и двух саперных батальонов. Этими силами мы должны сдержать врага, построить через Днепр переправы и пропустить по ним наши войска из-под Смоленска…

В эту же ночь отряд Лелюкова был на машинах переброшен в лес, который тянулся вдоль левого берега Днепра, против Соловьева и Радчина. Полки сразу пошли навстречу врагу, а батальоны саперов начали строить переправы. Основная переправа была приказом фронта назначена у Радчина и Пашкова. Здесь на двухкилометровом участке строились четыре моста: на плотах, на козлах и на коротких сваях.

Полки внезапно с ходу ударили по гитлеровским передовым отрядам и заставили их отступить. Командование врага неистовствовало. Оно открыто по радио передавало приказ командирам частей:

«…Немедленно разбить небольшой отряд пехоты большевиков! Остатки его потопить в реке! Захватить берег Днепра и прочно закрыть выход войскам, отступающим от Смоленска!..»

Но потопить «большевистских солдат» в Днепре гитлеровцам так и не удалось. Каждая атака фашистов, проводилась ли она днем или ночью, стоила им больших жертв.

В артиллерийском грохоте и в пороховом дыму круглые сутки работали саперы, наводя переправы.

Село Радчино и деревня Пашково раскинулись по правому берегу Днепра. Старенькая церковь, окруженная зеленью садов, поднималась над рекой. Сюда вновь, после многих лет, прошедших с нашествия французов, ворвался враг, и теперь нескончаемые потоки людей, обозы и скот уходили от него по дорогам, прогонам, по песчаным спускам, направляясь к только что построенным переправам.

Железнову встретился старик, перегонявший скот через глубокий брод. Старик погрозил высохшим кулаком в ту сторону, откуда доносилась стрельба, и сказал:

– Кабы не гэта скацина, я б с вами сражался… – он постучал кулаком в грудь. – Душа не терпит!

Яков Иванович узнал в старике деда Апанаса, которого видел накануне войны в Западной Белоруссии.

– Дедушка, как же вы это, в такую даль? Небось отдохнуть вам надо!

– Ваша правда, товарищ командир. Дуже заморился. Да что делать-то, нужно добро сдать! А что касаемо отдыха, так у нас есть главный – зять мой Дементий. Он должен нагнать нас и распорядиться. – Дед Апанас забеспокоился, что коровы ушли в сторону, и хрипло крикнул шагавшим с ним ребятам: – Хрол! Пугни тварыну-то! – Потом снова обратился к Железнову: – Мы можем ваших красноармейцев молочком напоить. А одна у нас коровенка, боюсь, не дотянет, так мы, если желаете, ее вам на харч сдадим. Вы только нам квиток напишите для порядочка, ведь скотина-то, сами знаете, общественная.

Кроме радчинских переправ строились еще переправы через Вопь – у Пущина и через Днепр – у Соловьева. Так как через Соловьево шло шоссе Смоленск – Дорогобуж и по этой дороге двигались отходящие войска, то штаб армии назвал все эти переправы через Днепр и Вопь Соловьевской переправой.

Объехав за ночь и утро все мосты, Яков Иванович возвращался в Радчино с неприятными вестями: гитлеровцы заняли северную окраину деревни Задняя и, приблизившись к Соловьеву, обстреливали наши войска и мешали их переправе.

Когда машина Железнова спускалась через деревню Заборье к ручью, Яков Иванович увидел Лелюкова. Он находился на колокольне старенькой церкви у реки. Полковник держал возле уха телефонную трубку и, резко размахивая рукой, с кем-то разговаривал.

Железнов вылез из машины и поспешил на паром, собранный из крестьянских лодок.

Вода плескалась о борта лодок, словно подгоняя паром. По реке разносились стук топоров, тупой визг пил да гомон работающих на переправах людей. На козловом мосту рослый старшина покрикивал на своих солдат:

– Быстрей, ребята! Ромашка нас перегоняет!

А Ромашка, сидя верхом на кругляке, долбил врубку и кричал с плотового моста:

– Серега! Нажимай! Концы видать! Нажимай, саперы-молодцы!

Паром стукнулся о причал. Яков Иванович соскочил с зыбкого помоста и поднялся на колокольню.

– Фашисты взяли Пнево и Пневскую Слободу, теснят стрелковую дивизию, – сказал ему взволнованно Лелюков. Он обнял Железнова за плечи и повернул его к северному проему: – Смотри вправо от Митькова: за рощей разрывы. Видишь, как близко бой? – Яков Иванович посмотрел и ахнул. – Если захватят переправы, все пропало – войска погибнут в Днепре. Возьмем-ка, Яков Иванович, всех, кого только можно взять с мостов, и внезапно ударим по Пневу. Потом повернем наших и стукнем по хуторам Пневской Слободы – во фланг «фюрерам». Верно я говорю, а?

– Верно, Александр Ильич, – согласился Железнов.

Он вытащил пачку папирос и протянул Лелюкову. Тот взял папиросу и закурил.

Дым закружился и, растягиваясь, поплыл в проем звонницы.

– Что вы задумались, Александр Ильич?

– Задумался? – повторил Лелюков и вздохнул. – Задумался о сыне… Где-то он сейчас? Сражается? Жив ли? – и, словно спохватившись, заговорил о другом: – Ну, надо мне торопиться, Яков Иванович. Ты здесь командуй и держи со мной связь… В первую очередь пропускай автоцистерны: отходящим войскам нечем тащить артиллерию – тракторы стоят…

С колокольни Якову Ивановичу было видно, как удалялось облачко пыли, поднятое машиной Лелюкова. Вот оно скрылось за речкой Орлеей и снова поднялось справа от деревни Митьково.

Вскоре оттуда долетели звуки стрельбы.

«Пошли!» – подумал Железнов.

Вдруг со стороны ближайшей деревни Ляхово появились бойцы. Они бежали к мостам. А за ними, покачиваясь и стреляя, ползли темно-серые танки. До мостов оставалось не больше километра. Сейчас ворвутся на переправу, отрежут Лелюкова, закроют путь частям, идущим из-под Смоленска!.. Медлить нельзя!..

Железнов бегом спустился с колокольни вниз и крикнул командиру зенитной батареи:

– Добри-ян!.. К бою!.. На Ляхово по танкам! – И со всех ног побежал к наплавному мосту. – Кончай работать! В ружье!

Мост задрожал от топота ног.

– На Ляхово! Вперед! – командовал Яков Иванович.

За ним бежали все, кто до этого работал на мосту.

Завязался неравный бой. Саперы яростно бросились в штыки. Фашисты не выдержали рукопашной, отступили к деревне и залегли в огородах. Но уцелевшие танки, оставляя позади себя пехоту, упрямо двигались к мостам.

Яков Иванович лежал на бугорке, недалеко от цепи бойцов, и с трудом сдерживал себя. Он рвался туда, в бой к своим бойцам, но обязан был лежать здесь, чтобы, командуя, удерживать отсеченную от танков гитлеровскую пехоту.

Позади замолчали орудия: сначала те, что были ближе всего, в саду, а потом и те, что стояли у мостов. Первые из прорвавшихся танков уже скрылись за изгородями деревни.

«Что там с переправами?» – в ужасе подумал Яков Иванович.

Нервы были так напряжены, что ему уже слышалось лязганье гусениц танков по мостам.

Через некоторое время один за другим грянули три выстрела, и все стихло. «Что это? Погибла батарея?.. Танки захватили мосты?.. Или?..» – Якову Ивановичу страстно хотелось верить в это «или».

Вот из-за той же изгороди села, где только что скрылись танки, показались штыки и головы солдат. «Кто такие?.. Пилотки, кажется, наши…»

– Наши! – закричал Железнов, убедившись, что не ошибся, и хлопнул по спине связного. – Наши!..

Позади него, на сжатом поле, развертывался только что прибывший прямо из Москвы коммунистический батальон. Несмотря на жужжание пуль, Яков Иванович поднялся и, пригибаясь, побежал навстречу рассыпавшимся в цепь солдатам.

– На Ляхово! Вперед! – кричал он, показывая рукой в сторону деревни. Снова «заговорили» зенитки, батальон с криками «ура» дружно рванулся вперед, врезался в цепи гитлеровцев и погнал их далеко за Ляхово…

Спустя немного времени саперы, подразделения которых значительно поредели, возвратились на свои мосты. И их топоры застучали снова.

Когда Железнов спускался к мосту, связной передал ему пакет.

Лелюков писал: «Дела идут хорошо. Выбиваем „фюреров“ из Пневской. Строй скорее переправы».

Проходя по мосту на козловых опорах, Яков Иванович остановился. Мост скрипел и трещал. Казалось, он того и гляди провалится от тяжести артиллерийской колонны или даже от конского топота.

– Как ты думаешь, выдержит? – спросил Железнов проходившего мимо него бойца.

– Кто? Мост? Мост-то выдержит, – устало протянул солдат, – а вот табачку-то нема… – И он провел ладонью по грязной щетине, покрывшей его щеки. Железнов протянул ему папиросы и вдруг в этом загорелом, покрытом пылью солдате узнал того рыжего бойца, который когда-то пел и плясал там, на границе.

– Вы, товарищ, служили в батальоне капитана Карпова? За Кобрином расстались?

– Так точно, товарищ полковник. – Трошин глубоко затянулся папиросой и выпустил дым из ноздрей. – Я вас вспомнил, товарищ полковник, только очень уж вы похудели и даже поседели.

Сойдя с моста, Яков Иванович только было хотел расспросить Трошина, каким путем он сюда добрался, но Трошин стал рассказывать сам:

– После того как вы нас из-под Жабинки вывели, воевал под Кобрином. Там ранили… Чуть успели привезти в госпиталь, а тут, глядь, уже они… Ну, я хвать винтовку и – с ребятами, тоже раненными, в атаку… – Трошин махнул рукой. – Тяжело было. С госпиталем отошли на Минск. По пути встретили полк из дивизии полковника Борейко, в него я и определился. А после так с ним все время и воевал до самого Смоленска. Под Смоленском снова в ногу ранило, – он тихонько хлопнул себя по левому бедру. – Правда, ранило легко. А ходить мешало. Опять положили в госпиталь. Но как лежать? Сами знаете, какое положение было под Смоленском. Не вытерпел, ночью сгреб обмундирование и – айда! Впопыхах схватил не свое – вот это, плохенькое… Теперь воюю в дивизии у полковника Гагена.

– А рана?

– Рана солдатская сама заживет.

Трошин в последний раз затянулся и бросил окурок в реку.

– Ну, мне пора. Мы ведь на положении никудышных: назначены артполк сопровождать… А насчет моста вы не беспокойтесь: выдержит! – Прихрамывая, Трошин зашагал догонять своих. Потом вдруг остановился: – А тот саперный техник, что вы арестовали…

– Паршин? – помог ему вспомнить Железнов.

– Вот, вот, Паршин! Драпанул он… – Трошин повернулся и зашагал дальше.

– Товарищ!.. Постойте!.. – крикнул ему Железнов так громко, что лошади, тащившие орудие, подались в сторону. – Ваш дружок Кочетов ведь здесь, у нас… За Пневскую Слободу дерется!

– Ах, он этакий… – У Трошина вырвалось крепкое словцо. – Виноват, товарищ полковник… Ведь, наверно, он, сукин сын, из госпиталя удрал!..

– Верно, удрал!..

– А где же, товарищ полковник, эта Пневская Слобода?

– Недалеко. – Яков Иванович показал рукой туда, где за деревьями курился черный дым. И Трошин пошел вперед.

– Ну как, чертушка, дела? – раздался сзади знакомый голос. Яков Иванович обернулся. Нагнавший его Лелюков отряхивал с себя пыль. – Пиши, Яков Иванович, донесение командующему: «Вчера отбили одиннадцать атак, но враг все же рвется к переправам…»

– Написать о московском коммунистическом истребительном батальоне? – спросил Яков Иванович. – Дерутся, как львы!

– Так и пиши: «Дерутся, как львы!» – Лелюков ткнул пальцем в бумагу: – И еще напиши, что все переправы работают и по ним движутся отходящие войска.

Пока Железнов писал донесение, Лелюков смотрел туда, где черной тучей расплылся по горизонту дым боев и пожарищ. Над дорогами висели густые облака пыли: беспрерывным потоком тянулись машины, тракторы с орудиями, конные обозы. Все это, наезжая друг на друга, вваливалось на переправы и, спускаясь с мостов, длинными колоннами растекалось по трем направлениям.

Лелюков взял донесение, прочел его и подписал. Яков Иванович подозвал связного, отдал ему донесение и приказал:

– Скажи, чтобы немедленно закодировали и быстро передали по радио.

– Ты понимаешь, Яков Иванович, в чем сила и значение этой операции? – прищуривая косящий глаз, спросил Лелюков. – Они хотели еще двадцать седьмого июля с ходу захватить Соловьевскую переправу и сунули туда свежую двенадцатую танковую дивизию. А что из этого вышло? Пшик!.. Сегодня какое число?

– Первое августа, – ответил Железнов.

– Вот то-то и оно! Видишь, как наши дела, чертушка, повернулись! Смоленское сражение, несмотря на понесенные нами большие жертвы, показало, что мы можем разбить врага! И мы его разобьем!.. Но нам, командирам, нужна организованность и еще раз организованность… Вот что!..

Когда «эмка» увезла Лелюкова на южный мост, Яков Иванович, отдав коменданту переправы нужные приказания, отошел в сторону шагов на сто.

Чувствуя, что его одолевает усталость, он опустился на густую, заждавшуюся косца траву.

Мимо, по тропе, еле передвигая ноги, длинной цепочкой, молча шагала в лес на отдых сменившаяся команда саперов. Было знойно. Монотонно стрекотали на лугу кузнечики… Яков Иванович блаженно потянулся, скинул сапоги, зарылся в пахучую траву и закрыл глаза.

Почти над самым его ухом в орешнике пискнула синица. «Ишь ты! И война тебе нипочем», – мысленно промолвил Яков Иванович.

Но в этот момент отвлек звук, напоминающий гудение шмеля. Яков Иванович насторожился и стал внимательно всматриваться в безоблачное небо. Звук становился все отчетливей, и наконец в стороне Ярцева что-то засеребрилось. Через несколько минут над переправами медленно пролетел самолет с торчащей под фюзеляжем трубой. Кругом загрохотали зенитки, застрочили пулеметы.

«Костыль»! – определил Яков Иванович. – Эта «птичка» к несчастью. Как хотелось ему, чтобы самолет грохнулся наземь! Но «костыль», как назло, прибавил скорость и улетел, унося с собой сделанные через торчащую под фюзеляжем трубу фотографии переправ.

Громко хлопнула дверца «эмки», и из машины выскочил все тот же неугомонный Лелюков.

– Что, Яков Иванович, ко сну клонит? – крикнул он еще издали. Подойдя к Железнову, уселся на траве и задымил папиросой: – Все у нас идет хорошо. Если так будет и дальше, то мы завтра переправим все основные силы армий. На том берегу останутся только части прикрытия. Четыре дивизии уже полностью здесь на нашем берегу. Сейчас переправляются другие: у Пущина – танковая дивизия, у Соловьева – части мехкорпуса, у Макеева – стрелковая дивизия. А здесь что нового?

– Начала переправляться дивизия полковника Семенова, – сказал Железнов.

Сильный артиллерийский налет по переправам прервал их разговор. Лелюков вскочил, со злобой сплюнул:

– Ишь, нечистая сила, захватить не удалось, так артиллерией гвоздить начал!

– Отдохни, Александр Ильич, ведь еле на ногах стоишь, – сказал Яков Иванович и быстро надел сапоги. – А я сбегаю на НП и узнаю, откуда кроют.

Лелюков устало махнул рукой и, опустившись, потонул в высокой траве.

Когда Яков Иванович подошел к мосту, он увидел, как на противоположном берегу из пестрого людского потока вышла одетая по-военному, с немецким автоматом на груди женщина. Она направилась на мост. Оттуда перепрыгнула на плот, сняла синий берет, зачерпнула им воды и стала жадно пить. Потом выплеснула из берета воду, выжала его, ударила несколько раз о ладонь, растянула и мокрый надела на голову, заправив под него стриженые волосы.

«Боже мой, да ведь это Ирина Сергеевна! Как она изменилась, похудела… Знает ли она о муже? Сказать ей или лучше подождать?» – пронеслось в мозгу Якова Ивановича.

Сходя с моста, Валентинова увидела Якова Ивановича, на мгновение застыла на месте от удивления, потом бросилась к нему, обняла и расцеловала.

– Яков Иванович, дорогой, как я вам рада! – волнуясь, заговорила она. Стыдясь показавшихся на глазах слез, взяла Якова Ивановича под руку и отвела подальше от дороги. Они пошли вдоль берега. – Меня мучает неизвестность. Ведь о своих ничего не знаю!.. Страшно подумать, что с ними…

Глаза Ирины Сергеевны снова наполнились слезами.

– Ведь я так домой и не попала: сразу же на городок дивизии навалилась авиация. Части еле-еле сумели выскочить из городка и с ходу прямо в бой. А после без остановки днем и ночью отходили с боями. На подходе к Зельве кончилось горючее. Там оставили последние танки, спешились и дальше дрались по-пехотному… – Она вытерла лицо платком и спросила: – А как ваша семья?

У Якова Ивановича дрогнули мускулы на щеках, но он сдержался и ответил как мог спокойно:

– Тоже ничего не знаю. – Ему легче было слушать, чем говорить. – Знаю только, што наш дом сгорел.

– Боже мой! – вскрикнула Ирина Сергеевна. – А дети?

– Наших детей, Нину и Аграфену Игнатьевну эвакуировали, – ответил Яков Иванович, хотя сам знал об этом не больше, чем она.

– Эвакуировали? – Она посмотрела на него с благодарностью. – Откуда вы это знаете?

– Я посылал шофера, и ему об этом сказал комендант. – Яков Иванович смотрел на нее, а сам думал: надо предупредить Польщикова, чтобы тот не проговорился.

– Как вы меня обрадовали!.. Ох как обрадовали!.. – И рука с платком снова потянулась к глазам. – Простите мою слабость… За это время я всего насмотрелась, и теперь бог знает, что в голову лезет… Все кажется, мои ребята погибли. – Она пристально поглядела в глаза Якова Ивановича, как бы спрашивая: «А правду ли вы сказали?».

Яков Иванович выдержал этот взгляд.

– Ну, теперь я спокойна!.. Раз их эвакуировали, то Шура о них позаботится. Она такая хорошая, добрая и преданная нам девушка, совсем родной человек… Может быть, их вывезли наши дивизионные? Мне начштаба обещал это сделать. – Ирина Сергеевна вздохнула и хрустнула пальцами. – Знаете, Яков Иванович, нервы так напряжены, что от малейшего пустяка плакать начинаю… Да что я все о себе. Вам ведь тоже тяжело…

– Да, конечно, когда задумаюсь… – Яков Иванович провел рукой по лицу, как бы отгоняя тяжелые мысли. – А знаете, ведь здесь Александр Ильич Лелюков! Помните, он уехал в Брест замкомдивом… Такой живой веселый полковник.

– Лелюкова знаю, – без воодушевления проговорила Валентинова. – Он одно время служил с мужем. Не знает ли он о нем? – с внезапной живостью спросила она, но тут же махнула рукой: – Да что он может знать? Ведь Алексей был на сборе в Москве.

– Вы сейчас из Смоленска? – спросил Яков Иванович, стараясь отвлечь ее от дум о семье.

– Нет, из Кордымова. От самой границы до Баранович участвовала в боях со своей дивизией. После боев за Барановичи нас мало осталось, и мы влились в корпус генерала Петрова. И там свою прежнюю должность инженера автослужбы сменила на должность командира стрелковой роты. С этим корпусом отходили до Смоленска, дрались за Смоленск. Под Гривно замполит вытащил меня из боя и почти с конвоем отправил в штаб армии. И вот волею штаба, видимо, потому, что я женщина, очутилась здесь, а это, – она похлопала рукой по автомату, – мой трофей.

– Вы, наверно, проголодались. Пойдемте сейчас к нам на командный пункт, отсюда недалеко, – Яков Иванович показал на зеленую стену леса, – вон, на той опушке. – Он взял у Ирины Сергеевны автомат и вещевой мешок.

На опушке их встретил Польщиков.

– Александр Никифорович, здравствуйте! – Валентинова протянула ему руку. – Что же это вы своего начальника не бережете? Смотрите, как похудел!.. Только по усам его и узнала.

– Это уж не я виноват, товарищ Валентинова, а война.

Шум самолетов заставил их поднять глаза к небу. Там, видимо, посланные по сигналу «костыля», ровным строем летели «юнкерсы». Режущий свист бомб, а за ним страшные взрывы потрясли воздух, взметая к небу комья земли, потоки воды, обломки мостов.

Три часа подряд самолеты бомбили переправы. Под конец они обрушились на скопившиеся у мостов колонны машин, засыпая их бомбами и поливая свинцом и горючей жидкостью.

Все кругом горело. На машинах рвались боеприпасы. Люди в пылающей одежде, обезумев, бросались в воду.

Рассчитывая, что вызвали панику среди советских войск, гитлеровцы по всему фронту перешли в наступление. Они нажимали со всех сторон, стремясь потопить советскую армию в Днепре… Но и этот кошмар люди выдержали. К вечеру натиск врага стал заметно ослабевать, а с наступлением сумерек атаки совершенно прекратились.

Все реже и реже доносились звуки разрывов, как будто на фронте решили отдохнуть. Пламя горевших прибрежных деревень зловеще освещало разрушенные переправы. Козловый мост перевернуло вверх ногами. Из воды торчали его устои. На берегу горели дома, машины, повозки. Среди них суетились люди: одни переносили раненых, другие тащили из огня пушки, тракторы, автомобили.

То здесь, то там в чаду пожаров появлялись Лелюков и Железнов. Лелюков останавливал подходившие к переправе части и показывал им путь вверх по течению, к броду. Железнов руководил восстановлением мостов. Саперы, кто в утлых лодочках, кто на связанных наскоро проволокой плотах, ловили плывущие по реке части мостов и вытаскивали на берег. Из леса солдаты поспешно, почти бегом, тащили на плечах только что срубленные кряжи.

В первую очередь вязали плоты, чинили паромы, а немного спустя, как только на этих самодельных плотах началась паромная переправа, стали восстанавливать наплавной мост.

К полуночи мост был готов, и по нему сплошным потоком двинулись войска.

Когда саперы отправились восстанавливать другие мосты, Яков Иванович разыскал Валентинову на том месте, где оставил в начале бомбежки.

В лесу пахло гарью. Сухие ветки хрустели под ногами, влажная листва деревьев лизала лицо и руки.

Яков Иванович зажег фонарик: Валентинова спала на плащ-палатке, свернувшись калачиком. Он нагнулся и дотронулся до ее рукава. Гимнастерка от росы была влажная.

Валентинова проснулась, зябко поежилась и села.

– Сейчас вечер или просто пасмурно? – спросила она. Голос ее дрожал.

– Уже ночь. Вас знобит? – спросил Яков Иванович.

– Да что-то познабливает. – Ирина Сергеевна встала на колени, поправила прическу, вытерла носовым платком лицо и, одернув юбку, снова села. – Я недавно легла. Ходила на переправу, помогала перевязывать раненых.

Яков Иванович снял с огня котелок, налил из него в кружки чай. Дым заметно рассеялся, бледные лучи луны заиграли на росистой листве. На сумрачном лице Якова Ивановича зашевелились тени ветвей. Ирина Сергеевна поднесла ко рту пахнущую дымом кружку и сквозь парок посмотрела на него. Он, обжигаясь, глотал горячий чай. Лицо его было сосредоточенно, словно что-то тревожило его душу.

Резкая пулеметная стрельба и новый разрыв артиллерийских снарядов на переправах нарушил ночную тишину.

Ирина Сергеевна вздрогнула:

– Снова наступление?

– Нет, так, пугают!..

Допив чай, Яков Иванович посидел молча, потом поднялся и медленно пошел к машине.

Вскоре он вернулся. В свете луны Ирина Сергеевна заметила, что он, садясь на брезент, положил что-то позади себя.

По лесу пробежал ветерок, качнул деревья, тени закрыли лицо Якова Ивановича. По его продолжительному молчанию Валентинова поняла, что он чем-то озабочен. И теперь она, досадуя на себя за свою оплошность, не знала, как отвлечь его от тяжелых мыслей.

– Ирина Сергеевна… – сказал Железнов дрогнувшим голосом.

Пауза, которая за этим последовала, заставила Ирину Сергеевну насторожиться.

– Ирина Сергеевна… – очень тихо повторил Яков Иванович и молча протянул ей пакет.

Он хотел подготовить ее к страшному известию, но не сумел.

– Что это? – спросила она, но руки не протянула и только пристально, не отрываясь, смотрела на пакет.

– Алексей Кириллович… – Железнов запнулся.

– Что Алексей Кириллович? – Ирина Сергеевна схватила его за руку, стараясь не коснуться пакета.

– Погиб… – Яков Иванович еле произнес это слово.

– Погиб? Что… что вы говорите?.. – тихо прошептала Ирина Сергеевна.

Путано, перебивая свою речь ненужными отступлениями, рассказал Яков Иванович о гибели ее мужа. Развернул пакет, подал куклу – подарок Алексея Кирилловича дочке.

Ирина Сергеевна слушала его в каком-то оцепенении. Она не проронила ни слова, ни слезы. В таком же оцепенении поднялась, взяла куклу и, не взглянув на нее, медленно пошла по тропинке, ведущей на опушку.

Яков Иванович за ней не пошел. Он понимал, что Ирине Сергеевне лучше побыть одной.

Через освещенную пожаром реку мощными потоками шла переправа: по наплавному мосту темной лентой тянулись войска, по обе стороны от него сновали нагруженные плоты и плотики, севернее мостов переправлялись вброд. По Днепру плыли к восточному берегу не только плоты, но и люди, лошади, на поплавках – орудия и повозки.

Так продолжалось до рассвета. Едва забрезжило, как снова затряслась от разрывов земля и снова закипела вода в Днепре…

Яков Иванович нашел Лелюкова на НП командира артиллерийского дивизиона. С ног до головы запорошенный пылью, Лелюков давал указания начальнику артиллерии. Увидев Железнова, он повернулся к нему:

– Нас, Яков Иванович, жмут справа, по берегу, и с фронта – со стороны Мошкина. Из Пнева наших уже выбили и снова захватили Ляхово. Нужно держать этот берег хотя бы сутки. Следовательно, надо сейчас же ударить на Ляхово, взять его во что бы то ни стало и удерживать в своих руках. Сейчас я попрошу командира дивизии, что переправляется у Пнева, повернуть дивизию, ударить по Пневу и захватить рощу. Командуй здесь за меня.

Вскоре Железнов повел отряд стрелковой дивизии на Ляхово. Впереди был сплошной вал вздыбленной земли. На пригорке Яков Иванович пропустил мимо себя цепь бойцов и здесь же, среди низкорослого кустарника, расположил импровизированный наблюдательный пункт.

Отряд с ходу ринулся в атаку. Казалось, не люди дерутся друг с другом, а взбесившаяся земля, бушуя, катится на бойцов, все поглощая на своем пути. Возвращались из боя либо на носилках, либо ползком. Те, кто мог держаться на ногах, продолжали драться.

Среди скошенных артиллерией подсолнухов полз окровавленный боец. Он тащил на спине безжизненное тело товарища. «Помогите!» – донеслось до Железнова. Яков Иванович показал лежащему рядом связному на раненых, но, не выдержав, вскочил и побежал вместе с ним.

– Товарищ полковник, не отправляйте меня в госпиталь, – взмолился боец. – Вот Николая… Его надо… Помирает…

– Трошин!.. Вы здесь?! – воскликнул Яков Иванович.

– Николая… – слабеющим голосом снова произнес Трошин и, потеряв сознание, ткнулся лицом в землю.

Не успели еще скрыться за кустами санитары, уносившие обоих бойцов, как из черной тучи вырвалась лавина пьяно горланивших гитлеровцев.

– Фашисты! – крикнул Яков Иванович и выхватил из кобуры револьвер.

– Смерть фашистской погани! – что есть силы закричал выскочивший из дыма комиссар отряда. – В штыки, товарищи! Ура-а!.. – И сам рванулся вперед.

«Ура!» – загремело за ним. Увлеченные комиссаром бойцы, перегоняя его, неслись навстречу врагу. Яков Иванович еле поспевал за ними.

И на этот раз гитлеровцев не спасло ни их численное превосходство, ни изрядная доля выпитого ими для храбрости шнапса, ни танки, поддерживающие их наступление. Ошеломленная дружной контратакой советских солдат, их лавина на мгновение остановилась, заколебалась и покатилась назад, оставляя на поле боя раненых.

Выбив гитлеровцев из Ляхова, Яков Иванович доложил Лелюкову по телефону:

– Ляхово взято. Гоним врага дальше. Взял пленных дивизии СС.

Обрадованный успехом, Лелюков все же стал журить Железнова:

– Я тебя посылал не взводом, а отрядами командовать. А ты, выходит, комвзводом заделался!.. Запрещаю!.. Слышишь ты? Запрещаю ходить в атаку! О твоем поведении донесу Военному совету! Ясно?

– Ясно, товарищ полковник, – несколько обиженно ответил Железнов.

– А ты не обижайся!.. Должен сам понимать. Если еще раз так поступишь – отстраню!

Когда Яков Иванович положил трубку, он вдруг увидел, что кустами кто-то пробирается. Посмотрел в бинокль. Сухощавая, сгорбившаяся фигура командира показалась ему знакомой.

– Удирает, трус! – пробормотал Яков Иванович и послал связного остановить беглеца.

Когда офицер повернул свое лицо к подбежавшему связному, Железнов узнал в нем исчезнувшего на Мухавце «капитана Еремина».

Вытаскивая на ходу из кобуры пистолет, Яков Иванович бросился на помощь связному. Но в это время впереди разорвался снаряд, закрыв от Якова Ивановича и «капитана» и связного.

Слева, где вихрилась поднятая разрывом пыль, мелькнула фигура женщины в синем берете с немецким автоматом в руке.

– Вы зачем сюда? Стойте! – окликнул Валентинову Яков Иванович.

– Я должна… – И Валентинова побежала вперед.

– Назад! – крикнул Яков Иванович.

Ирина Сергеевна на секунду обернулась:

– Я должна отомстить!..

– Валентинова! Назад! Я приказываю!..

Валентинова вздрогнула и остановилась. А Яков Иванович побежал туда, где сквозь туман разрыва маячили две фигуры, но не добежал: его скосило осколком. Опираясь на слабеющие руки, он приподнялся и, тяжело дыша и уже невнятно произнося слова, пытался объяснить подбежавшим бойцам:

– Там… связной…

– Яков Иванович! – Склонилась над носилками Ирина Сергеевна.

Позади кто-то крикнул: «Лелюков!» Все повернулись навстречу несшейся по дороге «эмке». Валентинова бросилась к выскочившему из машины Лелюкову:

– Скорей!.. Скорей, Александр Ильич!..

– Ирина Сергеевна, какими судьбами? – Лелюков схватил обеими руками ее руку и вдруг увидел носилки: – Что случилось?.. Яша!.. Как же это так?..

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В этот день Вера удивила всех своим поведением. Утром на комсомольском собрании она потребовала немедленной отправки девушек в школу летчиков-истребителей. Когда же комиссар сказал, что он возмущен ее непродуманными требованиями, Вера назвала его позицию местнической. Особенно разозлили ее слова комиссара о том, что необходимо учитывать физиологические особенности женщин.

– …Сейчас не это главное, товарищ Рыжов, – горячилась Вера. – Главное в том, чтобы каждый, кто желает воевать, шел туда, куда он стремится. И раз мы хотим быть летчиками-истребителями, вы должны нас направить в школу! – Она обвела девушек взволнованным взглядом, и они шумно поддержали ее.

Раздраженный этим, комиссар пытался доказать безрассудность их доводов, но его слова лишь вызвали новую бурю негодования. Больше всех бушевала обычно спокойная и уравновешенная Вера.

– Довольно! – Рыжов выпрямился во весь свой гвардейский рост, и его лицо залилось румянцем. Румянец сравнял красные пятна на его лице – следы от ожогов, полученных в воздушном бою. – Эти вопросы решает командование, а не комсомольское собрание! – И прекратил прения.

Вера не выдержала, сорвалась с места и демонстративно ушла с собрания.

Девушки переглянулись: теперь комиссар закатит ей «на полную железку»! Они побежали за Верой и стали уговаривать ее извиниться перед Рыжовым. Вера этого не сделала и потом ходила как в воду опущенная, сама осуждала свой поступок.

Однако среди дня ее настроение опять резко изменилось. Произошло это после заправки самолетов, когда на аэродроме к ней подбежал Урванцев и, еле переводя дух, просто, без обычного балагурства задал ей вопрос:

– Вера, твое отчество Яковлевна?

Вера вспыхнула и, готовая услышать от него очередную насмешку, хотела уже было ответить: «Нет, Петровна!» – но, встретив сияющий взгляд Кости, увидела в его руках раскрытую газету и растерялась.

– Яковлевна, – ответила она.

– Отец твой полковник?

– Полковник.

– Тогда пляши! – Костя звонко хлопнул газетой по ладони. Вера потянулась к газете. – Э, нет. Пляши! – Урванцев спрятал газету за спину и, притопывая ногою, весело запел «Барыню».

– Это жестоко, Урванцев, – прерывающимся голосом сказала Вера. – Ведь я об отце ничего не знаю…

Костя виновато взглянул на нее.

– Прости, Вера Яковлевна!.. – И, развернув газету, громко прочитал вслух, подражая интонациям радиодиктора:

– «За образцовое выполнение боевых заданий на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество… наградить орденом Ленина полковника Железнова Якова Ивановича».

Вера вырвала у него из рук газету, прочла имя отца и бросилась Косте на шею.

– Спасибо, Костенька! Какой ты хороший!.. – Потом отстранилась от него и, крикнув: «Подожди меня здесь минутку!», побежала к себе в палатку.

Вернулась она, неся в подоле гимнастерки пачки «Казбека», «Дели», «Нашей марки», и все высыпала в руки Урванцева: – Вот, берегла для папы! Бери, пожалуйста!

Костя отказывался, совал пачки обратно, ронял наземь. Но Вера заставила его рассовать их по карманам, а что не поместилось, запихала ему за пазуху.

– Ну что ж… – благодарю. – Урванцев развел руками. – Откровенно говоря, это кстати. – Он распечатал пачку «Казбека», задымил и пошел к самолету. По пути Урванцев обернулся и помахал Вере.

Вера крепко сжала в руках газету. Ей казалось, что газета невидимыми нитями снова соединила ее с отцом, с семьей. Она взглянула на обозначенное в газете число и подумала, что прошло уже три месяца войны. И тут же вспомнила: ведь сегодня день ее рождения! Ей исполнилось ровно двадцать лет!

Вера хотела крикнуть об этом Косте, но он уже был далеко, на другом конце аэродрома, там, где среди кудрявых берез прятались от взора врага их самолеты.

Радостное известие об отце и день рождения Вера решила отпраздновать. Она попросила, чтобы каждая из девчат принесла свой обед, а сама купила в военторге колбасы, консервов, вина и конфет.

На обед пришли почти все свободные от полетов девушки эскадрильи: краснощекая южанка Валя Борщева, ярая волейболистка; стройная, веселая Гаша Сергеева, любительница игры на баяне; мускулистая, с загорелой, цвета меди, кожей спортсменка Нюра Остапенко, веселая певунья (что бы она ни делала, всегда тихонько при этом напевала); черноволосая, черноглазая Тамара Каначадзе, необыкновенно быстрая в движениях. Не хватало только Люси Астаховой, еще не вернувшейся из полета.

Вера постелила в тени берез на траве плащ-палатку, расставила на ней закуску и вино. Щи ели из котелков, а вино разлили по кружкам.

– Давайте выпьем, девчата, за исполнение наших желаний! – подняла Вера кружку с вином. – За то, чтобы нам стать летчиками-истребителями!..

Звонко чокнулись кружками.

– За то, чтобы летать на хороших самолетах! – Валя хлопнула Веру по спине. – А то на каких гробах летаем! Как «мессера» увидишь, так и к земле жмешься!.. Были бы у нас «миги», рванулись бы мы вверх…

– Куда бы это ты рванулась?.. – перебил ее Рыжов, который неожиданно подошел к девушкам. – Опять вы о том же? Эх, девчата, девчата, товарищи летчицы!.. А кто же вместо вас будет связь с фронтом держать? Почту возить? Командиров перебрасывать?.. Летать за линию фронта к партизанам?.. Она, видите ли, перед «мессершмиттом», как трясогузка, к земле жмется! – Рыжов взглянул на Валю. – А ты держи себя хладнокровно, не горячись. Вон Остапенко в пятницу сама «мессершмитта» прихлопнула.

– Так то ж не я, а вин сам прихлопнувся! – смутилась Нюра.

– «Сам»!.. – передразнил Рыжов Нюру и опустился на траву против Веры. – Не сам, а ты!.. Верно я говорю?

– Верно! – девушки зааплодировали. – Верно!..

– Разве это не геройство? – продолжал Рыжов. – «Мессершмитт» на нее в пике, – он занес руку выше головы и показал, как немецкий самолет пикировал на Остапенко, – а она не растерялась – и раз! – в сторону, – другой рукой он описал зигзаг и повторил это движение столько раз, сколько пикировал на Остапенко вражеский истребитель. – «Мессер» – в пике, а она еще ниже жмется к земле. Из пике он выйти не смог и вмазался в землю… А ты говоришь: «трясогузка».

Девушки захлопали в ладоши.

Тамара вскочила, подбежала к Остапенко и подхватила ее под мышки.

– Качать ее! – закричала она. Но Нюра вырвалась и укрылась за стволом старой березы. – Она, товарищ комиссар, своим спокойствием кого угодно в пике введет!.. – засмеялась Тамара.

– Спокойствие на войне, девушки, дело важное! Ведь преждевременная вспышка может вызвать ненужные потери. Комиссар взглянул на Веру и, заметив ее смущение, переменил разговор: – А по какому же это поводу вы здесь, а не в столовой обедаете? Да еще и с вином!..

– Вере сегодня стукнуло двадцать лет, – за всех ответила Гаша. – И она сегодня узнала, что ее отец жив и награжден как герой! – добавила Валя.

Рыжов пожал Вере руку:

– Ну, в таком случае, товарищ Железнова, поздравляю!.. От всего сердца желаю тебе здоровья и исполнения всех желаний.

– И стать летчиком-истребителем? – улыбаясь, спросила Вера.

– Летчиком-истребителем?.. – переспросил Рыжов, порылся в своих карманах, вытащил маленькую записную книжку с маленьким карандашиком, написал на первом листе: «Каждый должен быть героем на своем посту» – и протянул Вере: – Вот мой небольшой подарок в день рождения!

После этого Рыжов хотел было подняться, но девушки снова усадили его, налили кружку вина, сдвинули к нему всю оставшуюся закуску и потребовали, чтобы он выпил.

– Ну что же, – Рыжов поднял кружку, – за виновницу торжества?!

Ему налили вторую кружку и снова заставили выпить. Рыжов потягивал вино маленькими глотками и рассказывал девушкам о подвиге летчика из соседнего авиаполка.

– …Его самолет подожгли зенитки, – начал он. – К себе долететь он не мог. И тогда Крутиков, Женя его звали, не выпрыгнул с парашютом, а перешел в пике и направил свой самолет прямо в центр расположения фашистского штаба. Его товарищи видели это… Видели они и как горел штаб…

– Вот вы, товарищ комиссар, поймите, почему нам хочется летать туда, где бои? – не утерпела Вера. – Поверьте, нам здесь невмоготу! Мы молодые, здоровье у нас отличное, энергии – через край. А здесь вместо нас может быть любой, уже отлетавшийся пилот… Попросите командира, пусть он пошлет нас в авиашколу!.. Вот честное комсомольское, не ошибетесь!..

Девушки подскочили к комиссару и окружили его.

– Дорогой товарищ Рыжов, попросите! Вот увидите, какими мы будем хорошими летчицами!..

Рыжов поднялся.

– Я уже вам говорил, девушки, что такие настроения вредят нашей эскадрилье! И я как комиссар должен подобные разговоры прекратить, – ответил Рыжов и поднялся. – Одно могу сказать: настанет время, придет вам смена, и вы обязательно поедете в школу. А пока вы – летчицы эскадрильи связи штаба фронта – должны любить свою службу и свои У-2. Понятно?

– Понятно! – весело ответили летчицы, обнадеженные комиссаром.

– Ну и точка! – Он стукнул кулаком по ладони. – А теперь, дорогие мои, я пошагал. Спасибо вам за угощение!..

– И вам спасибо, товарищ комиссар! – ответили девушки.

Когда Рыжов ушел, Гаша принесла баян, села на мшистый пенек и заиграла. Девушки тихо запели.

Девичьи голоса, звуки баяна, шелест листвы – как будто вовсе и нет войны!.. Но вот послышалось тарахтенье У-2. Баян замолк. Все насторожились. В небе над дубравой появился самолет.

– Люся!.. Люся!.. – закричали девушки и, выбежав на опушку, стали махать кто пилотками, кто платками.

У-2 пролетел низко над их головами, и было видно, что Люся в ответ машет им рукой…

Ночью Вера долго не могла заснуть. Она думала об отце. Представляла себе: вот он с винтовкой в руках врывается в гущу врага, вот, как Чапаев, отстреливается из пулемета, вот он, раненный, стонет в кустах у реки…

Как бы хотелось Вере подняться в своем самолете высоко-высоко над землей и посмотреть, где же ее отец… Она вспоминала те участки фронта, где ей удалось побывать за два месяца фронтовой жизни, но там отца не было…

Ворочаясь с боку на бок, Вера разбудила Тамару. Та приподнялась, рукой нащупала Верину голову, прижала ее к подушке:

– Ты чего не спишь?

Промаявшись еще с полчаса, Вера встала, набросила на плечи куртку и вышла на воздух.

Редкие облака играли с луной: то прятали ее за своей пеленой, то раздвигались, показывая ее во всем сиянии. Со стороны Вязьмы доносился противный, монотонный и зловещий звук «у-у-у…» – фашистские самолеты летели к Москве.

Засунув руки поглубже в рукава и уткнув нос в шершавый воротник куртки, Вера снова задумалась. Ей почему-то вспомнились Стропилкины. Наверное, ходит мать Ивана Севастьяновича в военкомат с прошениями. Его-то уж не призовут: мамаша отстоит, она такая!.. И самой вдруг стало стыдно: «С чего это я?.. Откуда такая злоба? Может быть, он честно сражается на фронте и даже ранен?» Вера пожалела, что не ответила на его письмо. «Напишу, сегодня же напишу! Только вот что писать?..»

В густых предрассветных сумерках затарахтел У-2: кто-то возвращался с ночного задания. Черный силуэт самолета пронесся над головой Веры. Летчик выпустил красную ракету. В ответ с аэродрома взвилась светлая ракета и упала за железной дорогой, в кустах. Вера вышла на опушку. Самолет приземлился, качаясь, прошел прямиком к месту стоянки и слился с темнотой леса.

«Урванцев вернулся… Молодец!» – подумала Вера и пошла спать.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вера настойчиво добивалась своей цели. Она основательно теоретически изучила боевые и технические свойства самолета «МИГ» и в последнее время все порывалась в полк истребителей попрактиковаться. Для этого она познакомилась с летчиками полка и очаровала одного из них – Гришу Беркутова. Беркутов обещал, что упросит командира эскадрильи и тот разрешит летчице Железновой поупражняться с инструктором на учебном истребителе.

Пилотажем на У-2 Вера уже овладела в совершенстве. Своей лихостью в воздухе она перещеголяла даже Урванцева и однажды за «неразрешенный штопор» была майором Кулешовым на неделю отстранена от полетов. Если говорить правду, дело обстояло еще хуже: майор пригрозил отчислить ее из полка (теперь эскадрилья уже развернулась в полк) в резерв фронта. «А оттуда, конечно, – жестикулируя, словно держала в руках флажки регулировщицы, сказала Вера, – меня пошлют на дорогу». Это ее так напугало, что Вера не находила себе места, лишилась аппетита, осунулась.

Девушки вместе с комсоргом пошли к комиссару, рассказали ему о Верином настроении, стали просить, чтобы комиссар ее отругал, но к полетам допустил.

– Я полком не командую. Командует командир, – ответил Рыжов. – К нему и надо обращаться… И не вам, а ей самой.

– Попросите командира полка! – умоляли девушки.

– Нет! Ведь за такие дела нужно из комсомола исключать! Разве можно прощать такое… – он хотел сказать «хулиганство», но выразился мягче: – Такое нарушение летной дисциплины! Я сам буду настаивать на отчислении Железновой, чтобы и другим неповадно было!

Рыжов всматривался в лица девчат: доходят ли до них его слова? В особенности до Каначадзе, Борщевой и Астаховой, которые в своей лихости не отставали от Веры.

– Вот что, Федоров, – обратился он к комсоргу, – разбери-ка завтра поступок Железновой на бюро. Надо раз и навсегда прекратить эти безобразия.

Однако осуществить это не удалось. На другой день рано утром всех летчиков подняли по тревоге. Многие из них тут же улетели на разные участки фронта. Веру вызвал к себе майор Кулешов. Он строго погрозил ей пальцем, как бы говоря: «Чтобы этого больше не повторялось!» – и направил ее в полет.

Обрадованная тем, что ей снова разрешили летать, Вера бегом бросилась на аэродром. По пути вскочила на подножку бензозаправщика, который спешил к самолетам.

Когда Валя и Тамара прибежали на место, Вера уже опробовала свой мотор и дожидалась команды. По команде затрещали моторы, и девушки повели самолеты к старту. Там их встретили Кулешов и Рыжов. Вере показалось, что оба они встревожены. Она взглянула на подруг и только хотела дать знак Тамаре, чтобы та посмотрела на начальство, как дежурный по старту уже поднял флаг. Летчицы, прибавив моторам газу, одна за другой поднялись в воздух. Звено вела Тамара.

Приземлившись через некоторое время на сжатом поле, девушки подрулили самолеты к опушке рощи и, выполняя задание, побежали в штаб фронта. На крыльце большого белого каменного здания их встретил усталый после бессонной ночи дежурный по штабу и сразу провел в оперативное управление. Здесь во всем невольно ощущалась тревога: в движениях людей была излишняя поспешность, говорили они между собой громче обычного, и даже взволнованно. Вот полковник чуть ли не бегом бросился в соседнюю комнату, неся в руке длинную телеграфную ленту. Сквозь приоткрытую дверь Вера увидела генерал-лейтенанта, начальника штаба фронта. Он работал, склонившись над длинным столом, с которого свисали концы карты. Он взялся за поясницу, выпрямился, как бы превозмогая боль, снова склонился над картой и стал быстро писать. Мимо Веры в его кабинет торопливо прошел другой военный, тоже с телеграфной лентой в руке.

– Ну, что нового? – повернувшись к нему, спросил генерал-лейтенант.

Дверь медленно закрылась, и до Веры долетели только отдельные слова: «…сильный артиллерийский огонь… массированные налеты авиации… справа прорвали фронт и овладели…»

«Прорвали фронт?.. Овладели?..» – острой болью отозвалось в сердце. Вера рванулась было к подругам, которые разговаривали с дежурным, но остановилась: не стоит волновать их перед полетом!..

Откуда-то из дальних комнат вышел высокий подполковник в сопровождении трех одетых по-походному командиров. Он поздоровался с девушками и сказал командирам:

– Вот эти летчицы доставят вас на место. Даю вам на сборы пятнадцать минут сроку. Получайте документы и – счастливого пути! А вы, товарищи летчицы, дожидайтесь командиров у ваших самолетов. – Он пожал каждой из девушек руку, прошел через большой зал и скрылся за дальней дверью.

Валя и Тамара пошли к самолетам, а Вера, нарушив распоряжение подполковника, остановилась возле дежурного.

– Где здесь отдел кадров? – робко спросила она его.

– Вам отдел кадров? – Дежурный взялся за ручку полевого телефона. – Кого вы там хотите?

– Я хочу справиться, где мой отец… Может быть, он здесь, на этом фронте.

– Сейчас узнаем, – и дежурный, посмотрев в справочник, резко крутнул телефонную ручку. – Говорит ОД. Отдел кадров… – И когда отдел кадров ответил, попросил навести справку, где находится полковник Железнов.

Минуты ожидания тянулись нестерпимо медленно. При каждом звонке Вера вскакивала и досадовала, если дежурный слишком долго говорил по телефону. Она поминутно глядела на часы и волновалась, что ей не удастся воспользоваться этим неожиданно представившимся случаем узнать об отце. Когда телефонный звонок зазвонил, кажется, уже в десятый раз, Вера скова вскочила с места и подумала, что следующего звонка ждать не сможет.

Но на этот раз, к счастью, звонили из отдела кадров.

– …Ранен? – неосмотрительно повторил дежурный и, испуганно взглянув на Веру, почему-то прикрыл трубку пальцами.

Вера побледнела и подалась вперед. Как ей хотелось выхватить у этого молодого командира трубку и самой узнать у кадровика все, что только известно об отце!..

– Вы, товарищ Железнова, не волнуйтесь. Ваш отец поправляется, чувствует себя очень хорошо…

Спазма сжала горло, и Вера не могла вымолвить ни слова.

– Полковник Железнов сейчас находится в госпитале, в Москве, – стараясь говорить как можно мягче, продолжал дежурный. – Давайте я запишу ваш адресок и передам в отдел кадров, чтобы они сообщили его отцу.

Еле переводя от волнения дыхание, Вера назвала свою полевую почту, поблагодарила дежурного и побежала к самолету.

Около ее самолета уже ждал командир. Тамара и Валя выруливали на старт. Мотор, на счастье, у Веры завелся сразу, и самолеты поднялись в воздух почти одновременно.

За дорогой, ведущей от штаба, они разлетелись в разные стороны: Тамара повела свою машину на северо-запад, Валя – на юго-запад, а Вера взяла курс прямо на Ярцево.

В том направлении, куда летела Валя, шла большая группа самолетов. По их силуэтам Вера определила, что это немецкие бомбардировщики. Сидящий позади нее командир похлопал Веру по плечу и показал в сторону бомбардировщиков.

Вера махнула ему рукой: «Ничего, мол, страшного!» – а сама тревожно подумала: «Куда же летит такая армада?..» Чтобы избежать нападения «мессершмиттов», крутившихся вокруг бомбардировщиков, она свернула вправо и снизилась над лесом. Самолет почти задевал верхушки деревьев.

Бомбардировщики вдруг сделали крутой поворот в сторону штаба и пошли прямо на белые здания оперативного управления. Вскоре сзади загрохотали разрывы такой силы, что У-2 тряхнуло. Вера обернулась, хотела посмотреть, уцелели ли дома, но все было закрыто темно-серыми тучами взрывов. А над этими бурлящими тучами носились бомбардировщики врага, пикируя в самую гущу дыма…

Возвращаясь с командиром во второй половине дня обратно, Вера еще издалека увидела белые строения. «Целы, значит!..» – обрадовалась она и взяла курс на посадочную площадку.

Однако, приближаясь к земле, Вера все яснее различала, что недавно еще ровное желтое сжатое поле покрыто рябью воронок.

– Здесь садиться нельзя! – крикнула она командиру. – Буду выбирать другую площадку!

Чем ближе подлетала она к штабу, тем страшнее зрелище открывалось перед ней. Кроны деревьев лежали у подножия изувеченных стволов. По всей территории штаба зияли громадные черные кратеры с торчащими из них обломками блиндажей и других построек. Левый угол главного здания как раз там, где стоял телефон дежурного, был развален, из него медленно валил дым. Главное здание и все окружающие дома покрывала красная кирпичная пыль.

Около развалин суетились оставшиеся в живых люди. По дороге к озеру волокли носилки. Перелетев полотно железной дороги, Вера увидела, что в саду вдоль стены школы стоят три длинных ряда носилок, одинаково накрытых чем-то серым, не то одеялами, не то брезентом.

Поздно вечером командир эскадрильи собрал около самолетов всех находящихся в наличии людей. Он коротко рассказал о новом наступлении гитлеровских войск и потребовал, чтобы летчики проявляли больше выдержки, спокойствия и были особенно бдительны. Его беспокоили появившиеся около аэродрома ракетчики.

Вслед за ним и комиссар призывал летчиков повысить бдительность. Он упрекнул некоторых людей в беспечности и предупредил, что в ночное время сам будет проверять службу суточного наряда.

Ночью горела Вязьма. Громадное красное зарево охватило половину неба. Часто раздавалось гудение немецких самолетов, и тогда в небе тотчас же вспыхивали ракеты, гирляндами вздымались ввысь разноцветные трассирующие пули. Это работали вражеские ракетчики. Даже невдалеке от дороги, над аэродромом, взлетали ракеты. Дежурный то и дело по тревоге поднимал летчиков на облаву.

День выдался напряженнее, чем предыдущий. Все летчики спозаранку вылетели по заданиям.

В эти сутки каждый из них летал по нескольку раз. Раньше всех с последнего задания возвратились Вера и Нюра Остапенко. Сразу же, не уходя отдыхать, Вера приняла дежурство, Нюра заступила ее помощницей.

Безотчетный страх охватил Веру. Особенно страшно ей стало, когда улетели «ночники» и на аэродроме все стихло. Ей думалось, что в такую темную ночь можно незаметно подползти к самолетам, бросить гранату или поджечь их зажигательной пулей, а то и окружить спящих летчиков…

Зябко поеживаясь, Вера с Нюрой вместе ходили по аэродрому, проверяли караулы.

– Не попадет нам, что мы в дежурке оставили одного телефониста? – зашептала Нюра.

– Нет, – неуверенно ответила Вера. Она не в силах была одна ходить в эту ночь.

В небе беспрестанно гудели немецкие самолеты. Вере казалось, что эти звуки приближаются. Вдруг над аэродромом ярко вспыхнула ракета и, осветив палатки, упала за рощей. Вера сжала теплую, спокойную руку Нюры. И снова с того же места взвилась еще одна ракета и, описав такую же дугу, опять упала за рощей.

– Ты, Нюра, даже не волнуешься, – удивилась Вера.

– А зачем в серьезном деле волноваться? Не волноваться надо, а действовать!.. Поднимай сейчас же девушек и бегом проверять кусты, – ответила Нюра.

В темноте послышался топот ног. Часовой крикнул: «Стой!»

– Свой! Комиссар! – отозвался Рыжов. – Остапенко, оставайтесь здесь. Вы, Железнова, с двумя бойцами пройдите кустами в сторону деревни, а я с остальными пойду рощей. Кто бы вам ни попался: женщины, старухи, дети – забирайте всех и ведите сюда.

Держа наган наготове, Вера с бойцами пробиралась сквозь кусты. В тот момент, когда они вышли на проселок, слева, со стороны деревни, послышался выстрел, и ракета вновь осветила аэродром. Вера вздрогнула, по телу неприятно пробежала дрожь. «Ну что я за трусиха!» – рассердилась она на себя и, окликнув бойцов, побежала по заросшей дороге. Мокрые от росы ветки кустов хлестали лицо и руки.

И вот снова выстрелили, и светлый клубок ракеты взлетел в темное звездное небо, где слышалось ненавистное гудение фашистских самолетов.

Вера бросилась в сторону выстрела и замерла: на дороге стоял мальчишка, в его руке что-то щелкало.

– Ты что здесь делаешь? – хрипло спросила Вера и схватила мальчугана за руку.

Что-то выпало из его руки на землю.

– Пуляю, – ответил дрожащий детский голос.

– Зачем пуляешь, паршивец?! – Подбежавший солдат схватил его за плечо так сильно, что мальчишка не устоял и шлепнулся на дорогу.

Вера подняла с земли горячую еще ракетницу.

– Дык я… дык я… – испуганно бормотал мальчуган, – самолеты фрицевские пужаю…

– «Пужаю»! – заревел солдат. – Вот дам тебе прикладом по твоей дурацкой башке – и амба! – Он взмахнул винтовкой, а потом зажег спичку и осветил глупое, с вытаращенными глазами, курносое лицо мальчишки лет десяти. – Продажная шкура! Диверсант проклятый! Шпион!.. – на чем свет стоит ругался солдат. Если бы не Вера, он, наверное, побил бы этого «шпиона».

– Обыскать! – приказала Вера.

Солдат засунул руку мальчику за пазуху и вытащил оттуда несколько ракет, а из единственного уцелевшего кармана рваной кацавейки – конфеты и завернутые в бумажку десять рублей. Солдат дернул мальчика за руку и толкнул его в сторону аэродрома.

Насмерть перепуганный «арестант» побежал впереди бойцов, то хныча, то принимаясь истошно голосить:

– Дядень-ки-и, не фриц я, не фриц… Я фрицев пужаю… Отпустите домой, дядень-ки-и!

Рыжов встретил их у первых палаток штаба и, взяв мальчонку за руку, повел к себе.

– Товарищ Железнова, заберите все, что найдено у этого прохвоста, – приказал комиссар, – красноармейцев отпустите, а сами приходите ко мне.

Когда Вера вошла в палатку Рыжова, мальчишка все еще хныкал и неразборчиво бубнил:

– Дяденька военный велел, чтобы я пужал фрицев вот этой ракеткой… а то, он сказал, фрицы разбомбят ваши самолеты. Дяденька этот сказал, – мальчик потянул носом, – что он командир здешний. Дал жменю конфет и червонец. И еще сказал, что коли хорошо буду пужать, то он и мядалью наградит…

– Ты что это сказки рассказываешь? – цыкнул на мальчугана вошедший в это время Кулешов. – Не с самолета ли тебя сбросили?

– Не-е! Что ты, дяденька! Я вот с этой деревни, что за речкой, за мостком. Егора Кулькова сын… Прошка я… Дом наш второй с краю…

– Отец есть? – перебил его комиссар.

– Тятька?.. Тятька на фронте… Мамка да Машка, так те дома. – И Прошка снова загнусавил: – Дяденька, отпустите домой, вот, ей-богу, больше не буду…

– Не буду, – передразнил комиссар. – А ты понимаешь, дурья твоя голова, что это был никакой не командир, а немецкий шпион?

– Шпи-он? – переспросил Прошка и захныкал громче, размазывая по лицу грязь вместе со слезами.

– А ты, осел лопоухий, за конфеты продался! И кому?.. Фрицам продался!.. Пойми, дурачина, когда ты ракету пускал, то не фрицев пугал, а, наоборот, их летчику наше расположение показывал. А ему только того и нужно. Он по этому месту бомбами… Ну что, понял теперь?

Прошка кивнул головой и залился слезами еще пуще.

– Вот что, товарищ Рыжов, – обратился к комиссару Кулешов, – прошу тебя проехать с этим мальцом в его деревню и проверить, правду ли сказал мальчишка. А вы, Железнова, – он подошел к Вере, – усильте патрулирование. Видите, на какие хитрости пускается враг!..

Вера козырнула, повторила приказание и вышла из палатки.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

2 октября 1941 года немецко-фашистское командование начало свое второе стратегическое наступление на Москву.

«Сегодня начинается последнее крупное сражение этого года», – писал в своем приказе о наступлении Гитлер.

Зная, что советское командование сосредоточивает резервы, которые в конце октября или в начале ноября могут вступить в бой, ставка Гитлера лихорадочно, днем и ночью, в течение двух месяцев готовила это второе наступление. Фашисты ставили своей целью захватить Москву раньше, чем резервные советские армии смогут подойти к фронту. «План разгрома и удушения России», предназначенный заменить провалившийся «план Барбаросса», также был составлен с расчетом на внезапность.

На карте гитлеровской ставки был нанесен план наступления. Стремительные стрелы ударов зажимали Ленинград, пронзали Ростов-на-Дону, словно гигантские клещи, сдавливали Москву. И в завершение давила вдоль Московского шоссе, в центр столицы, более ярко окрашенная стрела.

На Москву, с падением которой, как казалось немецко-фашистскому командованию, решалась судьба войны, были нацелены самые лучшие войска, во главе которых стояли испытанные в боях генералы. В направлении Клина и Солнечногорска наступали две мощные танковые группы генералов Гота и Хепнера в составе пятнадцати дивизий; на Тулу – знаменитая 2-я танковая армия генерал-полковника Гудериана, состоящая из одиннадцати дивизий. Между ними, в центре, прямо на Москву шла 4-я армия генерал-фельдмаршала Клюге в составе пятнадцати дивизий. На флангах же этой мощной «московской» группировки наступали: слева на Калинин – 9-я армия и справа на Елец – 2-я армия.

На зеленом поле карты между Ногинском и Раменским, где сходились стрелы окружения Москвы, были отмечены пункты, куда предполагалось высадить сильные воздушные десанты. Срок для этого был назначен на десятое – двенадцатое октября, когда генералы Гудериан и Гот на том же меридиане повернут свои войска друг другу навстречу. Четырнадцатого-пятнадцатого ожидалась их встреча в районе высадки воздушных десантов, а шестнадцатого октября войска Клюге согласно плану ставки должны были свободно вступить в Москву.

Итак, осуществляя «план разгрома и удушения России», на Москву двинулась лавина фашистских войск. Четырнадцатого октября гитлеровские армии подошли к укрепленным районам Тулы, Калуги, Малоярославца, Можайска, Волоколамска, прорвались в стыке между Калининским и Западным фронтами и захватили город Калинин. Войска советских резервных армий еще не подошли. Обстановка на Западном фронте сложилась крайне тяжелая: против полнокровных дивизий врага сражались малочисленные, обессиленные в тяжелых арьергардных боях советские дивизии.

Две недели подряд Вера работала почти круглые сутки. Ей зачастую приходилось спать под своим самолетом. Отходя к Москве, полк сменил четыре аэродрома. А сегодня на рассвете внезапно поднялся по тревоге и перелетел на пятый, южнее Можайска. Едва Вера успела приземлиться, как к ней на бензозаправщике подъехал оперативный дежурный и приказал срочно заправить самолет. Потом отвел Веру в сторону, нанес на ее карту новый маршрут, проинструктировал, дал срочный пакет и отправил в полет.

Самолет покачивало. По борту дул южный ветерок. Вера напряженно смотрела вперед, ища ориентиры. Внизу маячили журавли колодцев, из пожелтевших садов угрюмо глядели серые избы. По времени должен бы уже показаться штаб армии. Вера взглянула на планшетку, потом снова вниз. Да, это та самая деревня! А вот лес, болото, речка. Вот и роща. Она сделала правый разворот и пошла по кругу, высматривая место для посадки. Недалеко от опушки, у перекрестка лесных дорог, среди золотых берез заметила машины и людей.

«Штаб!» – подумала Вера, еще раз пролетела по кругу, выбрала площадку и села. Не заглушив мотор, вылезла из самолета и побежала к перекрестку дорог.

Чем дальше она уходила от самолета, тем отчетливее слышала частую стрельбу. «Неужели так близко фронт?» – встрепенулась Вера и дотронулась до кармана гимнастерки, проверяя, на месте ли пакет, отстегнула кобуру и, нащупав пистолет, прибавила шагу. Когда услышала окрик «Стой!» – обрадовалась. «Свои!» – промелькнуло в голове. От чрезмерного напряжения сразу почувствовала усталость.

– Проводите меня к начальнику штаба армии, – попросила она солдата, преградившего ей путь.

– А зачем к начальнику штаба? – спросил боец, опуская к ноге винтовку. – Я позову ОД. – И, заложив в рот соединенные в кольцо два пальца, свистнул.

Из-за кустов показался другой боец, который пошел за дежурным. Оперативный дежурный взял пакет, провел Веру к кустам молодого орешника, где был стол ОД, сказал: «Подождите здесь» – и куда-то исчез.

Взад и вперед мимо Веры сновали люди, беспрерывно гудели и трещали телефоны. Кто-то, хрустя валежником, пробежал близко за кустами. Вера прислушалась. Бежавший остановился и, тяжело дыша от быстрого бега, доложил:

– Товарищ полковник, со стороны Московского шоссе идут фашистские танки.

– Много? – спросил хриплый голос.

– Много. Обходят рощу…

– Обходят, говоришь? Савин! Карту!

Вера сквозь листву увидела, как полковник взял у подбежавшего молодого командира планшет с картой, развернул его и стал рассматривать.

– А как эта дорога? – спросил он.

– Захвачена.

– И эта дорога захвачена? Значит, друг мой, нам здесь выход закрыт.

У Веры как будто что-то внутри оборвалось.

«Чего же медлят!» – недоумевала она. Хотелось крикнуть: «Да уходите же!» Но сама подумала: «А куда?» Вспомнив, что оставила на поляне самолет без охраны, двинулась, чтобы бежать к нему, но удержалась: надо ведь получить обратный пакет. Тогда она подошла к солдату, намеревалась сказать ему: «Передайте дежурному, я жду ответа» – но вдруг ей стало за себя стыдно, и она вернулась к столу.

Из-за кустов донесся все тот же хриплый голос полковника:

– Весь батальон охраны на опушку леса! Закрыть все дороги!.. Сейчас же вызовите ко мне начальников отделов!.. Собрать по тревоге личный состав штаба! Поняли?

– Понял, товарищ полковник!

– Исполняйте!

Грохочущий гул моторов и стрельба становились все слышнее. Мимо Веры в сторону, откуда приближался этот гул по лесной дороге, прошли броневики, за ними пробежала рота охраны. У бойцов были в руках винтовки.

Не успел еще стихнуть топот бойцов, как за кустами снова послышались шаги. Вера обернулась. Отбрасывая по пути раскидистые ветви орешника, на дорогу вышел полковник в сопровождении молодого командира.

– Как вы думаете лететь обратно? – спросил он у Веры, передавая ей пакет.

Вера раскрыла свой планшет и показала прежний маршрут.

– Нет, так нельзя!

Вера вытащила карту и положила на стол. Полковник провел карандашом зигзагообразную красную линию – новый маршрут:

– Немедленно вылетайте, а то еще, чего доброго, подстрелят. – И пожал ей руку.

– Есть немедленно вылетать! – Вера козырнула и быстро побежала на лужайку.

Увидев свой самолет, она облегченно вздохнула. Глотая широко открытым ртом воздух и рассчитывая на «второе дыхание», она побежала еще быстрее. Достигнув самолета, крепко схватилась за борт и в один миг оказалась на его плоскости.

– Товарищ!.. Товарищ летчик!.. Стой! – сквозь шум мотора услышала Вера.

От леса, с той стороны, где грохотала артиллерия, бежал военный.

– Товарищ летчица! – подбежав к самолету, кричал он. – Возьмите раненого комиссара! Ведь иначе погибнет!.. Видите, какая заваруха!..

Понимая, что раненый очень свяжет ее, Вера все же решительно махнула рукой:

– Несите! Только быстрее!..

Ожидать было мучительно: Вере казалось, что ее вот-вот окружат танки. Наконец из-за кустов показались люди с носилками.

Раненый лежал, сжав челюсти, стараясь не стонать.

– Вот тебе, девушка, документы, – фельдшер передал измятую бумагу. – Помни, его фамилия Хватов… А твоя как?

– Железнова.

– Железнова?.. – чуть слышно прошептал раненый. Он закашлялся, изо рта хлынула кровь.

– Летите скорее! – умоляюще глядя на Веру, крикнул фельдшер. – Видите? – он показал глазами на Хватова.

Вера дала мотору газ, и послушный У-2, подпрыгивая, побежал по неровному полю.

Пролетая над Московским шоссе, Вера видела два встречных потока машин: к Москве беспрерывно шли санитарные автобусы и грузовики, большинство из них было загружено ранеными. К фронту двигалось много танков и каких-то высоких, ранее никогда Верой не виданных автомобилей с широкой, как стол, накрытой брезентом доской.

Вспомнив рассказы Кости Урванцева, Вера решила, что это и есть «катюши».

Она оглянулась. Хватов полулежал, запрокинув голову, и не двигался, глаза были закрыты. Фуражка свалилась, ветер пропеллера трепал его светлые волосы.

Взяв курс на север, Вера вскоре приземлилась у дома отдыха, где разместился эвакогоспиталь.

Когда Хватова сняли с самолета и положили на носилки, он неожиданно открыл глаза.

– Ваша фамилия Железнова? – облизывая сухие, запекшиеся губы, едва выговорил он.

– Железнова, – ответила Вера.

– Я воевал с полковником Же-лез-но-вым… – с трудом произнес Хватов и потерял сознание.

– Полковник Железнов – мой отец!.. Что с ним? – идя вслед за носилками, говорила Вера. – Пожалуйста, скажите, что с ним?..

– Товарищ летчица, – остановил ее дежурный врач, – об отце спросите в следующий раз. Видите, ему плохо.

Вера попросила медсестру, чтобы та написала ей о здоровье Хватова, а если его эвакуируют, сообщила адрес госпиталя.

– Куда его сейчас везти?!. Ведь он нетранспортабельный. У нас останется, – сказала медсестра и побежала к подошедшему автобусу: с фронта привезли раненых.

Когда Вера приземлилась на своем аэродроме, к ней подбежал Урванцев. Он шел за самолетом, пока она не подрулила к березам.

«Чего это он за мной ходит?» – досадливо подумала Вера. Сейчас ей было не до его шуток. Она заглушила мотор и соскочила на землю. Нога ее вдруг подвернулась, и Вера оказалась в широких объятиях Урванцева.

– Ходуля, что ль, поломалась? – спросил он.

Вместо ответа Вера оттолкнула Костю. Он не рассердился, а, сведя зрачки глаз к носу, состроил рожу и сказал:

– Вот что, пучеглазая…

– А без фамильярностей нельзя?

– Почему же, товарищ Железнова, можно и без фамильярностей, – ответил Урванцев и вдруг сразу стал серьезным. – Так вот, товарищ Железнова, мне дается задание… – Но не выдержал этого тона и, улыбнувшись, затараторил: – Сейчас мне говорил Владик Федоров, что он поддержал мою и твою кандидатуры. Только взял с меня честное комсомольское, что я по-серьезному отнесусь к заданию командира… С тобой он будет говорить отдельно. Так что нам работать вместе. Ну, что ты так на меня смотришь? Думаешь: «Несерьезный, ветропрах. Какой, мол, из него инструктор?..» Но теперь, Вера, все пойдет по-другому!.. – Он сделал короткую паузу и добавил: – И потом Федоров еще говорил, что нужно серьезно тобой заняться…

Вера нахмурилась и готова была ответить на это колкостью. Но Костя добродушно улыбнулся, и она тут же остыла.

– Ты не ерепенься!.. Со мной еще говорили Рыжов и Кулешов… Рыжов больше напирал на мое сознание, а Кулешов прямо сказал: «Брось ты свое ребячество!» И тому подобное… И приказал, как только ты появишься, сразу тебя к нему привести.

– Ты сказал, что утвердили мою кандидатуру. Значит, меня посылают в школу? – спросила Вера.

– Нет, не в школу… На мое место – ночником летать, туда, – Костя махнул рукой в сторону фронта.

– А ты?

– В летную школу!

Вера сорвала с головы шлем и с горечью проговорила:

– Устала я… Ох, как устала!.. – и пошла рядом с Костей.

– Я подожду тебя здесь. Доложи о своем прибытии ОД и пойдем к самому Кулешову, – сказал Урванцев, когда они приблизились к палатке оперативного дежурного.

Возвращаясь от дежурного, Вера посмотрела на Костю, который ждал ее, нетерпеливо крутя ремешок своего шлема, и невольно улыбнулась. «Вот бесшабашный! Не приведи бог какой-нибудь девушке связать с ним свою судьбу…» – подумала она. Подумала и сама же себя спросила: «Почему? А может быть, полюбив, он изменится? Ведь вот сейчас он ведет себя по-иному». Вера вдруг вспыхнула: ей показалось, что Костя принял необычный для него тон только для того, чтобы поухаживать за ней. А ведь Люся Астахова в нем души не чаяла, хотя и не пользовалась его взаимностью. И, переживая за подругу, Вера готова была наговорить Косте дерзостей, однако удержалась: «Какая, право, я глупая! Как можно сейчас, в такое время, думать о личном, когда предстоит такое серьезное дело! Разве можно вообще в войну сердиться друг на друга!.. Надо переломить себя!.. – Она шлепнула шлемом по своей ладони и снова взглянула на ожидавшего Костю, который теперь уже от нетерпения притопывал ногой. – Ну, и что же из того, что он такой сорвиголова? Зато ему все нипочем!.. И воздействовать на него надо не злостью, а добрым словом…»

– Товарищ Железнова, прибавьте шагу! – крикнул Урванцев. – Ведь командир ждет нас!

– Какой ты, право, Урванцев!..

– А что? Командир ждет, а вы все равно как по парку прогуливаетесь!.. – Он вдруг оборвал сам себя и уступил ей дорогу: – Прошу идти вперед!

Вера вошла в палатку первой. Рыжов протянул ей руку и спросил о полете. Кулешов поблагодарил за доставку раненого в госпиталь, и похвала подняла ее настроение.

– Вот что, друзья мои, – обратился Кулешов к Вере и Урванцеву. – Возлагаю на вас серьезное дело. Вас, Железнова, Урванцев будет готовить к ночным полетам. Через неделю вы замените его. За это время вы должны обучиться, перенять весь его опыт и даже вместе с ним слетать к партизанам. Ясно?

– Ясно! – ответила Вера.

– Ну вот, с сегодняшнего дня и приступайте!

Кулешов проводил летчиков к начальнику штаба и приказал ему спланировать их полеты так, чтобы выкроить время для совместных занятий.

Выйдя из палатки начштаба, Урванцев протянул Вере руку:

– Держи мои пять!.. И не сердись, сестренка! Ты же меня знаешь, уж такой я задался!..

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Поздняя осень затянула небо над Княжином косматыми облаками. Холодные ветры срывали с деревьев последнюю листву. Моросил дождь. Изредка кто-нибудь торопливо промелькнет по улице мимо окон, прогромыхает случайная подвода. И снова пусто и безлюдно на улице.

Женщины перестали вечерами собираться около избы Русских. Замолкли голоса ребятишек. Теперь Железнова и Карпова чаще всего проводили вечера у Пелагеи Гавриловны. Семилинейная керосиновая лампа слабо освещала большую горницу. На лавках сидели соседки, дочери и невестки Пелагеи Гавриловны готовили фронтовикам подарки к Октябрьскому празднику: кто вязал варежки или носки, кто вышивал кисеты, кто шил белье.

Нина Николаевна под руководством Пелагеи Гавриловны вязала шерстяные перчатки. Перчатки получились красивые, в шашечку. Галина Степановна тоже пробовала вязать перчатки, считая петли, сбивалась, распускала и принималась вязать снова.

– Да ты так, милая, и к морковкину заговенью не кончишь, – заворчала однажды Пелагея Гавриловна. – Смотри-ка, опять сколько петель пропустила!

– Как-то мне это, тетя Паша, не дается, – вздохнула Карпова.

Хозяйка глянула на нее исподлобья:

– Раз взялась, милая, за гуж, не говори, что не дюж! Вон Николавна уже заканчивает, а ты все еще настроиться не можешь. Скажи себе, что вяжешь для своего дорогого, и пойдет! Я как возьму в руки шитье и подумаю, что, может, эта-то рубаха моему сыну аль зятю попадет, так руки сами бегать начинают и дело незаметно делается. А если желания нет, то и спицы не слушаются, и петли пропускаются, да и руки-то, как крюки!..

Женщины засмеялись. Карпова залилась ярким румянцем. Ехидный взгляд сидящей напротив тетки Феклы вывел ее из душевного равновесия.

«Что же я за человек? Чего мне не хватает? – заново набирая петли на спицы, подумала Галина Степановна. – Ума? Силы воли? Характера?..» Она быстро заработала спицами, но не заметила, как снова пропустила две петли.

– Опять не получается! – словно прося пощады, призналась она.

– А ты не торопись, наберись терпения! – обернулась к ней Нина Николаевна.

– Работать больше надыть, а не баклуши бить! – вмешалась тетка Фекла. Ее давно подмывало взяться за эту белоручку. – Вона Николавна-то с одних с тобою мест, а баба другого покрою. Недавно ведь приехала, а уже тридцать два трудодня заработала. А ты кой-как семь выстрадала, а сорок семь проохала. Так, сватья, проживешь и платья!

Фекла басовито загоготала так, что у не затряслись и живот и полная грудь.

Однако поддержали ее только две старухи, сидевшие в большом углу.

Почувствовав, что остальные женщины жалеют ее, Карпова вскочила, бросила на лавку работу и только открыла рот, чтобы ответить тетке Фекле, как дверь избы распахнулась, и вошел рослый, широкоплечий, с окладистой бородой председатель колхоза Петр Петрович Крутовских. В комнате запахло дегтем от его сапог.

– Здорово, женское сословие! Гуторите? – спросил он.

Карпова снова села на лавку и взялась за вязанье.

– Что с фронту-то слышно, Петр Петрович? – спросили сразу несколько женщин.

– Как вам, бабоньки, сказать-то? – Крутовских задумался. – Если сказать вам про фронт, то дела там неважные, но и не плохие. Где наши бьют, а где есть, для маневру, и отходят.

У Петра Петровича не поворачивался язык сказать женщинам правду. Читая газету, он сам до боли в сердце переживал каждое плохое сообщение, в особенности те, где говорилось, что наши войска снова оставили один из советских городов.

– А отходить-то далеко будут? – спросила Стеша.

– Про это, бабоньки, знает верховная власть. Но она мне еще ничего не докладывала… А что касаемо меня, то пришел я до вас с великой просьбой. Как видите, на дворе непогода, надо полагать, заморозки схватят, а картошка еще не вся выкопана. Завтра, знамо дело, воскресенье. – Он обвел всех тревожным взглядом и остановил его на Пелагее Гавриловне. – Так вот, Пелагея Гавриловна, прошу я тебя и всех вас, товарищи женщины, поработать завтра для нашей Красной Армии.

Пелагея Гавриловна насупилась:

– А как же, Петр Петрович, к обедне-то?

– Бог за труд ради воинства не накажет! Конечно, если уж очень нужно к обедне, то я тебя, Пелагея Гавриловна, не неволю. Тогда пусть твои дочки да невестки выходят. Ведь картошка гибнет!

– У нас этакого еще никогда не было! – загомонили другие женщины.

– А мы, Петр Петрович, все после обедни сделаем, – предложила Пелагея Гавриловна.

Остальные поддакнули ей.

– Ну что ж, бабоньки, и на этом спасибо, – недовольно произнес Крутовских. – Но сами посудите, вернетесь вы от обедни во втором часу, небось полдничать станете, а работать когда же? С фонарями, что ли?.. Эх, не думаете вы о тех, что там, – Крутовских потряс фуражкой, зажатой в руке. – Люди кровь за нас свою проливают. А может статься, что картошка нам хлеб заменит, а хлеб мы им пошлем!.. – В избе снова загомонили. – Ну а ты, мать Фекла? – подошел он к Фекле. – Ты ведь у нас Ермак. Как скажешь, так и будет!

– Я-то? – Фекла обвела взглядом женщин, но на их лицах было выражение нерешительности. – Я-то что ж… Я, пожалуй… Вот, как остальные?

Нина Николаевна поднялась и вышла на середину комнаты:

– Дорогие мои, Петр Петрович прав! Нельзя оставлять картошку в поле. Она ведь общественная. Я обращаюсь к вам как жена фронтовика: выйдемте все завтра в поле!

– Раз Николавна идет, то и нам вроде не к лицу дома сидеть, – раздался властный голос тетки Феклы. А за ней и другие женщины подали свои голоса:

– Раз надыть, так надыть.

– Идем, Степанида! Бог за воинство гневаться не будет!

– Дело спешное – картошка. Только вот как погода-то?

– Радио предвещало вёдро, – ответил Крутовских, упорно глядя на Пелагею Гавриловну. Он знал, что, если она согласится, за ней пойдут остальные.

А Пелагея Гавриловна раздумывала: она за всю свою жизнь и одной обедни не пропустила и боялась, как бы бог не покарал за этот грех ее сыновей.

– Мамынька, не гневайся на меня. Что я тебе скажу… – заговорила вдруг Стеша.

– Знаю я, что ты, комсомол, скажешь, – ответила Пелагея Гавриловна.

– Ведь ты тоже хочешь, чтобы картошка была убрана… Ты же знаешь, если мы выйдем семьей, то завтра все поле за Заячьим Перелогом уберем… Идемте, мамынька!

– Вот что, Петр Петрович, – сказала наконец Пелагея Гавриловна. – Разреши мне одной, на духу, подумать. Утром, как к заутрене идти, и скажу.

Почти всю ночь Пелагея Гавриловна простояла на коленях перед образами.

– Будя тебе бубнить-то, ложись спать! – ворчал с печи Назар.

Но Пелагея Гавриловна выстояла долгие часы перед образами, тускло освещенными мерцающей лампадой, прочитала все молитвы за заутреню и обедню, помянула с молитвой о здравии ушедших на войну сыновей и зятьев. А утром со всей семьей пошла в поле.

Поле пестрело разноцветными платками и ушастыми шапками. Женщины согнувшись шли за сохами (здесь сохи сохранились только для пропашки и копки картофеля) и собирали клубни; старики в стороне копали ямы, ребята свозили картошку к этим ямам. Барсучий Угол, где они работали, находился далеко от деревни, почти у самого леса.

За сохой, которую направляла Стеша, собирали картофель Пелагея Гавриловна, Железнова и Карпова.

– Надыть, милая, картошку-то всю собирать, – ворчала на Галину Степановну Пелагея Гавриловна, – и большую, и маленькую, не то, пожалуй, половина ее в земле останется.

Издалека чуть слышно донесся благовест. Русских выпрямилась, глубоко вздохнула, перекрестилась. Потом, взяв наполненную корзинку, пошла к телеге, куда ссыпали собранную картошку.

Карпова обрадовалась, что хоть ненадолго освободилась от ее попреков. Разминая спину, потянулась:

– Ох, Нина Николаевна, как я устала! Ведь никогда такой работы не делала.

– Нужды не было, потому и не делала, – не столько осуждая, сколько сочувствуя, отозвалась Железнова.

– Кажется, еще немного поработаю – и упаду.

– А ты рукой в колено упрись, все полегче будет, – советовала Нина Николаевна. – Вот смотри, как я. У меня раньше тоже с непривычки спина болела, а теперь ничего. Уходить нам с поля, Галина Степановна, никак нельзя: засмеют, а то и еще хуже – осудят.

Карпова взяла корзину с картофелем и тоже пошла ссыпать его в телегу. У телеги стоял Юра, с видом заправского кучера держа в руках вожжи. Тут к ней подскочил счетовод – «этакий фартовый городской перец», как определил его Крутовских, – принял из ее рук корзину, одним махом высыпал картошку в телегу и так же проворно вернул корзину Галине Степановне.

– Да-с, товарищ Карпова! – многозначительно сказал он. – Для вас эта работа – убийство. Ваши ручки сотворены для фортепьяно или какой-нибудь там другой музыки.

Карпову возмутил его развязный тон, и она повернулась к счетоводу спиной.

– Не волнуйтесь, мадам! Мы ведь можем вам облегчить положение!

В это время Пелагея Гавриловна прошла назад по борозде Карповой, собирая оставленную ею в земле картошку.

– Ну и раззява эта Галина Степановна! – показала она Нине Николаевне на борозду, где отовсюду желтыми глазками выглядывали картофелины. – Сколько добра опять позади себя оставила!

– Да она к этому труду непривычна, – вступилась та за Карпову.

– А по моему разумению, просто непутевая. Не буду греха таить: не люблю таких людей!

– Она женщина хорошая, но жила все время при родителях. Вот ничего и не умеет. Есть же у нас в городе такие люди.

– Ей нужно в учителя, Николаевна, злую нужду! Вот нужда-то ее и выучит!..

Тусклое осеннее солнце проглядывало сквозь сизую дымку неба. Женщины шли к лесу и садились там полдничать. Окончив борозду, Нина Николаевна стряхнула с рук землю, сгоряча сняла жакет и накинула на плечи, но сразу почувствовала озноб от холодного ветерка и снова надела жакет в рукава.

Между стволами сосен показались фигуры одетых по-городскому людей.

– Вы что это, в нашем лесу строиться собираетесь аль дорогу прокладывать думаете? – спросил, подойдя к ним, Крутовских. В руках одного из мужчин он увидел полосатую рейку.

– Думаем вашими соседями стать, – ответил человек в кожаной фуражке, видимо, старший в этой группе.

– Соседями? – забеспокоился Крутовских. Он боялся, как бы кто-нибудь не посягнул на поля колхоза. – Лес рубить, что ль, будете?

– Нет, лес не тронем. Строиться будем, – затягиваясь самосадом, предложенным ему председателем колхоза, ответил старший.

– А где?

– Да здесь где-нибудь в округе поищем.

– Для нового строительства, по-моему, самое подходящее место будет – Бобровые Выселки, – сказал Крутовских, стараясь направить строителей куда-нибудь подальше от колхоза. – Там еще до той войны вон с такими планами, как у вас, ходили.

Женщины, понимая председателя, заговорили разом, нахваливая гостям Бобровые Выселки.

– Чего вы, дорогие, нас туда гоните? – усмехнулся щупленький человек в кепке и полупальто. – Мы ваши поля занимать не собираемся. – Стараясь отвлечь колхозников, он протянул председателю пачку газет. – Вот почитайте газеты. Небось давно не получали.

Карпова взяла часть газет и, просматривая одну за другой, искала самый поздний номер. Женщины окружили ее, они хотели, чтобы она прочитала им, что нового на фронте.

– «После многодневных боев наши войска оставили город Кременчуг…» – начала читать Карпова.

Пелагея Гавриловна перекрестилась и прошептала:

– Матушка, пресвятая богородица, разве на Руси сил нет одолеть проклятого супостата?

После того, как были прочитаны все сообщения с фронта, колхозники вернулись в поле, и газетами завладел Юра.

Он поудобнее уселся на передок телеги и, читая о подвигах воинов, представлял себя в самой гуще боя. Он даже не заметил, как позади него на телеге выросла гора насыпанной туда картошки.

Вдруг Юра сорвался с телеги и закричал на все поле:

– Мама! Мама! – Он понесся к Нине Николаевне, размахивая газетой.

Все работающие на поле обернулись. Испугавшись его крика, Нина Николаевна побежала навстречу сыну.

– Мама!.. Читай!.. Папа!.. Папа жив! Его орденом наградили!.. – тыча растопыренной пятерней в газету, кричал Юра.

Нина Николаевна почувствовала, что ноги у нее как-то сразу ослабли.

– Где, Юрочка? Где, сынок?.. – твердила она, ища глазами родное имя. Из-за навернувшихся на глаза слез она не различала текста.

– Да вот, смотри же… Орденом Ленина!..

Наконец Нина Николаевна догадалась вытереть глаза и прочитала: «…полковника Железнова Якова Ивановича…» Все вокруг перед ней потемнело, и она опустилась на вспаханную землю…

После работы первым прибежал домой Юра. Бабушка встретила его в дверях, он крепко обнял ее:

– Бабушка, папа жив!.. Его орденом Ленина наградили!

Аграфена Игнатьевна схватилась за сердце, села на лавку и, перекрестившись на образа, зашептала:

– Жив? Яша жив?.. Дай господи боже ему сил и здоровья…

– Бабушка! Зачем же ты плачешь?.. Ведь его орденом наградили, понимаешь?!

В это время в избу вбежала Нина Николаевна. Она бросилась к матери, обняла ее и тоже зарыдала.

Аграфена Игнатьевна приподняла голову дочери, и с минуту они молча смотрели друг другу в глаза.

– Живой он! – сказала наконец Аграфена Игнатьевна. – Живой!.. А раны бывают легкие – в руку или в ногу.

– Ох, если бы так! – плача проговорила Нина Николаевна.

Только теперь Юра понял, какие мысли тревожат мать и бабушку.

– А вы думаете, что папа… что папа… – сказал он и вдруг уткнулся лицом в кофту матери.

– Ну вот, и этот тоже!.. Да чего вы раскисли?.. Жив он, здоров и награду высокую получил! – первой взяла себя в руки Аграфена Игнатьевна.

Вечером Пелагея Гавриловна позвала Железновых к себе ужинать. Когда они вошли в избу, их с поклоном встретил сам хозяин. Он взял Аграфену Игнатьевну под руку, провел ее на вторую половину, где по-праздничному был накрыт стол. Здесь было все, что только оказалось в запасе у Пелагеи Гавриловны. Она даже блинов напекла на радостях.

За столом говорили только о Якове Ивановиче. Назар посоветовал отбить депешу товарищу Калинину: «Раз он подписал Указ, значит, ему уж известно, где служит ваш полковник». Галина Степановна порекомендовала написать письмо в редакцию газеты.

Назар поднялся из-за стола, подошел к комоду, взял чернильницу, бумагу, ручку с пером.

– Пиши, Николавна. Одно – товарищу Калинину, другое – в эту самую редакцию газеты, – сказал он и поставил перед Ниной Николаевной лампу.

Все сообща стали обсуждать текст писем.

Когда Железновы уже легли спать, в темноте к кровати Нины Николаевны подошел Юра.

– Мама, не спишь? – прошептал он.

– Ты что, сынок? – Нина Николаевна прижала голову сына к своей щеке. Его ресницы, моргая, приятно щекотали висок.

– Ты очень будешь скучать обо мне, если я уеду на фронт? Я там разыщу папу…

Это проявление детской заботы об отце напугало Нину Николаевну. Она высвободила руку и приподнялась на кровати.

– Ты что это, Юра, задумал? Хочешь меня с бабушкой совсем расстроить? Где же ты там, в таком пекле, найдешь папу? Глупышка ты мой!.. Выбрось-ка все это из своей головы!

– А почему ты думаешь, что не найду? – стоял на своем Юра. – Ведь полковников Железновых на фронте немного. Приду в штаб или к главному командиру фронта и спрошу…

– Ступай, сыночек, спать. – Нина Николаевна поцеловала сына и ласково пошлепала его по щеке. – И больше об этом думать не смей!..

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Рано утром прибежали ребятишки.

– Тетенька, на собрание скликают! – сняв шапку, прокричал с порога Кузька.

– Куда? – щурясь от печного жара и вытаскивая ухватом из печи чугунок, спросила Нина Николаевна.

– На завалинке у Щедриных. Какой-то из города приехал. Бают, про войну сказывать будет.

Юра быстро натянул облысевшие рваные сапоги, повязал пионерский галстук, накинул на себя пальтишко и взял было уже шапку, как из-за полога послышался бабушкин голос:

– Ты куда?! Разве тебя приглашают?

– Нет, не приглашают, – ответил он, – но пионеры ведь должны знать, что делается на фронте.

– Погоди, сынок, – остановила его мать, – вместе пойдем.

По дороге Юра болтал без умолку. Оказалось, что у него есть свои планы, как участвовать в войне.

– А знаешь, мама, я могу убить Гитлера!.. – сказал он. – Подделаюсь под нищего и подкараулю его…

Нина Николаевна улыбнулась:

– Конечно, такого людоеда следовало бы убить. Но этого ни ты ни я сделать не можем.

– Ты меня все за маленького считаешь, мама!.. – Юра внимательно посмотрел на мать. – А я уже большой! Эх, мне бы где-нибудь достать револьвер или бомбу!..

– Не болтай попусту, герой! – перебила его Нина Николаевна, а сама с опаской подумала: «Слишком много он об этом говорит! Как бы вправду чего-нибудь не учудил! Он очень повзрослел, смелый стал, решительный, весь в отца!..» – Никогда не нужно думать о том, чего сделать не можешь! – строго добавила она. – Думай лучше о том, чтобы у тебя двоек не было!

– А из-за чего двойки получаются? – уже виновато оправдывался Юра. – Из-за Гитлера! Вот как станешь думать о войне, так никакие уроки в голову не лезут!..

Когда они подошли к дому Щедриных, на завалинке уже сидели женщины.

Нина Николаевна уселась на толстом бревне. Утреннее октябрьское солнце приятно грело спину, и она распахнула пальто.

К колхозникам вместе с Крутовских подошел человек лет пятидесяти с усталым, изрядно заросшим седой щетиной лицом. Нина Николаевна узнала в нем одного из строителей, которого несколько дней назад видела на картофельном поле.

– Так вот, дорогие товарищи, – обратился этот человек к колхозникам. – Мы приехали к вам из Ленинграда. Вы сами знаете, какая тяжелая судьба забросила нас сюда, какое страшное горе нас с вами пососедило!.. И теперь я обращаюсь к вам с большой и покорнейшей просьбой: помогите построить здесь завод. Без вашей помощи, дорогие товарищи, мы этой стройки не осилим!.. А с вами вместе задание правительства сможем выполнить досрочно. – Он обвел всех собравшихся глазами, и Нина Николаевна, сама родом из Ленинграда, подумала, что в этом человеке есть то, что свойственно многим коренным ленинградцам, – простота и душевность в обращении, умелый, но в то же время бесхитростный подход к людям, чистая русская речь.

Как только ленинградец кончил говорить, женщины сразу загудели:

– А что это, трудповинность?

– А как будут оплачивать?

– А жить там аль ходить сюда?

– А харчеваться как?

– А если на руках дети, тогда что?

Ленинградец объяснил всем, что трудповинности не будет, а только добровольная работа, что платить будут сдельно, что работающим будет выдаваться паек. Хочешь – его домой бери, хочешь – в столовую отдавай. Но у женщин возникали все новые и новые вопросы. Казалось, им не будет конца.

Дед Кукан, который уже давно порывался что-то сказать, заговорил громко, энергично размахивая при этом руками:

– Бабоньки! Надыть порядок соблюдать! Гудеть-то оно можно, да толку что? – Собрание на мгновение затихло. – Ежели, скажем, положить нам на прибыльность, то, может, оно и невыгодно. Но у каждого ведь своя выгодность. К примеру Степаниде хочется выгадать и на гниде…

– Мели Евтихий, ты ведь у нас тихий! Как начнешь болтать, так трубой не унять! – затараторила в ответ Степанида.

– А я считаю так, – продолжал Кукан, не обращая внимания на смех женщин, – раз дело народное, стало быть, оно прибыльное и для себя, и для колхозу. Вот что, общество, я полагаю, надо ленинградцам помочь завод строить. И на это я записываюсь. А ты, Фекла Ивановна, чего шумишь? Говори!

– Мы-то что? – сказала Фекла. – А вот как там эвакуированные? Для нас и лопата не горбата. Нам копать аль пахать – все едино.

Нина Николаевна резко поднялась с места:

– Товарищи, за нами дело не станет! Эвакуированные – такие же советские люди, как и вы. Мы так же, как и вы, возьмемся за работу. Я записываюсь в строительную бригаду и обязуюсь работать и себя не жалеть.

Ленинградец захлопал Нине Николаевне.

– Спасибо вам, товарищ! – сказал он.

Стали записываться другие женщины из эвакуированных, среди них и Галина Степановна.

Тетка Фекла подошла к столу.

– Записывай, товарищ, Феклу Грозновых, – громко сказала она и обернулась к остальным. – Ну, чего стоите? Записывайтесь! Раз надо строить, значит, будем строить! – Она пожала протянутую ей ленинградцем руку и пошла уговаривать женщин, которые стояли в стороне и все еще раздумывали, как им поступить.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Яков Иванович проснулся оттого, что над ним скрипнула форточка. Сквозь залитое дождем окно смотрело хмурое осеннее утро. В палате было тихо. Только на соседней кровати похрапывал Хватов, да из других палат доносились слабые стоны.

Дверь приотворилась, в палату заглянула озабоченная усталая дежурная сестра.

– Не спите? – шепотом спросила она и на цыпочках подошла к кровати. – Вот вам свежая «Правда». Как чувствуете себя? – Она приветливо улыбнулась и положила «Правду» на тумбочку, рядом с пожелтевшей от времени фронтовой газетой, где был напечатан Указ о награждении Якова Ивановича.

– Хорошо. Только вот форточка покоя не дает, все скрипит, тоску нагоняет.

Сестра тихо подставила к окну стул, так же тихо взобралась на него и бесшумно закрыла форточку.

– Ну, коли уж вы проснулись, так вот вам утренняя процедура. – Она привычным жестом расстегнула на Якове Ивановиче рубашку, сунула ему под мышку холодный градусник, взглянула на ручные часы и ушла.

Железнов взял «Правду» и стал читать сводку Информбюро. «В течение ночи 16 ноября, – говорилось в ней, – наши войска продолжали вести бои на всем фронте». О Западном фронте сообщалось коротко: «Особенно напряженные бои были на западном направлении. Немецко-фашистские войска продолжали вводить в бой новые части».

Яков Иванович хорошо понимал смысл этих скупых слов. Он взял тетрадь, вынул из нее скопированную им карту, на которой была нанесена линия фронта, она проходила западнее Волоколамска, Можайска, Малоярославца и грозной петлей огибала Тулу. Яков Иванович слышал от недавно прибывших раненых, что наши войска оставили Волоколамск и Малоярославец, но у него не поднималась рука прочертить это на карте и тем самым приблизить линию фронта к Москве.

Разговаривая с прибывающими в госпиталь ранеными, он составил себе ясное представление о положении на фронте, знал, где какая сражается дивизия, знал фамилии командиров дивизий и даже полков. Когда Яков Иванович читал в газете о боях у Дубосекова, он видел перед собой геройские части панфиловцев, недавно разбивших у Авдоньина отборную эсэсовскую дивизию. Когда речь заходила о боях за Дорохово, он восхищался прибывшими с Дальнего Востока войсками Полосухина, который стукнул господ фашистов так, что они сидят теперь смирнехонько и дальше не двигаются…

Накануне раненые рассказали Железнову о том, как их дивизия вела бой на шоссе под Тарутином со свежей танковой дивизией гитлеровцев. «В исторических местах идут бои… – думал Яков Иванович. – Неужели же и мы, как Кутузов, отдадим Москву?.. Нет… невозможно! Это значит нанести каждому советскому человеку страшную рану в сердце, посеять сомнение, подорвать у народа силы, а может быть, даже и уверенность в победе…» Железнов посмотрел на градусник. Температура была нормальная. Он поднялся, накинул халат, подошел к окну. Во дворе вереницей стояли зеленые автобусы, из них выносили раненых.

На лестнице Якова Ивановича остановила дежурная сестра:

– Вы куда это?

– Я, Маруся, хочу пройти в приемное отделение, узнать от раненых, что на фронте… – виновато признался Яков Иванович.

– Вы же знаете, товарищ полковник, туда ходить нельзя. – Она под руку повела Железнова обратно в палату. – Давайте-ка поднимем вашего друга, поставим ему градусничек, не то он завтрак проспит… Ну, что это вы сегодня такой сумрачный? Нездоровится?

– На душе тяжело… Пора мне, Маруся, выписываться и быстрее туда… – Яков Иванович кивнул головой, как будто показал в сторону фронта.

Маруся молча пожала его локоть. Она хорошо понимала Железнова, не раз сама просила отправить ее на передовые позиции, но неумолимый начальник отделения Петр Николаевич каждый раз отвечал одно и то же: «Похвально, дитя мое, похвально! Но я этого сделать не могу. Здесь, дитя мое, тоже фронт. Фронт спасения людей».

– Товарищ полковник, – спросила Маруся Железнова, когда они подошли к палате. – Вы на меня не рассердитесь, если я с вами поделюсь тем, что думаю?

– Как же можно сердиться на откровенность?

Маруся взялась за дверную ручку, но дверь не отворила:

– Вот вы уже человек пожилой – извините, что я так прямо говорю, – участвовали во всех войнах, несколько раз ранены и все же рветесь на фронт. Значит, вы считаете, что обязательно должны быть там? – Яков Иванович кивнул головой. – Как же тогда мне, молодой, здоровой девушке, сидеть здесь, в тылу?.. Ведь меня вполне заменят те, кто не может быть на фронте!.. – Маруся подняла глаза на Якова Ивановича. – В общем, товарищ полковник, посоветуйте мне, пожалуйста, как попасть на фронт?

Дверь открылась, на пороге появился заспанный Хватов.

– А я-то думаю: кто там у дверей шепчется? Оказывается, это вы!.. О чем же это она вас упрашивает?

– Да вот просит, чтобы ее на фронт отправили! – Яков Иванович показал рукой на палату, приглашая Марусю войти.

– Нет, нет, у меня много работы, – Маруся сразу перешла на свой обычный деловой тон. – А вы умывайтесь и завтракайте!.. – И она побежала по лестнице вниз.

– А пожалуй, она права, – сказал Хватов, когда они кончили умываться. – Сейчас трудно сидеть в тылу!..

Через некоторое время в палату к Железнову и Хватову пришел начальник отделения Петр Николаевич в сопровождении ординатора.

– Как себя чувствуем? – спросил он, протягивая руку Железнову.

– Все в порядке, Петр Николаевич, – бодро ответил Яков Иванович, – я полагаю, что уже пора…

– Нет, дорогой мой полковник, выписываться вам еще рановато, – ответил Петр Николаевич и положил руку на плечо Железнова. – Я думаю вас эвакуировать на Волгу, в хороший госпиталь для выздоравливающих. Вам надо еще полечиться как следует, прогреть раны.

– А можно, Петр Николаевич, без этого обойтись? Ведь сейчас не мирное время…

– Фронт от вас, батенька, не уйдет… На фронт нужно идти здоровому! – рассердился Петр Николаевич и тут же осекся. – Вы простите, что я горячусь. Но в последнее время я только от всех и слышу: «Выпишите меня на фронт!», «Пошлите на фронт!» Меня молят, просят, упрекают, даже требуют!.. И не только раненые, но и медицинский персонал – санитарки, сестры, врачи… – Петр Николаевич бросил строгий взгляд на ординатора.

– Я уже больше не прошусь, – ответил тот, поняв взгляд Петра Николаевича.

– Он уже не просится! Какое достижение! – усмехнулся Петр Николаевич. – А вы посмотрите в его глаза: о чем он думает? Что я, не понимаю, что ли?.. А вот наша уважаемая Викторова, – показал он на Марусю, которая в этот момент вошла в палату. – Она мне вчера целый вечер доказывала: «Я отлично стреляю, и на лыжах хожу, и в беге вынослива, я на фронте буду гораздо полезнее…» А в работе она рассеянная, перевязки делает плохо… – Он пересел к столу и стал что-то записывать в истории болезни. – Вам, товарищ Железнов, необходимо окрепнуть. У вас ведь на свежем воздухе еще голова кружится.

– А не разрешите ли, Петр Николаевич, нам с Хватовым сегодня на машине прогуляться по Москве, – попросил Железнов. – Моя машина недалеко, в резерве фронта, в Крылатском. Я могу ее вызвать по телефону.

– Вы сказали «прогуляться по Москве»? – Ординатор одобрительно кивнул головой. – Ну что ж, пожалуй, можно. Только с сестрой или с санитаркой. Причем с условием: за город не ездить, резких движений не делать… – Осмотрев Хватова, Петр Николаевич сказал: – Еще недельки три – и вам можно будет поехать в отпуск.

– В отпуск? – разочарованно переспросил Хватов.

Петр Николаевич хлопнул себя ладонями по коленям и резко поднялся.

– А то куда же? Небось и вы на фронт собрались? Нет, только в отпуск! – Он щелкнул футляром от очков и вышел из палаты.

После обеда санитарка принесла два больших синих пальто на вате, две шапки-ушанки, а Хватову еще и огромные черные валенки с галошами.

– Шофер ваш приехал, товарищ полковник, – объявила она.

– Куда же нас так снаряжают, на Северный полюс, что ли? – спросил Хватов.

– Зачем же на полюс? Гулять. Да разве в вашем драндулете можно на полюс-то? Вряд ли на нем и до заставы доберетесь: гремит, дымит, а с боков вместо стекол одни дыры остались… Ну, одевайтесь.

– И вы с нами, Глафира Мартыновна, едете?

– Нет, Маруся поедет. Она сегодня свободная, поддежуривает. – Санитарка подала пальто Железнову. – Получше застегивайтесь. У воротника крючки не позабудьте. Сегодня дюже студено.

У подъезда стояла фронтовая «эмка». Сидевший за рулем Польщиков то и дело оборачивался на стук открывавшихся дверей госпиталя. В каждом выходившем оттуда раненом ему чудился Железнов, но он всякий раз ошибался. Когда же наконец из дверей вышел человек в неуклюжем темно-синем пальто и серой ушанке, а вслед за ним второй такой же, да еще в валенках, Польщикову и в голову не пришло, что это Яков Иванович с Хватовым.

– Александр Никифорович, не узнаешь разве? – неожиданно услышал он знакомый голос.

Польщиков выскочил из машины и бросился навстречу Железнову.

– И вправду не узнал, товарищ полковник. Как похудели!.. До чего же я по вас соскучился!.. – И против обыкновения, не дожидаясь, пока Железнов протянет ему руку, он сам стал трясти ее, да так сильно, что Яков Иванович невольно поморщился от боли.

– Что вы делаете? Что делаете? – закричала, подбежав к ним, Маруся. – Разве так можно?.. Вот и пусти вас одних! – Она укоризненно посмотрела на Железнова и очень сурово на шофера.

– Да я же не знал!.. – испуганно вскрикнул Польщиков. Он осторожно провел ладонью по шершавому рукаву пальто. – Не повредил, товарищ полковник?

– Ничего, все в порядке! – улыбнулся Якоз Иванович.

«Эмка» покатила по военной Москве. Обезлюдевшие дома холодно поблескивали стеклами, в которых отражалось серое небо. Ощетинились баррикадами дворы и улицы. По проспектам и шоссе двигались к фронту длинные колонны людей в шинелях, беспрерывным потоком шли грузовики.

На улице Горького «эмка» остановилась: в сторону Химок ускоренным маршем шагала стрелковая дивизия.

Вырвавшись наконец на Садовое кольцо, машина покатила мимо задравших дуло зениток, но на перекрестке ее опять задержала колонна пехоты, шагающей в сторону зоопарка. По нечеткому ее строю, по тому, что среди бойцов много насчитывалось немолодых уже людей, было видно, что эта дивизия переформирована из ополченцев. Во главе колонны ехал на коне старый, но еще бравый командир.

Якову Ивановичу эти люди казались знакомыми, словно он с ними уже не раз встречался: вот марширует командир, суровый бородач лет пятидесяти; другой командир, немного помоложе, в очках, своим видом напоминает ученого; третий совсем еще молод, он браво размахивает руками, изо всех сил старается походить на бывалого вояку; четвертый, пожилой мужчина с прямыми усами и рубцом через всю щеку, наверно, уже побывал в боях – он держится по-строевому.

Вместе с колонной по обеим сторонам ее шли вереницы женщин и детей. Они провожали своих близких туда, где грохотала канонада и по ночам высоко в небе поднималось зарево.

И Яков Иванович вдруг понял, почему все это кажется ему таким знакомым. Ему вспомнился Петроград девятнадцатого года. Вот так же шли тогда рабочие полки Петросовета на защиту своего города.

Польщиков заметил небольшой интервал в рядах шагавшей колонны и хотел было проскочить, но Яков Иванович остановил его:

– Не надо! Ведь они на фронт идут. Сворачивай направо, а там поедем переулками.

Трясясь по булыжной мостовой, они ехали узкими и кривыми улочками Красной Пресни. Вдруг вдалеке затараторили зенитки. И сразу совсем близко, почти над самым ухом, ахнуло крупнокалиберное орудие, за ним другое, третье. Артиллерия ПВО заговорила так громко, что в «эмке» зазвенели последние уцелевшие стекла.

– Товарищ шофер, остановите машину! Переждем, – заволновалась Маруся.

Только Польщиков хотел завернуть в переулок, как путь машине загородил мужчина в сером пальто. Польщиков со злостью рванул ручной тормоз, машина несколько раз вздрогнула и остановилась.

– Что случилось, гражданин? – высунувшись из машины, спросил Польщиков.

– Товарищи, помогите! – дрожащим голосом взмолился незнакомец.

Воспользовавшись остановкой, Маруся заставила Железнова и Хватова выйти из машины и, схватив их за руки, потащила за собой в распахнутый подъезд. Вслед за ними пошел и Польщиков.

Незнакомец не отставал, ни на минуту не умолкая и быстро размахивая руками.

– Понимаете, позавчера мне сообщили, что мое учреждение должно эвакуироваться, – говорил он. – Так вот я эвакуируюсь самостоятельно. И видите, какое несчастье: не успел из города выехать – уже второй прокол, а клея нет. Мне бы немножко клейку на дорогу.

– Удираете? – спросила Маруся. Но незнакомец не удостоил ее ответа. Он подобострастно заглядывал Польщикову в глаза.

– У вас, гражданин, наверно, перегруз. Смотрите, вон как рессоры сели, да и колеса тоже, – сказал Польщиков. – Вам клей не поможет. Резина старая, слабая, а вы на большой скорости.

Яков Иванович посмотрел на новенькую черную лакированную «эмку». Ей действительно было тяжело: крыша, казалось, гнулась под громадными узлами, поверх которых, словно феска на голове, сидела красная картонка; машина осела от непомерной загрузки; крышка багажника была задрана и прикреплена проволокой к окнам; из багажника торчали концы досок, на которых, видимо, примостились самые ценные пожитки – ящики и чемоданы. Железнов перевел взгляд на обладателя «эмки», всмотрелся в его бесцветное лицо, вытянутый нос и подумал, что этот-то давно уже унюхал для своей персоны теплое местечко в тылу, подальше от фронта.

– Наверно, сами-то начальник? – словно угадав мысли Якова Ивановича, спросил Польщиков.

– Я – директор, – ответил обладатель новенькой «эмки».

– Кто же ваше учреждение эвакуирует?

– Как кто? Мой заместитель… Комиссия.

– А заместитель, может, тоже учреждение бросил, погрузился в машину и кроет в тыл, – присвистнул Польщиков.

– Этого не может быть!.. Он порядочный, партийный человек. – Незнакомец подошел в Польщикову поближе. – Молодой человек, выручите меня из беды, дайте клейку…

– Не дам! – отрубил Польщиков.

– Помилуйте, товарищи! Это, по меньшей мере, бессердечно. Неужели в такую тяжелую минуту вы не можете помочь?

– Клея мне не жаль, но вам дать его не хочу! – Глаза Польщикова вспыхнули гневом. – Ты, шкурник, за свое барахло трясешься, бросил свое учреждение, своих людей и, как паникер, драпаешь подальше от войны. Ишь как машину нагрузил, кулацкая твоя душа!

– Вы, гражданин, потише! – попятился к тротуару «директор». – Пользуетесь тем, что сейчас война, и начальника из себя корчите! Распоясались!..

– Дайте ему клею! – крикнул Яков Иванович Польщикову, еле сдерживая негодование.

Польщиков удивленно пожал плечами, вытащил из бокового ящичка тюбик и отдал бушующему «директору».

– Зря клей ему дали, товарищ полковник, – недовольным тоном сказал он.

– Надо было дать! – ответил Яков Иванович. – Пусть убирается отсюда поскорей. Без таких, как он, Москва чище будет.

Выехали на широкое Можайское шоссе. По правой стороне, вдоль недостроенных домов, шагала пехота – еще одна колонна ополченцев. Обогнав ее, Польщиков помчал машину по широкой магистрали.

Все узенькие боковые улочки, как и ворота домов, были забаррикадированы.

Шоссе в нескольких местах было перегорожено толстыми, выложенными из камня стенами. Словно штыки, направленные в сторону врага, торчали из этих стен куски железных прутьев, рельсов, водопроводных труб. Впереди было несколько рядов противотанковых рогаток, сделанных из массивных тавровых балок.

«Неужели здесь будет бой?.. Неужели гитлеровцы прорвутся?..» – подумал Яков Иванович.

На горизонте, там, где находилось Дорохово, темно-серой стеной поднимался дым пожарищ. Туда на бешеной скорости мчались грузовики с бойцами, пушки, «катюши»…

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

В палату постучали. Дверь приоткрылась, и показались две детские головки – беленькая и чернявенькая. Обе девочки были курносые, с большими алыми бантами в волосах.

Они, робея, подошли к Железнову, и чернявенькая, которая была побойче, вложила в его руки сверток, перевязанный красной лентой, с подсунутым под ленту письмом.

Пока Яков Иванович раскрывал конверт, дезочки отдали такой же пакет Хватову. Потом чернявенькая, глотая слова и запинаясь, заговорила:

– Дорогие товарищи! Моя мама, и мама Любаши, и еще мой папа, и мы с Любашей поздравляем вас с праздником Октябрьской революции. Вот вам от нас на память. – Она взглянула на подругу и спросила ее: – А еще что?.. – Потом спохватилась и добавила: – А, вспомнила! Папа сказал: «Пожмите им руки и передайте, что я на заводе тоже помогаю Красной Армии».

– Он норму выполняет на двести двадцать процентов, – вставила Любаша. – Он делает пуле…

– Ты что! Это военная тайна! – чернявенькая рукой закрыла подруге рот. Потом протянула руку Якову Ивановичу.

За ней потянулась и рука Любаши.

– Ах вы, мои дорогие, дайте я вас за это расцелую! – Яков Иванович наклонился, обхватил ладонями чернявую головку, хотел поцеловать девочку в лоб, но нечаянно угодил в бант. Хватов схватил Любашу за острые локотки, поднял и поцеловал в зардевшуюся щеку.

Трогательное внимание этих девчушек до глубины души растрогало Железнова и Хватова. Они понимали, что родители девочек, наверное, живут сейчас в нужде и сделали им подарок из своего скудного пайка.

– А где же твой папа? – спросил Яков Иванович беленькую девочку.

– На фронте, – ответила Любаша.

– Ну а как ты учишься? Двойки получаешь?

– Что вы, что вы! Разве так можно? Сами знаете, война.

– За двойки, – перебила чернявенькая, которую звали Клавой, – враз на собрании отряда проработают, а то и из пионеров исключат!..

– Вот что, девочки, давайте с нами чай пить, – предложил Хватов, вынул из своей тумбочки две плитки шоколада, оставшиеся от подарка, который принесли ему к празднику работницы «Трехгорки», и протянул девочкам: – А это вам от нас.

Любаша спрятала руки назад и попятилась к дверям, Клава энергично замахала руками:

– Не надо, не надо!.. Мы здесь всей школой… Нам уже надо уходить. Мы сегодня в обед у вас в клубе выступаем.

Хватов поймал Любашину руку и вложил в нее плитку шоколада.

– Раз мы приняли ваш подарок, то и вы от нас примите, иначе мы на вас будем обижаться!..

Яков Иванович в свою очередь сунул Клаве под мышку сверток с конфетами и печеньем.

– Вы нам свои адреса скажите, – попросил Яков Иванович и раскрыл свой блокнот. – Может быть, мы с фронта вам напишем.

Когда девочки ушли, в палате вдруг стало пусто и по-осеннему холодно. Два бывалых воина задумались и загрустили.

– Эх, Яков Иванович, – вздохнул Хватов, – состарились мы с тобой. Смотри, как ребята нас растревожили.

– Нет, Фома Сергеевич, не состарились, а ребят давно не видали. Они напомнили нам ту жизнь, от которой мы в водовороте войны отвыкли…

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Следующий день в госпитале тоже начался не совсем обычно.

Сразу после обхода врачей в палату вбежала веселая, по-праздничному одетая Маруся.

– К нам приехал член Военного совета фронта! Сейчас с нашим начальником обходит раненых красноармейцев, – объявила она и огляделась вокруг. – Как у вас тут, все в порядке?

– Конечно, в порядке, – ответил Хватов.

Маруся быстро поправила постели, встряхнула на столе салфетку, убрала все лишнее в тумбочки и, еще раз окинув взглядом комнату, строго сказала: – Смотрите здесь не курите! – Потом уже от дверей повернулась и добавила: – А подарков привезли целую машину!..

Часа два спустя Маруся снова отворила дверь в палату Железнова и Хватова и впустила группу военных. Один из них, тот, что шел впереди, был в защитного цвета гимнастерке, но без знаков различия.

– Поздравляю с праздником! – сказал он (это и был член Военного совета) и пожал Железнову и Хватову руки. – Ну, как вы здесь живете? Не обижают вас?

– Что вы, какие тут обиды! – сказал Железнов.

– Обижаться можем только на фашистов, что нам здоровье попортили! – пошутил Хватов.

Член Военного совета сел, положил руку на стол, посмотрел в глаза Железнову.

– Мы ведь приехали к вам в гости по торжественному случаю, – сказал он и перевел взгляд на начальника отдела кадров Алексашина, который стоял поодаль.

Тот подошел к нему и положил на стол красную коробочку.

Член Военного совета поднялся и вынул из коробочки орден.

– Дорогой Яков Иванович, – сказал он. – Когда вы вместе с полковником Лелюковым строили на Днепре переправы, дрались за Соловьево и Радчино, Военный совет фронта внимательно наблюдал за действиями вашего отряда. Мы понимали, что от вашего руководства и от стойкости ваших людей зависела судьба переправы двух армий, а значит, и фронта. Вы эту задачу выполнили с честью. За этот подвиг правительство присвоило полковнику Лелюкову звание Героя Советского Союза, а вас наградило орденом Ленина. – Он протянул Железнову орден. – Вручая вам орден, поздравляю вас с высокой наградой и желаю быстрого выздоровления, доброго здоровья и скорейшего возвращения в строй!..

К Железнову сразу потянулось несколько рук.

– У меня для вас еще одно радостное сообщение, – сказал полковник Алексашин. – Он достал из кармана гимнастерки конверт и протянул Железнову:

– От вашей дочери!..

Яков Иванович впился глазами в знакомый неровный почерк.

– Простите меня, ради бога! Я до сих пор не имел никаких сведений о своей семье… – Он надорвал конверт и вынул письмо.

Дверь снова открылась. Красноармейцы внесли в палату два фанерных ящика.

– Это подарок Военного совета в честь праздника и вашего награждения, – сказал член Военного совета. – Какие у вас ко мне или начальнику отдела кадров просьбы?

– Единственная, – ответил Хватов. – Просим вашего приказания отправить нас немедленно на фронт. Мы совершенно здоровы.

– В госпитале я не командую! – Член Военного совета посмотрел на начальника госпиталя, как бы спрашивая: «Что вы ответите?» Начальник госпиталя отрицательно покачал головой. – Вот видите, нельзя!.. Так что придется подождать!..

Как только дверь за гостями закрылась, Яков Иванович развернул письмо и стал читать:

«Дорогой папочка, я счастлива! Сейчас мне принесли письмо, начальник отдела кадров фронта пишет, что ты жив, здоров и что через него можно тебе написать…»

Яков Иванович вдруг бросился к двери, опрокинул стоящий на пути стул.

– Ты куда? – удивился Хватов.

– Хочу догнать полковника и поблагодарить его! Представь себе, это он сообщил Верушке, что я жив и здоров. И чтобы она не волновалась, дал ей не мой адрес в госпитале, а свой…

– Да ты дочитай прежде письмо, чудак-человек, а благодарность твоя не опоздает! – Хватов обнял Железнова и усадил в кресло.

– Какая молодец! Ведь она – летчица! Понимаешь ты, Фома Сергеевич, летчица! – не отрываясь от письма, воскликнул Яков Иванович.

Но вдруг лицо его заметно погрустнело.

– Ты что это вдруг скис? – спросил Хватов.

– Как же быть с женой? Если я напишу ей, что Вера летчица, они с матерью с ума сойдут! Нина до смерти самолетов боится!.. – Письмо в руке Якова Ивановича дрогнуло.

За окном вдруг загрохотали разрывы бомб, раздались залпы зенитной артиллерии. Пятиэтажное здание госпиталя несколько раз тряхнуло, как при землетрясении.

Хватов открыл дверь, позвал Марусю и сунул ей в руку самый большой апельсин и плитку шоколада:

– Это вам от двух раненых! – сказал он. – Скажите, пожалуйста, Петру Николаевичу, чтобы, как освободится, зашел к нам.

Через некоторое время в палату вошел Петр Николаевич.

– Вы меня звали? – спросил он и, увидев празднично накрытый стол, на котором было все, что получили в подарок от Военного совета Железнов и Хватов, развел руками: – Да у вас тут пир горой!

– Просим, Петр Николаевич! – Хватов усадил его за стол и протянул стакан вина: – За победу!..

– За победу можно, но только один глоток! – Петр Николаевич чокнулся с Железновым и Хватовым, отпил немного вина и поставил стакан на стол. – Я, друзья мои, уверен, что мы победу завершим в Берлине!.. Вы спросите, откуда у меня такая уверенность. За четыре с половиной месяца войны я сделал около четырехсот сложных операций. И почти каждый раненый, если только он был в сознании, перед операцией спрашивал меня: «Товарищ доктор, а я смогу снова вернуться на фронт?..» Вы слышите?! Он, может быть, уже при смерти, а думает о том, чтобы возвратиться в строй. Вот, друзья мои, это и создало во мне такую уверенность в нашей победе!

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Вскоре Якову Ивановичу все же удалось настоять на своем, и его выписали из госпиталя. Провожая его, Хватов загрустил.

– Ну что ж, дружище! – сказал он, невесело глядя на Железнова. – Надеюсь, и я скоро буду на фронте! Если сможешь, замолви за меня словечко начальнику политуправления: довольно, мол, Хватову в госпитале валяться!..

Железнова назначили начальником штаба только что переформированной стрелковой дивизии генерала Щербачева. Эта дивизия начала свой боевой путь в первые дни войны у самой границы. Пополнялась она за счет московского ополчения, большинство ополченцев уже побывали в боях. В дивизию влилось много коммунистов и комсомольцев.

– Одно плохо, – сказал командующий Железнову перед тем, как направить его в дивизию, – артиллерии маловато. Тяжеленько будет. Но если умело использовать, можно удержаться на рубежах и остановить наступление фашистов.

Командующий подошел к длинному столу, на котором лежала карта оперативной обстановки фронта. Водя по ней карандашом, он ознакомил Якова Ивановича с обстановкой на центральном участке фронта.

– Гитлеровское командование отдало приказ во что бы то ни стало взять Москву к двадцать пятому ноября. Сейчас идут бои за Истринское водохранилище и за город. – Командующий постучал карандашом по карте там, где было написано «Истра», и повел карандаш вниз. – Здесь идут бои за Котово, Сурмино, Дятьково. Приказано – ни шагу назад!.. – Его слова прервал грохот близких артиллерийских разрывов. Командующий подошел к окну, в котором дребезжали стекла, и тихо проговорил: – Близковато… Видно, нащупали… Отступать некуда! За нами Москва! – Чтобы удобнее было рассмотреть тот участок фронта, где будет сражаться дивизия генерала Щербачева, командующий подтянул к себе карту так, что большая ее часть свесилась со стола и оказалась на полу. – По этой дороге, – он повел карандаш от Рузы на Звенигород, – гитлеровцы подтягивают резервы и намереваются ударить в стык наших армий через Звенигород на Москву. Задача вашей дивизии – закрыть это направление и не пропустить врага. За это генерал Щербачев, вы и комиссар отвечаете своими головами. – И командующий внимательно посмотрел на Железнова.

– Я понимаю, какая это ответственность! – сказал Железнов.

– В работе опирайтесь на партийную организацию. Говорить так меня заставляет то, что некоторые командиры этого не делают и терпят неудачи.

Ища в папке проект приказа о назначении Железнова, командующий перелистал несколько бумаг и положил их справа от себя, как раз перед Железновым. Яков Иванович невольно прочел несколько строк, адресованных Военному совету 16-й армии:

«Отступать больше некуда, и никто этого вам не позволит… Любыми, самыми жесткими мерами немедленно добиться перелома, прекратить отход и не только не сдавать ни в коем случае Истру, Клин и Солнечногорск, но и выбить фашистов из занятых районов.

Всему командному и политическому составу снизу доверху быть в подразделениях, на поле боя…»

Командующий подписал приказ, поднялся и, подходя к Железнову, сказал:

– Приказ подписан. Отправляйтесь в дивизию. На вас, товарищ Железнов, возлагаю большие надежды. Надо больше внимания уделить организации взаимодействия пехоты с артиллерией, как можно шире используйте инженерные заграждения. Получше зарывайтесь в землю! С этим у нас не совсем благополучно, и мы нередко несем лишние потери. – Он протянул руку. – Желаю успеха. Привет генералу Щербачеву. Скажите ему, что Военный совет все же рекомендует ему лечь в госпиталь.

В дивизию Железнов приехал к вечеру. Штаб дивизии находился в доме отдыха, который стоял в роще юго-восточнее Звенигорода, а части дивизии располагались в ближайших деревнях. Генерала Щербачева ни в штабе, ни на квартире не было, и Яков Иванович, стремясь как можно скорее войти в курс дела, решил дождаться его у временно исполняющего должность начальника штаба.

Дежурный по штабу довел Железнова до комнаты, на дверях которой досужим квартирьером были написаны мелом большие букву «НШ», отворил дверь и пропустил его вперед. В комнате было накурено и грязно. Вокруг стола стояли командиры, ожидавшие подписи начальника штаба или его указаний. За столом, обставившись телефонами, прижав к уху телефонную трубку, сидел майор. Он с кем-то громко разговаривал и одновременно подписывал бумаги.

Якову Ивановичу стало жаль этого майора. Хотелось сразу же разогнать всю эту толчею и навести в штабе порядок. Но он решил подождать, пока майор закончит телефонный разговор. А телефоны, как назло, гудели и звонили один за другим.

За дверями послышались шаги и громкое позванивание шпор. Двери распахнулись, и с порога прогремел знакомый голос Доброва:

– Что это еще за кавардак?!

«Так вот где мы с тобой, Иван Кузьмич, встретились, – подумал Железнов. – Значит, лихой кавалерист все же служит в пехоте!»

Командиры отхлынули от стола и, обходя стройного в фуражке набекрень полковника, по одному стали выходить из комнаты. А майор, бросив в телефонную трубку «подождите, позвоню позже», поднялся с места, готовый выслушать Доброва.

Добров увидел Железнова, поприветствовал его взмахом руки и крикнул вытянувшемуся перед ним майору:

– Прикажите навести в штабе порядок! А этому, вашему дежурному, за такой кавардак влепите своей властью… – И, взглянув на Железнова, сердито проворчал: – Не штаб, а конюшня!

От этих слов Якова Ивановича покоробило. Добров взял его под руку и, буркнув в сторону начштаба «шляпа!», повел к себе в кабинет.

– Напрасно ты так! – сказал ему Железнов. – Этот майор еще молодой, ему сперва надо помочь, научить, а потом уже ругать.

– Эх, была бы моя власть, – вскипел Добров и рубанул по воздуху ребром ладони, – разогнал бы я всю эту контору и посадил сюда строевых людей!..

– А разве майор не строевой командир? – спросил Железнов. – Штабной командир, Иван Кузьмич, тоже строевик, грамотный в военном отношении и специалист в области одного какого-нибудь рода войск. Одним словом, лучший командир!..

Если бы перед ним был не Железнов, а кто-нибудь другой, Добров непременно стал бы на свой, особый манер внушать ему свою правоту. Понимая, что подобный разговор с Яковом Ивановичем ни к чему хорошему не приведет, Добров ограничился словами:

– Это уж ты, Яков Иванович, слишком загнул! – и позвал Железнова обедать.

Но Яков Иванович пообещал прийти позже и снова возвратился в свой будущий кабинет.

– Временно исполняющий должность начштаба майор Бойко, – представился ему майор.

Он был искренне рад приезду Железнова, обрисовал ему оперативную обстановку, изложил план действий.

– Устали? – участливо спросил Яков Иванович.

– Очень, – после некоторой паузы признался Бойко.

– Спать-то приходится?

– Немного, часика два-три.

– Это плохо, – Яков Иванович покачал головой. – Надо построить работу штаба так, чтобы и вы и ваши подчиненные могли спать. Так еще до боя измотаетесь.

– Не измотаемся, товарищ полковник. Если бы только зря не дергали. А то на каждом шагу и за каждую мелочь «хвоста крутят» да «холку мылят». Когда твою работу ни во что не ставят, так бы, кажется, и убежал отсюда без оглядки!..

– Ну ничего, думаю, теперь вам будет работать значительно легче: все основные вопросы я возьму на себя!

В комнату вошел ординарец Доброва и напомнил Железнову, что полковник ждет его обедать.

В квартире Доброва разносился пряный аромат перца, пережаренного с луком сала и кислой капусты. Яков Иванович угадал, что здесь варятся солдатские щи и гречневая каша. На столе, застланном газетами, стояла бутылка «Московской». На алюминиевой тарелке поблескивала жиром разрезанная и прикрытая аппетитными колечками лука селедка. Добров усадил Железнова, налил ему и себе по полному стакану водки.

– За разгром врага! – Он чокнулся и выпил свой стакан залпом, даже не поморщившись.

Железнов отпил только половину.

– Ты что же, за разгром врага пить не хочешь? – спросил Добров и взял бутылку, чтобы долить ему. – Это не по-фронтовому!..

– Не могу, Иван Кузьмич, – Железнов прикрыл стакан рукой. – Мне сейчас в должность вступать.

– А, успеешь еще! – махнул рукой Добров.

– Генералу представляться! – Яков Иванович искал подходящий повод, чтобы отказаться.

– Подумаешь, тоже причина!.. Лучше заложи хорошего «пыжа», – Добров подвинул гостю закуску, – и хватим за доброе здоровье! Смотри, если не выпьеш, я рассержусь!..

К счастью Якова Ивановича в этот момент в квартиру вошел адъютант командира дивизии. Он сообщил, что комдив приехал и просит Железнова прибыть к нему.

Добров отпустил Якова Ивановича с условием, что тот будет у него ужинать и, показав на недопитый стакан, сказал посмеиваясь:

– Оставлю как упрек!.. Если не сдержишь слова, вылью за шиворот!

Когда Железнов вошел к Щербачеву, врач делал генералу укол в руку. В комнате пахло камфарой.

– Я сейчас, – сказал генерал и предложил Железнову сесть. – Сердце что-то подводит… Вот ездил туда, – генерал махнул рукой в ту сторону, откуда доносилась канонада. – Смотрел участок фронта, который нам приказано занять. А дорога трясучая! Меня в машине и прихватило.

Когда врач ушел, Железнов придвинул стул к кровати Щербачева.

Генерал обрисовал ему состояние дивизии, рассказал о положении на фронте и изложил свои мысли по организации марша.

– Прошу вас, вместе с Бойко подсчитайте время и продумайте построение колонн и их боевое обеспечение. – Щербачев устало опустился на подушки. – Продумайте всю эту организацию с таким расчетом, чтобы в ночь на послезавтра можно было сменить части дивизии генерала Бегичева… Учтите активность противника и предусмотрите контрмеры на случай возможного удара со стороны Рузы… В двадцать три ноль-ноль прошу доложить приказ на марш.

– Будет исполнено, – пряча блокнот в карман гимнастерки, ответил Железнов и поднялся.

– Как только мне станет получше, я к вам приду, – сказал Щербачев. – Поэтому не прощаюсь…

– Что вы, товарищ генерал! – запротестовал Железнов. – Вам надо полежать. – И он передал Щербачеву предложение Военного совета отправить его в госпиталь.

– Сейчас не могу, – покачал головой генерал. – На кого дивизию оставлю? На Доброва? Да он мне в один день весь командный состав разгонит. А при умелом руководстве с нашими командирами можно чудеса творить! Прекрасная дивизия!

– Я ему помогу, товарищ генерал. А если станет зарываться – одерну!

– Ну и пойдет потасовка на весь фронт! – улыбнулся Щербачев. – Хотя я охотно вам верю. Мне о вас много хорошего говорил полковник Лелюков.

– Александр Ильич? – переспросил Яков Иванович. – А где же он сейчас?

– Да недалеко отсюда, под Наро-Фоминском. Командует московской Пролетарской мехдивизией, – ответил Щербачев и снова вернулся к прежнему разговору. – Доброва нужно держать в руках. Странный он человек! В нем есть хорошие качества – храбрость, твердость, напористость, но он страдает большим пороком: не уживается с людьми. Все у него плохие и даже негодные. Только он один хороший!.. Так что оставить дивизию пока не могу!..

От генерала Железнов пошел прямо в штаб. Он отдал начальникам служб и командирам частей распоряжения, касающиеся подготовки к маршу, и вместе с Бойко принялся разрабатывать организацию и обеспечение этого марша.

О том, что он обещал Доброву вместе поужинать, Железнов вспомнил только около полуночи, да и то лишь в связи с тем, что в той стороне, где стоял домик Доброва, загрохотали разрывы бомб. Яков Иванович сразу же позвонил Доброву по телефону. Добров ответил, что все обошлось благополучно, только в окнах вылетели все стекла, по дому ветрище свищет, и поэтому он придет сейчас в штаб.

Яков Иванович собрался к комдиву с составленным им проектом приказа, но в дверях встретился с вошедшим Добровым. Железнов протянул ему проект приказа.

Добров вошел в комнату и выразительно взглянул на Бойко, кивнул при этом на дверь. Бойко понял его и вышел из комнаты.

– Вот что, товарищ Железнов, – начал Добров, когда они остались вдвоем. – Я здесь не начальник какой-нибудь службы, а первый заместитель командира дивизии. Вы видели, каково состояние здоровья комдива? Поэтому прошу вас все вопросы, которые мне придется проводить, предварительно согласовывать со мной.

– Я вас, товарищ Добров, не совсем понимаю, – сказал Железнов, тоже перейдя на официальный тон.

– А тут понимать нечего! Возьмите за правило – прежде чем докладывать командиру дивизии, советуйтесь со мной. – И Добров, подойдя поближе к мигавшей лампе, стал читать приказ.

Якову Ивановичу стоило некоторого напряжения удержать себя от неприятного разговора с Добровым. Он не возражал против того, чтобы с ним советоваться, однако начальственный тон Доброва раздражал его.

– Вот видите, товарищ полковник, – Добров положил приказ на стол, – если бы вы посоветовались со мной, то, наверное, приказ был бы написан совершенно в другом духе.

– В каком же? – спокойно осведомился Железнов.

– В наступательном!

– Так это же приказ на марш, – возразил Яков Иванович.

– Ну и что же? Организация марша должна соответствовать замыслу предстоящих боевых действий.

– Правильно! Он так и построен.

– Да, но от него несет оборонительной тактикой! А гитлеровцев нужно уничтожать ударом.

– Вы, товарищ полковник, говорите правильно. Однако сейчас перед дивизией стоит задача любой ценой остановить гитлеровцев, но в то же время стараться сберечь силы. Надо учитывать то, что у нас мало артиллерии…

Добров скривил физиономию.

– Выходит так: «иди туда – стой тут», – съязвил он. – Понимаете ли вы, товарищ Железнов, как мне тяжело все время «перемалывать и отходить»? – он стукнул себя в грудь. – Ведь Москва за нами!.. Поймите, у нас полнокровная дивизия. И мы могли бы сразу целой дивизией ударить по фашистам!

– Поверьте, Иван Кузьмич, что мне, комдиву, командарму и Военному совету фронта Москва дорога так же, как и вам. Но для сокрушающего удара одной нашей дивизии мало!.. – Яков Иванович взглянул на ручные часы. – Мне пора! – сказал он и положил проект приказа в папку. – Я вашу точку зрения доложу комдиву.

– Не надо! – резко ответил Добров. – Бесполезно!

– Почему же?

– Мы с ним расходимся во взглядах на ведение боевых действий. – Он надел фуражку набекрень и безнадежно махнул рукой.

– «Пяхота» никогда душу кавалериста не поймет! – сказал он и уже в дверях обернулся: – Что ж, приказ есть приказ!.. – вздохнул тяжко и вышел.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Строительство завода заняло большое пространство земли, захватило пески, сосновую рощу и на востоке дошло до вечно сырой, богатой клюквой и грибами омшары.

От станции сюда протянулась насыпь заводской железнодорожной ветки. Вдоль прокладываемых дорог возводились фундаменты будущих цехов, котельной и электростанции. В сосновом бору, за железной дорогой, строились для рабочих и инженерно-технического персонала деревянные дома.

На стройке работали колхозники близлежащих сел, в том числе и того, где поселилась Нина Николаевна. Вместе с Галиной Степановной они, как и другие женщины их деревни, поднимались чуть свет и шли на работу. Чувствуя в себе больше моральных сил, Нина Николаевна старалась незаметно, чтобы не осудили соседки, помогать Карповой. Иногда ей попросту приходилось работать за двоих.

Так было и сегодня. Нина Николаевна еще до обеда уложила кирпич на своем участке. Она ждала Юру, который должен был принести ей на стройку обед. Но Юра почему-то задержался, и она перешла на участок Карповой, поставила ее на подачу кирпича, а сама стала на кладку.

Это все же не укрылось от глаз обедавшей Пелагеи Гавриловны. Макая в соль дышащую паром картошку, она подала свой голос:

– Ты это зря, Николавна, балуешь ее! Что она тебе ровня, что ль? Ты, поди, годков на пятнадцать постарше ее.

– Но она никак не приспособится! – заступилась за Карпову Нина Николаевна.

– Что же я могу с собой сделать?! – всхлипнула Карпова.

– Эх ты! – пробасила сидевшая рядом тетка Фекла. – Росла ты при тятеньке и при маменьке, без работы и заботы, вот и выросла из тебя такая травина, что ни для тына, ни для овина.

– Не буду больше работать!.. – выкрикивала Карпова, подавая кирпичи Нине Николаевне. – Руки все в мозолях, а толку никакого! Не для этого меня готовили!.. Пусть, что хотят, со мной делают, больше на работу не пойду!..

Положив последний кирпич, Нина Николаевна покрепче вдавила его в раствор и, подхватив мастерком вылезшую сбоку лишнюю известку, бросила ее в шов.

– Ну, Галина Степановна, шабаш! Садись, отдохнем! – Она швырнула лопатку в корыто с раствором и, сбросив тыльной стороной ладони известь с лица, выпрямилась, размялась и села на стопку кирпичей.

Только сейчас Нина Николаевна почувствовала, как сильно устала и проголадалась. Она посмотрела в ту сторону, откуда должен был появиться Юра.

Но вместо сына вдоль кирпичных штабелей торопливо семенила Аграфена Игнатьевна.

«…Почему она?» – испуганно подумала Нина Николаевна и, забыв об усталости, побежала навстречу матери.

– Мама, ты зачем? Где Юра? – Она приняла кошелку с едой и подхватила мать под руку.

– Да я и сама не знаю. Утром собирался к Петьке уроки учить, – задыхаясь от ходьбы, отвечала Аграфена Игнатьевна. – Потом я вышла… Потом вернулась, с печкой завозилась… и вот уже пора к тебе…

– А в школу он пошел? – Нина Николаевна смотрела в упор в растерянное лицо матери.

– Про школу, Нинуша, не знаю… – Аграфена Игнатьевна опустилась на кирпичи и поправила на голове сбившийся платок. – Ты обедай, а я тем временем в школу сбегаю…

– Нет, я сама. – Нина Николаевна озиралась по сторонам, ища глазами техника. – Мама, ты ступай потихоньку домой. А я в школу… – Наконец она увидела за штабелями бревен техника и побежала к нему, перепрыгивая через кучи кирпичей и песка.

– Побежала, так и не поела, – сокрушенно проговорила Аграфена Игнатьевна, увидев, как, отпросившись у техника, ее дочь чуть не бегом устремилась в сторону школы. И сама же себе ответила: – Да какая уж тут еда!.. – Подняв кошелку, она побрела домой, не обращая внимания на уговоры женщин, предлагавших посидеть и отдохнуть хоть немного.

Возвращаясь из школы, Нина Николаевна у околицы догнала мать. Платок сполз с ее головы, и ветер трепал волосы, пальто было распахнуто, в глазах стояли слезы. Аграфена Игнатьевна догадалась, что дочь Юру не нашла, но все же спросила дрожащим голосом:

– Ну что?

Нина Николаевна отрицательно покачала головой:

– В школе нет. И не приходил.

– Не приходил? – Аграфена Игнатьевна схватилась за изгородь. – Ах ты, господи, царица небесная, да где же он? – Она в ужасе уставилась на дочь.

Взяв мать под руку, Нина Николаевна повела ее к дому, а сама перебирала в памяти все опасные места, где бывал с деревенскими ребятами Юра и где с ним могло, не дай бог, что-то приключиться: и пруд за Бобылевой избой, и гнилую омшару с топкими болотами, и колодец у водопоя, и развалившийся дом с прогнившей кровлей, даже смолокурню, соблазнявшую ребят смолою для факелов.

Дома было тихо. Лишь за печкой посвистывал сверчок.

– Юра! – позвала Нина Николаевна.

Тишина пугала ее.

Не думая, зачем она это делает, Нина Николаевна приподняла одеяло, заглянула под кровать, поднялась на скамейку и посмотрела на печь, даже схватила ухват и пошарила им под печкой. Ее охватил ужас, как в первый день войны. Она выбежала из избы и бросилась вдоль по улице.

Обежав в деревне почти все дома и уже теряя надежду когда-нибудь вновь увидеть сына, Нина Николаевна вернулась домой. На крыльце ее ждала Аграфена Игнатьевна. В ее сухом кулачке была зажата бумага.

– На, читай!.. На фронт укатил, шельмец!.. Что же теперь делать? Вот ведь горе какое!.. – Надевая на ходу кацавейку, она торопила Нину Николаевну: – Давай пойдем скорее на станцию. Может, еще не уехал!..

Нина Николаевна взяла бумажку и прочла строки, старательно написанные крупным четким почерком:

«Дорогая мама! Прости меня и не сердись. Не могу сидеть дома, когда фашисты под Москвой. Мы скоро закончим войну, и я вернусь. На дорогу взял у тебя два червонца. На фронте найду папу и Веру. Целую тебя и бабушку. Твой сын Юра».

Руки у Нины Николаевны опустились, глаза не мигая уставились в одну точку.

– Идем, идем, Нинуша, пока не поздно, – как будто издалека, донесся до нее глухой голос матери.

На станции Юры не было. Нина Николаевна попросила телеграфистку послать телеграмму по железнодорожным станциям и в адрес командующего Московским фронтом.

– Ради бога, милая, – вторила ей Аграфена Игнатьевна. – Пробей ты эту телеграмму всей путейной милиции… Пусть его под скамейками посмотрят… Да, приметы надо указать: ведь он без пачпорта и соврать может. Курносенький такой, белоголовый, глаза разные…

– Так это вы, бабушка, сами напишите, – сказала телеграфистка, – работы у нас много. Сейчас поезд прибывает. А то зайдите после поезда.

– Откуда же поезд?

– Московский.

– Московский? Давай, Нина, пойдем расспросим, может быть, его кто-нибудь в пути видел!..

Они вышли на платформу. Вдалеке заблестели огни паровоза. Яркий прожектор скрылся за поворотом и вскоре снова вынырнул из темноты, заливая станцию сияющим светом.

Подходя к платформе, паровоз пронзительно рявкнул, сопя, проплыл мимо толпы людей и, выпустив пары, как будто испустив дух, остановился. На этой маленькой, раньше почти совсем безлюдной станции, где редко сходили пассажиры, сейчас вышло много людей. Юркий представитель отдела кадров завода отвел приехавших в сторону, туда, где в старинном четырехгранном фонаре слабо мерцала керосиновая лампа.

Нина Николаевна и Аграфена Игнатьевна пошли вдоль поезда, расспрашивая всех проводников и пассажиров, которые стояли у своих вагонов. Ничего не узнав, они направились к фонарю, в гущу людей. Однако все было напрасно. Никто из них Юру не видел. Возле освещенной распахнутой двери вокзала Нина Николаевна столкнулась с дюжим летчиком в военной форме.

– Товарищ военный! – остановила она его. – Не видели вы где-нибудь около встречного поезда мальчика в серой заячьей шапке?.. Брючонки черные, заправлены в сапоги, беленький, курносенький…

– Не видал, – покачал головой летчик. – Сбежал, что ли?

– Сбежал на фронт. – Аграфена Игнатьевна посмотрела на подвязанную руку летчика и спросила: – А вы с фронта? На побывку?

– Так точно, бабушка, в отпуск. Не знаете, нет ли здесь кого-нибудь из Княжина?

– Мы из Княжина.

Летчик вгляделся в лица Аграфены Игнатьевны и Нины Николаевны.

– Вы, наверное, приезжие?

– Приезжие, батюшка, эвакуировались сюда с самой границы, – пояснила Аграфена Игнатьевна.

– А у кого живете?

– У Назара Русских.

– У Русских?! – радостно вскрикнул летчик. – Значит, у нас? Я сын Назара Ивановича – Никита.

Домой шли вместе. По дороге Аграфена Игнатьевна и Нина Николаевна рассказали летчику подробности исчезновения Юры. Потом, немного успокоенные его уверениями, что Юру непременно найдут, стали расспрашивать, не встречал ли он он где-нибудь Якова Ивановича. Но Никита о Железнове ничего не знал. В свою очередь ему не терпелось услышать от женщин о родных, о том, как живется его семье. Спросил и о том, как Аграфена Игнатьевна и Нина Николаевна устроились у них в доме.

– Ваши родные очень много для нас сделали, – ответила Нина Николаевна, – они заботятся о нас, как о своих близких.

Никита в душе подивился ее словам, так как хорошо знал прижимистость отца и расчетливость матери, но ничего не сказал.

Возвратившись домой, усталые и измученные страхом за судьбу Юры, мать и дочь долго сидели на лавке молча и не зажигая огня. За печкой звонко стрекотал сверчок. Но, видимо, убедившись, что его никто не слушает, смолк.

Наконец Нина Николаевна встала, сбросила с себя платок и пальто на лавку; шурша руками по бумаге в шкафу, нащупала спички, зажгла лампу и поставила на стол.

– Ты чего, Нинуша? – спросила Аграфена Игнатьевна.

– Хочу написать письмо. – Нина Николаевна подошла к матери, поцеловала ее в морщинистую щеку. – Туда, на Московский фронт, Военному совету… А ты, мама, ложись.

– Какой уж тут, дорогая моя, сон! Я лучше о тобой посижу. Все сердцу легче.

Нина Николаевна поставила перед собой чернильницу, развернула Юрину тетрадь, положила голову на руки и задумалась. Потом взялась за перо. В доме было тихо, только скрипело, бегая по бумаге, перо.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Уже вторые сутки Юра ехал «зайцем» на самой верхней полке общего, до отказа набитого пассажирами вагона. Боясь быть пойманным, он забился к самой стенке и лежал, стараясь не шевелиться. Снизу потянуло запахом еды. Юра облизнулся и проглотил слюну. Голод донимал его. В вагоне было душно, по лицу катился пот, голова, казалось, разваливается на части. А тут еще, как назло, Юра испытывал неотложную необходимость выйти. Он быстро спустился вниз и, перепрыгивая через ноги пассажиров и стоящие в проходе вещи, опрометью побежал к выходу, боясь, что его заметит проводник. На Юрино счастье, проводник дремал, сидя на краю лавки, и не заметил, как мальчонка прошмыгнул в тамбур. Возвращался Юра более спокойно, делая вид, что он настоящий пассажир. Если бы он остался внизу, на него наверняка никто бы не обратил внимания. Когда же стал поспешно взбираться на верхнюю полку, тетка, которая сидела на нижней полке, подтолкнула соседа и показала на Юру:

– Небось вещичками хочет разжиться!..

Услышав ее слова, Юра почувствовал страшную обиду.

– Как вам, тетенька, не стыдно!.. Мне никакие вещички не нужны! – крикнул он и только хотел занести ногу на вторую полку, как почувствовал, что кто-то потащил его вниз. Юра обернулся: внизу стоял проводник.

– Ваш билет?! – спросил он скрипучим голосом.

– Билет? – переспросил Юра. – Билет, дяденька, сейчас… – Он соскочил на пол и, не удержавшись, сел прямо на руки той тетки, что его заподозрила. Однако тут же от ее толчка отлетел в объятия проводника. – Сейчас дяденька… – трясущимися руками Юра стал шарить по своим карманам, одновременно раздумывая, как бы удрать.

– Смотри-ка, билет ищет, вот фокусник! – ехидно прошамкал старичок, сидевший рядом с теткой.

– Какой у него билет, в милицию его стащить нужно! – прошипела тетка. – Воровством занимаются, вещички тащут!.. Известно, сызмальства порченные!..

– Полно вам чушь городить! – заступился за Юру запасник в новенькой красноармейской форме. Он, видимо, ехал на фронт. – Чего ему у вас воровать-то? Картошку?

– Такой и картошку сопрет, не погнушается!.. Теперь картошка в цене!..

– Да что вы на мальчонку напали?! – прикрикнул на тетку запасник и спросил у Юры: – Куда едешь?

Юра хотел честно признаться, что едет на фронт, но побоялся. В дороге он уже не раз слышал, что таких ребят ловят и снова отправляют к родителям.

– Папу ищу… – соврал он. – Вот уж пятый месяц о нем ничего неизвестно…

– Так папа-то, наверное, на фронте?

– Ага… – кивнул головой Юра, а сам все продолжал рыться в карманах, выворачивал их и, наконец, жалобно взглянув на проводника, сказал: – Наверное, потерял… А может, там, на полке, оставил…

– Идем-ка со мной! – цепко схватил его за руку проводник. – Знаем мы вас!.. Таких каждый день в милицию пачками сдаем… – Он потащил парня в конец вагона и там посадил его рядом с собой на лавку.

Юра сгорал от стыда.

Каждый проходивший мимо считал своим долгом пристыдить его:

«Поймали! И поделом!» – говорили одни.

«Стыдно!.. Очень стыдно!..» – изрекали другие.

«Любишь кататься, люби и саночки возить!» – посмеивались третьи.

Только один подвыпивший старичок иначе отнесся к задержанному.

– Ты, малец, не горюй!.. Самое главное – не теряй духу!.. Вот поезд остановился, и ты, кузька-макузька, раз-два – и лататы! Что думаешь, он за тобой побежит? Не побежит! У него и без тебя хлопот полон рот. Ей-богу, не побежит!..

– Стар, а ума нистолечки нет! – перебила его старушка, видимо, жена. – Чему учишь? Для порядку надыть его задержать, родителей выписать. Батько-то есть?

– Нет, – чуть слышно сказал Юра.

– Сирота? – не отставала старушка.

– Нет, – пробурчал Юра.

– Отец, что ли, бросил и сбежал?

Дальше врать Юра уже не мог.

– Папа полковник… воюет, – сказал он, надеясь, что липкая старуха теперь от него отстанет. Но та все не унималась:

– Отец воюет, а ты к тете в мешок?

– Я в мешок не лазил! – поднял голову Юра. – Я к папе на фронт еду, воевать!..

Эти слова произвели на всех магическое действие. Пассажиры сразу прониклись к Юре симпатией.

– Батюшки, такое дите – и воевать!.. – ахнула тетка, та, что заподозрила Юру в воровстве.

– Вот, мать моя, не разобралась, кузька-макузька, мальца ни за что ни про что опозорила!..

Поезд замедлил ход, просвистел паровоз, зашипели тормоза, звонко цокнули, столкнувшись друг с другом, буфера, и поезд остановился. Проводник вывел Юру на платформу.

Вечерело. Мокрые снежинки садились на лицо, таяли и щекотали щеки.

– Аким Спиридонович! Мальчонку задержал! Безбилетный. На фронт едет, – рапортовал проводник начальнику поезда.

Начальник полез в свою сумку, достал телеграмму и прочел вслух: «волосы светлые». Он снял с Юриной головы шапку и пробурчал:

– Ишь, грязный какой, сам леший не разберет, ты светлый или темный.

– Темный! – Юра хотел добавить: «честное пионерское», но сдержался. – Правда, совсем темный!

– «Правда»! – передразнил его начальник, упорно вглядываясь в лукавые глаза. Юра не выдержал этого настойчивого взгляда и опустил глаза. – Постой, постой!.. Не жмурься! Открой глаза-то! Слышишь, что я тебе говорю, открой! – Тот открыл правый глаз, а левый прищурил. – Другой открой! – Юра открыл левый глаз и прищурил правый.

– Так и есть – разноглазый! Точно по телеграмме… Юрой звать?.. Железнов, Юрий?..

– Железнов… – чуть слышно сказал Юра и всхлипнул. Он понял, что врать уже бесполезно.

– Ну, пошли! – Крепко держа Юру за руку, начальник поезда повел его за собой. Вдруг его остановил какой-то высокий, широкоплечий мужчина; он стал жаловаться, что проводник не посадил его в вагон, и совал в руки начальнику поезда свои документы.

Юра оглянулся по сторонам, выдернул свою руку, пригнулся и бросился под вагон. Тут же позади него раздались крики: «Держи! Держи!» Свисток… Но Юра уже перебежал низкую платформу, нырнул под другой вагон, потом под третий и вскочил на подножку тормозной площадки вагона. Это был воинский эшелон, который медленно двигался в направлении Москвы.

Часовой свирепо взглянул на Юру, тот испугался, соскочил и упал на колени прямо в лужу.

Отплевывая грязь, Юра с трудом поднялся. Сзади кто-то подбежал к нему и, тяжело дыша, спросил:

– Ну как? Цел?

Юра обернулся. Около него стоял боец с винтовкой.

– Бок болит, – поморщился Юра.

– Бок, говоришь? – Боец наклонился над Юрой и стал его ощупывать. От него терпко пахло махоркой, будто его бороденка, усы и шапка были насквозь пропитаны махорочным дымом. – Сам до дому дойдешь? А то мне с поста отлучиться нельзя.

– У меня нету дома, – тихо сказал Юра.

– Нету дома? – удивленно повторил постовой. – А чего ж ты здесь делаешь? И зачем в эшелон на ходу вскакивал?

И Юра снова, как и в поезде, сказал неправду:

– Папу ищу. Военный он… В первый же день попал на фронт, и с того дня ничего неизвестно. Вот и еду в Москву к сестре. Может, она знает, где папа.

– Эх, глупыш, глупыш! – боец похлопал Юру по плечу. – Да где же ты его в такой заварухе сыщешь? – И подумал о своих оставшихся дома пятерых ребятах. Он обнял Юру за плечи и повел к своему посту – к платформам. – Как тебя звать-то?

– Юра.

– А фамилия?

– Фамилия?.. – повторил Юра. И назвал первую пришедшую ему в голову фамилию одного из товарищей по школе: – Рыжиков.

– А моя – Гребенюк. Вот и познакомились!

От душевной теплоты, которую проявил к нему этот чужой человек, Юре стало стыдно за свое вранье. И он торопливо рассказал Гребенюку, как к нему в вагоне отнеслись пассажиры и как его высадили. От обиды за себя и от пережитых волнений Юра вдруг заплакал. Гребенюк еще крепче прижал его к себе.

– Ты чего, сынок, о папе горюешь? – спросил он. – Найдем твоего папу!.. – Они прошли вдоль платформы к товарным вагонам, и Гребенюк постучал в дверь одного из них.

– Это ты, Фотич? – послышалось из-за двери.

– Я! – отозвался Гребенюк. И большая дверь поползла вправо. – На, прими паренька!

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Несмотря на ранний час, аэродром в это дождливое утро жил боевой жизнью: самолеты шли на старт; взад и вперед мчались бензозаправщики, разбрызгивая лужи.

Промокшие под дождем, Аня и Тамара стояли на посадочной площадке, ожидая «девятку». Сквозь пелену дождя они разглядели идущие на посадку У-2. Аня вздернула кверху белый флажок.

– Вера! – радостно вскрикнула Тамара и побежала к приземлившемуся самолету.

Не успел еще самолет остановиться, как она вскочила на крыло и, уцепившись за борт, стала размахивать письмом.

– От кого? От Стропилкина? – спросила Вера, стараясь перекричать гул мотора.

– Нет! – Тамара замотала головой.

– От кого же? – Вера нагнулась и выхватила у нее письмо. Она узнала руку отца. – Папа!.. Папа пишет!.. – Сдернув зубами перчатку с правой руки, Вера оторвала край размокшего конверта и, не вылезая из самолета, стала читать.

Ее глаза бегали по строчкам расползающихся от капель дождя фиолетовых букв. «Он был здесь! – думала она. – Сегодня идет в бой!.. Наверное, уже в бою!.. Так и не увиделись…» Из ее глаз потекли слезы.

Тамара, нагнувшись через борт, рукой дотронулась до мокрого лица подруги.

– Ну, чего?.. Чего разнюнилась? – Она подхватила Веру под мышки и потянула вверх. – Вылезай!.. Пойдем скорее в палатку… Там еще что-то есть!.. Отец подарок тебе оставил, большую коробку. Наверно, с конфетами.

– Тамара, милая, я так рада!.. – Вера высвободилась из ее объятий.

– Так радуйся! А ты плачешь… – Тамара встряхнула Веру за плечи. – Эх ты, товарищ летчик!

Вера сунула письмо в карман и соскочила с самолета.

– Где же ты вчера застряла? – спросила Тамара. – Чего только о тебе не передумали! Командир даже фронт запрашивал.

– Армия документы задержала. А вечером начался такой ливень, что никак нельзя было вылететь. Только сегодня на рассвете еле-еле поднялась.

– Здорово болтало?

– Порядочно… Устала я.

– Это плохо. Похоже, что снова лететь придется. – Тамара взяла ее под руку. – Сегодня чуть свет нас созвал командир и сказал, что фашисты со стороны Рузы наступают на Звенигород. Танки уже у Локотни. Там пробка. Нам приказано разбомбить их.

– Нам? Разбомбить? – удивилась Вера.

– Ага! – Тамара кивнула головой. – Сейчас техники подвеску бомб делают. Навесим бомбы и полетим… А сейчас беги к Кулешову, он тебя ждет. – Выдернув из кармана носовой платок, она вытерла мокрое Верино лицо. – А я пойду готовить свою «семерку».

Вера пошла прямиком по грязи и думала о том, что ответит отцу: «Напишу ему, чтобы он мне как-нибудь намеком дал понять, где находится его дивизия. Ведь я и сама могу к нему прилететь. Летаю же я по армиям…»

– А, Железнова, здравствуйте! – приветствовал ее вышедший из палатки Кулешов. – Идите побыстрее, небось насквозь промокли. – Он приподнял мокрое полотнище и пропустил Веру в палатку. – Снимайте скорее шлем и куртку и садитесь вот сюда, к печке.

Вера сняла куртку, стянула сапоги. Расстегнула комбинезон, но никак не могла из него высвободиться: уж очень он задеревенел, да и озябшие руки не слушались. Вошедший в это время комиссар помог Вере снять мокрую одежду и усадил ее на разбитую табуретку.

– Придется ей, Федор Федорович, часок-другой вздремнуть, – сказал Рыжов. – Спать небось хочешь, товарищ Железнова?

– Нет, товарищ Рыжов, не хочу. Вот есть хочется!

– А, это можно! – Кулешов крикнул: – Грибов!

– Я, товарищ командир! – прогремело из палатки, и перед ними появился рослый солдат.

– Принеси-ка хорошую порцию завтрака! – Переждав, пока солдат повторил приказание и вышел, Кулешов снова обратился к Вере: – Так вот что, Железнова, пока вы будете отдыхать, ваш самолет заправят, снарядят. Вы полетите бомбить врага. – Он повернул голову и посмотрел на Веру. Та в ответ кивнула головой. – Задача для вас новая и почетная. Я вас проинструктирую и поведу сам. Вы полетите в звене Урванцева.

Кулешов объяснил обстановку и стал пристально рассматривать карту.

По палатке монотонно барабанил дождь. Потрескивали в печке дрова.

– Товарищ подполковник, – обратилась к Кулешову Вера, – разрешите мне лететь сейчас. Я не устала! Вот, честное слово, не устала!..

– Нет, Железнова, нельзя! Вам надо поспать.

В это время Грибов принес два котелка – один с гречневой кашей, другой с чаем – и большой кусок хлеба, на котором лежало несколько кусков сахару и квадратик масла. Он быстро выложил кашу в эмалированную чашку и козырнул:

– Товарищ Железнова, кушайте на здоровье!..

– Да, да, Железнова, не стесняйтесь, ешьте и ложитесь вот на мою кровать, – Кулешов показал на топчан. – Учтите, работа будет напряженная. Летать придется не один раз, а столько, насколько сил хватит. – И он вышел из палатки.

Вера поела и легла. Грибов набросил на нее шинель командира, и она укрылась ею с головой. Под сухой шинелью было тепло и глухо, только где-то вдалеке слышался грохот артиллерии… Через несколько минут Вера уже спала.

Ей приснилось то, о чем она думала перед сном: вот она вместе с отцом летит на двухместном У-2. Отец ведет самолет, он уверенно и правильно делает развороты. Они летят над его дивизией. Отец показывает ей позиции, рассказывает о себе, о боях, в которых участвовал. Но вдруг самолет тряхнуло, и он стал стремительно падать вниз. Напрягая все мускулы, Вера старалась удержаться за руку отца…

– Железнова, что с вами? – Грибов теребил ее за плечо. – Куда шинель-то тянете? – Вера открыла глаза. Не соображая, в чем дело, приподнялась на локте, отбросила рукой нависшие над глазами волосы и снова легла. – А вам уже пора вставать, – опять услышала она тот же басовитый голос Грибова. Вера протерла глаза. Перед нею стоял Грибов, держа в руках комбинезон.

– Вот принес вам сухой комбинезон и погрел его около печки, а ваш до сих пор еще мокрый.

– Дождь идет? – потягиваясь, спросила Вера.

– Стих немножко, только моросит. Погоды сегодня так, видно, и не будет. – Грибов положил одежду на табуретку и, захватив пустые котелки, вышел.

За палаткой послышались голоса Кулешова и Рыжова. Вера быстро вскочила, надела комбинезон и натянула сапоги.

– Ну как, Железнова, отдохнули? – войдя в палатку, спросил командир. Он повесил мокрое кожаное пальто на воткнутую в землю рогульку, заменяющую здесь вешалку, отстегнул пояс с пистолетом и сумкой и положил на постель. Потом подошел к столу, развернул большой планшет и склонился над картой. Он вымерял по ней циркулем расстояние, что-то подсчитывал, водил по карте толстым карандашом, а потом медленно почесывал им лоб.

Ему было над чем подумать! Ведь предстояло на старых У-2 выполнить сложную боевую задачу: разбомбить гитлеровские танки так, чтобы ни один из них не сдвинулся с места!.. В ушах Кулешова еще звучали слова командующего Военно-воздушными силами фронта: «…Проселки развезло, речонки вспухли, у фашистских танков – единственный путь на Звенигород. Беспрерывные дожди сковали нашу боевую авиацию, и теперь вся надежда только на вас! Вы, конечно, больших дел не сделаете, но своими внезапными, терроризующими налетами задержите немецкие танки на сутки, а то и на двое. Там, глядишь, облака немного поднимутся, и тогда мы выпустим наши штурмовики и бомбардировщики…»

«Больших дел не сделаете!..» – Кулешов вспомнил гражданскую войну. Тогда он бомбил белогвардейцев на плохих самолетах. – «Больших дел не сделаете?» – мысленно повторил он. «Нет, сделаем! – ответил он. – Да еще как сделаем!.. Обработаем фашистов так, что все к месту прилипнут!»

На чистом листе бумаги он ставил отметки. «Первую группу самолетов я поведу сам, вторую – Рыжов. Потом, вот на этом рубеже, мы разобьемся на более мелкие группы. А здесь, – он остановил карандаш восточнее Локотни, – полетим парами. И будем долбить до тех пор, пока у нас хватит сил!» – Он выпрямился и, улыбнувшись Вере, махнул кулаком:

– Долбанем?

– Долбанем, товарищ командир! – весело ответила Вера.

– Вдребезги разобьем их?

– Вдребезги!

– И точка! – Кулешов провел по карте красную линию на Звенигород, а у надписи «Введенское» повернул карандаш на запад и повел эту линию по лесу, немного севернее дороги, на Рузу. У деревни Локотня он нанес несколько стрелок, указывающих на юг, обозначил разворот и потянул красную линию прямиком на аэродром.

– Я назначил Урванцева командиром вашего звена, и вы должны ему беспрекословно подчиняться! Он хороший парень, из него будет прекрасный летчик-истребитель, – не отрываясь от карты, сказал он Вере.

– Если он хороший, почему же его не направили в летную школу?

Кулешов строго взглянул на Веру.

– Бывают разные обстоятельства, ни от него, ни от нас не зависящие, – сказал он.

Вера почувствовала, что допустила бестактность, и сконфузилась. Она нерешительно шагнула к столу.

– Садитесь, Железнова, сюда. – Кулешов пододвинул Вере табуретку и подал ей чистую карту. – Нанесите на эту карту задачу и маршрут.

Сделав последний синий кружок на карте, Вера задумалась. У нее возникло желание в свой первый бой пойти коммунисткой. Достойна ли она этого? Ей вспомнилось, как она спрашивала совета у отца, когда вступала в комсомол, и как ответил отец: «Если ты чувствуешь себя честной, правдивой и до последнего дыхания преданной своему народу, своей Родине, то ты – комсомолка…»

Задумавшись, Вера даже не заметила, как Кулешов вышел из палатки, не видела, как вывалился из печурки чадный уголек и едкий дым стал подползать к ней.

Вошедший в палатку Рыжов бросил уголек обратно в печурку и удивленно посмотрел на Веру.

– Что с тобой, Железнова? – спросил он.

Вера вздрогнула. Она не слышала, как он вошел.

– Да так, задумалась, Петр Алексеевич…

– О чем же?

Вера нерешительно посмотрела на Рыжова: сказать или нет.

– Можно мне с вами посоветоваться? – наконец спросила она.

– Ну конечно, Железнова, – ответил Рыжов. – Буду рад, если смогу помочь тебе.

– Видите ли… Я бы хотела вступить в партию… Могу ли я?.. – сбивчиво проговорила Вера и от волнения крепко, до боли в пальцах сжала в руке карандаш.

– Ах вот оно что!.. – Рыжов подошел к Вере и положил руку на ее плечо. – Можешь!.. Хорошая будешь коммунистка. – Вера посмотрела на него радостными глазами. – Заявление написала?

– Нет еще… Просто так думала… И потом надо найти поручителей…

– Я за тебя поручусь!.. Пиши.

Черная, залитая дождем земля сверху казалась лакированной. Изнуренные кони с трудом тащили орудия по разбитой дороге. За ними, оставляя сизый дымок, медленно двигались «катюши» и тяжелые грузовики. Веру возмущало, что такое новое, такое могучее оружие задерживают. Ей хотелось крикнуть: «Что вы смотрите, артиллеристы! Пропустите „катюши“! Но она тут же убедилась, что артиллеристы ни при чем: на узкой дороге свернуть было некуда, кругом грязь и вода. Она в досаде покачала головой и прибавила газу, догоняя самолет Урванцева.

Порывистый ветер бросал его самолет из стороны в сторону. Но ей показалось, что Урванцев ведет его небрежно, со своей обычной ухарской бесшабашностью.

«Так и звено поведет!.. Какой из него командир? – подумала она. – Лучше бы назначили Тамару!..»

Внизу сквозь пелену дождя, словно за рябым стеклом, показалось Введенское. Пролетев над перекрестком дорог, Кулешов резко повернул свой самолет в ту сторону, откуда доносилась канонада.

Под самолетами простиралось желтое поле. На нем большими темными пятнами обозначались артиллерийские окопы. В окопах вспыхивали огненные языки.

По проселку с горы мчались двое конных; оврагом, в сторону передовой, тянулась пехота; из кустов взвивалось вверх пламя минометов. Черными мохнатыми комьями взлетала при разрывах земля. Чем ближе самолеты подлетали к переднему краю, тем больше становилось черных летящих комьев.

Вера увидела длинный ряд окопчиков, к которым тянулись блестящие от дождя тропки. В одном из них были люди в шинелях и кожаных пальто. Вера поняла, что это командный пункт, а люди в кожаных пальто – командиры, руководящие боем.

«Вот и папа, наверное, так стоит где-нибудь под дождем…» Она даже не предполагала, как близка от истины. Действительно, внизу, в этом окопчике, теперь уже оставшемся далеко позади, командовал боем ее отец…

Кулешов стал набирать высоту. Поле помутнело в сизой сетке дождя. Вера впервые перелетала днем линию фронта и теперь, каждую минуту ожидая появления врага, испытывала какое-то необычное напряжение.

Пролетев еще километра два вслепую, Кулешов снизился и повел отряд летчиков над лесом. Вот он качнул свой самолет – это означало «Внимание!», – потом качнул еще дважды и круто повернул налево.

Вера развернулась и оказалась справа от Урванцева. Внизу, впереди себя, она увидела что-то вроде просеки. Но это была не просека, а забитая танками, артиллерией и пехотой дорога. Здесь они должны атаковать врага. Вверху слева блеснул разрыв, потом второй. Верино сердце застучало гулко и часто, нервы напряглись до предела.

Вера последовала за Урванцевым вправо, на ось дороги. Оказавшись над танками, она рванула рукоятку сбрасывателя бомб и почувствовала, как подпрыгнул, освободившись от груза, самолет. Внизу один за другим гулко загрохотали разрывы.

Уходя от зенитного огня, Вера круто развернула самолет налево и, навалившись на борт, посмотрела вниз, туда, где еще взрывались и пылали танки, выбрасывая вверх черный, густой дым.

На аэродроме девушки бежали за Вериным самолетом до самой заправочной площадки. На бегу они ее о чем-то спрашивали, что-то кричали. Всем хотелось знать, как она себя чувствует, что испытала, как вел себя самолет. И когда, вырулив самолет на стоянку, промокшая насквозь, Вера спрыгнула на землю, девушки подхватили ее под руки и повели в палатку.

В палатке сидела Тамара и сушила перед печуркой ноги. Увидев Веру, она вскочила и, как была босая, бросилась ей навстречу, обняла и расцеловала.

Валя и Гаша стащили с Веры сапоги и комбинезон.

– Грейся, сушись, Верушка!.. – говорила Тамара. – Ведь скоро снова лететь.

Вере сунули в руки кружку с горячим чаем и ломоть хлеба с салом.

Сквозь трескотню самолетов с аэродрома донесся крик: «Сергеева, Борщева!»

– Ну, девчата, нам пора, – сказала Валя.

Схватив планшет, она кивнула Гаше:

– Идем скорей!.. – и выбежала из палатки.

Гаша пожала подругам руки, улыбнулась и бросилась за Валей.

– Ни пуха ни пера! – крикнула им вдогонку Вера.

Было слышно, как шлепает грязь под их ногами, как удаляются их шаги, как, взяв старт, еще сильнее застрекотали самолеты.

Наконец все стихло.

Девушки переглянулись.

– Подполковник снова полетел, – сказала Вера.

– Говорят, у него погибла семья.

– Я тоже слышала об этом…

В соседней палатке внезапно грохнул хохот.

– Чего они ржут? – удивилась Вера: таким неуместным казался сейчас этот хохот.

– Пусть себе ржут на здоровье! – сказала Тамара, болтая босыми ногами перед раскрытой дверцей печурки.

Когда хохот наконец стих, до них донесся голос Урванцева. Костя рассказывал о своем полете, изрядно прибавляя к тому, что было на самом деле.

– Смотри, как врет! – возмутилась Вера.

– Не обращай внимания!.. – отозвалась Тамара. – За то, что сегодня сделали, ему можно простить. Вот мы с тобой на радостях слезу пустили, а он веселится и других веселит. Он уже там был, и ему не так страшно во второй раз лететь. А они не были и, конечно, боятся. Костя старается поднять их настроение и этим невольно, может быть, сам того не зная, вселяет в них бесстрашие, а это, Верушка, для них сейчас необходимо. Ты заметила, как грустно посмотрела на нас Гаша, уходя? Если бы мы с тобой шутили, как Костя, она, может быть, пошла бы на старт веселее…

– Не знаю, может быть, ты и права… – Вера хотела еще что-то добавить, но услышала гул подлетающих самолетов. – Возвращаются?

Рокот самолетов становился все слышнее. Тамара поднялась:

– Это, наверное, Рыжов летит… Одевайся, Верушка. Пора и нам.

Во время второго вылета звено вел Урванцев. Вера была замыкающей, она летела позади Тамары. По-прежнему моросил мелкий дождь, и промозглый ветер пробирал до костей. Справа туман сгущался, надвигались сумерки.

Так же, как раньше Кулешов, Урванцев вывел звено на дорогу, в самое столпотворение, туда, где под их самолетами суетились, пробиваясь вперед по обочинам, большие группы солдат, где тракторы стягивали с дороги дымящиеся, обгорелые танки, а из лесу на дорогу выползали новые танки и направлялись к передовой.

«Вот бы их здесь и пригвоздить!..» – подумала Вера и, несмотря на огонь вражеских зениток, повела свой У-2 прямо на колонну танков.

Сосредоточив все свое внимание на этой цели, Вера не заметила, как самолет Тамары качнулся от разрыва снаряда и, отвалив налево, скрылся за пеленой дождя. Она не видела также, как сбросив свои бомбы прямо на цель, Урванцев петлял среди разрывов.

Вера потянулась к рукоятке сбрасывателя, но вдруг ей обожгло левую руку, судорога пробежала по телу, и, не отдавая себе отчета, она потянула рычаг управления к себе. Самолет вздрогнул, рванулся вверх и потом как будто сам круто отвалил вправо.

Боль в руке нарастала. Вера чувствовала, как под рукавом ползет теплая струйка крови. Стараясь не думать об этом, она поглядела вниз. Дороги уже не было видно, только лес простирался внизу. Справа, за стеклянной завесой дождя, словно далекая тень от ее самолета, тем же курсом летел другой У-2.

«Кто это?» – подумала Вера. И тут вспомнила, что сбросила не все бомбы. Чувство стыда и досады охватило ее.

Несмотря на то, что кровь уже ползла под перчаткой и текла по пальцам, она повернула свой самолет назад к дороге, туда, где больше всего было фашистских войск и танков. Ее бомбы угодили в самую гущу врагов…

Весь огонь их зениток теперь направился на ее самолет. Острая боль пронзила бедро. Перед глазами зарябили разноцветные круги… Вера чувствовала, что раненые рука и нога деревенеют и уже не слушаются ее разума и воли. А подбитый самолет, как назло, туго поддавался управлению. Он шел боком над лесом, упорно поворачивая в стан врага.

Что было силы Вера нажала здоровой ногой на педаль, но педаль не пошла вниз. Упершись лопатками в спинку сиденья, превозмогая боль, от которой темнело в глазах, она надавила на педаль. Перебитый трос лопнул, нога сорвалась и с силой ударилась о перегородку. Самолет резко бросило влево.

Ужас охватил Веру. Ей грозило самое страшное – попасть в плен… Рука невольно легла на кобуру, но Вера тут же остановила себя: «Надо попытаться дотянуть до своих!.. Попытаться!.. Может быть, еще удастся… Может быть…»

Но самолет терял высоту и несся прямо на лес.

Вот промелькнула роща, прогалина, потом другая… Задевая хвостом верхушки деревьев, машина вдруг резко нырнула вниз. Едва Вера выключила газ, как самолет ударился о землю, подскочил, потом ткнулся носом в землю и повалился набок.

Когда Вера очнулась, первое, что она услышала, было громкое тарахтение самолета.

«Наш или фашист?..» – подумала Вера. Она выхватила пистолет и хотела выбраться из самолета, но окаменевшее тело ей не подчинялось. Закусив до боли губы, она схватилась за борт и, вцепившись в него, снова попробовала подняться, опираясь на здоровую ногу. Однако невыносимая боль охватила ее, и она, обессилев, снова упала на сиденье.

Вскоре она услышала, как хрустит под чьими-то ногами валежник. К ней бежали.

– Стой! – крикнула Вера и вытянула вперед дрожащую руку с пистолетом. – Стой! – и выстрелила в ту сторону, откуда доносились приближающиеся шаги…

Напрягая последние силы, она выпрямилась во весь рост, со стоном перевалилась через борт и упала на мокрую землю.

– Стой!.. – прохрипела Вера, уже теряя сознание и судорожно шаря рукой по земле, пытаясь нащупать выпавший из рук пистолет.

– Железнова! – крикнул Урванцев, светя перед собой фонарем. – Это я!..

Но Вера уже ничего не слышала.

Урванцев опустился около нее на колени. Он осторожно стал ощупывать ее окровавленную руку.

– Сердце мое!.. – шептал он при этом. – Ну как же так? Куда же тебя, сестренка, ранило?

Вдруг Вера пришла в себя. Она приподнялась, опираясь на локоть, и застонала.

– Вера Яковлевна, это я… Я… Костя Урванцев… Узнаешь?

– Костя!.. – Вера вздохнула с облегчением, и голова ее медленно опустилась на землю.

Урванцев торопливо разрезал рукав ее комбинезона и теплой фуфайки, приподнял Верину руку и положил на сумку. Кровь темной струйкой змеилась по руке. Костя вытащил из кармана индивидуальный пакет, зубами рванул серую оболочку, наложил на рану подушечки и забинтовал.

– У меня в кабине два пакета, – хрипло проговорила Вера.

Костя полез в самолет. Вера перебирала здоровой рукой пуговицы комбинезона, но никак не могла расстегнуть промокшую одежду.

– Зачем расстегиваешь? – Костя осветил фонарем бледное лицо Веры.

– Нога… – Вера показала на бедро. – Там больно…

– Нога? – переспросил Урванцев. Он дотронулся до нее, но Вера оттолкнула его руки.

– Расстегни только комбинезон, а потом я сама, – попросила Вера.

Но Костя не послушал ее. Ему удалось наконец распороть ножом штанину до самого пояса.

– Костя, я сама!.. Нехорошо… Дай мне пакет… – прерывающимся от боли голосом говорила Вера.

– Не надо стесняться!.. Я ведь должен тебе помочь… – Костя обнажил ногу. – Согни-ка ногу…

Он ловко подхватил ее ногу под колено, и нога сама послушно согнулась, но это причинило Вере такую боль, что она чуть снова не потеряла сознание. Рана от разрывной пули кровоточила на ее бедре.

Урванцев быстро забинтовал рану и, опустив штанину, перевязал ногу еще в нескольких местах.

– Вот и все!.. – сказал он, заглядывая в глаза Вере, которая теперь уже не сдерживала своих стонов. Не поднимаясь с колен, он выпрямился и огляделся кругом. – Теперь задача: как нам с тобой подняться?.. Ведь уже ничего не видно. – Костя на мгновение задумался, потом вскочил, взял Веру на руки и положил ее под деревом на свою куртку. – Полежи здесь. Я сбегаю к самолету, обмозгую. – И он скрылся за темной шапкой куста.

Веру то бросало в жар, то бил озноб, лицо покрывалось холодным потом.

Вдалеке грохотала канонада. Казалось, этот грохот с каждой минутой приближается. Наконец рядом захрустел валежник, и слабый свет фонарика пронизал вечернюю тьму.

– Ну что? – спросила Вера.

– Ни зги не видно. Придется ждать рассвета, – ответил Костя, подойдя к ней.

Вера застонала.

Урванцеву стало не по себе.

– Что, Вера Яковлевна? – нагнулся он к ней. – Плохо тебе?

– Да, – чуть слышно проговорила она.

Костя заволновался еще больше. В его голове рождалось много планов, как вылететь отсюда, но все они были неосуществимы, и он сам их отвергал. Вдруг ему послышалось, что где-то неподалеку простучал пулемет. «Неужели фашисты?» – Костя обернулся в ту сторону и напряг свой слух. Он услышал, как фыркнула лошадь. Затем явственно донеслось глухое постукивание колес. Костя бросился вперед и притаился в кустах около дороги, держа наготове пистолет. Мелькнула мысль повернуть подводу обратно и отправить на ней Веру.

Урванцев до боли в глазах всматривался в темноту, но на заросшей лесной дороге ничего нельзя было разобрать.

Лишь по скрипу колес да по посапыванию лошади можно было предположить, что кто-то едет на подводе. Когда подвода поравнялась с Костей, он крикнул:

– Стой!.. Куда едешь?

С подводы спрыгнули, и, как показалось Косте, там был не один человек.

– Домой… – спокойно ответил мужской голос.

– А откуда? – Костя подошел к подводе и, взяв лошадь под уздцы, остановил ее.

– Оттуда… – отозвался из темноты другой мужской голос. – Хотели через фронт пробраться, да не удалось. Вот обратно едем… Анисим, трогай!

– Погоди, Анисим! – Костя еще крепче вцепился в узду лошади.

Ему показалось, это этот невидимый ему человек соврал, что фронт вовсе не там, откуда шла подвода, потому что в той стороне было относительно тихо. Костя запустил руку под брезент, покрывавший подводу, и нащупал мешок – как будто с мукой, другой поменьше, сыроватый, – видимо, с солью. За ними были еще мешки и небольшой, сундук.

– Запасливый, – сказал Костя и осветил фонариком подошедшего к нему человека. – Корову фашистам, что ли, отдал?

– Почему отдал? Отняли, – ответил тот.

– А это кто? – Костя перевел луч фонарика на женщину, повязанную большим серым в клеточку платком. Она показалась ему совсем молодой.

– Жена…

– Жена-а? – повторил Костя и снова навел луч света на мужчину. – Оружие есть?

– Какое у нас оружие? – ответил мужчина. На его давно не бритом лице под черными мохнатыми бровями блестели беспокойные глаза.

– Руки вверх! – скомандовал Костя.

– А ты кто такой, дорогой товарищ? – спокойно спросил мужчина. – Если ты советский человек, то тебе нечего нас бояться. Мы тоже советские.

– Врешь! Если бы ты был советский человек, то не бежал в тыл врага. Выкладывай оружие!..

– Слушай, товарищ! – Мужчина отступил на несколько шагов назад. – Если бы мы были враги, то, наверно, трое-то как-нибудь с тобой справились. Лучше скажи: что тебе нужно?

Костя не поверил ему, но необходимость поскорее оказать Вере помощь заставила его рассказать правду.

– Раненая летчица?.. – переспросил мужчина. – Надо помочь! – И он крикнул в темноту: – Маруся, Анисим, пошли!..

– Анисим пусть подводу поворачивает, – сказал Костя, – мы и без него справимся.

– Назад мы, товарищ, ехать не можем, – возразил мужчина.

– Как же можете? – вскипел Костя. – Куда же вы везти хотите? К фашистам, что ли? Поворачивай, Анисим!

Анисим прикрикнул на лошадь, вожжи шлепнули по ее мокрым бокам. Телега скрипнула, и лошадь, хлюпая копытами, потащилась вперед. Костя не трогался с места, ожидая, когда подвода вернется обратно. Но она не вернулась. Проскрипев еще немного, она остановилась.

– Что случилось, Анисим?! – крикнул Костя.

– Да вот, заело!.. Вожжу колесом закрутило, – послышался приближающийся голос Анисима. – Несите ее сюда. Я вас проведу…

Ответ Анисима показался Косте подозрительным. «Если вожжу колесом закрутило, – раздумывал он, – так зачем же он сюда идет? Раскручивал бы. А если раскрутил, тогда почему не поворачивает?..» – и, решив проверить сам, быстро зашагал навстречу Анисиму.

– Ну держись, если соврал! – зло крикнул ему Костя и потряс пистолетом.

– Да мы хотим вам помочь. Несите скорее сюда вашу летчицу, и поедем! – ответил Анисим. – А то, слышишь, пальба приближается. Чего доброго, фашисты схватят!

Но Костя уже подошел к подводе, нащупал вожжи, привязанные к телеге, и убедился, что Анисим соврал. Тут он окончательно решил, что это враги, их надо перестрелять, подводу забрать и самому вывезти на ней Веру.

– Предатели! – прохрипел Костя и, вскинув пистолет, навел его на возчика.

Но кто-то сзади схватил его за руки, и пули прошли по земле.

– Сволочи! – взревел Костя. Стараясь освободиться, он присел и рванулся изо всех сил.

Но на него тут же навалился Анисим. Они вдвоем с чернобровым повалили Костю на землю. Скрутили ему руки назад и придавили лицом к земле.

– Слушай, летчик! – заговорил чернобровый. – Что ты с ума сошел, что ли? Если бы мы были враги, то пустили тебе сейчас пулю в затылок. Мы – настоящие советские люди и хотим спасти тебя и летчицу. Назад нам ехать нельзя. Мы можем только взять вас с собой и передать партизанам.

Он освободил Костю, и тот сел, растирая онемевшие руки.

– В тыл к врагу не могу… – ответил Костя, стуча зубами от пережитого волнения. Доводы чернобрового показались ему убедительными, и он перестал опасаться этих людей. – У меня самолет… Как же быть с ним?.. Не уничтожить же?!

– Если не можешь лететь, значит, надо уничтожить. – Чернобровый помог Косте встать, похлопал его по плечу. – Эх ты, дурачина!..

– Лететь-то я могу, да подняться в этой темени невозможно. Взлета не видно… Нужно рассвета дожидаться. А дожидаться, выходит, опасно… Пойдемте со мной к самолету, может, на месте что-нибудь придумаем, – предложил Костя.

Мужчины отправились с ним, а женщина осталась у подводы.

Когда они подошли к самолету, Костя поставил у пропеллера Анисима и велел ему курить. А сам, светя перед собой фонариком, зашагал вместе с чернобровым мужчиной, беспрестанно оглядываясь на огонек цигарки.

– Кажется, я придумал! – радостно воскликнул Костя.

Далеко за полночь в кабинет командующего фронтом вошел командир для поручений. Над большим, стоящим посередине комнаты столом изучали обстановку по карте командующий фронтом, член Военного совета и начальник штаба фронта. Член Военного совета подошел к порученцу, взял у него шифровку. Машинально поглаживая щеку, он стал читать копию донесения, адресованного командующему ВВС. Кулешов доносил о выполнении задачи и о понесенных потерях: «…Летчик Жаров сбит в районе энской СД и сгорел вместе с самолетом; летчица Астахова скончалась от ран; летчики Урванцев и Железнова не вернулись с задания. Розыск их продолжается…»

Член Военного совета еще раз перечитал донесение и положил его на стол. Командующий сосредоточенно смотрел на карту, он изучал положение вражеских войск и старался найти такое решение, которое дало бы возможность задержать гитлеровцев, не вводя оперативных резервов. Он пробежал глазами телеграмму и снова стал всматриваться в карту. Взгляд его задержался на красной скобке, которой была обозначена дивизия Щербачева, оборонявшая все тот же рубеж.

– Дерется стойко! – Командующий показал присутствующим на шифровку. – Об этом Железнову сейчас говорить не надо.

И он написал на шифровке: «Прошу полковнику Железнову пока ничего о дочери не говорить. Скажу сам. Полковнику Алексашину: затребовать материал для награждения летчиков. Подвиг беспримерный».

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Готовясь к генеральному московскому контрнаступлению, командование армии в конце ноября вывело обескровленную дивизию генерала Щербачева во второй эшелон для пополнения. Воспользовавшись этой передышкой, командующий наконец уговорил Щербачева лечь в госпиталь и вместо него временно назначил Железнова. Добров оскорбился и подал рапорт о своем откомандировании. Но командарм оставил его в прежней должности и отпустил на несколько дней по личным делам в Москву.

Пока дивизия шла в леса под Кубинкой – в район сосредоточения, полковник Железнов и комиссар дивизии полковник Хватов отправились в резерв командиров и в запасной полк, чтобы отобрать пополнение командного и рядового состава.

Не успели они появиться в штабе начальника резерва, как к ним пришли майор Карпов и военинженер 3 ранга Валентинова, они просили Железнова взять их к себе в дивизию. Яков Иванович согласился, но с тем условием, чтобы Карпов еще на недельку остался в резерве и подлечился после ранения, а за Валентиновой обещал заехать на обратном пути из запасного полка.

Пополнение запасного полка выстроили в поле в линию взводных колонн. Строй оказался таким длинным, что его пришлось завернуть углом. Когда Железнов вместе с Хватовым и командиром полка обходили строй, они увидели в первой шеренге стоявших рядом Кочетова, Трошина и Подопригору. Прозвучала команда «Вольно!» – и они вырвались из строя и подбежали к Железнову.

– Здравствуйте, товарищ полковник! – приветствовал Железнова Трошин.

– Значит, вместе будем воевать? – спросил Кочетов, он хотел добавить еще что-то более задушевное, но не нашел нужных слов.

– Прошу, товарищ полковник, нас всех троих назначить в одну роту, – попросил Филипп.

– Мы, товарищ полковник, здорово вместе сработались.

– Обязуемся робить на «отлично»! – звонко выкрикнул давно порывавшийся что-нибудь сказать Подопригора.

Фоме Сергеевичу понравились эти веселые и бравые солдаты, он угостил их папиросами.

– Наша дивизия хорошая, боевая, – сказал Хватов и, подавая Трошину спички, глянул на него о хитрецой. – И нам нужны бойцы опытные и храбрые…

– Не беспокойтесь, товарищ комиссар, не подведем! – заверил Трошин.

– Что ж, товарищ полковник, – обратился Хватов к Железнову, – пожалуй, можно их записать. Не подведут?

– Будьте в надежде, товарищ комиссар! – выкрикнул Николай. – Мы все трое, как один.

– А если один?.. – Хватов обвел их взглядом.

– Если останется один, то будет биться за троих, – ответил Подопригора.

В это время в разговор вмешался высокий, худощавый неуклюже одетый пожилой боец.

– Товарищ полковник! – обратился он к Железнову. – Я требую отправить меня на фронт, но этой чести меня лишают. Я протестую и прошу вашей защиты!

– Наверное, не позволяет здоровье? – Хватов участливо посмотрел на сутуловатую фигуру Кремнева.

– Здоровье? – стараясь принять бравый вид, удивился Кремнев. – Нет!

– Так что же?

– Видите ли, я профессор математики…

– Профессор – рядовым бойцом? – перебил его Железнов. – Нет, дорогой товарищ, это нельзя!

Но Кремнев горячо добивался своего:

– Что же, товарищ полковник, если я профессор, так, значит, не имею права с оружием в руках защищать свою Родину, свой родной город? Никто не имеет права лишить меня этого святого долга!.. Я прошу… Наконец, как гражданин требую!..

– Я вас понимаю и вами восхищаюсь, – приложив руку к сердцу, ответил Железнов. – Но – разрешить не могу!

Вокруг Железнова и Хватова постепенно собралось много бойцов, все они требовали, чтобы их отправили на передовую.

– А вот этого назначать в дивизию нельзя! – показав рукой на коренастого бойца, сказал Железнову Николай Кочетов. – Он – окруженец!..

– Ну и что ж, что окруженец! – горячо размахивая руками, отвечал тот. – Разве я по своей воле в окружение попал? В такой заварухе не один я был…

– Нет, один! Тогда, Григорий, из нашего расчета никто не потерялся! – тоже жестикулируя, кричал Николай. – Раненые и те из окружения выходили…

– Ну что ты на него взъелся? – Плечистый боец схватил Николая за руку. – Ну был он в окружении!.. А может быть, теперь, хлебнувши горя, еще злее драться станет?.. – И, не слушая доводов Кочетова, он браво стукнул каблуками, повернулся к Железнову: – Товарищ полковник, красноармеец Куделин желает обратиться к вам с просьбой…

– Товарищ полковник, мы все трое просим его не брать, – настойчиво протестовал Николай. – Первоначально надо его проверить: где он болтался эти пять месяцев?..

– Слушай, орел! – сказал ему Куделин. – Как ты можешь в такое время не доверять своему однополчанину? Нехорошо!.. Я с ним вместе выходил, он к нам присоединился под Селивановом. И он дрался, как подобает настоящему советскому воину…

– И чего ты, Мыкола, к ему причепывся? – вмешался Подопригора.

– Черт с ним, пусть идет! – согласился Филипп. – Только в наш расчет не надо…

Хватова в это время атаковал другой боец.

– Я киноактер. Вы видели картину «Ошибка инженера Кочина»?

– Видел.

– Тогда вы должны меня знать. Я там играл врага. Старался показать всю его отвратительную, хищническую натуру. А теперь хочу сам этого врага бить!..

– Но что ж поделаешь, товарищ, вам не разрешено сейчас ехать на фронт.

– Но ведь я был на фронте. Под Веневом ранен.

– Ну вот, поправитесь и тогда поедете на фронт. Понятно?

– Конечно, понятно. Но, товарищ комиссар, вы же сознательный человек и понимаете. – Артист прижал кулаки к груди. – Поверьте, не могу я здесь быть иждивенцем, когда Москва… понимаете, Москва в опасности!..

Не успел Хватов ответить артисту, как кто-то дернул его за рукав, и позади него раздался высокий женский голос:

– Товарищ полковник, к вам обращается снайпер Иванова! Меня назначают не на фронт, а в ПВО. А я прошусь на фронт!.. У меня под Волоколамском погиб брат… Я за него хочу отомстить!..

– Дорогая девушка, если вас назначают в ПВО, значит, так надо…

– Когда старший по возрасту разговаривает, – артист зло посмотрел на Иванову, – невежливо, девица, его перебивать.

Иванова залилась до ушей румянцем.

– Не девица, товар-рищ, а снайпер! – выпалила она.

Хватова и Железнова окружили таким плотным кольцом, что командир полка еле к ним пробрался.

– Товарищи красноармейцы! – крикнул он собравшимся. – В штабе есть дежурный штабной командир. К нему и прошу обращаться с просьбами. Он их запишет и мне доложит, а я потом вызову вас и разберусь с каждым в отдельности. А сейчас расходитесь, кто из строя – тому в строй, остальным – в расположение полка! Бегом марш!..

Однако никто не тронулся с места. Все выжидающе смотрели на Железнова и Хватова.

– Вы слышали мой приказ?! – сердито крикнул комполка.

Солдаты зашевелились и стали медленно расходиться.

– И вот так круглые сутки! – устало сказал комполка. – Где бы я ни появился, вереницей за мной ходят и все требуют: «Отправьте на фронт!» Глядишь, иному еще недели две нужно быть в батальоне выздоравливающих, а он скрывает, что раны у него еще не зажили, врет и прямо за горло берет. Ругают, даже «тыловой крысой» обзывают и все требуют, требуют… Некоторые сбегают на фронт! Мы уже теперь на всех выходах из Москвы к фронту, на всех железнодорожных станциях проверяем отправляемые на фронт формирования. И всегда среди них находим таких «беглецов» и пачками отправляем обратно в полк… Прямо измотали меня…

– Ничего, товарищ майор. Это очень хорошо!.. – Хватов похлопал его по плечу. – Это говорит о высоком моральном состоянии нашего народа…

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Назначенные гитлеровской ставкой сроки взятия Москвы уже прошли, а фашистские войска все еще сражались на тех же рубежах. То намечался прорыв в направлении Химок, то в стороне Серпухова затягивалась петля вокруг тульской группировки советских войск, то ожидались события в районе Ленино. Потом последовал нажим сосредоточенных сил гитлеровцев на Солнечногорск, но фашисты везде встречали упорное сопротивление, наталкивались на «дьявольское упорство большевиков», как писали они в своих донесениях.

3-я и 4-я танковые группы немцев, подвергаясь мощным контрударам подошедших из Резерва Ставки Верховного командования 1-й ударной и 20-й армий советских войск, застряли на рубеже канала Москва – Волга между Яхромой и Химками. 2-я танковая армия, не сумев взять стоявший насмерть город Тулу, устремилась на Рязань и Каширу. Там она была встречена советскими войсками 10-й армии и 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, тоже подошедшими из Резерва Ставки, остановлена и отброшена к Веневу.

Чувствуя, что на этих направлениях к Москве пробиться невозможно, гитлеровская ставка потребовала от командования ЦГА внезапным ударом вдоль Брянского и Минского шоссе «вонзить кинжал в сердце России».

Выполняя приказ фюрера, на рассвете 1 декабря 1941 года дивизии 4-й армии внезапно перешли в наступление на участке, где действовала 33-я советская армия. Воспользовавшись тем, что силы этой армии привлечены к левому флангу, моторизованная и танковая дивизии гитлеровцев форсировали на ее правом фланге реку Нару. Обтекая стоявшую против Наро-Фоминска дивизию полковника Новикова, они стремительно вышли на шоссе Наро-Фоминск – Кубинка, потом хлынули дальше к автостраде Минск – Москва и Брянскому шоссе, намереваясь по двум этим магистралям двинуться прямо на Москву.

Весь день 29 ноября части дивизии Железнова готовились к маршу. Яков Иванович вернулся к себе далеко за полночь, но спать не лег, а вызвал начальника штаба майора Бойко.

Выслушав доклад Бойко о готовности дивизии к маршу, Железнов не стал рассматривать принесенные им бумаги, а положил их на стол и продиктовал приказ. Этим приказом майору Карпову объявлялся выговор за то, что он в установленное время не отправил людей спать. В связи с этим начало марша переносилось на два часа позднее.

– За такое беззаботное отношение к бойцам нужно наказывать еще строже, – проворчал Железнов. – Ведь бойцам не придется спать завтра ночью: с марша – прямо на передовую!..

Железнов строго приказал Бойко самому отправляться спать. Когда дверь за ним закрылась, Яков Иванович позвонил Доброву и ему тоже предложил лечь спать. Только после этого он сел за стол и стал просматривать отложенные бумаги…

Ровно в шесть часов утра в избу к Железнову вошел адъютант. Он положил на стол дивизионную газету и стал будить комдива. Яков Иванович вскочил, сел на край походной кровати и, зябко поеживаясь и потирая руки, спросил:

– Пора?

– Пора, товарищ полковник.

– Неужели?.. Ужасно спать хочется.

– Еще бы!.. Ведь спали всего один час.

– Целый час?.. Прекрасно!

В избу ввалился ординарец Никитушкин с охапкой хвороста и котелками.

– Топить? – спросил Железнов.

– Так точно, товарищ комдив.

Никитушкин был старый воин. Он никак не мог привыкнуть к тому, чтобы обращаться по званию и, следуя привычке, усвоенной еще в гражданскую войну, обращался по должности.

На столе, попахивая керосином, лежала свежая газета, и Яков Иванович про себя похвалил Хватова: «Молодец, комиссар! Когда же он успел выпустить?»

– Хватов работает? – спросил по телефону Яков Иванович.

Дежурный телефонист ответил:

– Товарищ Хватов пятнадцать минут назад сказал, что ложится на полчаса отдохнуть. Позвонить?

– Нет, не надо. – Яков Иванович позвонил к оперативному дежурному и сказал, что выезжает в исходный пункт.

…Пропустив мимо себя полк Нелидова, Железнов, Добров и адъютант, чтобы разогреться, пробежались по накатанной, хрустящей свежим снегом дороге.

Звезды блекли. Казалось, это происходит от сильного мороза, а не оттого, что наступает рассвет.

Яков Иванович оставил на исходном пункте Доброва, а сам сел в машину и направился за полком Нелидова. Вскоре его нагнал Хватов. На привале они вышли из машин и направились к дымившим махоркой бойцам.

Позади вдруг послышалось частое уханье разрывов. Железнов удивленно взглянул на Хватова.

– Как ты думаешь: что это такое?

– Что-то неладное, – ответил Хватов.

К ним приближалась следующая колонна полка. Вдруг колонна подалась влево, пропуская штабную машину. Когда машина поравнялась с комдивом, из нее выскочил Бойко.

– Приказ командарма! – доложил он. – Со стороны Наро-Фоминска на Головеньки прорвались фашисты! Приказано одним полком прикрыть Акулово и не пускать их в направлении Кубинки.

Яков Иванович развернул карту и на мгновение задумался. «Почему одним полком?..» – подумал он и громко крикнул адъютанту, хотя тот стоял за его спиной:

– Коротков! Садись в машину, лети к Карпову и передай ему, чтобы поворачивал полк сюда. – Яков Иванович показал адъютанту на карте место сосредоточения полка, вырвал листок из полевой книжки и сунул его Короткову. – Здесь его будет ждать начальник оперативного отделения штаба дивизии. А это – Валентиновой, – он передал второй листок. – Пусть освободит машины от груза и организует переброску людей Карпова в Акулово.

Полк Карпова был с ходу брошен в бой для прикрытия Акулова.

Трошин и Кремнев, сидевшие в секрете, посреди густого кустарника, увидели вражеские танки.

– Товарищ профессор, гляди-ка, прут! – всполошился Трошин и тут же подумал: «Нельзя здесь оставлять профессора, опасно, а он человек нужный!» По дороге с горы быстро мчались фашистские танки, а за ними – транспортеры с пехотой. – Вы бегать умеете?

– Умею, – ответил Кремнев, удивленно поглядев на Трошина.

– Тогда – пулей к взводному!.. И доложите все, что видели! А я здесь останусь. Да, кстати, дайте-ка мне гранаты!

– По теории вероятности моя эстафета окажется напрасной, – возразил Кремнев. – Полагаю, мое пребывание здесь будет более полезно.

– Что это такое?! – стараясь показать себя строгим, крикнул Филипп. – Здесь вам, товарищ профессор, не университет. Бегом арш!..

– Зачем бежать, когда можно выстрелить? Звук дойдет быстрее меня. – И Кремнев вскинул винтовку.

– Вы что, обсуждать приказ?.. – Тут Трошин решил схитрить и понизил голос: – Поймите, товарищ профессор, если выстрелим, мы себя обнаружим.

Эти слова сразу подействовали на Кремнева, и он, положив гранаты на снег, помчался по тропе и скрылся в роще.

Трошин залег в кустах почти у самой дороги. Он понимал, что если танкам удастся прорваться на автостраду, то они повернут на Москву…

Танки неслись прямо к тому месту, где лежал Трошин. Филипп схватил противотанковую гранату, сдернул чеку и бросил гранату в передний танк. Граната разорвалась на башне. Но танк не остановился, а лишь замедлил ход. Тогда Трошин вскочил и швырнул в него бутылку с горючей жидкостью. Корма танка загорелась. Другие танки открыли по кустам огонь.

Трошин выждал, пока следующий танк поравнялся с горящим, привстал и швырнул в него одну за другой две бутылки. Одна звякнула, разбившись о жалюзи, – из танка повалил дым, по его броне забегали языки пламени. Горящие танки загородили дорогу остальным.

В этот момент наша артиллерия открыла огонь по танкам и транспортерам с пехотой. Снаряды полетели в самую гущу гитлеровских машин.

– Давай, орлы! Давай! – радостно закричал Филипп и, размахивая гранатой, так громко заорал «ура!», что ползущие вверх по холму вражеские пехотинцы прижались к земле и затихли.

Пора было отходить, но Филипп не тронулся с места. Он решил: если артиллерия бьет, значит, наши развернулись и полк сейчас рванет сюда! Ему даже послышались позади крики «ура!».

Но гитлеровцы, прижавшиеся было к земле, вдруг поднялись во весь рост и пошли прямо на него.

Трошин приподнялся и увидел, что вдали уже двигаются свои.

– Назад!.. Назад, гады!.. – что есть силы взревел Филипп, швыряя в гитлеровцев гранату.

По выемке на него двигался третий танк. Филипп схватил бутылку с горючей жидкостью, но около него ахнул снаряд, он качнулся, сделал несколько шагов вперед и распластался на усыпанном пеплом снегу.

Из носа и изо рта у него текла кровь. Неподвижные глаза смотрели в небо. Неподалеку дымилась бутылка, так и не успевшая поразить врага…

Гитлеровский офицер подбежал, нагнулся над Трошиным и приказал доставить его в штаб. Три дюжих автоматчика швырнули Трошина в кузов автомашины. Оберфельдфебель пощупал его полушубок и сказал: «Гут! Прима!»

Гитлеровским танкам удалось прорваться к Акулову. Командир, штурмовавший это селение, приказывал по радио командирам полков взять Акулово – «последние ворота Москвы».

Железнов в это время руководил боем со своего НП, который находился на чердаке каменного здания. Около него были Бойко и начальник артиллерии полковник Куликов.

Бойко наблюдал в бинокль через железную крышу зеленого дома – НП майора Карпова. Он тронул Железнова за плечо и показал на рощу. К роще подошли грузовики с гитлеровской пехотой, с них соскакивали солдаты. Стараясь перекричать гул стрельбы и звуки разрывов, Железнов наклонился к уху начальника штаба.

– Этого следовало ожидать!.. Нужна выдержка!.. – Он подошел к начальнику артиллерии и приказал: – Дайте им сосредоточиться и накройте огнем. – Потом закричал в телефонную трубку: – 86! Орлов? (Фамилии командиров были изменены: Железнов стал Сергеевым, Хватов – Гвоздевым, Карпов – Орловым). У телефона Сергеев. Слева, 47-51 базар – горох и коробочки, полагаю, что все это сыграет на 48-53. Будьте начеку. Может быть, бухнут и на 45-54. – Железнов положил трубку, но сейчас же снова поднял ее. – Гвоздев у вас? Впереди? С ума он сошел!.. Ну, дорогой мой, душой и сердцем я с вами. Гвоздеву передайте, что я его прошу вернуться к вам.

Хватов в это время находился на НП комбата. Наблюдательный пункт представлял собою всего-навсего трехстенную загородку из засыпанной снегом поленницы дров. Рядом росла высокая, с большой кроной сосна, она слегка вздрагивала от гулких разрывов. Морозное солнце золотило это убранное снегом стройное и величавое дерево.

Глядя на эту сосну, Хватов невольно подумал: «Какая ты, матушка, гордая. И прибралась, как для праздника! Не страшит тебя этот кромешный ад…»

Он подошел к наблюдательной щели и стал смотреть туда, где шла битва не на жизнь, а на смерть. Из-за домов орудия били прямой наводкой. На самой дороге стояли две пушки, слегка зарывшиеся в снег и прикрытые положенными поперек дороги длинными бревнами. Гитлеровские танки и транспортеры с пехотой тыкались в разные стороны, стараясь найти слабое место в нашей обороне. У наших войск не было ни надежных укреплений, ни особых заграждений, лишь неглубокие, вырытые в снегу окопы. Но те, кто был в окопах, держались стойко и не давали фашистам прорваться.

Яков Иванович, не отрываясь от щели забаррикадированного окна, все время наблюдал за ходом боя. Он пришел к выводу, что фашисты, потеряв веру и возможность захватить Акулово лобовой атакой с ходу, решили обойти его, блокировать, прорваться где-нибудь на фланге и выйти к Кубинке.

Было ясно, что для обороны мало одного полка Карпова. Рассчитывать же на помощь второго эшелона соседней дивизии, которая держала фронт справа, по Наре, было нельзя. Здесь начала наступать 7-я пехотная дивизия противника, которая намеревалась прорваться на дорогу в тыл Железнову и соединиться с войсками, атакующими полк Карпова.

Железнов послал адъютанта за начальником штаба. Вскоре внизу заскрипели ступеньки, и в проеме чердачной лестницы появилась голова Бойко.

Когда Бойко подошел к нему, Яков Иванович показал на карте места сосредоточения гитлеровцев.

– Становится туговато, Павел Калинович, – сказал он. – Прикажите Валентиновой забрать все, какие есть у нас, машины и быстрейшим аллюром перевезти сюда полк Дьяченко. Пусть будет наготове и полк Нелидова.

Продолжительный телефонный звонок оторвал Якова Ивановича от карты. На этот раз звонил командарм. Яков Иванович обрадовался, что армия с ним связалась, но по тону командующего и по его вопросам почувствовал, что тот волнуется.

– К вам сейчас должен прибыть мой мотоциклетный полк, – сообщил командующий после того, как Железнов рассказал ему о сложившейся обстановке. – Держите Акулово во что бы то ни стало, это – ключ к Москве. О каждом изменении в обстановке на вашем участке немедленно докладывайте мне. Сообщайте также о каждом боевом подвиге солдат и командиров. За вашими действиями следит Военный совет фронта…

Яков Иванович положил трубку и взглянул на Бойко.

– Надо было доложить командарму о переброске Дьяченко, – напомнил Бойко.

– Забыл. Как услышал, что к нам идет мотоциклетный полк, так от радости из головы выскочило. Действуй, как решено! – И Яков Иванович снова подошел к наблюдательной щели.

Ломая заснеженную поросль молодых сосенок, прикрываясь пороховым дымом своих орудий, по дороге и с опушки леса наступали гитлеровские танки. Почти вплотную к ним двигались большие группы пехоты. Им, казалось, не было ни конца ни края. Все силы, которыми сейчас располагал Железнов, уже вступили в бой. Но враги все шли и шли, точно были неуязвимы.

– Что же Сквозной молчит? – Яков Иванович с досадой смотрел влево, в сторону батальона Сквозного, где больше всего двигалось танков. Его рука невольно потянулась к телефону, но в этот момент раздался гулкий взрыв. Против самой высокой сосны, за дымом разрыва, остановился танк, за ним – другой, и вот уже третий танк вздрогнул и тут же вспыхнул ярким пламенем. Двигавшиеся вслед за первым танком солдаты залегли, но вдруг сорвались с места и хлынули назад, увлекая за собой другие группы гитлеровцев.

Железнов увидел, как вслед за ними, размахивая гранатами, в дым ринулись три наших бойца. Их мощные «ура!» перекрыло даже грохот боя.

– Герои! – крикнул Железнов и велел адъютанту соединить его со Сквозным.

– Сквозной на проводе. – Адъютант протянул комдиву трубку. Но, к своему удивлению, Железнов услышал в трубке голос Хватова.

– Ты что, Фома Сергеевич, наверно, скоро взводом командовать будешь? – вспылил Железнов, не слушая объяснений Хватова. – Не ожидал!.. Сейчас же Военсовету донесу все как есть. Пусть хоть они тебя вразумят! – И, немного успокоившись, спросил: – Кто эти трое бойцов, которые сейчас погнали фашистов? – Выслушав Хватова, продиктовал майору Бойко: – Пиши: Кочетов, Подопригора, Кремнев… Постой, Фома Сергеевич, а дружок Кочетова?.. Как его… Кажется, Трошин… Попал в плен?.. Не может быть!.. Наверно, где-нибудь раненый или убитый лежит? Прикажи организовать поиск…

Гитлеровцы полукольцом окружили Акулово и медленно, шаг за шагом продвигались на его окраины. Обе стороны несли большие потери. В седьмой роте, на которую особенно сильно навалились гитлеровцы, из командиров остался только один молодой лейтенант да оказавшийся там отсекр полка старший политрук Горин.

Горин набрал гранат и лег в окопе возле Подопригоры. Справа от него сквозь ветлу виднелся пулемет Кочетова. Поверх пулемета возвышалась каска профессора Кремнева. В большом снеговом окопе, где раньше находился целый взвод, осталось в живых только семь бойцов и эти два командира. Увидев, что лейтенант растерялся, Горин принял команду на себя. Он понял, что фашисты хотят обойти Акулово слева и лесной дорогой выйти на Минское шоссе.

Танки поползли по снежной равнине прямо на окоп Горина. По следам танков гуськом бежали пехотинцы.

– Ну, товарищ профессор, держитесь, сейчас нам покажут высшую математику! – проговорил Кочетов. Он навел пулемет, покрутил целик и, растопырив ноги, уперся локтями в вещевой мешок. – Следите за лентой.

Кремнев лег рядом с Николаем. Тот скомандовал самому себе:

– Внимание! Пять… ориентир – три… Огонь!

Теперь гитлеровцы уже не бежали, а по-змеиному ползли вперед, прячась в бороздах взрыхленного танками снега.

Сосредоточив весь артиллерийский огонь на правом фланге, гитлеровцы перешли в атаку.

Уже дважды раненный майор Карпов никак не хотел понять, что положение критическое и пора переходить на новый рубеж.

Его связной, видя, что командир не хочет уходить, взял гранаты и разложил их около себя.

Вдруг раздался удар снаряда и вслед за этим сдавленный стон командира.

– Неужели все? – с трудом произнес Карпов и медленно опустился на лежавшую возле него балку.

Телефонист бросился к лестнице, хотел кого-нибудь позвать и увидел поднимавшуюся вверх Валентинову. Вглядевшись в полумрак, она заметила сидевшего на балке Карпова и крикнула веселым голосом:

– Товарищ майор, прибыла подмога! Мотоциклетный полк армии!.. – Она подбежала к окну. – Смотрите! Смотрите, как они рванули!

Карпов хотел подняться, но не смог.

– Подмога пришла!.. Погнали фашистов… – растерянно повторила Валентинова.

– Большое вам спасибо, товарищ Валентинова… Спасибо! – Ему наконец удалось подняться. Держась за стену, он шагнул к окну.

И тогда Валентинова заметила темное пятно на его левом плече, проступившее сквозь полушубок. Она заставила Карпова сесть.

– Принесите бинты! – приказала она ординарцу.

Ординарец круто повернулся и с грохотом скатился вниз. Он тут же вернулся, неся санитарную сумку.

С его помощью Валентинова быстро сняла полушубок с Карпова, вспорола рукав гимнастерки, разорвала рубашку и быстро наложила повязку.

– Ничего, до свадьбы, товарищ Карпов, заживет! – сказала она, стараясь весело улыбаться.

– До свадьбы далеко… – тихо проговорил Карпов.

Валентинова надела ему полушубок на одну руку, раненую спрятала внутрь и затянула ремень.

– Товарищ майор! Сквозного прорвали! – крикнул вдруг ординарец.

Через наблюдательную щель было видно, что гитлеровские танки шли широким фронтом. Они миновали уже вторую линию окопов. За танками, горланя, бежала пехота. Позади для подавления еще дышащих огнем очагов оставались штурмующие группы фашистов.

И в этот момент, когда всем уже казалось, что пришел конец, слева по гитлеровцам ударил полк Дьяченко, а справа обходным маневром на них направился мотоциклетный полк. Прорвавшиеся на Акулово гитлеровцы были отсечены от своих и взяты в плен. Остальные откатились от Акулова в лес. Инициатива перешла в руки Железнова.

– Победа! – сияющими глазами глядя на вошедшего Хватова, сказал Яков Иванович.

Только он собрался подписать продиктованное им адъютанту донесение, как в избу вбежал начальник разведки.

– Разведка донесла: противник повернул по Брянскому шоссе на Москву! – крикнул он.

– На Москву? – испуганно повторил Яков Иванович.

– Как же так? Ведь там дивизия! – воскликнул Хватов.

– Значит, не выдержала!.. – проговорил Железнов. Он обозначил на карте изменение обстановки. – Эх, Фома Сергеевич! Вот как бывает!.. – Снял телефонную трубку, чтобы связаться с командиром, но связь оказалась прерванной. – Где тонко, там и рвется… – тяжело вздохнул Железнов. – Надо действовать. Время нам терять нельзя! – Он вызвал к себе Бойко и стал диктовать ему решение о перегруппировке частей.

Вскоре на НП появился полковник – начальник оперативного отдела штаба армии, он привез Железнову приказ командарма. Вместе с ним прибыл личный состав штаба армии. Полковник сообщил, что гитлеровцы прорвались, захватили Юшково и Бурцево и теперь ведут бои в направлении Апрелевки.

– Командарм решил совместными встречными ударами нашей и тридцать третьей армии, – сказал он, – отрезать прорвавшуюся по Брянскому шоссе группировку от основных сил гитлеровских войск и закрыть образовавшуюся на фронте брешь, прочно закрыть выход на Кубинку. Командарм приказал вам сосредоточиться здесь, – отметил он карандашом на карте дорогу севернее Акулова, – и завтра утром совместно с моим отрядом штаба армии и с мотоциклетным полком ударить под основание наступающей группировки: ударить вдоль дороги на Головеньки, правым плечом закрыть прорванный фланг и не допустить обратного отхода через фронт прорвавшейся группировки фашистов.

– А там-то есть войска? – Яков Иванович двинул карандаш по карте в сторону Москвы.

– Где? У Апрелевки? – замялся полковник. Он отвел Железнова в сторону. – Если правду сказать, там ничего нет… Но я имею сведения, что командование фронта срочно бросает туда из своего резерва…

– Как же это так? – прервал его Железнов. – Ведь это шоссе – опасное направление!.. Кто же в этом виноват?..

– На войне, товарищ Железнов, всякое бывает.

– Бывает, – повторил Яков Иванович. – Но скверно, что этакое бывает! – Он взглянул прямо в глаза полковнику. – Ведь за Апрелевкой сразу – Москва!..

– Хорошо знаю, товарищ Железнов! – ответил полковник, стараясь подавить в себе волнение и говорить спокойно. – Всем нам Москва так же дорога, как и вам… Мы прибыли сюда не по приказу, а по доброй воле, – он бросил взгляд на командиров штаба армии, выпрыгивавших из грузовиков, на которых они приехали, – и просили командарма поставить нас на самое опасное направление…

Яков Иванович почувствовал горечь в словах полковника и виновато сказал:

– Не обижайтесь, пожалуйста! Я не вас виню и даже не командармов Говорова и Ефремова – мне известно положение их войск, – а тех, кто стоит над ними!.. Разве можно было оставить такое направление – два главных пути на Москву – без прикрытия!.. Это преступление!..

– Никакого здесь преступления нет, – перебил Железнова полковник. – Вы сами знаете, что сейчас войска сосредотачиваются на флангах фронта, и знаете, для чего… – Губы полковника дрогнули. – Ведь там будет решаться судьба Родины. А сейчас нашего командарма и, наверное, командарма тридцать третьей волнует дивизия полковника Лелюкова…

– Александра Ильича? – встрепенулся Яков Иванович. – Что с ним?

– Сейчас не знаю, связи нет. – Полковник взглянул на часы. – Через полчаса я его вызову по своей рации.

– Он отошел?

– Нет, на месте… Дерется в окружении. Два часа назад вел бой на прежнем рубеже – на Наре, прорываясь к Брянскому шоссе. Гитлеровцы рассчитывали одним махом сбить бронированным кулаком его дивизию и прямиком ринуться по Брянскому шоссе на Москву. Но стойкость дивизии Лелюкова сорвала их план. Они вынуждены были раздвоить удар и нанести его в обход дивизии, в стыки между нею и соседними дивизиями.

– Узнаю Александра Ильича! – обрадовался Яков Иванович. – Молодец!

Радиостанция полковника развернулась в саду, невдалеке от НП Железнова. Поднявшись в кузов автомашины, полковник пропустил Якова Ивановича к станции и глазами показал радисту, чтобы тот передал ему наушники. Охваченный волнением, Железнов неуклюже натянул наушники.

– Александр Ильич! – срывающимся голосом крикнул он в микрофон. – Это я… Железнов! Как ты там, дружище? Перехожу на прием…

Сквозь шум, свист и треск немецких голосов Яков Иванович услышал родной ему голос:

– Чертушка, здравствуй! У нас, как на Соловьевской переправе, – бока трещат, грудью закрываю родную Москву!..

– Держи, дорогой! – еще с большим волнением продолжал Яков Иванович. – Мы скоро вас выручим!.. Будь здоров! Жму руку, дорогой!

– Спасибо за доброе слово, – дрогнувшим голосом ответил Лелюков. Сильный треск и завывание в эфире прервали их разговор. Яков Иванович уступил место у рации полковнику, который, пользуясь кодом, повел с Лелюковым непонятный разговор. Яков Иванович тем временем направился к себе на НП. У порога его встретили Бойко и Хватов.

– Ну, как Лелюков? – с тревогой спросил Хватов.

– Крепко стоит на прежних позициях, – ответил Железнов.

Он подошел к столу и положил карандаш на карту – тупым концом на Акулово, а острым – туда, где Брянское шоссе перекрещивалось с рекой Нарой и где насмерть стояла дивизия Лелюкова.

– Вот направление нашего удара! – показал он Хватову и Бойко.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Второй час подряд возились немецкие врачи с Трошиным, стараясь привести его в чувство.

Это нужно было для немецкой разведки. Она возлагала надежды на то, что допрос пленного Трошина поможет установить, какое соединение, какие части дерутся за Акулово и сколько их там. Никаких документов при Трошине не оказалось, не было даже красноармейской книжки.

– Он контужен. Часа через два заговорит, – успокаивал врач капитана разведки.

А в соседней избе другой разведчик через переводчика допрашивал Стропилкина. Тот, согнувшись, сидел на табуретке и смотрел в глаза узколицему белобрысому немецкому офицеру, изо всех сил стараясь произвести впечатление человека искреннего. Кстати, он действительно ничего не знал о боях в районе Акулова. Стропилкин служил в инженерной части, устанавливавшей фугасы на Брянском шоссе, и его признания ничего разведчику не давали. Поэтому разведчик довольно быстро изменил свой любезный тон. Он забрал со стола портсигар, из которого только что угощал пленного сигаретами, и сказал:

– Наши войска завтра будут в Москве, следовательно… – играя пистолетом, он посмотрел на Стропилкина, – ваше запирательство бесполезно. Выбирайте: смерть или свободная жизнь!

– Почему смерть?.. – в испуге залепетал Стропилкин. – Ведь я ничего от вас не скрываю. Я состоял в резерве Московской зоны обороны и работал на Брянском шоссе. А что творится в Акулове и вообще севернее шоссе, ей-богу, не знаю!.. – Он молитвенно сложил руки и умоляюще смотрел то на офицера, то на переводчика. – Господин капитан!.. Господин переводчик!.. Поверьте в искренность моих слов… Я устал от войны и сдался в плен добровольно… Я хочу только покоя, который вы обещаете в своей листовке… Ведь это правда, что здесь написано? – Офицер утвердительно кивнул головой. – Я честно буду у вас работать, буду восстанавливать разрушенные войной дома, там, где вы укажете…

Выслушав перевод того, что говорил Стропилкин, капитан презрительно скривился.

– Оссъёл! – крикнул он заученное еще в Смоленске слово и по-немецки приказал солдатам: – Увести его! – Когда Стропилкина увели, офицер сказал переводчику: – Это не русский!.. Настоящие русские так себя не ведут!

– Он просто дурак, господин капитан! – ответил переводчик. – Сильно перепугался. Его нужно расположить к себе и что-нибудь пообещать.

Полуденное солнце пробилось сквозь облака, оно осветило деревню Головеньки и заиграло в замерзших окнах домов.

Филипп открыл глаза. Увидев вокруг чужих людей, которые говорили на непонятном ему языке, он понял, что попал в плен. Филипп стиснул зубы и снова прикрыл глаза, но так, чтобы оставалась маленькая щелка.

Переводчик низко склонился к Филиппу и взял его руку.

– Здравствуйте!.. Как вас зовут? – спросил он.

Филипп не шелохнулся.

– Как ваша фамилия?

Филипп видел, как из-за спины переводчика, нетерпеливо пощипывая усики, злобно смотрел на него офицер. Он вдруг оттеснил переводчика плечом и слащаво улыбнулся:

– Ваш фамилий, битте?

– Иванов, – сквозь зубы процедил Филипп.

– Имя? – спросил переводчик.

– Иван.

– Ну, вот и хорошо! – На лице офицера появилось выражение самодовольства, он сел рядом с Филиппом и, постукивая карандашом по книжечке, которую достал из кармана, приготовился записывать.

– Какой части? – спросил переводчик.

Филипп молчал.

– Я вас спрашиваю, какой части?

Пауза продолжалась не больше секунды.

– Нумер тшаст? – вмешался офицер. И старательно протянул: – Тша-аст?

Филипп не проронил ни звука.

Офицер кивнул врачу. Тот пощупал у Филиппа пульс, холодными пальцами раздвинул его веки и по-немецки сказал:

– Все в порядке.

– Битте, тшаст! – неожиданно гаркнул офицер.

Филипп невольно вздрогнул. Врач улыбнулся и подмигнул офицеру.

Филипп открыл глаза, обвел всех взглядом и приподнялся на локтях. Страшная ломота во всем теле и шум в голове валили его обратно на носилки, но он заставил себя удержаться.

– Вы из Акулова? – спросил переводчик.

– Из Акулова, – ответил Трошин.

– Тшаст! Тшаст! – снова заорал офицер.

– Я – воин Красной Армии. Что хотите делайте, ничего не скажу…

– Повешайт! – прохрипел офицер.

– Вешайте! Для меня один конец…

– Завтра мы будем в Москве. Поэтому зря упрямствуешь! Подумай и выбирай: смерть или свобода? – сказал переводчик.

– В Москве вам не бывать. Наши не пустят…

– Фанатик! – вскипел переводчик.

– Коммунист! – выкрикнул офицер и, схватив Филиппа за грудь, подтянул к себе.

– Я беспартийный… Но рад, что вы меня за коммуниста признали.

– Weg nehmen!.. – Офицер толкнул ногою носилки.

Вечером Стропилкина снова вызвали в штаб. За столом сидели тот же белобрысый офицер и переводчик. Офицер встал и жестом руки пригласил Стропилкина сесть.

– Битте, господин Штропилкин!

Найдя для ответа подходящие немецкие слова, Стропилкин вытянулся во фронт:

– Гутен таг, господин капитан.

– Садитесь! – стараясь быть помягче, сказал переводчик. Стропилкин примостился на краешке складной табуретки. – Немецкое командование решило удовлетворить вашу просьбу и направить вас в тыл на строительство.

– Данке, данке!.. – Стропилкин на радостях вскочил и, сразу исчерпав свой запас немецких слов, стал усиленно жестикулировать.

– Однако командование просит вас перед отъездом переговорить с пленным Ивановым. Узнать у него, какие силы держат Акулово, что там у них в тылу.

Глаза Стропилкина растерянно забегали.

– Но это, извините, будет предательство!.. Я шел к вам с другими намерениями… Прошу передать господину капитану, что с точки зрения международных законов…

Все, что говорил пленный, переводилось быстро и точно. Наивная тирада Стропилкина вызвала у белобрысого капитана улыбку. Обхватив руками колено, он раскачивался на табуретке, мысленно потешаясь над наивностью своей жертвы: «Вот идиот! Сдался в плен и думает отдыхать!..»

Он поднялся и похлопал Стропилкина по плечу. Стропилкин вскочил и угодливо улыбнулся.

– Ничего, со временем будет хорошо служить! – усмехнулся капитан и сказал переводчику: – Продолжайте!

В конце концов Стропилкин согласился кое-что узнать.

– Но только, умоляю вас, таких поручений мне больше не давайте, – упрашивал он переводчика, и угодливая улыбка не сходила с его губ. – Поверьте, ведь это похоже на шпионаж…

– Мы это понимаем! Но нас заставляет необходимость. – Переводчик пожал плечами.

Солдаты привели Стропилкина к покосившейся бане. Часовой распахнул дверь и осветил помещение электрическим фонарем.

Пахнуло сыростью и запахом гнилых досок. У полка на соломе лежал закрытый каким-то рваньем человек в солдатской гимнастерке. Из-под лохмотьев высунулась голова в марлевой повязке. Воспаленные глаза человека щурились от света.

Стропилкин шагнул через порог.

– Добрый вечер! – сказал он.

– Что ж тут доброго? – Трошин снова опустил голову на солому. – Ты… кто будешь? – заикаясь, спросил он.

– Я? Воентехник Московской зоны обороны Стропилкин.

– Как сюда попал?

– Так же, как и вы.

– Раненый?

– Контуженый, – соврал Стропилкин.

– Контуженый? Плохо. Проклятая контузия… Эх, если бы я не был контужен… – Филипп хотел еще что-то сказать, но удержался. – Покурить не найдется?

– Есть! – Стропилкин обрадовался, что разговор сразу завязался так непринужденно, торопливо достал портсигар и зажег спичку, пряча огонь в кулаке. – А вы откуда?.. Какой части, товарищ?

Трошин, чуть слышно, заикаясь, ответил:

– Вас, товарищ, я не знаю… Вот настанет утро, поглядим друг на друга и поговорим… А сейчас – спать!.. У меня все тело ломит и голова трещит.

Стропилкин поежился, покряхтел, для видимости немного постонал, потом снова зажег спичку и, сочтя полок более удобным для себя местом, расстелил там солому и улегся.

«Устраивается как дома», – с неприязнью подумал Филипп.

Трошин не мог спать, он все время строил планы побега. Первый план был совсем наивен: постучаться в дверь и, когда часовой ее откроет, ударить его и броситься в ночную тьму. Но от этого пришлось сразу же отказаться: часовой один открывать не будет, вызовет разводящего. Потом в голову пришла другая мысль: выкрасть у Стропилкина спички, поджечь баню и, воспользовавшись суматохой, бежать. Но и это не годилось: во время пожара неминуемо выставят оцепление…

Теперь у него созрел новый план. Вокруг него деревянный пол, но, может быть, там, под полком, где спит этот прибывший, земля?..

Пересиливая боль в теле и головокружение, Филипп перевернулся на живот и, как мог далеко, вытянул руку… Земля!.. Так и есть. Что, если подкопать?.. Но чем?.. Он приподнялся и пополз на четвереньках, ощупывая все вокруг руками и надеясь найти хоть что-нибудь подходящее… Так он обшарил почти всю баню, но ничего не нашел. «Копать руками? – подумал Трошин. – Нет, невозможно…» Он сел, прислонясь спиной к каменке, и задумался.

Опираясь на каменку, Филипп стал подниматься, но камень над топкой вдруг зашатался. Филипп вздрогнул, ему показалось, что часовой услышал шорох. Но за дверью было тихо, только где-то далеко похрустывали по снегу шаги, они то удалялись от двери и замирали вдали, то начинали приближаться. Филипп опустился около топки на колени и стал засовывать злополучный камень на прежнее место, он нащупал там железную перекладину. «Железо?..» – обрадовался он и, словно опасаясь потерять, схватился за железину обеими руками. Потом, найдя способ, как бесшумно высвободить ее, стал потихоньку снимать лежавшие поверх нее камни и осторожно клал их в топку. Сердце стучало. Кровь шумно билась в висках.

Но вот громко заскрипели, приближаясь, чьи-то шаги, и вдалеке раздался звонкий окрик часового «Хальт!». Филипп торопливо пополз обратно к тому месту, где лежал. Громыхнул засов, распахнулась дверь, электрический луч пробежал по Филиппу, потом по Стропилкину. После этого дверь снова закрылась, засов лязгнул по скобе.

– Что такое?.. – забеспокоился Стропилкин. – Товарищ Иванов, ты спишь?

– А? Кто там? – отозвался Трошин и для виду застонал.

– Зачем приходили?

– Разве приходили?.. Должно, смена.

– Ах смена! – Стропилкин успокоился и повернулся на другой бок. – Черт возьми, как холодно! – И, натянув на себя шинель, пробурчал: – Наверно, уже полночь…

Когда наконец все стихло, Филипп опять подполз к каменке, осторожно вытащил освободившуюся от груза камней железку и пополз под полок. Он нащупал там канавку, служившую для стока воды. «Надо копать тут!» – решил он и стал осторожно рыть землю, выбирая ее руками и откладывая подальше от себя. Страшным усилием воли он боролся с налетавшими на него приступами головокружения. Полежит немного на земле, передохнет и копает дальше…

Чем глубже Филипп рыл, тем сильнее сопротивлялась уже успевшая подмерзнуть земля. Страх охватывал его, когда железо звякало о случайный камешек… Он замирал на месте и ждал… Наверху монотонно храпел Стропилкин. Снаружи стучал каблуками прыгавший, чтобы согреться на морозе, часовой.

Прошло, наверное, уже много времени… Вдруг железка, слегка цокнув, провалилась вниз. Филипп опустил руку и осторожно вынул ее из дыры. Оттуда потянуло свежим, морозным воздухом.

Боясь упустить время, Филипп заработал быстрее. Он уже не думал ни об опасности, ни о том, что может проснуться Стропилкин. Казалось, даже боль стала слабее от одной мысли о том, что ему, может быть, удастся вырваться на волю.

Вновь заскрипели шаги, послышался окрик часового, лязгнула открывшаяся и снова захлопнувшаяся дверь. Филиппу пришлось в одно мгновение завалить дыру землей, броситься на солому и закрыться лохмотьями…

Прошла и эта смена… А там наверху все так же беззаботно сопел Стропилкин. И Филипп снова пополз под полок и вновь стал упорно ковырять смерзшуюся землю. Пальцы коченели от холодного железа, сидевшие в спине осколки мучительно резали, но Филипп копал и копал, пока дыра не стала в ширину его груди.

Филипп на мгновение задумался: как ему быть со Стропилкиным? То, что Стропилкин так безмятежно спит, не боится, не беспокоится за свою судьбу, внушало Филиппу подозрение. «А может быть, он просто напугался войны и думает, что в плену ему удастся спасти свою шкуру?.. – рассуждал Филипп. – Не порешить ли его этой железякой, и дело с концом?.. Нет, вдруг поднимется крик, возня, и тогда все пропало… Что же делать? Что же делать?.. Все-таки предложу ему бежать! Не может же он от этого отказаться!..» И Филипп выбрался из-под полка и затормошил Стропилкина.

– Бежим, товарищ?.. – зашептал он ему на ухо.

– Что такое?.. Как – бежим? – прохрипел спросонья Стропилкин.

– Тише ты!.. – Филипп рукою зажал ему рот. – К своим, конечно.

– А где наши?

– Недалеко… Побежим прямиком в сторону Москвы.

– Чудак ты человек!.. – зевнул Стропилкин. – Сейчас фашисты, наверно, уже в Москве.

– В Москве?.. – Филиппа затрясло от этих слов, и он крепко сжал в руке железку. – Нет, не может этого быть!.. Не верю!.. Бежим скорее.

– Не сходи с ума!.. Это верная смерть!

– А ты смерти боишься? Шкура!.. – прохрипел Филипп.

– Ты что?! – испугался Стропилкин. – Смотри, я крикну часового!..

Но Филипп уже понял, что сделал ложный шаг, и сдержал себя.

– А пожалуй, ты прав… – сказал он миролюбивым тоном. – Зачем нам бежать?

– Вот именно! – проговорил Стропилкин и спустился с полка. – Ты пойми, ведь Москву все равно отдадут… Так ведь и в Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года было. Даже такой полководец, как Кутузов, не смог ее удержать!

Но Филиппа историческая аналогия не убедила. Он размахнулся и ударил Стропилкина железкой. Тот взревел. Филипп бросился под полок, просунулся в дыру, головой пробил лежавший снаружи снег, и перед ним открылось звездное небо.

Из бани глухо доносились крики Стропилкина. Захрустел снег под торопливыми шагами спешившего к бане часового. Громыхнула дверь. Прозвучал выстрел, часовой крикнул: «Шнеллер хербай!..»

Филипп осмотрелся и бросился к черной полосе кустов в противоположную от бегущих к бане солдат сторону. Добежал и скатился в заросшую кустарником балку. При этом силы едва не покинули его… Потом он поднялся и пошел. Несколько раз падал лицом в свежий, морозный снег. Но опять поднимался и, шатаясь, шел в том направлении, где небо полыхало заревом. А позади, в селении, от которого он удалялся, гулко стрекотали автоматы, стучал пулемет, взлетали ракеты, освещая покрытую кустарником шершавую глубь оврага и темную лесную даль.

Слезы радости потекли по лицу Филиппа, когда он наконец добрался до леса. Опершись о забеленное морозом дерево, он перевел дух, обтер потное лицо и тут же подумал: «А что же дальше? Куда податься?.. Впереди непроглядная тьма!..» И Филиппу показалось, что пришел его конец. Но он все-таки пошел вперед, в эту непроглядную тьму леса, за которым слышались глухие раскаты боя. Впереди что-то хрустнуло. Филипп тревожно вслушался и остановился, вцепившись в молодое деревцо, чтобы не упасть, но кругом было тихо. «Показалось!» – подумал он и двинулся дальше, не выпуская из рук железку.

Но вот опять в той стороне, куда он шел, захрустели ветки. «Кто же это?.. Зверь или человек?.. – Филипп снова замер на месте. – А вдруг фашисты? Тогда смерти не миновать… Эх, была не была!..» – решил он и резко подался влево.

– Стой! – громко сказал кто-то.

Филипп остановился. В его больной голове стучало и гудело. Тело как будто обдало огнем.

– Кто там? – хрипло спросил он, подняв железку и держа ее наготове.

– Свои! – отозвались из темноты.

– Подходи один! – стараясь сдержать дрожь в голосе, потребовал Филипп и на всякий случай встал за дерево…

– А ты оружие брось!

– У меня оружия нет.

– Кто ты такой? – спросил подошедший почти к самому дереву неизвестный человек.

– Красноармеец я, бегу из плена… А вы кто будете?

– Местные. Советские люди…

Филипп вышел из-за дерева, бросил железку и, зарыдав от радости, прижался к этому человеку, ощущая на своем лице его заиндевевшую бороду.

– Ну полно, браток, полно… Идем, отведу тебя к нашим. – Обхватив его за плечи, старик похлопал Филиппа по спине. – Да ты, браток, никак без одежонки, в одной гимнастерке?.. – Он быстро снял с себя полушубок и накинул его на плечи Филиппу. – Ну идем скорей!

У Филиппа перед глазами появились зеленые круги, он прошептал:

– Не могу… – и потерял сознание.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

В удобном особняке вдали от боев командующий группировкой гитлеровских войск, наступавших на Апрелевку, после утреннего кофе принимал своего начальника штаба. Он читал подготовленное тем донесение высшему командованию.

– А вы уверены, что завтра мы будем в Москве? – спросил командующий у начальника штаба.

– Уверен! – начальник штаба вздернул голову вверх. – Сегодня мы возьмем Апрелевку. Еще одно небольшое усилие – и мы в Москве!

Однако командующего тревожило то, что, встретив перед Апрелевкой сильный огонь противотанковой артиллерии, танки застопорились.

– В донесениях, генерал, нужно быть осторожным, – сказал он. – Яхрома и Тула нас многому научили! Подождем и лучше порадуем фюрера завтра. – И он решительно вычеркнул фразу: «Завтра будем в Москве». А перед словами: «Сегодня ввожу в прорыв еще танковую и пехотную дивизии, наношу удар на Москву вдоль Брянского шоссе и окружаю 5-ю и 33-ю армии большевиков» – на всякий случай дописал: «Перед Апрелевкой мы встретили сопротивление танков и пехоты…» Потом вопросительно посмотрел на начальника штаба. – Я думаю, лучше добавить: «отходящих войск красных». Как вы думаете?

Начальник штаба одобрительно кивнул головой, и командующий сам вписал эти слова.

– Ничего! – сказал он, подписывая донесение. – Я уверен, за Москву мы ведем последний бой. – Прищурившись, он посмотрел вдаль. – Надо внимательно следить за выдвижением дивизий!

Когда дверь за начальником штаба закрылась и в кабинете наступила полная тишина, командующий сел в кресло-качалку и прикрыл усталыми веками глаза. Ему представилось, что он уже в Кремле и с дворцового балкона смотрит на Москву. «В Москву нужно въехать торжественно… – мечтал он. – Предварительно остановиться на окраине, а уже оттуда – прямо в Кремль… Недурно было бы найти русских звонарей, чтобы они при входе наших войск в столицу ударили во все колокола». Его фантазия на этом не остановилась, и командующий вслед за этим представил себе бал в Кремле, разговор по прямому проводу с Гитлером, заключение мира. А там – триумфальное возвращение в Берлин.

Слушая веселое потрескивание дров в печке, ощущая приятное тепло огня, командующий в своих мыслях опередил действительные события, разнежился в своем глубоком кресле и забылся…

Однако мечты разлетелись как дым, когда память напомнила последнюю директиву Гитлера. Опасаясь повторения событий 1812 года, Гитлер требовал, чтобы войска только подошли к кольцу окружной дороги. Эту линию не должен был без приказа свыше перешагнуть ни один немецкий солдат. «Ни один немецкий солдат…» – горестно повторил командующий, и это вернуло его к действительности. С торжественным въездом в Москву нельзя было торопиться. Это огорчало командующего, но он подумал о том, что передовые части должны вот-вот подойти к окраине Москвы, а их не удержишь!.. И это снова вернуло ему хорошее расположение духа.

– Ну, чем порадуете, генерал? – спросил он, когда начальник штаба снова вошел к нему в кабинет.

– Плохие вести, – сказал начальник штаба и подал ему донесение. – Русские ударом на Головеньки с севера и с юга на Наро-Фоминск закрыли фронт.

– Что?.. – Командующий вскочил с кресла. – А наши войска?

– Остались там…

Командующий скрипнул зубами. На его побледневшем лице заметно синели губы.

– Этого не может быть!.. – крикнул он.

– Отрезали встречными ударами… Прежде чем доложить вам, генерал, я проверил дважды!..

– Откуда же у них, проклятых, такие силы? – Командующий скомкал карту и ударил ладонью по столу. – Нет у них сил!.. Нет!.. Нет!.. И быть не может!.. – Немного успокоившись, он сказал: – Прав фюрер, что требует снести Москву с лица земли, а ее проклятое большевистское отродье отправить по этому адскому морозу за Урал, в Сибирь!..