По зову сердца

Алексеев Николай Иванович

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Утром Вера и ее товарищи скрылись в глуши урочища Журавлиное болото и просидели там до вечера. Когда солнце опустилось совсем низко, она оставила Аню и Василия в лесу, а сама отправилась в Выселки. Вера впервые шла по земле, попранной врагом. И все – березки, кусты, ложбинки, – казалось ей, таило опасность, отовсюду могли быть устремлены на нее глаза врага. Даже небо выглядело мрачным, чужим и нагнетало еще большую тоску на изболевшееся сердце девушки. Думы об отце, о дивизии, попавшей в окружение, неотступно преследовали ее: «Что с отцом? Пробились ли?»

Вера остановилась, прислушалась. Было тихо. С запада прорвались последние лучи заходящего солнца, заливая пурпуром облака. Высоко в небе мирно зазвенел жаворонок. А там, далеко в лесах, за рекой Угрой, у Варшавского шоссе, шел кровавый бой: дивизия полковника Железнова рвалась навстречу кавалерийскому корпусу генерала Белова…

Жаворонок все звенел и звенел, купаясь в облаках, как бы провожал Веру до деревни, уже виднеющейся из-за молодой поросли. Чем ближе подходила Вера к Выселкам, тем больше ее охватывала тревога – правильно ли она идет? А что делать, если вдруг нарвется на полицая? А что, если дед Ермолай арестован?

На непаханное поле падал жаворонок.

Он распустил крылья и полетел вдоль дороги, сел на холмик у рогатого репейника и, вытянув шею, смотрел на Веру одним глазом. Чем-то родным вдруг повеяло от этой серенькой птички. «Нет, это все наше! Все наше!» – прошептала Вера. Невдалеке от околицы она остановилась, присмотрелась к журавлям колодцев – правее последнего, горбатого, под старой березой должна быть изба деда Ермолая. А вон и горбатый журавль, а почти рядом громадная шапка дерева. Получалось так, что изба деда Ермолая находится на другом конце деревни. Вера не пошла по улице, а свернула на огороды.

В деревне ни души. Вера подошла к дому, из окна которого, как ей показалось, только что кто-то смотрел, заглянула в окно. У печки стояла женщина, слышался гомон ребятишек. «Наконец-то люди», – подумала Вера и завернула за угол дома. На стене, во весь межоконный простенок, белел приказ немецкой комендатуры, запрещавший с наступлением темноты ходить по улицам. Приказ заканчивался грозными словами: «…За невыполнение настоящего приказа – расстрел». Эти страшные черные буквы как бы прижали Веру к стенке.

Боязно было подходить к двери. Все же осторожно нажала на скобу. Дверь не отворялась. Вера тихо постучала. За дверью послышались шаги, шепот.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Будьте добры, откройте, – тихо сказала Вера. – Не бойтесь, я своя.

– А ты к кому? – спросил тот же голос.

Вера оглянулась по сторонам и еще тише ответила:

– К дедушке я… К Ермолаю…

– К Ермошке? Так он, милая, наискосок, вправо.

Поблагодарив, Вера сделала шаг назад. Каким-то жутким холодом повеяло от этого дома. «Свой своего боится», – подумала она.

Окна избы деда Ермолая смотрели мертвыми черными квадратами. Осторожно постучала в ближайшее от дверей.

– Кого бог послал?

– Откройте, дедушка!

В избе прошаркали шаги. Вера почувствовала, что через черные стекла окна на нее смотрят. Потом скрипнула дверь, прогромыхал засов, и, наконец, из полумрака сеней показалась голова невысокого старика.

– Здравствуйте, Ермолай Прокофьевич.

– Здравствуй, здравствуй, – ответил Ермолай, впуская гостью. Закрыв двери на засов, старик проводил Веру в горницу.

– Раздевайся. – Он показал на свободный гвоздь в углу, где висела одежда. – Откудова бог принес? – спросил Ермолай.

– С дому, дедушка, – ответила Вера. – Мама дуже о вас забеспокоилась, как вы тут? Живы ли? Война ведь. Вот и говорит мне: – «Сходи, дочушка, к дедушке Ермолаю. Може, что надо?» – Последние слова относились к началу пароля.

– Спасибо, дорогуша, ничего не надо, – старик чиркнул спичкой, чтобы зажечь коптилку, а сам пытливо смотрел на Веру. – А вы все там, в Березовке?..

– Не, нас бомбили. Все сгорело. Только корову спасли. И мы перебрались в Залесье…

– К тетке Агафье? – как бы уточнил Ермолай, ставя коптилку на стол.

Затем опустил вплотную занавеску на окне. Другие окна были закрыты черной бумагой.

– Ага, к тетке Агафье.

– А как она? – поинтересовался Ермолай, садясь за стол.

– Слава богу, здорова.

– А Ефросинья? Ребята? – Ермолай положил на стол руки, а из-под его седых бровей на Веру смотрели добродушные серые глаза. Тут Вера увидела на его мизинце алюминиевое кольцо и стала посмелее.

– Мама что-то занедужила.

– А что с матерью-то?

– Лихоманка какая-то ее трясет. Лекарь говорит, тропическая, – Вера закончила свой пароль.

– Есть такая поганая хворь, – подтвердил Ермолай, разглаживая скатерть.

– Как тебя, внучка, звать-то?

– Настя.

– Настя, – повторил Ермолай и вышел из-за стола, протягивая обе руки. Вера тоже встала. – Здравствуй, товарищ Настя! – И Ермолай обнял Веру. – Ну, вот, Настя, и познакомились. А теперь садись, чуток отдохни, а я повечерять соберу. – Он посадил Веру на лавку, а сам, взяв коптилку, пошел в кухню.

– Дедушка, позвольте, я вам помогу, – поднялась за ним Вера.

– Вот что, внучка, – задержался в дверях горницы Ермолай и зашептал: – Теперь забудь свои городские слова и говори по-нашему. А то сразу на прицел возьмут. Не «позвольте», а «давай», и не «вам», а «тебе». Так и заруби себе на носу, – и он с улыбкой прикоснулся пальцем к ее носу. – Бери посуду, хлеб, – показал он на самодельный шкаф, а сам полез в подполье.

О чем только дед Ермолай ни спрашивал Веру за ужином. Все его интересовало и волновало. Вера старалась на каждый его вопрос ответить как можно подробнее. Наконец попросила связать ее с Михаилом Макаровичем.

– С Михаилом Макаровичем? – повторил Ермолай и задумался, разминая соленый груздь. – Оно, знамо, можно… но тогда надыть сейчас отправляться.

– Это далеко?

– Не так далеко, как путано.

– Ну что ж, пойдемте, дедушка, – поднялась Вера.

– Нет, Настюша. Ты оставайся дома. Тебе туда ходить не след… Если надо, так он и сам сюда придет. А ты ложись. Не бойся!.. – Ермолай поднялся из-за стола и стал собираться.

Вера молча принялась убирать посуду. Подпоясывая веревкой рыжеватый зипун, Ермолай подошел к ней.

– Ты не бойся. У нас, слава богу, пока что спокойно. Бывает, полицаи наезжают, но больше всего днем.

Проводив старика, Вера заперла двери и легла, но заснуть не могла; то ей казалось, что кто-то ходит вокруг дома, то что-то шуршит на чердаке. Но все же усталость взяла свое, и она задремала, но тотчас же очнулась, дрожа от страха: ей приснилось, что Ермолая схватили гестаповцы, что она бежала изо всех сил за Василием, но сама попала в засаду…

На дворе послышались шаги. Вера прислушалась. Похоже было, что шел не один человек. Она быстро надела юбку, кофточку и, босая, бросилась к двери, полагая, что это возвращался Ермолай с Михаилом Макаровичем, но, схватившись за крючок, остановилась: ведь дедушка наказал, не услышав тройного стука в последнюю раму, не открывать. Она приподняла краешек занавески. На дворе стояли двое. Один подошел к окну и, расставив локти, прижался к стеклу. Вера замерла.

– Темно, как у арапа в… Спит, стало быть.

– Стучи!

Забарабанили по раме, по стеклам.

– Значит, нет дома, – услышала Вера тот же хриплый голос.

– А куда же девка делась? Девка должна быть дома, – возразил другой.

– А он мог и с девкой уйти.

– Не мог. Дверь закрыта изнутри.

– У него щеколда. Он ее крюком открывает. Давай еще подождем. Садись.

Вера поняла – это враги. Застучали зубы, но через минуту она взяла себя в руки, лихорадочно обдумывала, как выбраться отсюда.

– Чего ж сидеть-то? А може, девка притаилась? – возразил другой. – Давай попробуем, може, и откроем…

«Что же делать? Выйти в сени, притаиться у двери и прошмыгнуть, когда они войдут в избу? Спрятаться под полом или под печкой?»

Но перед ней встал образ деда Ермолая, а как же он? Надо его предупредить. И Михаила Макаровича. Иначе попадутся.

И Вера решила уйти. Она на цыпочках прошмыгнула в горницу, приподняла черную бумагу на окне, провела по раме рукой. Рама была глухая и закреплена снаружи. Такой же оказалась и другая.

А в сенях скрипело и скрежетало. На размышления не было времени. Вера схватила сапоги и кацавейку, тихо открыла дверь и, протянув руку, пошла искать ход на чердак. Наткнувшись на громадный сундук, она взлезла на него, нащупала лестницу. Забравшись на чердак, отыскала наиболее широкий развод жердей подрешетника и принялась дергать солому, намереваясь выбраться на крышу, а там соскочить в огород. Но вдруг в окне фронтона сверкнул огонек. Вера вздрогнула: «Цигарка?» Сжав до боли кулаки, так что ногти впились в ладони, она замерла, ожидая окрика или нападения. Но огонек пропал и тут же вновь вспыхнул на том самом месте. Изогнувшись в три погибели, Вера забралась под самую стреху. А цигарка на том же месте то вспыхивала, то угасала. И вдруг девушка догадалась: звезда!.. Окно! – Вера протянула руку вперед, смело пошла на «звездочку». Там, у фронтона, она поднялась к окну и высунулась, чтобы выпрыгнуть в огород, но в это время внизу, гулко стукнувшись о стену, распахнулась дверь, вспыхнула зажженная спичка, и хриплый голос рявкнул:

– Эй! Кто дома?!

Вера замерла.

– Спрятались, что ль?! – крикнул тот же голос, и снова вспыхнула спичка. – Посмотри здесь, а я пойду в избу.

– Митяй! Смотри, лестница на чердак!

Услышав это, Вера протиснулась в окно и, ухватившись за карниз, качнулась, нащупала ногами стену. Вдохнув холодный воздух весенней ночи, прыгнула прямо на вскопанную грядку. Прыгнула удачно. Благо, хата деда Ермолая невысокая. Не мешкая, понеслась в темноту.

Вот поле, кусты – спасена! Вера остановилась, обдумывая, как предупредить деда Ермолая. В кустах у дороги опустилась на землю и, прислушиваясь к каждому шороху, стала зорко смотреть по сторонам.

Вскоре послышалось сдержанное покашливание. Вера, вздрогнув, привстала на колени. За черными силуэтами кустов кто-то двигался. «Дедушка?» Вера поднялась и, осторожно ступая, пошла навстречу человеку.

– Кого бог послал? – донесся похожий на шелест ветерка голос Ермолая.

– Дедуш… – приблизилась к нему Вера. – Домой нельзя, там враги!

– Враги, говоришь? Ночью? Давненько такого не бывало, Настенька, давненько. Ну, что ж, придется еще раз проучить, – спокойно сказал Ермолай.

– Искали меня, дедушка…

– Кто ж успел это сбрехнуть? – раздумывая, промолвил старик. – Значит, завелась у нас в деревне погань. Завелась, проклятая… Ну, что ж, придется выводить. Кто ж тебя видел? Кто мог донести?..

Только теперь Вера рассказала о том, что соседка показывала его дом. Несколько минут Ермолай молчал, взвешивая создавшееся положение.

– Нет, Настюша, соседка не могла. Это кто-то другой… Одно, милая, ясно, что домой идти не надыть. Давай присядем да потолкуем. Заморился, Настенька! – и опустился на большую кочку, Вера села напротив него.

– Михаил Макарович тебе кланяется и наказал тебя и твою товарку отвести на станцию в поселок кирпичного завода, к Устинье Коржевой, муж ее в германскую еще погиб. Помни, «племянницами» вы ей будете приходиться. А пришли вы с Занозной, станция такая есть на Вяземской дороге. Дома вещи сгорели от бомбежки. «Пусть, – говорит Макарыч, – они там обживаются, осматриваются. На станцию в город пусть ходят». А на будущей неделе обещал он вас навестить сам… А Василий, – как знаю, Климом зовете? – так он будет жить у сапожника Архипа Якимовича. Архип его грузчиком на станцию аль на склады устроит.

Ермолай, по-стариковски опираясь руками о колени, встал и, размашисто шагая, пошел. Вера – за ним. Шли они тем же путем, каким Вера пришла в деревню. Выйдя в прогон, старик пошел прямо. У длинного сарая он свернул на огород и пошагал к черневшей избе. Подойдя к окну, Ермолай прислушался и трижды стукнул в раму. Из-за двери шамкающий голос спросил:

– Кого бог несет?

– Харитоныч, открой! – тихо сказал Ермолай.

Дверь отворилась.

– Чего ты ни свет ни заря?

Ермолай шепотом рассказал Харитонычу о полицаях.

– Это мы, Прокофьевич, в один момент. – И Харитоныч торопливо скрылся во тьме сеней.

– Эх, если бы не твое дело, Настя, – шептал дед Ермолай, – то я бы сам их прикончил… Идем теперь к твоим! – махнул он рукой и пошел впереди.

– Что же теперь будет, дедушка? – спросила Вера.

– А то и будет, что им сегодня наши голову свернут!

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

У Журавлиного болота Ермолай остановился. Сняв шапку, отер вспотевшее лицо и показал вправо на заросшую дорогу:

– Последний наш сворот. Далеко твои-то?

– Да еще с километр, сразу за ручьем, – ответила Вера.

– Чего ж ты так далеко их оставила?

– Там глушь, спокойней.

– Что верно, то верно – глушь, – послышался вздох старика. – Не люблю я эти места. Уж очень много здесь всякой дряни водится – волков, змей. Да и фашистское зверье иногда за партизанами охотится…

Вере стало вдруг жутко. Она невольно подумала о товарищах и осмотрелась по сторонам. Бледный от занимавшегося рассвета ущербленный месяц, выглядывавший из-за темных клочьев облаков, скрылся. Кругом было тихо, только слышался робкий голосок какой-то пичуги. Они молча подошли к ручью. Ермолай склонился над журчащей водой и, навалившись грудью на большой камень, напился.

Через некоторое время в предрассветной мгле снова послышался одинокий зов смолкнувшей было пташки, но уже более настойчивый, как бы предупреждающий об опасности.

– Кто-то сегодня здесь, Настя, хаживал. – Ермолай вопросительно посмотрел на Веру.

– Клим, может быть, дедушка, выходил к нам навстречу.

– А ты погляди на след.

Вера нагнулась, внимательно посмотрела на широкие следы, которые наполовину успели заполниться весенней водой, и отрицательно покачала головой:

– Нет, дедушка, не его. Он в сапогах, а это какие-то странные. – Вере показалось, что это следы не человека, а скорее всего медведя, но сказать об этом вслух постеснялась.

– Стой, Настя! – остановил Веру Ермолай, когда она хотела перепрыгнуть через ручей. – Здесь надо блюсти осторожность. Погодь, малость поотстань. – Он легко перепрыгнул через ручей и скрылся за прибрежными кустами. Не успел Ермолай сделать и десяти шагов, как из-за большого куста выскочил худой и серый, как привидение, солдат в полушубке и валенках. Он выкинул вперед винтовку и глухо крикнул:

– Стой!

– Стою! – ответил Ермолай, соображая, кто перед ним – свой или враг. Он намерился было отбить штык, который поблескивал перед грудью. Но в этот момент успевшая подбежать Вера кошкой прыгнула на солдата и, вцепившись двумя руками в винтовку, ногой ударила его в живот. Солдат качнулся. Раздался выстрел, и эхо гулко покатилось по лесу. Из кустов на дорогу высыпали солдаты в полушубках, с винтовками наперевес. Ермолай, выручая Веру, всем телом навалился на солдата.

К ним подбежал не то солдат, не то командир с перевязанной рукой и рявкнул во все горло:

– Прекратить! Встать! – а затем обратился к Ермолаю: – В чем дело, старина?

Месяц наконец выбрался на вольный простор усеянного угасающими звездами неба и осветил лица людей.

Подошедший человек Вере показался знакомым. Да и он, видимо, силился узнать ее. Вера отвернулась от его упорного взгляда. Она вспомнила: это комвзвода Кочетов.

А Ермолай возмущался:

– Где же это видано, чтоб свой человек на своего же бросался… Надо же разобраться сначала…

– Ладно, дед! Война, – досадливо отмахнулся Николай Кочетов и взглянул на Веру. – Не беспокойтесь!

Солдаты были, что называется, кости да кожа, с землистыми лицами, грязные, измученные, и все же они весело посмеивались над своим незадачливым товарищем.

– Эх, Айтаркин, Айтаркин! – со вздохом произнес Кочетов. – Знай, против кого воюешь. – И обратился к Вере: – Вы не дочка ли нашего комдива? – Но, заметив предупредительный взгляд Веры, все понял и, понизив голос, сказал: – Нет, простите, ошибся. – Потом обернулся к Ермолаю: – Вы идете туда, на восток?

– Туда, – за Ермолая ответила Вера, боясь, что растроганный солдатами старик проговорится.

– Туда нельзя! Там, за болотом, фашисты…

– Фашисты? – переспросил Ермолай и сокрушенно покачал головой. – А вы куда ж путь держите?

Кочетов отвел старика в сторону и рассказал, где находятся сейчас гитлеровцы и куда хотят пробиваться красноармейцы.

– …Вот видишь, дед, какое поганое дело, – с горечью говорил Николай. – Нам на юг, а он, проклятый, все дороги перекрыл. Когда пальнул этот, – Кочетов скосил в сторону Айтаркина глаза, – мы здорово перепугались, думали, что уже и на этой дороге фрицы появились…

– На юг, говоришь? – задумался Ермолай, запустив пальцы в бороду.

Николай с надеждой смотрел на старика.

– Опасно, но можно.

– Можно? – радостно повторил Кочетов и, схватив Ермолая за рукав, потащил к комбату.

Вера пошла за Ермолаем. И каково же было ее удивление, когда она увидела среди военных Аню и Василия. Аня бросилась к Вере.

– Что ты так долго…

– Тише, – обнимая ее, шепнула Вера. – А где рация?

– Там, – качнула головой Аня в сторону густых зарослей.

В этот момент Кочетов докладывал капитану Тарасову о том, что старик может вывести их из окружения. Тарасов усадил Ермолая на разостланный полушубок.

– Рассказывай, дедушка, как? Мы уже пробовали, но везде либо проклятые фашисты, либо непроходимые болота. Фашисты нас все время жмут к Угре, – показал он на извилистую линию реки, – но тогда, наверняка, плен.

– Плен? Нет, командир, есть обход, – и Ермолай показал на юг. – Хотя нам с вами и не по пути, да и они, – кивнул он головой в сторону девушек, – на меня серчать будут, а я вас все же выведу по болотам на Кулезину плешину, так горелый лес называется. А там хоть на все четыре стороны.

– На все четыре стороны? – повторил Тарасов.

Вера видела, как его белесые густые брови сдвинулись, губы, словно от боли, поджались и на скулах заходили желваки.

– Вся беда, старина, в том, – промолвил Тарасов, – что нам надо сегодня же выйти к своим и любой ценой соединиться с ними.

Вера поняла, почему волнуется Тарасов: он не знает, где находится дивизия ее отца. А гитлеровцы, видимо, приняв потрепанный батальон Тарасова по меньшей мере – за полк, по всем правилам боя в лесу все время теснят его на запад. Глядя на Тарасова, в его красные, воспаленные глаза, Вера подумала, что спасение батальона зависит не только от Ермолая, но и от нее. Ведь она может сейчас же связаться с отцом. Кто-кто, но она-то прекрасно знает, где прошлую ночь находился штаб отца: ведь вчера вечером его саперы переправляли через Угру ее и ее товарищей. И, окрыленная надеждою помочь Тарасову, она было бросилась бежать за радиостанцией, но тут же замерла, напряженно думая, как бы помочь этому командиру и в то же время не выдать себя?.. И когда Ермолай, поясняя, как он будет их выводить, сказал: «А там мы свернем на поселок…» – Вера вздрогнула:

– Туда, дедушка, нельзя. Там фрицы.

Обхватив пятерней бороду, старик проворчал:

– Говоришь – фрицы? Загвоздка! – А его глаза явно говорили: – «Ты ж знаешь, где штаб, подскажи».

– Лучше бы, дедушка, им идти по дороге, что из Селища на Богородицкое. Там вчера, когда мы к тебе шли, то в лесу, сразу за Угрой, видимо, какой-то штаб находился. Нас красноармейцы схватили, думали, что мы шпионы какие, да прямо к самому главному командиру.

– Раненый? – перебил ее Тарасов.

– Раненый в ногу, на костылях ходит, – еле сдерживая волнение, пояснила Вера. – Хороший такой. Расспросил нас, кто мы, откуда и куда идем, и, сказав, чтобы мы никому о них не говорили, отпустил.

– Девушка, какая ты умница. Ты же наш спаситель. Ведь это, наверняка, наши. Как тебя, милая, звать-то?

– Настя.

– Спасибо тебе, Настенька, – и Тарасов по-братски обнял Веру, а затем обратился к Ермолаю: – Ну, как, дед, тебе все ясно?

– Ясно, командир, но все же не совсем, – и Ермолай более подробно расспросил Веру о ее пути, который она заучила на память, и более точно установил то место, где вчера мог быть штаб раненого, на костылях командира. – Это место, товарищ капитан, мы называем Кукушкино урочище. Так что найди на своей карте Селище, и уже от него я поведу вас – ни одна фашистская пуля не достанет. Отмечай. – И старик стал называть пункты. Почти уже они на карте добрались до Угры, как на востоке загромыхала канонада. Все замерли. Показался из леса оставшийся с батальоном комиссар полка Милютин. Голова у него перевязана, словно в чалме. Еще не дойдя до Тарасова, он сказал:

– Гитлеровцы начали наступление.

– Начали? – повторил Тарасов и приказал стоявшему рядом командиру строить людей.

По лесу понеслось: «Становись!»

Тарасов упрямо двигал пальцем по карте и, доведя до Кукушкина урочища, огорченно качнул головой.

– Чего? – всполошился Ермолай. За Тарасова ответил Милютин:

– А то, что нас пугают Жары, ведь там фрицы.

– Не горюй, комиссар, я поведу вас через Журавлиное болото. Лесами обойдем супостата… Понял?

Только Милютин раскрыл рот, чтобы отдать команду, как за рекой снова загрохотало. Он с досадой махнул рукой и глухо выругался.

– Командир, – обратился Ермолай к Тарасову, – а вы по ним пальните.

Тарасов, надевая полушубок, с горечью сказал:

– Эх, старина, старина, хотел бы, да не могу. Все за рекой у Кислова оставили. Единственное, – хлопнул Тарасов по автомату и кивнул в сторону бойцов: – А у них – винтовки. Да вот еще, – тряхнул он гранатой, – карманная артиллерия… Ну, дед, веди!

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Устинья оказалась хорошей женщиной. Заботливо, словно мать, отнеслась к Вере и Ане. В разговоры девушек не вмешивалась, и иногда Вере даже казалось, что она действительно принимает их за беженок и ничего не знает об их делах. Но вчера, когда ушел посыльный старосты, передавший приказ обязательно идти рыть окопы, Устинья сказала: «Вы, девки, с вислогубым осторожней. Он настоящий хлыщ!» Из этих слов Вера поняла, что женщине кое-что о них известно.

Часом позже прибежала дочь соседки Лида и предложила Вере и Ане на окопные работы не выходить.

Желая казаться в глазах Лиды простушкой, Вера сказала:

– Нельзя. Ведь приказ! В комендатуру заберут…

– Не бойся, не заберут.

Вера пожала плечами, но, увидев злые глаза Лиды, промямлила:

– С тетей Стешей поговорить надо было бы…

– С тетей Стешей, – передразнила ее Лида и с сердцем выпалила: – Сумрачь несчастная! – Она рванулась было к двери, но у порога остановилась, метнула взгляд на Аню, потом на Веру: – Только попробуйте выйти! Тогда пеняйте на себя!

В словах девушки прозвучала неприкрытая ненависть.

«Что делать? Как избежать обострения с Лидой?» – думала Вера. Но попасть под удар полицаев еще хуже. В тяжелом раздумье прошла бессонная ночь. На рассвете в избу ворвался вислогубый, вытолкнул Веру и Аню на улицу и погнал по поселку в гору, к дому старосты, где уже толпился народ.

С окопных работ они возвратились в сумерки, усталые и разбитые: спину ломило, руки ныли, ладони горели от мозолей. Девушки были рады, что выдержали это тяжелое испытание. Под конец работы Аня было начала сдавать и только с помощью Веры кое-как выполнила норму. Оберфельдфебель, руководивший окопными работами, сквозь зубы прошипел: «Шлехт!» Зато Вере он улыбнулся: «Гут! Зер гут! Корошо!»

Похвала врага была для Веры хуже плевка в лицо. Она была готова ударить лопатой этого долговязого, любезно улыбающегося немца. Но сдержалась, ответила «спасибо». И сейчас, сидя у окна, с гадливостью вспоминала об этом.

Томительно долго тянулось время в ожидании условного стука: сегодня обещал прийти Василий, и они должны договориться с ним о связи, о явках и об условных сигналах опасности. Вера продумала все-все, вплоть до повязывания платка: если лоб открытый, то опасности нет, если же платок опущен на глаза, подходить нельзя: значит, где-то невдалеке опасный человек.

Наконец чуть слышно трижды стукнули в окно. Девушки вздрогнули и насторожились.

– Вася! – встрепенулась Аня.

Стук повторился. Девушки на цыпочках подошли к окну и прильнули к стеклу, но в темноте никого не было видно.

– Ты сиди! – прошептала Вера. – Если что, так я стукну в стенку. – И, крадучись, чтобы не разбудить хозяйку, пошла к двери. Выйдя на улицу, она обогнула угол двора, вышла в огород на тропинку, ведущую к реке. Но там никого не было. Опираясь одной рукой о поленницу, а другой сжимая полено, она заглянула за угол. Вдоль стены кто-то пробирался.

– Стойте! Что вам надо?!

Из темноты послышался голос мужчины.

– Племянниц Устиньи.

– А вы кто будете? – так же тихо спросила Вера.

– Я? Я их дядя.

Вера растерялась: к ним впервые кто-то пришел. «Но зачем? Кто его послал?.. Может быть, провокатор?» – завертелось в ее голове, и она еще сильнее сжала полено и шагнула вперед к незнакомцу. – Зачем вам племянницы?

– Я их дядя, – внушительно повторил мужчина, что напомнило Вере условный пароль. И она ответила:

– Откуда вы, дядя? Из дому?

– Да нет, от тетки Агафьи. Гостевал у нее. – И мужчина, подойдя вплотную, протянул руку. – Здравствуй, племянница! В темноте не узнаю – кто? Настя аль Маша?

Вера, почувствовав прикосновение его руки, опустила полено. Оно ударило мужчину по ноге. Тот, положив руку на ее плечо, прошептал:

– А это зря. Спокойнее, дорогая, надо…

Вере хотелось крикнуть этому неизвестному, но родному человеку: «Не могу! Вот вся, понимаете, вся на взводе!» Сдерживая себя, сказала:

– Идемте в дом.

– Идем, – ответил мужчина и пошагал за Верой.

У изгороди они остановились, прислушались и, удостоверившись, что никого поблизости нет, вошли в избу.

Аня, притаившись в сенях, пропустила их. Они вошли в тот момент, когда Устинья, кряхтя, слезла с печки.

– Кого же бог принес?

– Здравствуйте, Устинья Осиповна! – приветствовал гость.

– А, Михаил Макарович! – Устинья узнала гостя по голосу.

– Михаил Макарович, – прошептала Вера.

– Боже мой, Михаил Макарович… – словно эхо, прошептала Аня.

Перед ними был тот человек, которого они считали героем из героев и представляли его высоким, сильным, с бородой и усами. А перед ними стоял обыкновенный, выше среднего роста крестьянин, обросший черной с проседью щетиной, с черными, чуть прищуренными умными глазами. Он спросил про Василия и был огорчен, что тот не пришел.

– Ну, как вам живется у тети Устиньи?

– Спасибо, хорошо, – ответили в один голос девушки.

– Хорошо, – повторил Михаил Макарович и, проводя пятерней по взлохмаченным волосам, тепло посмотрел на хозяйку.

– Спасибо, Устинья Осиповна. От всей души спасибо. – Он вынул из-за пазухи кусок цветастой материи. – Тебе на платье.

Устинья обрадовалась подарку, хотя и поворчала, что зря это.

Михаил Макарович попросил Устинью посмотреть за домом, пока он поговорит с девушками. Когда Устинья стукнула с улицы в окно, что означало: «на улице никого нет», Михаил Макарович пододвинулся ближе к девушкам.

Вера вполголоса рассказала, что они делали последнее время, какие успели добыть сведения о фашистских войсках, рассказала и об окопных работах, сообщила координаты траншей и огненных точек, которые они сегодня рыли, и даже о «добром» отношении к ней обер-фельдфебеля.

– С обер-фельдфебелем отношений не обостряйте. Постарайтесь войти к нему в доверие. Он сапер и, конечно, многое знает об обороне, – порекомендовал Михаил Макарович. – Сейчас фашисты снова что-то затевают и стягивают войска на юг и на московское направление. Здесь у вас каждые сутки проходит много эшелонов на Брянск. Штаб фронта должен каждый день знать, что, сколько и куда везется. Следите за движением войск. Узнавайте номера полков и дивизий. Об уходе частей и о приходе новых как только можно скорее ставьте в известность «Гиганта».

Девушки внимательно слушали его, боясь упустить хотя бы одно слово. Они не замечали, как летело время. И когда послышался стук в окно, подумали, что Устинье надоело сидеть там одной в темноте и она их торопит. Но стук был тревожный и предупредительный. В сенях сразу же зашуршали ее шаги. Аня потушила коптилку.

– Кто-то в огороде ворочается, – сообщила с порога Устинья.

– Ворочается? – повторили все разом.

Михаил Макарович, надевая пиджак, попросил девушек пойти посмотреть, где ему пройти незамеченным, а сам выскользнул в сени и притаился за дверью.

Через несколько минут Вера и Аня ввели Василия.

– Михаил Макарович! – окликнула Вера. – Это Клим!

– Клим! Здравствуй, Климушка! Дорогой мой!

Василий схватил руку неизвестного человека и с юношеским жаром пожал ее.

А Устинья вышла на улицу, снова зашла за угол и, облокотившись на изгородь, зорко смотрела по сторонам, прислушивалась к малейшему шороху. На горе мелькнул кто-то, перебегая дорогу, и вскоре около забора послышались торопливые шаги. Устинья вышла на улицу как бы невзначай. Она узнала Лиду.

– Тетя Устинья? Это вы?

– Я, – отозвалась Устинья. – Чего тебе, девка, не спится-то?

– Бегу к Надьке. На том конце облава.

– Облава? – спокойно повторила Устинья. Но когда Лида потонула в темноте ночи, она бросилась в избу и, распахнув дверь, сдавленным голосом проговорила:

– Облава!

– Ну, Клим, идем! – сказал Михаил Макарович.

Наскоро попрощавшись, они вышли из дома.

Девушек Устинья на улицу не пустила.

Они долго стояли в сенях, пока в соседнем доме не послышался грозный стук в двери.

– Ложитесь, девки! – Устинья взяла под руки Веру и Аню и втолкнула их в избу.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вера вышла из гумна вся потная. Лицо было в паутине. Она пристально посмотрела на черные шапки смородиновых кустов, в которых на страже сидела Аня.

– Передала? – спросила Аня.

– Передала, – со вздохом, словно сбросила тяжелую ношу, прошептала Вера. Сегодня она сообщила «Гиганту», что одна гитлеровская пехотная дивизия выведена с передовой и сосредоточена в лесу, в пяти километрах северо-восточнее станции, и что эта дивизия будет отправлена на Орел.

– Идем, – прошептала Вера. Но пошла не к дому, а вниз, к реке. Там, у обрыва, в кустах молодого ольшаника, она опустилась на траву, потянув за собой и Аню. Чтобы лучше видеть тропку, легла лицом к дому.

– Ты чего? – всполошилась Аня. – Идем домой! Завтра ведь чуть свет на кухню.

– Дай отойти немного, – ответила Вера и прижала ее руку к своему сердцу, которое, словно молоточек, сильно стучало в ладонь Ани.

– Что-нибудь страшное? – спросила Аня.

– Фрицы кричат о каком-то новом «блицкриге». Захлебываясь, орут, что к осени возьмут Москву и закончат войну…

– Брехня! – прервала Аня.

Вера сжала ее руку и повторила:

– Брехня.

Однако ее волновало другое, чего она не сказала Ане и о чем решила до поры до времени молчать. «Раз фашисты взяли Барвенково и Изюм и форсировали Оскол, – думала Вера, – значит, они наступают на Ворошиловград… Так же они могут наступать на Москву. Что все это значит?..»

– А как под Харьковом? – прервала ее думы Аня.

– Под Харьковом наши приостановили наступление… Но, кажется, отходят (она наверняка знала, что отходят). Теперь, – продолжала с горечью Вера, – предатели и их прихвостни поднимут головы, маловеры качнутся в их сторону, и вся эта орава обрушится на честных людей. Староста и вислогубый открыто разделаются с любым, кто у них на подозрении. Вот что страшно, Маша… Эх, если бы мы не были связаны по рукам и ногам нашим делом!..

Вера прильнула к Ане, а в ее мозгу одна за другой неслись тревожные мысли: «Что делать? Чем ответить обер-фельдфебелю на то, что он заставил их работать на кухне своего батальона? Как быть с Лидой, предложившей ей „сыпануть в котел фашистам какой-нибудь отравы“?»

Аня, как бы читая эти мысли, прошептала:

– Крепись, Настя. Крепись, дорогая! Будет и на нашей улице праздник.

Невеселыми возвращались домой.

На востоке раскатились далекие взрывы, и на Веру нахлынули думы об отце. С того времени, как они расстались, о нем ничего не было слышно. В народе болтали, будто немецкое радио сообщило, что какая-то дивизия большевиков прорвалась через Варшавское шоссе на Фомино и Зайцеву гору и что на выручку к ней двинулись еще четыре дивизии, но немцами они были остановлены, а дивизия окружена и полностью уничтожена…

* * *

– Девки, вставайте! На работу пора, полуношницы! – Устинья из печи вытащила чадившую сковородку и сбросила с нее в глиняную чашку картофельные оладьи. – Ешьте, пока горячие.

Девушки соскочили с кровати и бросились к окну. По стеклам стекали капли моросящего не по-весеннему дождя.

«Погодка нелетная», – огорченно подумала Вера.

На работу они опаздывали, поэтому не шли, а бежали.

– Бегите, бегите! – кричала им попавшаяся навстречу с ведрами на коромысле Лида. – Может быть, Гитлер вместо деревянного номера по железной бляхе повесит!

У забора из колючей проволоки они замедлили шаг: у ворот, прислонившись к столбу, стоял солдат.

– Хальт! – Солдат показал налево, где под березами стояли автомашины, и приказал по-немецки залезать в кузов и ждать.

Не желая выдавать знания немецкого языка, Вера и Аня в один голос заговорили, мотая головами:

– Мы не понимаем!..

Солдат повторил приказание, на что девушки только мотали головами и разводили руками, повторяя: «Вас? Вас?»

– Вас! Вас! – передразнил их немец и, смачно выругавшись, вынул разговорник, нашел в нем нужные слова. Закончив словом «дура!», он расхохотался.

– Спасибо за разъяснение, – ответила поклоном Аня.

– Нам надо на кухню… Понимаете вы, на кухню… Кюхе…

Солдат снова подобрал из книжицы слова и объяснил ей, что сегодня на кухню не надо, есть другая работа – возить со станции груз.

Вера сделала недовольное лицо, хотя в душе была очень рада такой перемене.

Ожидать пришлось недолго, к машинам привели еще группу поселковых девушек и женщин, в числе которых была и Лида. На каждую машину посадили по четыре человека и повезли на станцию. Пока немецкий приемщик оформлял получение груза, женщины прошли к группе мужчин, разгружавших вагоны. Грузчики, увидев односельчан, бросили работу и расселись с ними – кто на ящиках, а кто прямо на рельсах.

Вера и Аня сели несколько поодаль на штабель шпал. К ним подошел Василий и, кося глазами направо и налево, начал рассказывать:

– Завтра с шести утра сюда станут подавать эшелоны для пехоты. Отправка первого в семь на Орел, следующие эшелоны будут отправляться через каждый час.

Вера и Аня внимательно слушали.

– Теперь сообщу вам радостную весть, – продолжал Василий, – безусловно, достоверную. Позавчера по дороге на Выселки, в лесу, встретил деда Ермолая. Он поведал, что вывел отряд капитана Тарасова к Собже в тот самый момент, когда дивизия твоего отца, – Василий смотрел на Веру, – болотами вырвалась из окружения.

Сияя от счастья, Вера прошептала:

– Спасибо тебе, Клим! Действительно радостная весть.

Она уже хотела было посоветоваться с ним относительно сложившейся вокруг нее обстановки, но от станции спешил приемщик, на ходу крича:

– Арбайтен! Работайт!

Поднимаясь со шпал, Василий торопливо заговорил:

– Да, Вера, здесь на станции я слышал разговор по телефону коменданта, что, мол, обнаружена работающая в нашем районе радиостанция. Могут запеленговать. Так что работай накоротке.

– Хорошо! – кивнула Вера. Сердце в ее груди испуганно трепыхнулось.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вера передала «Гиганту» сжатую радиограмму об отправке немецких эшелонов и сообщила, что прекращает передачи на три дня.

Утром, когда ее разбудила Устинья, комнату заливали лучи раннего солнца. Вера, еще не одетая, подбежала к окну.

– Погодка, слава богу, летная! Слава солнцу! Слава! Маша, одеваться!

Скрипнула в сенях дверь, и девушки юркнули за полог.

– Мир дому сему! Здрасте! – послышался хрипловатый голос вислогубого.

– Здравствуй, – ответила Устинья.

– А где девки-то?

– А тебе зачем?

Вера и Аня тихонько залезли на печь и там забились к самой стенке.

– Раз спрашиваю, значит, надо.

– На работу, что ль?

– Нет, по личному делу. – Семен (так звали вислогубого) прижал фуражку к сердцу и пошел к кровати. Там он рванул полог, потом заглянул под одеяло.

– Значит, ушли? – зло посмотрел он на Устинью.

– Значит, ушли, – с издевкой в голосе ответила взъерошенному Семену.

– Чего скалишься-то? – рявкнул Семен и ударил себя в грудь зажатой в кулак фуражкой. – Може, я сердцем томлюсь и, стало быть, хочу по-честному все сделать, по закону…

– Выбрось ты, Семен, эту дурь из головы…

– Как это выбрось? А коли я не могу. Коли эта штуковина, – он снова ударил себя в грудь и прижал фуражку к сердцу, – мне покоя не дает… Так что, я должен насупротив сердца идтить?

Устинья молчала, а глаза ее говорили: «Куда ты лезешь, олух царя небесного?»

Семен понял ее недружелюбный взгляд, вскипел:

– А ты как баба должна быть в понятии, что может получиться, если у мужика оно, – он несколько раз стукнул по груди, – требует соединиться со своей ухажеркой… Ну, чего молчишь? Не веришь? Аль, може, боишься? Предатель, мол… На фрицев, мол, работает… Работаю! Но фрицев я ненавижу! На них работаю только по ситуации. А так я свой человек. Русский… – И он подошел вплотную к Устинье. – А потом смотри, какая тебе от этого будет выгода. Тебя никто не тронет. Не из дома, а к тебе в дом все потечет… Потом…

– Потом ты… – Устинье хотелось бросить в глаза вислогубому «подлец!», но сдержалась, сказала по-другому: – Подожди! Не все сразу делается. А вообще-то, она, может быть, тебя и не любит вовсе…

– Это может быть, – задумался Семен. – А ты уговори ее. Ведь я хороший человек… Век тебя не забуду… Озолочу. А она мне по душе пришлась… Девка статная, красивая, да и работящая… и для дома хорошая…

Провожая Семена, Устинья бормотала:

– Хорошо, хорошо, поговорю… – Потом хлопнула дверью и выругалась: – Ах ты, мерин вислогубый, слыхали? Ну, Настя, теперь держись!

– Буду держаться, тетя Стеша, – слезая с печи, улыбнулась Вера.

– А ты не смейся, – погрозила ей Устинья. – От этого Евтиха жди лиха.

Девушки спрыгнули на пол, оделись, умылись, наскоро позавтракали и побежали на работу, но не улицей, чтобы не столкнуться с Семеном, а огородами. К воротам батальона подбежали в самый раз – было уже около семи. Они ринулись к кухне, чтобы вовремя показаться дежурному. Вдруг в той стороне, где в лесу сосредоточились части гитлеровской дивизии, загрохотали разрывы бомб, и над поселком заревели, взмывая ввысь, краснозвездные самолеты. На станции затюкали зенитки. Дежурный офицер, кинув злобный взгляд на девушек, гаркнул: «Цурик! Назад!»

Не успел заглохнуть тревожный рев паровозных гудков, как из-за леса снова показалась эскадрилья наших бомбардировщиков, держа курс на станцию. Самолеты вышли на уровень водокачки, и сразу же, с воем, выворачивающим душу, полетели вниз бомбы. Оглушительные взрывы потрясли округу. Вера и Аня, словно подтолкнутые взрывной волной, бросились в ближайшую щель. Спрятавшись за кустики маскировки, они, еле сдерживая радость, наблюдали, как по их наведению бомбардировщики «утюжили» уже дымившую черными клубами станцию.

Вера сжала руку Ани, как бы говоря: «Смотри наша работа!» Аня, взглянув на Веру беспокойным взором, прошептала:

– Вера! Там Клим…

– Клим, Анечка, не дурак. Его, наверное, там уже нет. – И вдруг из ее груди вырвался стон: «Аня!» Там, в небе над станцией, в хаосе разрывов, густо задымил краснозвездный самолет, накренился и с нарастающей скоростью полетел вниз. Вера, скрипнув зубами, еще сильнее сжала руку Ани.

– Ты чего? – тревожно взглянула на нее Аня.

– Как неудержимо хочется, Анюта, бежать туда… Не Костя ли?..

Аня ничего не сказала, лишь щекой прижалась к щеке подруги. И тут же, где-то за станцией, раздался взрыв.

Из укрытий повыскакивали ликующие солдаты. Они кричали, прыгали, толкали друг друга, тыча руками туда, где упал советский самолет. Эту неистовую оргию прекратил обер-фельдфебель. Пальнув из пистолета вверх, он скомандовал:

– Строиться!

Послышался тяжелый топот множества сапог: к станции бежал батальон, поднятый по тревоге. Когда за воротами батальон потонул в пыли, девушки быстро выбрались из щели и направились было домой, но их окликнул повар, требуя принести дров и воды. В этот момент снова показались советские самолеты, и повар опрометью кинулся в блиндаж. Теперь Вера и Аня не стали прятаться в щель: ликующая радость подавила в них всякий страх, и они стоя наблюдали, как наши самолеты продолжают бомбить станцию.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Возвращаясь с работы, Вера и Аня завернули на станцию. Их туда не пустили. Но то, что они увидели, вызвало у девушек восхищение. Славно поработали советские летчики. Здание станции сгорело дотла. Вокруг него сплошь чернели воронки. Искореженные вагоны с треском догорали. На путях, обливаясь потом, солдаты извлекали из-под обломков обгоревшие трупы.

Аня молча смотрела на группу рабочих, растаскивавших с путей разный хлам. Глаза ее заблестели:

– Клим!.. Там Клим!..

Среди рабочих разогнулась широкоплечая фигура Василия. Он снял кепку, чесанул козырьком затылок, что означало: «вижу, но подойти не могу», и снова принялся за работу.

Домой возвращались в сумерки. Устинья торопилась на край поселка к свояченице и, показав, в каких горшках еда, ушла. Не успели девушки отужинать, как в избу ввалился Семен и бесцеремонно протянул свою лапищу Вере:

– Здорово, Настя! Чего вскочила-то? Садись! Чай, я не зверь.

– Маша, зажги коптилку, – сказала Вера, обдумывая, как бы скорее выпроводить непрошеного гостя.

– Марья, не надыть! – остановил Семен. – В темноте сподручнее.

Но Вера настояла на своем. Тогда Семен потребовал занавесить окна, буркнув:

– У меня с тобой, Настя, особой статьи разговор.

И как Вера ни сопротивлялась, он сам одеялами и большим платком закрыл окна и снова сел к столу.

– А где Устинья? – спросил Семен. Услышав, что ее нет, почувствовал себя вольготнее.

– Ты, Маша, пойди-ка погуляй чуточку. А мы с Настей покалякаем.

Аня отказалась, села на кровать, Семен подошел к ней, обнял, намереваясь вывести. Вера оттолкнула Семена от подруги.

– Слухай, Настя! Я понимаю тебя. Ты боишься, что я тебе сделаю зло. Скажи, боишься? Злодей, мол, Семен!.. Предатель! Не бойся! – И он облапил Веру.

Веру передернуло, и она, разжав руки Семена, выскользнула из его объятий.

– Не бойся, тебе говорю, пусть Марья выйдет, посидит на ступеньках. Ведь, если что, ты ж крикнешь, и она тут как тут. Даю слово, не трону. Понимаешь ты, дуреха… Эх, Настя, Настя, несурьезная ты девка! У меня к тебе сурьезное, как тебе сказать, политическое дело есть, а ты чертом на меня смотришь… Оно ж и для тебя и для меня, может быть, настоящее счастье открывает, богатство дает… Подь, подь, Марьюшка, на крылечко…

Аня посмотрела на Веру. Та понимающе кивнула.

Повернувшись к Семену, Вера строго сказала:

– Смотри, если что позволишь, пеняй на себя…

– Что ты, Настя, – не скрывая радости, ответил ей Семен, провожая Аню до самого порога. Поплотнее закрыв за нею дверь, сел на табуретку. – Садись сюда, – показал Семен на другую табуретку, – дорогая моя касаточка.

Вера вспыхнула.

– К чему эти нежные слова?..

– Как к чему? – Семен пододвинул табуретку так, что его ноги коснулись ног Веры. – А к тому, что я тебя вот так – по уши, – провел он ребром ладони выше губ. – А ежели ты не согласишься подобру, – схватил Семен Верину руку, – силком возьму…

Вера выдернула руку и отодвинулась.

– Что ты кидаешься от меня, словно черт от ладана? Тебя страшит, что я полицай? А ты не знаешь, что я не по своей воле пошел, меня заставили…

– Кто же тебя заставил? – спросила Вера, обрадовавшись, что разговор перешел на другую тему.

– Как кто? Родня. Гепеушники расстреляли моего отца. Кулаком, говорят, был. Отобрали у нас все хозяйство, дом – отдали под читалку, мать – сослали на восток. Там я и вырос, там и в армию пошел. Первые дни воевал, а когда отступали, вернулся домой. Дома ни кола ни двора… – Семен, сжимая кулаки, заскрипел зубами. – Если бы не фрицы, то и бродяжничал бы. А вот они мне избу расстрелянного подпольщика отдали – он, гад, в нашем поселке жил… А вот если, – Семен разжал кулаки и взглянул на Веру, – я им одно дело раскрою, то обещали мне мой дом и усадьбу вернуть. – Глаза его сузились, блеснули жадностью. Он силой притянул за руку Веру к себе. – Ты смотри, Настя, все то, что я тебе говорю, огромная тайна. Если проболтаешься, то сам, собственными руками, удавлю, а всех твоих родичей постреляю.

Веру покоробило, но одновременно и заинтересовало, что же там за тайна, и она не стала вырывать руку.

– Это страшная тайна, – продолжал Семен, – она требует клятвы перед святым евангелием и крестом господним… – Он замолчал, что-то обдумывая, потом, поглядев на Веру, тихо спросил:

– А ты, Настя, в бога веруешь? Только ответь по-сурьезному…

– Верую, – как можно искренне ответила Вера.

– Тогда поклянись перед святыми образами, что ты меня не предашь.

Вера решила с клятвой не спешить, чтобы не вызвать у этого выродка подозрения.

– Ты что, Настя, молчишь? – Семен в упор посмотрел ей в глаза. – Боишься клятвы?..

– Боюсь, – сказала Вера.

– Предашь?

– Боюсь, что, может быть, не в моих силах будет твое поручение… и поэтому я не хочу перед господом богом налагать на себя обет понапрасну… Знаешь ты, что это такое, наложить девушке на себя клятву?

Семен задумался, схватил небритый подбородок пятерней, зашуршал рыжеватой щетиной.

– Знаю, что тяжко, – насупившись, ответил он. – Но боюсь за тебя. А бог – это другое дело… Он верующего не допустит до предательства. Поклянись, что ты меня не предашь…

– Ладно уж, – поднялась с места Вера.

Встал и Семен. Он крепко сжал ее руку, подвел к столу, посадил на лавку, сам сел напротив и начал таинственным голосом:

– Позавчера вызывал меня комендант и приказал поразнюхать одно интересное дело. Если удастся найти, то наградит тысячью марок.

– Тысяча? Но при чем же здесь я? – спросила Вера, стараясь казаться безразличной.

– Да погодь, не мешай, а слушай, – перебил ее Семен, – он говорит, что здесь засекли работающую радиостанцию…

По телу Веры пробежал неприятный холодок, но она ни одним мускулом не дрогнула и, как бы выражая удивление, протянула:

– Ну-у?

– Но найти никак не могут… Она – где-то здесь, в поселке, аль, может, в лесу…

– А при чем тут я, Семен?

– А при том. К Устинье ходит Лидка Вострикова… – Семен еще ближе склонился к Вере, – она знается, наверное, о партизанами… Если бы не партизаны, то давно бы я ей башку скрутил… Откровенно говоря, я их боюсь… Ты тоже будь осторожней. А то они раз, и тебе голову под крыло… Так мне кажется, Лидка знает, где эта станция…

Семен замолк, ожидая, что скажет Вера.

– А что я могу сделать? Не моего ума, Семен, это дело…

– Оно, конечно, дело трудное, но у нее попытать надо… Тебе сподручнее, ты ведь девка. Начни там про любовь аль про наряды, потом брехни на фашистов. Скажи ей, что ты тоже за большевиков, что была комсомолкой и сейчас, мол, комсомолка. Только не сразу, а этак незаметно, исподволь…

– Не поверит. Она знает, что я в бога верую, в церковь хожу. Тоже еще комсомолка, – усмехнулась Вера.

– Ну и что ж? Скажи, что это, мол, так, для маскировки. Это даже очень хорошо. Этак можно глубоко в душу влезть, и никакого сумления не будет…

Вера с трудом слушала предателя. До озноба во всем теле хотелось воткнуть в него нож, который лежал тут же на столе около ее руки, но только рассудок и железная воля удерживали ее, и она сказала:

– Не смогу я этого сделать, Семен. Боюсь, не вытерплю, расплачусь и, не приведи господь, признаюсь во всем. Лидка ведь человек. А перед богом все люди равны, кроме отпетых грешников.

Семен зловеще посмотрел на Веру и, крепко нажимая на стол рукой, сказал:

– Тогда, Настя, твоей жисти конец!

– Лучше сейчас убей! – как бы взмолилась Вера.

– Эх ты, дуреха! Да у меня рука не поднимется. Ведь я тебя пуще своей жисти люблю, – и Семен притянул Веру к себе.

– Не трожь, Семен! – Вера оттолкнула его. – Закричу.

– Ха-ха-ха, – деланно засмеялся Семен, – и заправда дуреха! Ну, что чураешься-то? Все равно моей будешь. Вот сделаем это дело, получу я свой дом и тебя в него хозяйкой введу. Свадьбу на всю округу справим. Самого коменданта пригласим. А там, глядишь, меня старостой назначат. Не веришь? Назначат. По заслугам назначат, – и он снова потянул Веру к себе. Вера не выдержала, задрожала всем телом и крикнула:

– Маша!

Дверь распахнулась, в избу влетела Аня.

– Что?! – бросилась она к Вере, у которой глаза были полны слез.

Семен в страхе зло посмотрел на Веру, боясь, чтобы она сгоряча не выдала его тайны.

– Да вот, Маша, Семен жениться на мне хочет, а я боюсь за него выходить… бог знает, какой он будет?

У Семена, видимо, страх отхлынул от сердца, и его отвисшая губа задергалась, улыбка широко расползлась по лицу.

– Хороший буду, Настюша. На руках носить буду… Вот так. – Он подошел к Вере, обнял ее и хотел было поцеловать, но Вера решительно оттолкнула его. Он все же облапил ее и, поцеловав, посадил на лавку:

– Значит, Настя, действуй! Если что, дай знать. Ну, – Семен сгреб со стола фуражку, залихватски надел набекрень и шагнул к двери. У порога остановился и погрозил Вере пальцем: – Не вздумай отступать от клятвы! Тогда аминь!

Как только Семен вышел, Аня бросилась к Вере:

– Настя, что за клятва?

– Чепуха, Маша! – Вера обняла Аню и вместе с нею пошла к кровати. Там, поджав ноги, села на постель. – Устала я. Страшно устала…

– Так какую же ты клятву дала? – не унималась Аня.

Вера рассказала.

– …Чувствую, что этот идиот знает еще много чего важного и может выболтать мне, вот и поклялась хранить тайну.

– Что же теперь делать? Как вести связь?..

– Завтра в ночь пойдешь к деду Ермолаю и скажешь ему, что я хочу срочно видеть Михаила Макаровича.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Девушки встретились с Михаилом Макаровичем в лесу, у глухого поворота на Федоровку. Если бы он не окликнул, они не узнали бы его: навстречу шел крестьянин, державший на поводке белую с черными пятнами собачонку. Выгоревший картуз, нахлобученный козырьком на глаза, короткий, без пуговиц, пиджачишка, из-под которого выглядывала выцветшая, синяя в горошек рубаха, рыжие, старые, все в заплатах сапоги, холщовые штаны – все это создавало впечатление, что идет не кто-нибудь, а вконец замученный нуждой крестьянин.

– Девушки, далеко ли до кирпичного? – поравнявшись с Верой и Аней, немощным голосом спросил Михаил Макарович. Вера, не останавливаясь, хотела было сказать «прямо», но знакомый жест – почесывание щеки, что означало: «не следят ли?» – остановил ее. Она сдернула платок на затылок, что говорило: «нет, не следят».

Михаил Макарович свернул влево и пропал в зеленой листве придорожных кустов. Оставив Аню на повороте, Вера пошла за ним. Пройдя метров сто, Михаил Макарович остановился и позвал Веру.

– В чем дело, Настя? – расстегивая ворот рубахи, спросил Михаил Макарович.

– Тяжело мне, Михаил Макарович, – как бы чувствуя себя виноватой, шепотом начала Вера. – Вокруг меня сложилась такая напряженная обстановка, что в пору хоть из поселка бежать. В субботу Семен-полицай такое сказал, аж мороз по коже пошел. – И Вера подробно обо всем рассказала… – А тут еще разные слухи ходят, – с горечью продолжала она. – Говорят, будто фашисты Керчь заняли, что наши опять отходят и уже идут бои за Старый Оскол и Миллерово. Немцы трубят вовсю, что начали широкое наступление и в августе война будет закончена. У нас в поселке, на станции, да и в ближних деревнях полицаи подняли голову и терроризируют население… Народ в поселке как-то притих, согнулся, говорить стал шепотом. Некоторые даже в пояс старосте стали кланяться. Противно на все это смотреть… Понимаете, Михаил Макарович, не хватает иногда сил, чтобы себя сдержать… Если бы не эта наша обязанность, я давно отправила бы вислогубого к праотцам и обер-фельдфебеля заодно…

Михаил Макарович положил руку на плечо Вере:

– Не имеешь права этого делать. Чувство, рассудок, воля – все твое существо – должны быть подчинены только одной цели, нашей…

– Из-за этой цели меня ненавидит народ, а такие, как Лида, готовы уничтожить меня… Всякий честный человек называет меня предательницей, фашистской потаскухой. Они давно бы меня прикончили, но побаиваются фашистов и полицаев. Вот до чего я дожила…

Михаилу Макаровичу это не понравилось. У него возникли опасения, что Вера поддалась тому страху, которым болеют все разведчики, впервые попавшие в тыл врага. Может ли она и дальше выдержать весь этот тройной натиск: Лиды, вислогубого и обер-фельдфебеля и так же успешно выполнять свой долг? Хорошо зная, что их натиск с каждым днем будет нарастать и что в конце концов это может перерасти во взрыв, Михаил Макарович задумался. А на него смотрели встревоженные карие глаза. Вера говорила и говорила: ей надо было излить, как единственно близкому человеку, все свои мысли, сомнения и горечь. И он не стал таить от Веры тяжелого положения на фронтах Красной Армии:

– На Курско-Харьковском направлении, на Кубани да и в Крыму мы пока что отходим. Но нас, Настя, это не должно обезоруживать. Мы на самом передовом и боевом рубеже. Держись, друг мой, держись!

Эта горькая правда не вызвала у Веры ни уныния, ни вздоха печали. Наоборот, ее темно-русые брови сурово сдвинулись, губы сжались.

– Здесь, в вашем районе, – продолжал Михаил Макарович, – фашисты сосредоточивают, как ты говоришь, выводимые с фронта войска, которые, конечно, будут направляться на Брянск, Орел, то есть на Курско-Харьковское направление. И все, что идет по железной дороге на юго-восток, все это идет туда… Следовательно?..

– Следовательно, – отозвалась Вера, – мы должны оставаться здесь…

– Да, – Михаил Макарович кивнул головой. – Вы должны продержаться до августа, а там я вас переброшу на другое направление… Но если будет уж очень невмоготу, тогда уходите в этот лес и связывайтесь со мной… Теперь слушай и запоминай: Лиду не отталкивай, испытывай ее на верность и постарайся заставить работать на нас… Вислогубого надо убрать. Пусть этим делом займется Клим. Обер-фельдфебеля следует нейтрализовать… Для этого Аня и Устинья, а потом и ты должны недели две «поболеть тифом». Начинайте «болеть»… со следующего воскресенья.

– Как же? Для этого должны быть симптомы…

– Симптомы будут – врач поможет.

– Но тогда нас с кухни выгонят.

– Ну и что ж, – с улыбкой ответил Михаил Макарович, – это даже очень хорошо. Лида не станет больше приставать к тебе с отравой… Что же касается работы рации, – продолжал он, – то вот новый график волн, – протянул он бумажку. – Почаще их меняй. Да и донесения составляй как можно короче. Не бойся, штаб тебя поймет. Ну, кажется, Настя, все… Если что, выручу.

– Спасибо, Михаил Макарович, – протянула Вера руку.

– Теперь я буду сам вас навещать, – сказал тот на прощание.

Собака повела мордой, зевнула во всю пасть, потянулась и завиляла хвостом, глядя на хозяина умными преданными глазами. Михаил Макарович потрепал ее за ухо и, сказав «пошли», проводил девушек почти до дороги. Расставаясь о ними, предложил набрать по вязанке хворосту и с хворостом вернуться в поселок.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

За работой незаметно летело время. Информация «Гиганта» по графику шла нормально, но все же в душу Веры и Ани закрадывалась будоражившая их тревога. Вчера офицер, читая солдатам газету, восторженно дважды повторил: «…имперские войска взяли штурмом неприступную морскую крепость и военный порт Севастополь». А сегодня на поселок нагрянул отряд гестаповцев и произвел повальный обыск. Не миновал обыска и дом Устиньи. В избе перевернули все вверх дном, рылись в амбаре, хотя он был совершенно пуст. Двое гестаповцев с длинными щупами, сопровождаемые Семеном, пошли на гумно.

Вера и Аня забрались на чердак и оттуда, глядя в просвет меж соломой, с замиранием сердца следили – а вдруг вынесут рацию.

Эти минуты стоили нескольких лет жизни. Устинья, стоя в малиннике, тоже очень волновалась – она знала, что там спрятано.

Вот из ворот гумна вышел один, другой гестаповец, за ними – Семен. Первый отряхнул руки и по-кавалерийски перекинулся через изгородь, за ним последовал другой. Семен, подражая «хозяевам», хотел было проделать то же самое, но задел за жердину ногами и нырнул головой вниз. Донесся хохот. Хохотала и Устинья. Не смеялись только Вера и Аня. На них навалилась какая-то странная усталость. Обнявшись, они долго сидели, пока не послышались шаги Устиньи.

Арестовали четырех крестьян, в том числе и старосту Егора Егоровича. Одни говорили, что староста помогал партизанам, другие – что он и сам партизан-коммунист. Вере, слышавшей о старосте много хорошего, было жаль этого человека.

– Тяжело… Как бы это помочь Егору Егоровичу? – горевала Устинья. – Надо бы сообщить партизанам, – промолвила она.

– Тетя Стеша, ты знаешь, как пройти к партизанам? – Аня смотрела на нее удивленным взором.

– А? – встрепенулась Устинья. – Нет, дорогие, не знаю… Где ж мне знать-то.

– Им, наверно, и без нас сообщат, – успокаивала Устинью Вера.

– Конечно, конечно, – грустно прошептала Устинья, вдруг поднялась и сказав: – Вечеряйте, девки, без меня, – накинула на плечи платок и пошла к двери.

– Ты куда, тетя Стеша? – бросилась за ней Вера. – Мы тебя проводим.

Устинья остановила Веру и, строго посмотрев на нее, сказала:

– Упаси боже. Долго ли до беды, – и ушла.

Вера смотрела в окно, ожидая, когда пройдет Устинья, чтобы узнать, куда она направится, но хозяйка как в воду канула. Через какую-нибудь минуту девушки выскочили на улицу, оглянулись, прошли в огород, но Устиньи и след простыл.

– А здорово она нас провела, – засмеялась Вера, вернувшись в избу. – Вот как надо уходить…

– Не смотри, что косо повязана, зато хитрость здорово привязана, – вторила в тон ей Аня.

– Михаил Макарович знает, кому нас доверить.

С улицы послышались торопливые шаги. Аня из-за косяка взглянула в окно и отшатнулась.

– Лида!

– Вот некстати. – Вера хотела было спрятаться за пологом кровати, но дверь распахнулась, и Лида с порога почти закричала:

– Девчата, новость! Будь он трижды проклят!.. – и, сдернув с головы платок, бухнулась на лавку. – Вислогубого, Семена-то, назначили старостой.

Вера и Аня молчали.

– Завтра вислогубый справляет гулянку со жратвой и самогоном. Слышите, – повела она носом, нюхая воздух, – как паленой щетиной несет? Поросенка его дружок Осип смалит… Наверное, шкура, и сам полицаем станет…

– Что ты, Лида, так говоришь? Не приведи бог, легко и в беду попасть, – остановила ее Вера.

– А кого мне бояться? Вас? – со смешком смотрела на Веру Лида…

– А почему бы и нет? – спросила Вера.

Лида сощурила глаза, хитро посмотрела на нее, а потом на Аню.

– А чего мне вас бояться? Вы девки нашенские, советские. Только у вас это, – покрутила Лида пальцем у виска, – немного таво, не отработано… Бог вам основательно мозги затуманил… Но это со временем пройдет…

– Откуда у тебя такая вера в нас? – спросила Вера.

– Откуда? – На Веру смотрели добрые васильковые глаза. – Если бы вы были не наши, то давно предали бы меня вислогубому… – посмотрела на Аню. Но та как сидела за столом, опершись подбородком на сложенные руки, так и не шелохнулась. Лида продолжала:

– …Меня Егор Егорович надоумил. Ведь это он тогда мне отраву дал.

– Староста? Разве он…

– Он хороший… – Лида осеклась. Она чуть не проболталась, что староста коммунист и стал старостой, как она слышала, по заданию райкома партии, который, наверное, находится где-то с партизанами в лесу. – Да ну вас, – Лида махнула рукой и пошла к зеркалу прихорашиваться.

Сгустились сумерки. Из-за косяка окна показался бледный серпок только что народившегося месяца. Лида придвинулась поближе к девушкам. Вера видела, что ее мучает какая-то тайна и ей невмоготу удерживать ее.

– Говори, Лида, не бойся, – прошептала Вера. – Мы не подведем тебя… даже если нас будут пытать…

– Смотрите же, девчата! – Лицо ее стало строгим. – Мы решили убить вислогубого.

– Кто это «мы»? – деланно безразличным тоном спросила Аня.

– Народные мстители!

– Народные мстители? – переспросила Вера.

Она слышала от Устиньи, что в округе действует партизанский отряд «Патриот Советской Родины».

Вера представляла этот отряд мощным, большим, а его людей – пожилыми, сильными, с карабинами за плечами, с гранатами на поясе, пулеметными лентами через грудь. И никак уж не могла представить себе народным мстителем Лиду.

– Ты состоишь в отряде народных мстителей? – спросила Вера.

Лида замялась.

– Нет, я не состою. Но это так. Егор Егорович называл нас, девчат, которые ненавидят фрицев, – народные мстители. Он часто говорил мне: «Не беда, что ты не в отряде, там тебя все равно числят». Он меня туда не послал, наверное, только потому, что я не комсомолка, – с грустью закончила Лида и замолчала. Но вдруг встрепенулась и вложила в руку Веры бумажный комок. – Это отрава, ее два порошка… К вам он ходит… Если дать ему в красной бумажке, то он через часа три подохнет, а если ту порцию, что в белой, через полчаса… Поняла?

На лбу Веры выступил пот, но она не вернула этот комок Лиде, а, наоборот, крепко зажала его в своей руке. Для маскировки бубнила, что у нее для такого дела не хватит смелости. Да и боится брать на себя тяжкий грех.

– Как же так?.. Это ведь богу противно… – бубнила она.

– Эх, ты, святоша! – прикрикнула Лида, схватила со стола горшок и замахнулась им. – Вот как тресну по твоей забитой дурью башке, так сразу дойдет!.. Враг поганит нашу землю, жжет наши избы, убивает наших родных и дорогих людей, насилует девчат, угоняет народ в неволю, а ты слюну пустила! Ханжа разнесчастная!.. – потрясая горшком, Лида наступала на Веру, и если бы не шаги во дворе, она, возможно, даже легонько стукнула бы ее.

– Да тише ты, мститель! Слышь, кто-то идет, – шикнула Вера. – Вот из-за таких болтунов и хорошие люди гибнут…

Лида схватила со скамейки платок и бросилась к двери, но было уже поздно. В сенях что-то загремело, послышалось царапанье по стене, потом заскрипела дверь, и пьяный голос Семена прохрипел:

– Есть кто живой? Открывай!

Все, затаив дыхание, молчали. Семен в дверях чиркнул спичкой и заорал:

– А, Настасия батьковна! Поклон и уважение! – поклонился он до пояса. – А где Устинья?

– Тети Стеши нет дома. Позвать? – Вера рванулась к двери.

– Не надо! – Семен преградил ей путь и снова чиркнул спичкой. – Зажигай коптилку!

– Нам и так хорошо, – огрызнулась Аня.

– Что?! Мне перечить?.. Дура! – гаркнул Семен и что есть силы стукнул кулачищем по столу, да так, что даже в шкафчике зазвенела посуда. – Ты знаешь, кто я?!

– Дурак! Вот ты кто, – сорвалось у Ани.

– Что?! Повтори! – Семен рванулся к Ане. – Теперь я власть, вот кто! Староста. Понимаешь ты? – обернулся он к Вере. – Настенька, – староста! Теперь вы все в моих руках, – дыша перегаром, орал Семен.

Вера зажгла коптилку.

– …Я тебя, Анастасьюшка, кукушечка моя, в обиду не дам… Если кто до тебя дотронется, – скрежеща зубами, Семен потряс кулаком, – сам на дыбу вздерну… – Потом он взял Веру за руку и потянул в темный угол. – Завтра созову гостей, всех знатных людей, господина коменданта приглашу и всем покажу тебя… Вот тебе подарочек, – он вытащил из бокового кармана бусы.

Разукрашу тебя, как картинку, И отдам это все за любовь…

Вера оттолкнула его руку с бусами. Глаза Семена блеснули злым огнем, он заревел:

– Настя! Не перечь! – и, схватив ее за талию, прижал к себе.

Но если сомненье вкрадется, Что Настюшенька мне неверна, Наказаньем весь мир содрогнется, Ужаснется и сам сатана…

И Семен жадно впился губами в губы Веры.

Вера вырвалась, со всего маху ударила его по лицу и выбежала из избы. Семен, разъяренный, словно зверь, помчался за ней. Настигнув в огороде, он сбил ее с ног и, навалившись всем телом, зажал ей ладонью рот. Зубы Веры впились в грубую кожу ладони. Семен крикнул, но руку не убрал. Вера, напрягаясь изо всех сил, забарабанила кулаком по его голове. Но Семен терпел все. Веру охватило отчаяние, она задыхалась… Вдруг перед глазами Веры что-то мелькнуло, раздался глухой удар. Семен ткнулся носом в ее грудь и замычал. Вера собрала остаток сил, рванулась в сторону и сбросила с себя дергающееся тело Семена.

– Вера, отойди! – властно прохрипела Лида.

И снова раздался такой же страшный звук.

Вера схватила Лиду за руку, вырвала у нее полено.

– Что ты сделала, безумная?!

– Порешила погань фашистскую!

– Эх, Лида, Лида, – качала головой Вера. Но рассуждать было некогда. Она схватила Семена за ноги и хрипло выкрикнула: – Берите его.

Девушки подхватили труп и отнесли на берег, против усадьбы сгоревшего дома. Там сбросили его с обрыва и, как только послышался всплеск воды, сорвались и понеслись к дому, словно боялись, что Семен выскочит из реки и кинется за ними. В огороде Вера опустилась на корточки, пощупала землю руками и ощутила что-то липучее. Кровь! Девушки мигом подгребли пропитанную кровью землю, забросили ее в реку, а выемку засыпали свежей землей.

– Где полено? – вспомнила Вера.

– Полено? Где-то здесь бросила, – растерянно ответила Лида.

Найдя полено, Вера снова побежала к реке и швырнула его на самую середину. Увидев за спиной Лиду, приказала:

– Быстро пошли домой! Осмотреть одежду и вымыться.

Дома все было по-прежнему: так же мирно мигала коптилка, колыхался от шагов край полога. Но, о ужас! На лавке лежала фуражка Семена. Вера ахнула. Схватила фуражку и бросилась было к двери, но остановилась.

– Лида, возьми фуражку и забрось ее в огород Осипа.

Лида взяла фуражку, потянулась к Вере.

Девушки крепко обнялись.

– Вот, Лидуша, какое страшное дело нас породнило. Иди, милая, – дрогнувшим голосом проговорила Вера.

Девушки проводили Лиду до ворот. В поселке было темно и как будто мертво. Вера пошла в огород. За ней следом безмолвно шагала Аня. Она поняла намерение подруги. Вера подошла к гумну и скрылась в черном проеме ворот. Аня заняла свое обычное место в кустах смородины. Сегодня ее пугало все, и она сидела как на иголках, вздрагивая от малейшего шороха.

Наконец Вера вышла.

– Все передала? – спросила ее Аня.

– Все, – устало прошептала Вера. Девушки торопливо направились домой. Вера закрыла двери на все засовы, проверила, хорошо ли занавешены окна, потом вынула из-за трубы тетрадку, вырвала из нее несколько листов.

«Дорогие соотечественники! – писала она печатными буквами. – Не верьте фашистской брехне. Воронеж и Лиски наши. Наши подводники вчера потопили в Баренцевом море самый лучший немецкий линкор „Тирпиц“. Да здравствует Советская Родина! Смерть немецким оккупантам!

Народные мстители. 9 июля 1942 года».

– Ты что? С ума сошла? Сейчас же спать ложись! – Аня выхватила листок из рук Веры и тут же сожгла его на загнетке, а Веру толкнула к кровати. – Не твое это дело.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Устинья вернулась, когда девушки уже завтракали. Опустив мешок с покупками на скамью около шкафчика, она спросила как бы между прочим:

– Вы уже снедаете?.. А что едите? – Лицо ее было веселым, а глаза так и искрились радостью. Подсев к столу и взяв из чугунка картофелину, Устинья зашептала: – Девчата мои дорогие, сегодня у фрицев страшный переполох. Народные мстители понаклеили везде листовки. В них говорится, что наши потопили какой-то большой фашистский корабль. Говорят, что куда-то пропал вновь испеченный староста… Меня, когда возвращалась, схватили, все из мешка вытряхнули. Один солдатишка, дрянной такой, плюгавенький, во время обыска вытащил у меня деньги и хотел было присвоить. Так обер-фельдфебель Кнезе как гаркнет. Он испугался и сунул мне деньги назад. А на базаре жуть, страсть: полицаи шуруют, бабы кричат, главный полицай свистит…

В избу вошла соседка Федориха. У порога перекрестилась, сказала: «Хлеб да соль» – и села на лавку.

– Устинья, девки, что на поселке творится!..

Все сделали вид, что ничего не знают. И соседка повторила все то, о чем только что говорила Устинья.

– Партизаны перехватили машины у Крутого Лога, – передохнув, продолжала она. – Перебили всю охрану и наших освободили…

– А Егора Егоровича? – спросила Устинья.

– Говорят, и его освободили, – ответила соседка. – Накось, дело-то какое – староста и коммунист. А мы-то ему какую только напасть не сулили. Ну, кто б мог подумать?.. – Федориха всплеснула руками. Высказав все, что знала, ушла. Вслед за ней пришла Лида.

– Осипа сейчас повели в комендатуру, – сообщила она. – Один, какой-то гражданский, нес фуражку Семена…

Вера мигнула, чтобы она не проболталась, и пригласила завтракать. Лида села за стол.

Вдруг дверь распахнулась, с порога соседский мальчик Гераська крикнул:

– Тетя Стеша, гестаповцы шуруют!

Все как сидели за столом, так и замерли. Потом Лида сорвалась с места и бросилась к двери. В дверях она столкнулась с хромоногим Кириллом, который дал мальчишке подзатыльник:

– Чего орешь, дурень?

Вера и Аня вышли во двор.

На улице было спокойно, только почти у каждого дома, прижавшись к углу, или из-за косяка двери, или в окна выглядывали испуганные люди. Вера оставила Аню за стеной у поленницы, а сама вернулась в избу.

– …Гераська правду сказал, шуруют, – глуховатым голосом говорил Кирилл Устинье. – Если что есть, то прячь подальше, а то дай мне, я припрячу.

– Что мне прятать-то? Разве муку, что ль? – как бы не понимая, о чем говорит Кирилл, ответила Устинья. – Так пусть берут…

Вера прошла за полог и стала собираться на работу, прислушиваясь к разговору.

– Не о муке я говорю…

– А о чем же?

– Я говорю, что, может быть, что-нибудь непотребное, опасное.

– Что ты, Кирилл Кириллович. Да откуда у меня такое? Не приведи Христос. С чего ты взял?..

– Да так…

Вера слышала, как Кирилл прошелся по избе, потом, видимо, снова подошел к Устинье и тихо сказал:

– Рад, Устинья, что у тебя ничего нет… А то, правду сказать, я за тебя побаивался… А мне это не безразлично. Ну, я пошел, – сказал он полным голосом и вышел из избы.

Вера показалась из-за полога.

– Тетя Стеша, кто он такой? Что за человек? Наш или чужой?.. – спросила она.

– Кто? Обыкновенный, крестьянин. Да и крестьянином-то его назвать нельзя… Непутевый был. В крестьянстве у него ничего не получилось, да и на кирпичном чего-то не удержался. Работал одно время на чугунке, но и там чего-то не потрафил… Потом куда-то уехал. Вот только перед войной объявился и снова устроился на чугунку… Бабы болтали, что у него глаз тяжелый. Бывало, как поглядит своим черным глазом, так и жди какой-нибудь беды. Так его и прозвали «Хромой на черный глаз».

– А что он сейчас делает?

– Как что? Крестьянствует. Плохо, но крестьянствует.

– Да я не это хотела спросить, – понизила голос Вера. – Я хотела спросить… он партизан?

– А бог его ведает, кто он. Одно могу сказать, кажется, хороший человек. Случись что-нибудь у нашего брата – он тут как тут. Заболел? Он лекарствие достанет – травы знает… В деньгах нуждаешься? Есть у него – даст.

– Тогда почему же его так нехорошо обзывают?..

– А знаешь, как в народе? Потянул душок – пополз слушок. Ползет, воняет и как репей прилипает, – вздохнула Устинья.

– Тетя Стеша, а он знает, что ты связана с партизанами?

Устинья прикрыла своей шершавой ладонью рот Веры и прошептала:

– Тише!.. Откуда ты взяла?

– Догадываюсь…

– А если и догадываешься, то молчи!

– Ну, а он?

– Дура ты, Настя, вот что… Я тебя не расспрашиваю, значит, и тебе не след меня расспрашивать. Вот когда наши придут, тогда и будем расспросами заниматься…

– Не сердись, тетя Стеша, – по-дочериному обняла Вера Устинью. – Я только хотела знать, дядя Кирилл наш человек или…

– А кто его ведает, Настенька. Сразу трудно сказать. Сама знаешь, какое время. Одно мне кажется, что добрая душа… А иной раз эта его липучая доброта настораживает…

Вера поняла, что Кирилл Кириллович не партизан. «Тогда кто же он?» – задумалась она.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Внезапные нападения партизан на дорогах, таинственное исчезновение Семена и непрекращающаяся работа неуловимой радиостанции очень испугали гитлеровцев. Их обыски и облавы не прекращались. По ночам они трясли соседние деревни, а днем прочесывали леса. Поселок держали на чрезвычайном положении. С наступлением темноты улицы пустели, и всю ночь по ним прохаживались из конца в конец патрульные, беззастенчиво заглядывая в окна.

Девушек все это время мучила тревожная бессонница. Вот и сейчас Вера лежала с открытыми глазами и думала о Кирилле Кирилловиче: «Чего он так неосторожно себя ведет?» Вдруг невдалеке раздался выстрел. Вера вздрогнула, Аня испуганно приподняла голову. Ударила автоматная очередь. Девушки подбежали к крайнему окну и чуть-чуть приподняли скатерть, которой оно было занавешено. Уже занималась заря, а на улице не было ни души. Где-то вдалеке еще раз прострочил автомат, и снова все замерло.

– За кем-то гоняются, – сказала Вера.

– Эх, жизнь, жизнь, господи прости, – донесся с печи глубокий вздох Устиньи.

Аня подошла к ней.

– Спи, тетя Стеша. Мы печку сами затопим. – И, быстро одевшись, пошла за дровами.

– Осторожней, – бросила ей вдогонку Устинья.

Вера приподняла краешек занавески и принялась чистить полугнилую картошку, вчера купленную Устиньей на базаре.

– Как ты чистишь, так нечего варить будет. Поберечь надо, – ворчала Устинья. – Живодеры-то почувствовали, что нашим плохо, так ни за какие деньги не продают. Давай им натуру аль золото, кулачье проклятое.

По сеням протопали торопливые шаги, в избу влетела Аня с охапкой дров, она с грохотом бросила их у печки и, схватив Веру за руку, потащила в сени.

– Это ты, Настя, ты?.. – шипела Аня, потрясая измятым листком бумаги. – Это же безумие…

Вера выхватила из рук Ани бумагу, бросилась к приоткрытой наружной двери и там прочла:

«Товарищи, не падайте духом, держитесь! Наши неудачи временны. Красная Армия била и будет бить фашистов до полного уничтожения. Силы врага с каждым днем слабеют. Смерть гитлеровцам и их прихвостням!»

Чем-то родным повеяло от этих строк.

– Это, Маша, не я. Честное слово, – зашептала Вера. – Вот видишь, дорогая моя Машенька, ни облавы, ни аресты не пугают людей, и эти люди живут где-то здесь, близко, может быть, на нашей улице. Нате вам, герр комендант и господа гестаповцы! Нате, давитесь! Трепещите, проклятое отродье!

Аня с изумлением и восторгом смотрела на подругу.

На улице по-прежнему было тихо. Кое-где на домах белели такие же листки, а вдалеке мерно покачивались две каски шагавших под гору патрулей. В противоположном конце поселка мимо развалин сгоревшего дома ковылял, оглядываясь по сторонам, человек. Вот он остановился у телеграфного столба и, задрав голову, что-то разглядывал. Там, высоко на столбе, белел большой лист. Вера узнала человека, это был Кирилл Кириллович.

На пороге показалась Устинья, выглянула на улицу. Около столба уже собирался народ, больше детворы.

– А ну-ка, марш в избу! – Устинья втолкнула девушек в сени, а сама направилась к толпе. Из-под горы показался патруль. Один из солдат сдернул с плеча автомат и пустил короткую очередь. Толпа мгновенно рассыпалась, лишь Кирилл Кириллович стоял как завороженный.

«Зачем он бравирует! Для чего?!» – заволновалась Вера. Она была готова броситься к нему, но в этот момент какая-то женщина выскочила из-за изгороди, схватила Кирилла за руку и торопливо потащила за собой. А по улице, перегоняя патруль, неслись мотоциклисты. Вера видела, как один мотоцикл развернулся возле самого столба. Солдат-водитель встал на сиденье и потянулся к белевшей бумаге, но листок висел слишком высоко. Один из полицаев бросился на столб, обхватил его руками и ногами и, подталкиваемый солдатами, попытался добраться до листка. Однако безуспешно! Столб был чем-то смазан… Офицер, руководивший этой операцией, отчаянно ругался. Наконец притащили длинную жердь и ею содрали злополучную бумагу. Гитлеровцы уехали, ушел и патруль, улица снова опустела.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Рабочий день Веры и Ани начался как обычно: носили уголь, дрова на кухню, мыли посуду, чистили котлы, выносили помои. Дежурный сегодня заставил девушек чистить территорию около отхожего места. Девушки не брезгали и такой работой. Здесь они неожиданно подслушали разговор солдат о том, что их саперный батальон уходит поближе к передовой, а сюда переводят какой-то штаб.

«Какой? Откуда? Зачем?» – загорелась Вера и даже шагнула к дощатой стенке уборной, но ее толкнула Аня, скосив глаза на наблюдавшего за ними угловатого толсторожего солдата.

Вера рукавом вытерла с лица пот, улыбнулась солдату и стала лопатой подгребать песок и посыпать им дорожку. Солдат подошел к Вере, молча взял у нее лопату, отстранил от дорожки ее и Аню и сам доделал за них эту работу.

– Вы дойч поняйт? – солдат смотрел то на Веру, то на Аню, повторяя эту фразу. Девушки отрицательно покачали головами. Тогда солдат протянул Вере лопату:

– До швидания, фрейлен!

– Как вас звать? – повторила несколько раз Вера, крутя пальцем, как будто бы вспоминая, как это сказать по немецки. Наконец она «вспомнила»: – Намен.

– Намен? – повторил солдат. – Ганс Туль. – И он про тянул руку Вере. Но Вера свою не подала, сославшись, что она грязная. Солдат неуклюже поклонился и ушел.

– Ганс Туль, Аня, запомни это имя.

Отметившись у дежурного, они умылись и пошли домой. На дороге их остановил полицай и приказал идти на базарную площадь, куда понуро шли поселковые, тоже гонимые полицаями. Ковылял и Кирилл Кириллович. У ларьков стояла грузовая автомашина с покрытыми ковровой дорожкой бортами. Около нее прохаживались солдаты с автоматами. В слуховом окне комендатуры поблескивал ствол пулемета.

По толпе прошел ветерок шепота. Все повернулись к комендатуре. «Смотрите, какая-то шляпа приехала». По ступенькам крыльца спускался тучный человек в коричневой шляпе, артистически заложив руку за борт пиджака. Рядом с ним вышагивал новый комендант, за ним не менее важно молодой офицер – переводчик комендатуры. Замыкал шествие, трусовато кося глазами, новый староста.

– Хе, какой кощей, шкура фашистская! – прошамкал старик, кивнув на вновь испеченное начальство, и с опаской оглянулся.

– Что правда, то правда, Ефим Иванович, – поддержала его Устинья.

Все четверо поднялись на грузовик. Офицер поднял руку. Народ затих. На чистом русском языке он представил вновь назначенного старосту, потом дал слово тучному господину – представителю бургомистра Спас-Деменска. Тот снял шляпу, кашлянул в кулак и загрохотал сиплым басом:

– Граждане! Я, представитель власти, обращаюсь к вам от имени немецкого командования и от имени нашего высокопочтеннейшего бургомистра. Доблестные имперские войска великой Германии на днях прорвали фронт большевиков от Изюма до Курска и, громя армии красных, овладели Воронежем, вышли к Дону, во многих местах его форсировали и успешно движутся на Сталинград и Кавказ. – По толпе прокатился тяжелый вздох. – В ходе этого наступления большевики потерпели решительное поражение, и теперь они не в состоянии оказывать какое-либо существенное сопротивление. Германской армией за эти десять дней боев захвачено девяносто тысяч пленных, более тысячи танков и свыше полутора тысяч орудий… Дальше сопротивление бесполезно! – декламировал представитель власти, посматривая на довольное лицо гитлеровца. – Недалек тот день, когда имперские войска великой Германии торжественно войдут в столицу Москву. – Не успело еще заглохнуть последнее слово, как тут же кто то из середины толпы крикнул:

– Брехня!

– Швайген! – заорал комендант, вытаращив глазищи в сторону крикнувшего.

– Молчать! – на той же ноте прокричал переводчик.

Наступила тишина. Переводчик отчетливо, с особым смаком стал бросать в толпу переводимые им фразы коменданта, отчего у Веры и Ани заходил холодок по коже:

– В поселке скрывается шайка безумцев большевиков. За голову их главаря – десять тысяч марок. Тому, кто обнаружит большевистский передатчик, – десять тысяч марок. Тому, кто найдет убийцу старосты, – три тысячи марок.

Для более лучшего вразумления переводчик еще раз повторил условие.

– За вислогубого маловато! – послышался голос деда Ефима. Кто-то ему ответил в том же тоне:

– Хватит.

Переводчик снова прогремел, переводя своего шефа.

– Молчать! – и, по-звериному выпучив глаза, грозно выкрикнул: – За неповиновение – расстрел!

«Тебя, слякоть, коменданта и всех его прихвостней расстрелять надо!» – мысленно бросила переводчику Вера. Ей даже почудилось, что кто-то сзади из окна целится в эту троицу. Она знала, что есть такие к винтовке приспособления, которые заглушают звук выстрела. «Здесь, наверняка, есть „народные мстители“. А что, если бы…» – подумала Вера, внимательно присматриваясь к толпе.

Гитлеровец продолжал выкрикивать:

– …За укрывательство – расстрел! За листовки – смертная казнь через повешение!

Народ еще сильнее зашумел. Комендант, представитель власти и староста заметно стушевались и поторопились уйти. Не успела за ними еще закрыться дверь комендатуры, как гитлеровцы схватили Ефима и стоявшего рядом с ним крестьянина, того, кто крикнул «Брехня!», и потащили в комендатуру. Толпа, гомоня, качнулась за ними. Один из гестаповцев сдернул с плеча автомат, взял наизготовку и выстрелил в воздух. Люди подались назад.

– Девчата! Идемте! – повелительно сказала Устинья.

– Трусы, – ругнулась Лида. – Сдрейфили! Одному, другому фашисту – раз дубиной по башке и айда в лес. Глядишь, и дедов спасли бы. Эх, если бы мне что-нибудь, я им показала бы кузькину гробницу…

– Ты бы показала, но из-за тебя на площади полегла бы нас половина. Иди, пока голова цела, – толкнула ее в спину Устинья.

Хотя люди и не верили в правдивость слов гитлеровцев о поражении Красной Армии, все же сообщение это оставило тяжелый осадок. Расходились с площади понурые и угрюмые. Вера с тревогой думала, как теперь тяжело будет работать подпольщикам. Сколько им надо будет употребить влияния, чтобы удержать в народе бодрый дух и веру в победу. Почему-то снова вспомнила о Кирилле Кирилловиче. Она боялась за него и очень обрадовалась, когда увидела живого и невредимого, торопливо ковылявшего навстречу Устинье.

– Что-нибудь случилось? – спросила его Устинья.

Кирилл Кириллович оглянулся по сторонам и прошептал:

– У мельницы, у запруды, Семена вытащили. Голова проломлена…

– Что ты говоришь? – ахнули женщины.

– У него в кармане пиджака нашли записку аль письмо… Правда, размокшее, но, видно, разобраться можно… – Кирилл Кириллович замялся, снова оглянулся по сторонам, отвел Устинью от девчат подальше и там что-то шепнул ей на ухо.

– А кто взял это письмо? – спросила Вера.

– Как кто? Мельник, – отвел глаза в сторону Кирилл Кириллович.

Вера с тревогой шепнула Ане:

– А что, если это записка мне? Тогда, Маша, все.

Придя домой, Устинья молчком принялась за чистку картошки – последний резерв съестного. Девушки подсели к ней.

– Тетя Стеша, что вам сказал Кирилл Кириллович? – спросила Вера.

– Не могу, девчата. Вас это не касается, и больше не приставайте. Кирилл Кириллович взял с меня слово.

– Все, что связано с Семеном, тетя Стеша, нас очень касается и волнует, – твердо выговорила Вера.

– Это почему ж?

– Семена убили мы.

Устинья ахнула, картофелина вывалилась из рук:

– Ах, лишенько ты мое…

Вера рассказала все.

– Кирилл Кириллович сказал, что кто-то украл письмо. Он боится, не попало ли оно в руки врага, – сообщила Устинья.

Вера задумалась, а потом, немного погодя, тяжело вздохнув, сказала:

– Да, тетя Стеша, не обрадовали вы нас этой новостью.

– А вы тоже хороши. Такое дело, и от меня скрывали. Не родная я вам, что ль? – и она потянула к глазам подол кофточки.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Генерал Хейндрице подошел к окну, приподнял штору и полной грудью вдохнул свежий утренний воздух. Потом опустился в глубокое плетеное кресло. Сейчас фронт, которым генерал командовал, почти не беспокоил его. Здесь все было спокойно. Да и могло ли что-нибудь серьезное случиться, когда там, на сталинградском направлении, русским грозила полная катастрофа. Поэтому в первую очередь он стал просматривать сообщение Ставки о ходе операций южных армий.

– Скоро большевикам капут! – произнес командующий и, не поворачиваясь, протянул адъютанту папку с бумагами Ставки. В свою очередь адъютант вложил в его руку разведывательную сводку. Хейндрице спокойно просмотрел сводку и бросил:

– Чепуха! Этого не может быть! – Но все же подошел к разложенной на покатом столе карте, на которой офицер оперативного отдела уже округлил населенные пункты Погорелое-Городище, Карманово и Сычевку, поставил над ними знак вопроса и пунктиром показал направление движения советских войск на город Ржев.

Командующий пригласил начальника штаба и вместе с ним рассмотрел сообщение разведотдела.

– Уму непостижимо, чтобы при такой обстановке под Сталинградом, куда движутся восемьдесят наших дивизий, да еще около полсотни – на Кавказ, затевать здесь русским наступление. На такое решиться, генерал, можно только от отчаяния.

Лицо начштаба не выражало оптимизма, каким был охвачен его шеф, так как он прекрасно помнит, как сильно потрясло войска 2-й танковой армии и еще больше ее нового командующего наступление трех советских армий – генералов В.И.Попова, И.X.Баграмяна и П.А.Белова – на Брянск.

– Вы что, верите этой небылице? – Генерал Хейндрице размахивал сводкой.

Начальник штаба уклонился от прямого ответа и предложил в интересах срыва наступления русских, как он выразился, «устроить под Сычевкой мельницу».

– В противовес приготовлениям русских к наступлению на ржевско-сычевском направлении, предлагаю готовить свое – в направлении на Сухиничи. – Начальник штаба положил белую узенькую линеечку на карту по линии Погорелое – Городище – Жиздра. – Если русские ударят на Зубцов и Сычевку, то мы в это же время нанесем сокрушающий удар на Сухиничи. – И, медленно поворачивая линейку против часовой стрелки, он изобразил «мельницу» так, что ее северный конец, прочертив невидимую дугу на запад, уперся в Сычевку, а южный конец, сдвинувшись на северо-восток, закрыл собою Сухиничи. – Этой операцией мы полностью освободим железную дорогу Вязьма – Брянск. А если операция пойдет успешно, то повернем на Калугу… И тогда мы скорее будем в Москве, чем ЮГА.

Командующий задумчиво склонился над картой и долго водил карандашом по ее желто-зеленому разноцветью около Сухинич. Наконец выпрямился и начальственно произнес:

– Согласен. Будем бить двумя сходящимися ударами на Сухиничи, вот так с севера, из района Милятино – Долгое, и с юга, из района Жиздры. В дальнейшем развивать наступление на Калугу… Для внезапности удара надо сосредоточение провести быстро и скрытно. Хорошо бы ударить в воскресенье и на рассвете, когда русские будут еще спать.

Начальник штаба прищурился, обдумывая это решение шефа. У него чуть не сорвалось с языка: «Шаблон! Русских в воскресенье врасплох не поймаешь». И предложил назначить срок этого удара дня за два до начала наступления русских на Сычевку.

Командующий снова склонился над картой: здесь фронт образовался выгодно для гитлеровцев, на карте он походил на раскрытую пасть хищного зверя, готовую проглотить черный кружок, обозначавший Сухиничи. Тут командующий начертил две – с юга и с севера – встречные стрелы ударов, острия которых, словно клыки тигра, вонзались в город. Хейндрице понравилась идея собственного решения, и он с особым нажимом произнес:

– Назовем эту операцию – Тигровая пасть! – Хейндрице прошел к письменному столу, опускаясь в кресло, предложил начальнику штаба: – Садитесь и пишите.

* * *

Командование Западного фронта советских войск действительно готовило совместно с Калининским фронтом наступательную операцию на своем правом крыле в направлении Ржева и Сычевки, и оно дало указание усилить разведку в тылу противника как на правом, так и на левом флангах. Получил указание и Михаил Макарович. В связи с этим он решил группу Веры оставить на месте, но принял меры к лучшему укрытию ее радиостанции.

Вера ясно понимала свою задачу, но события последних дней – в связи с приходом в поселок штаба – сильно осложняли положение группы и выбивали ее из колеи. Работая для отвода глаз по дому, она с нетерпением ожидала Василия, который должен был или принести письмо, найденное у Семена, или сообщить его содержание.

«А что, если письмо попало все-таки в руки гестапо!.. – не без страха думала Вера. – Тогда – провал».

А события развивались с неимоверной быстротой. Гитлеровцы, как ей казалось, готовили здесь что-то серьезное: за лесом появился новый аэродром, а по большаку на Милятино и Долгое днем и ночью шло беспрерывное движение мотопехоты, танков и артиллерии. Все это надо было разведать – что, сколько и куда движется, и этой же ночью сообщить «Гиганту». И Вера, штопая чулки, напряженно обдумывала новый вариант выхода на большак. Аня как неприкаянная ходила из угла в угол, хрустя пальцами.

– Да будет тебе мотаться! – прикрикнула на нее Вера. – Займись делом.

Аня дрогнувшим голосом прошептала:

– Легко сказать, займись делом… А если из-за этого проклятого письма никакое дело на ум не идет. Черт знает что мерещится… Шутка ли, на глазах шпиков и гестаповцев выкрасть… А если схватили Василия?..

Вера ничего не ответила, ее самое терзали сомнения. Облокотившись на подоконник, она невольно взглянула на конек крыши противоположного дома, которого уже коснулся большой багровый диск заходящего солнца. Изба с крашеными наличниками напомнила ей Княжино… Тяжело стало Вере на душе: «Ведь три с лишним месяца мать не получает от меня ни весточки. Чего там только думает родная?»

Вошла Лида, как всегда бодрая, неунывающая.

– Ну как, девчата, настроение? Хохлитесь?! Чего, свет Настюша, раскисла? – Лида хлопнула Веру по плечу. – Голову выше, подружка!

– Надоело это бесцельное прозябание. Мы молоды и можем сделать черт знает что…

– Правильно! – подтвердила Лида. Она была рада, что наконец-то сумела совлечь этих «божьих коровок» с пути господнего и поставить на путь борьбы с врагом. – Идемте в отряд народных мстителей! – предложила Лида.

Вера сделала вид, что обрадовалась предложению.

– Ну что ж, записывай меня первую!

Но Лида ответила не сразу.

– А где эти народные мстители? Как к ним попасть? Как же нам, девчата, это сделать-то?.. Может быть, убить кого-нибудь из фашистов или полицаев?..

– А мне, девочки, пришла в голову другая думка… Но прежде чем ее высказать, я хочу, чтобы вы подумали, что творится вокруг нас. Смотрите, вот наш поселок. – И Вера на столе пальцем поставила точку, а потом провела невидимую линию. – Здесь лес, а там, за лесом, фашисты развертывают аэродром… Вот здесь, – палец перекрестил эту линию другой, – большак. По нему сегодня начали движение гитлеровские части… А вот если бы, – Вера уставилась проникновенным взглядом на Лиду, – советское командование знало это, то, наверное, наша авиация расчехвостила бы и аэродром и эти части, как прошлый раз эшелоны.

– Расчехвостили бы! – со свойственной пылкостью подтвердила Лида и тут же сникла. – Ну, а что же мы можем сделать?

– Мы можем собрать сведения о частях и установить направление их движения. Например, мы можем точно установить расположение аэродрома и даже места, где они прячут самолеты и авиабомбы.

– Ага, можем, – кивнула Лида. – А дальше что?

– А дальше эти данные передадим партизанам, а они передадут их командованию Красной Армии, и тогда фашистам здесь крышка!.. Это, Лида, куда полезнее, чем гоняться за одним паршивым полицаем, с уничтожением которого почти ничего не меняется.

– Как ничего? – Лида вскипела. – Убийство хотя бы одного полицая – это страх фашистам. Оно говорит врагу, что народ еще силен и борьба продолжается.

Вера не стала спорить. После небольшого раздумья Лида протянула Вере руку:

– Я, Настя, согласна, если от этого будет толк!

– Безусловно, будет, – уверенно ответила Вера. – Не теряя времени, завтра утром начнем. Ты пойдешь с Машей. Старшая ты! Я тебе доверяю это дело, а Маша как бы подручная. Тебе одной ходить нельзя. А Маша, не смотри, что тихая, она хорошая и надежная дивчина… Установите, где аэродром. Постарайтесь установить, где ставятся самолеты, где хранятся авиабомбы. Ну как, Лида, сможешь?

Лида зарделась, обхватила Веру и крепко ее поцеловала.

– А как же мы передадим партизанам? – спохватилась она.

Вера спокойно ответила:

– Это я беру на себя.

– Но, Настя, ты смотри, осторожней! Знаешь, сколько всякой сволочи под видом партизан бродит, – заботливо предупредила Лида.

Эти слова глубоко проникли в душу Веры. Она почувствовала, что Лида станет надежной помощницей в ее делах.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

За девушками неожиданно приехал на мотоцикле с коляской посланец обер-фельдфебеля Кнезе, приказавший срочно ехать с ним на уборку дома штаба батальона. Вера взяла с собой и Лиду.

Громадный дом утопал в зелени яблонь и груш. К крыльцу вела аллея молодых, буйно цветущих лип. Здесь до войны размещались детский сад и ясли. Девушки сразу же принялись за работу. Вера взялась за уборку кабинета командира. Гитлеровцы были бдительны. Командир, уходя из кабинета, убрал все бумаги в сейф. Только на стене осталась карта, утыканная «победными» флажками.

Вере неудержимо хотелось швырнуть мокрую тряпку в эти ненавистные флажки, но за ее спиной прозвучал самодовольный басовитый голос: «Корошо?» – Вера обернулась. В дверях стоял здоровенный ефрейтор Гудер. Он подошел к карте и постучал пальцем по флажкам:

– Корошо? – повел он волосатым пальцем по карте от Сталинграда к Москве: – Москва капут! Русс капут!

Вера, словно бросая вызов, спросила, стараясь запомнить худое горбоносое лицо ефрейтора:

– Наци?

– Наци! – самодовольно ответил ефрейтор и, подбирая русские слова, стал восхвалять Гитлера и новый порядок.

Нацист не отходил от нее ни на шаг и, видимо, собирался перейти с нею в другую комнату, но тут внезапно вошли два офицера и задержали его. Вера забрала ведро и тряпки и пошла убирать соседнее помещение. Войдя в комнату, Вера открыла окно, выбралась в сад и, стараясь услышать, о чем говорят офицеры, стала мыть стекла, растягивая время. Из болтовни офицеров она узнала, что сюда, в поселок, приходит штаб армейского корпуса, который пробудет декаду, а затем перебазируется на командный пункт, в лес севернее Милятино. Она также узнала и то, что в начале августа предполагается освободить железную дорогу Вязьма – Брянск. Услышав это, Вера насторожилась, горя желанием узнать, где и когда будут наноситься удары. Но кто-то из офицеров выкрикнул: «Довольно о делах! Идемте искать принцессу цирка».

– Если эту девицу приодеть, – перебил его другой голос, и прищелкнул пальцами, – она может вполне сойти за принцессу.

– А ты попробуй!

Кто-то сказал такое, что вызвало взрыв хохота. Затем офицеры стали рассказывать похабные анекдоты. Вера перелезла в соседнюю комнату и взялась мыть пол.

К концу работы появился Кнезе с Гудером. Ефрейтор расписался в приеме здания и мебели. Когда девушки вышли за ворота усадьбы, к ним подкатил на мотоцикле Кнезе, посадил Веру в коляску и погнал к большаку.

Попасть на шоссе было соблазнительно, но только не сейчас, и Вера запротестовала. Кнезе, не обращая внимания на нее, гнал мотоцикл. Тогда Вера встала в коляске, как бы намереваясь выпрыгнуть. Кнезе выругался и повернул обратно.

У крыльца он долго держал ее руку, говорил что-то про любовь и дал конверт с адресом и долго объяснял, что их рота ремонтирует мост через реку на большаке, что он будет там еще несколько дней. Это было кстати, и Вера пообещала завтра же быть у него.

Не успела она переступить порог, как запричитала Устинья:

– И где вас черти носят! Я чуть не рехнулась из-за вашего добра. – Она намекала на рацию. – Сколько их понаехало! Как ввалились в избу, так у меня аж поджилки затряслись. Думаю, вдруг вы войдете – заберут, и вся недолга… А полицаи, так те хуже фрицев, везде свой нос суют, везде копаются. Когда переводчик спросил: «А что у тебя там, на гумне?», ну, думаю, конец! А ну как начнут рыться, да нюхать, да как найдут вашу штуковину? Капут ведь! «Ничего там, говорю, господин оберст, нет, разве только солома летошняя». А он усмехнулся: «Не оберст я, а лейтенант». Я тут дух перевела: «Ну, дай вам бог, говорю, быть и оберсом». – «Завтра, Коржева, – фамилию, наверное, полицай сказал, – к утру помещение помойте и очистите, а сами разместитесь в гумне!» Стою и не верю, что так обошлось, все равно как сто пудов с плеч свалилось.

Когда поселок потонул во тьме, Вера решила воспользоваться суматохой гитлеровцев и передать «Гиганту» все, что накопилось за последние дни. Закрыв все двери на запоры, развела на загнетке огонь, чтобы в случае опасности сжечь бумаги. Аня взяла с божницы маленькое, в бархатном переплете, евангелие и села против Веры помогать ей. Закончив шифрование, они через запасной ход вышли в огород, прямо в высокую коноплю. Ночь – хоть глаз выколи, тишина. Вера прошла в гумно, а Аня, как всегда, засела за ближайшим к гумну раскидистым кустом смородины. На этот раз Вера работала долго. Вдруг Аня вздрогнула: в конце поселка заголосила женщина.

«Опять кого-то арестовали», – с горечью подумала она.

Домой шли тем же путем – через коноплю и запасной ход, Устиньи дома не оказалось. Это тревожило девушек, и Вера решила пойти поискать ее у лучшей Устиньиной подруги Соколихи, дом которой находился на самом конце поселка.

На улице чувствовалось, что враг не спит: то здесь, то там слышались таинственные шорохи. Вера шла, прижимаясь к заборам, к зданиям. Вдруг снова раздалось голошение женщины. Вера побежала в ту сторону. «Вроде Соколиха…»

– Тетя Клава?!

– Я, дорогая, я! – плачущим голосом ответила Соколиха.

Но ее перебил рычащий голос полицая:

– Не разговаривать, партизанская шкура!

Соколиха все же выкрикивала:

– Устинья у нас, с ребятами осталась. Посмотрите за ними, дорогие мои… Рожь поспела, обществом оберите…

– Молчать! – гаркнул полицай.

– Изверг! Фашистский прихвостень! – кричала Соколиха. – Отольются вам, негодяи, наши сиротские слезы!..

Придерживаясь плетня, Вера направилась к дому Соколихи.

Около прогона она заметила два силуэта, один из них показался Вере знакомым. «Неужели арестовали и Кирилла Кирилловича?» – подумала она и притаилась около жердей. Силуэты говорили мирно.

– Смотри, не упусти, – полицай наставлял штатского, и тот, прихрамывая, пошел под гору. Это был Кирилл Кириллович. А полицай, вскинув на плечо винтовку, зашагал в сторону избы Игнатихи, муж которой в войну пропал без вести. Там он постучал в окно, вошел в избу и тут же вытолкнул Игнатиху и ее сына Гераську.

Проводив их взглядом, Вера сквозь зубы прошептала: «Так вот вы кто, Кирилл Кириллович!» – и юркнула в дом Соколихи. Устинья сидела около все еще всхлипывающих ребят. Увидев Веру, встрепенулась:

– Что случилось?

Когда дети уснули, Вера поведала Устинье о Кирилле Кирилловиче.

Устинья сдернула сползший с головы платок и с досадой ударила им об руку: – Значит, тоже хлыщ! Да еще похуже Семена, царствие ему небесное. Эта сволочь ангельской добротой влезает в душу. – Устинья повязала голову платком, укрыла ребят.

– Ты посиди здесь, а я пойду домой. Не след ночью, да еще в такую суматоху, блукать по поселку, чего доброго, и схватить могут. Тогда и доказывай, что ты не виновата. С рассветом я приду. Эх, если бы не вы, уложила бы двух-трех предателей и в лес, к партизанам. – И ушла.

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

В это неспокойное время, два дня спустя после облавы, как-то поздним вечером невзначай появился Михаил Макарович. Веры дома не было: она няньчила ребят Соколихи. За ней прибежали Аня и Устинья.

– Пришли Михаил Макарович и Клим, – сказала Аня. – Идем!

Оставив Устинью с ребятами, девушки побежали к дому. В избе никого не оказалось.

– Где же Михаил Макарович? – Вера озадаченно поглядела на Аню.

– Испугались? – с порога сказал Михаил Макарович. – На всякий случай в сенях притаился. Чуете, что в поселке творится?

– Зачем же вы пришли в такое время?

Михаил Макарович как будто и не слышал вопроса и прошел к столу.

– Меня сегодня привели две причины, – начал он. – Первая – прибытие в этот район новых частей и крупного штаба и вторая – труп полицая.

– У него, говорят, нашли письмо? – спросила Вера.

– Не письмо, а список заподозренных. Была и тебе записка. Все это наши выкрали. А организовал это дело Клим.

– Молодец! – Вера облегченно вздохнула.

– Время – деньги, – улыбнулся Михаил Макарович. – Давайте по существу. – Он сообщил, что для охраны их группы привлек по рекомендации подпольного райкома еще несколько человек из здешних партизан, которыми будет командовать Клим. – А сейчас главная задача, – продолжал Михаил Макарович, – установить места сосредоточения частей, КП штаба и особенно важно разузнать, где, на каком участке фронта и когда будут наноситься удары. О добытых сведениях сразу же информируй «Гиганта». Ясно?

– Ясно, – ответила Вера.

– Теперь давайте разберемся с этой бумагой.

Михаил Макарович положил на стол список, засиненный расплывшимися чернилами.

– Михаил Макарович, дорогой, простите, что так я вас называю. Мы сами разберемся. Я за вас очень боюсь…

– Сегодня я в трехслойном перекрытии. – И он стал читать список. Вера со страхом ожидала услышать свою, Анину и Устиньину фамилии. Но их фамилий не было. В нем были записаны: дед Ефим, как связной с партизанами, Соколиха и Игнатиха, мужья которых будто бы находятся в партизанском отряде. Среди них была Хватова, проживающая в глухом углу, за базаром, у бобылихи Черномордик. Против ее фамилии было записано: «Есть сведения, что она жена комиссара Красной Армии». Вера тихо вскрикнула.

– Что? Знакомая? – спросил Михаил Макарович.

– В дивизии, которой командует отец, фамилия комиссара – Хватов. Его жена, говорил отец, осталась в окружении, в Белоруссии, и о ней Хватов не имел никаких сведений…

Михаил Макарович тотчас предупредил Веру, чтобы она не смела приближаться к этому дому:

– Приманка солидная, и гестапо, наверное, устроило там засаду… Ну, что у тебя есть ко мне?

Вера коротко рассказала о Кирилле Кирилловиче.

– Нас, Настя, – Михаил Макарович наблизил лицо к Вере, – окружают враги видимые и невидимые, гласные и негласные – такова наша жизнь. Гестаповцы, эсэсовцы, полицаи – это враги видимые, а поэтому они менее опасные. А вот замаскированные – шпики, предатели, которые своей добротой, услугами и помощью лезут в душу людей, – это враги невидимые и очень опасные. Таким может быть и ваш Кирилл Кириллович. – Немного помолчав, он спросил Веру: – Как думаешь, если вдруг арестуют Устинью, можно связь поручить Лиде?

– С нами? Нет? Лида порывистая, невыдержанная.

– М-да… – Михаил Макарович решил сам встретиться с Лидой и поговорить.

В окно, выходящее в огород, постучали. Михаил Макарович заторопился, вынул из-за пазухи пачку денег и протянул их Вере. Вера спрятала руки назад.

– Пожалуйста, без церемоний! Это ваши и нужные вам деньги, – и он сунул пачку Вере.

– Михаил Макарович, я хочу просить вас посодействовать вступлению тети Стеши в партию… Она будет хорошая коммунистка.

– Обязательно посодействую!

Вера вывела подпольщика запасным ходом прямо в коноплю, затем забежала за угол и окликнула Василия. Тот словно из-под земли вырос и молча пошагал за Михаилом Макаровичем. Вскоре где-то около базара застрочил короткими очередями пулемет. Вера и Аня прижались к крыльцу.

– Неужели по нашим? – заволновалась Аня.

– Нет, наши ушли вправо, – успокоила ее Вера.

Девушки стояли на крыльце, пока не затихла стрельба. Но только собрались войти в избу, как кто-то открыл калитку.

Девушки насторожились. Из-за угла показалась лохматая голова.

– Да это Гераська, – прошептала Аня и бросилась к нему. Гераська юркнул было в калитку, но Аня крепко вцепилась в его рубаху.

– Девчата, дорогие вы мои сестренки, не выдавайте меня, – почти рыдая, умолял Гераська. – Спрячьте куда-нибудь. Потом я уйду. – Пулемет застрочил снова. – Слышите? Это они меня ищут… Я сиганул в окно.

Девушки повели Гераську в избу. Вера толкнула ногой дверь, та стукнулась обо что-то мягкое и снова закрылась. По телу Веры пробежал озноб. Она осторожно вошла в сени и, держась за ручку двери, тихо окликнула:

– Кто здесь?!

В сенях стояла тишина.

«Неужели убитый?» – подумала Вера и сильно нажала дверь. Что-то лежавшее за дверью беззвучно подалось. Она протянула руку и нащупала небольшой мешок, в пальцах захрустела крупа.

– Эх, Михаил Макарович, какой же ты человечина! – С чувством прошептала Вера.

Гераську накормили, вымыли и уложили спать в хлеве, показав ему на всякий случай дыру запасного хода.

Вернувшись в избу, Вера тяжко опустилась на лавку. Только сейчас она почувствовала страшную усталость.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Утром, едва взошло солнце, Вера поднялась и побежала в хлев. Гераська, зарывшись в солому, спокойно посапывал носом. Но стоило Вере тихонько дотронуться до него, как он вскочил, ринулся в угол и, прижавшись спиной к стене, забормотал плаксивым голосом:

– Не знаю… Ничего не знаю…

Вера обняла Гераську, прижала к себе и, гладя его лохматую голову, приговаривала:

– Гераська, успокойся. Это я, Настя…

Гераська стих и вытаращил заспанные глаза:

– А ты не предашь меня, Настя?.. – шептал Гераська.

– Что ты, Гераська? Я не предатель, а сестра тебе, – Вера прижалась щекой к потному лицу мальчика.

– Сестра? Какая же ты сестра? Вы ж с Машкой на фрицев работаете… Кирилл хромой говорил, да и другие, чтобы вас опасались, а то фрицам наклеплете…

Сердце у Веры болезненно сжалось. О, если бы она могла сказать ему правду! И она еще крепче прижала к себе мальчонку.

– Это, Гераська, неправда. Страшная неправда… Я люблю твою маму и всех ваших людей. – Вера смотрела в глаза Гераськи. – Неужели ты этому не веришь?

Гераська удивленно смотрел на нее и, обдавая ее горячим порывистым дыханием, сказал:

– Ты комсомолка?

– Нет, – Вера сказала неправду, потому что знала: Гераська сразу спросит: «А почему ходишь в церковь?»

– А чем ты можешь поклясться, что не вы предали наших?

– Отцом и матерью, которых я очень-очень люблю, – ответила Вера.

– Да-а? – протянул Гераська. – Ну, клянись!

Вера поклялась.

– На пять! – протянул руку Гераська. – Ну, смотри, Настька! Если обманула, тогда с вами я сам расправлюсь… У меня на огороде спрятана взрывчатка, динамит! Раз! И тебе с Машкой капут.

– Ладно, идем завтракать, динамитчик, а то сейчас фрицы придут дом занимать. Ну, живее!..

Аня сбросила со сковороды на стол горячую ржаную лепешку:

– Ешь!

Гераська жадно впился зубами в лепешку.

– Там, в подвале сельпо, – сказал он, насытившись, – сидит комиссарша – Елизавета Хватова. Страсть, бедная, убивается. Дочку маленькую у бобылихи оставила.

– У бобылихи, Черномордихи? – Эта неблагозвучная фамилия почему-то вызывала у Веры неприязнь. Ей казалось, что человек с такой фамилией ради личной выгоды может предать любого. И Вера решила, как только перетащат вещи в гумно, попытаться все-таки сходить к бобылихе и, может, даже взять у нее девочку.

Пришла Устинья с ребятами Соколихи. Она отвела их на гумно, усадила в угол на солому, бросила им ложки, разные коробочки и наскоро связанную из тряпок куклу. Вера, глядя на ребят, тяжело вздохнула.

– Что ж поделаешь, Настя? Ребята ведь… Если с матерью, не дай бог, что-нибудь случится, круглыми сиротами будут… Эх, детки, детки, как мне вас уберечь… Пойду сегодня ночью к добрым людям.

Вера знала, кого Устинья называет добрыми людьми.

– Не возьмете ли с собой Гераську? Пропадет парнишка…

– Гераську? – Устинья задумалась и, поглаживая щеку, ответила:

– Взять-то его можно, но опасно, надежи в нем не вижу. А впрочем посмотрим.

Через час Устинья со всем скарбом перебралась в гумно. Девушки устроились в затхлой, закоптелой до черноты риге. Пришла Лида. Вера потянула ее в ригу и там рассказала свой план похода к бобылихе:

– Говорят, у нее есть пегая коза. Мы поймаем ее и потащим к хозяйке, как виновницу шкоды в нашем огороде.

Так и порешили.

Коза паслась на задворках. Лида выдернула колышек и увела ее подальше, Вера и Аня, спрятавшись за сараем, наблюдали за домом. Ждать пришлось недолго: из-за угла в огород вышла сухощавая, сгорбленная старушка. Прикрыв глаза от солнца рукою, она обвела взглядом огород и, не увидев своей пегой, тоненьким голосом стала звать.

– Пеструха, Пеструха…

– Бя-я!.. – отозвалась из кустов коза.

Вера с Аней подошли к старухе. Бобылиха совсем не походила на женщину, которую представляла Вера. Ее морщинистое, постаревшее лицо дышало добротой.

– Деточки! Не видите ли, откуда кричит козочка? – прошамкала бобылиха.

– Сейчас ее приведут, – Вера показала на кусты. – Шкоды у нас в огороде наделала. А вы, бабушка, присядьте, отдохните.

Бобылиха облокотилась на жерди изгороди и, прищурившись, спросила:

– А вас разве не угнали в Германию?

– Нет, бабушка, – ответила Вера, – мы приехали сюда позже.

– Стало быть, бог спас.

– Бабушка, девочка той женщины, которую взяли полицаи, у вас? – спросила Вера.

– Девочка? – бобылиха оглянулась, отвела девушек за кусты и зашептала: – А вы кто ей, Лизавете-то, будете, может, родня?

– Мы, бабушка, узнали, что на ваших руках осталась девочка, а вам это не под силу, так вот мы решили приютить ее у себя.

– Ее у меня нет, милая. Ее сення ночью у меня взяли…

– Кто? – в один голос спросили девушки.

– Разве ж я знаю? Забрал и унес. Сказал, что наш он, советский! Он приходил за Лизаветой, да опоздал вот, не успел… Дала я ему на дорогу бутылочку козьего молочка. А он его, накось, на лавке забыл. Так я его здесь нагнала, в карман сунула. Поцеловал он меня, как сын свою мать, и ушел…

Возвращались девушки улицей. Ветер крутил на площади пыль. Сильный треск ворвавшихся на площадь мотоциклистов заставил их остановиться. За мотоциклами шел броневик, за ним – открытый темно-серый «мерседес», полный эсэсовских офицеров, и, наконец, автомашина с солдатами. Колонна остановилась около комендатуры. Из броневика вышел стройный офицер службы СС и, сопровождаемый свитой, торопливо зашагал в комендатуру. Так въехал в поселок штурмбанфюрер Иоган Вайзе «навести порядок и покончить с партизанами».

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Вернувшись домой, Вера отправила Аню и Лиду к аэродрому. Гераське сунула лепешку, и он пошел за речку, в лес. Сама, взяв лукошко, тоже пошла в лес, к большаку.

Вскоре небо заволокло тучами, стал накрапывать дождь. Когда вышла к большаку, дождь разошелся не на шутку. Вера выбрала группу берез, стоящих поближе к дороге, и села под одной из них, самой большой и густой. Но от дождя старая береза не спасала. Вера чувствовала, как по спине катятся холодные струйки воды. Однако надо было терпеть – по большаку шли и шли машины с пехотой. Их надо было хоть приблизительно посчитать. Пехоту сменила автоколонна артиллеристов. Наконец движение застопорилось. Из машины на дорогу высыпали солдаты и, балагуря, закурили.

– Вальтер, посмотри, что нас держит? – услыхала Вера.

– Да мы, кажется, насели на хвост шестнадцатому полку. – Вера старалась запомнить все, что говорили солдаты.

– А куда делся твой Якоб?

– А он направлен по северной дороге со второй колонной. Они перевозят одиннадцатый полк. Вон по той, что севернее нас, дороге.

«Два полка есть, – отметила Вера. – Теперь нужен третий!» Как Вера ни пряталась, все же солдаты заметили ее и окружили тесным кружком.

Один из офицеров разогнал солдат и накинулся на Веру с площадной бранью. Вера бросилась прочь от дороги…

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Вера и Аня вернулись после уборки штаба усталые и огорченные. Сегодня, как и в прошлые дни, им так и не удалось узнать о дне начала наступления. Ни одной бумажки в корзинах не обнаружили, ни одной неосторожной фразы не услышали. Одна лишь карта с оперативной обстановкой лежала на столе дежурного офицера, но он не отлучался из комнаты, а карта была прикрыта большим листом бумаги. Чего только ни придумывала Вера, чтобы хоть одним глазом взглянуть на эту карту, но тщетно. Уходя из кабинета гауптмана Вегерта, того самого офицера, который в день своего приезда так и пожирал ее глазами, она видела, как он разложил на столе только что привезенную им новую карту с «клыками тигра». Закрывая дверь комнаты, Вера обернулась и, встретив страстный взгляд Вегерта, чуть заметно улыбнулась. Но Вегерту было не до нее, и он ее не задержал. Выйдя в коридор, Вера остановилась в темном углу, размышляя: «Эту карту делал чертежник Риман. Наверное, он такие же карты готовит для других начальников». И Вера решительно направилась к лестнице, ведущей на мезонин, но, к ее огорчению, фельдфебель Риман торопливо спускался вниз.

– Герр фельдфебель, разрешите у вас убрать? – учтиво уступая ему дорогу, спросила Вера.

– Нельзя. Я сам, – бросил Риман и помчался по коридору в сторону оперативного отдела.

– Ты чего там канителишься?! – оборвал ее мысли окрик Гувера. – Марш домой!

Время шло, близилось начало наступления, а нужных сведений Вера собрала до обидного мало. И потому решила двинуться в далекий путь – в саперный батальон за «расчетом» – и выведать у Кнезе и Ганса все, что удастся.

Наскоро позавтракав размазнею с маленьким кусочком хлеба, Вера, Аня и Лида отправились лесами в саперный батальон: он находился далеко. Василия Вера направила к Михаилу Макаровичу. С прибытием войск штурмбанфюрера Вайзе и из-за постоянной слежки хромого Кирилла в Выселках находиться стало невозможно. «Не зря зачастил хромой на гумно со своими рассказами о страшных событиях у Сталинграда. Чего доброго, еще по пятам пойдет, а так и до рации доберется! – думала она. – Как трудно сдерживать себя!» Вера давно бы прикончила хромого, но без разрешения Михаила Макаровича не имела права, а он почему-то в последние дни не подавал о себе никаких вестей. Вера надеялась на партизан, которым Устинья, наверное, уже сообщила о предательстве Кирилла Кирилловича, но партизанам, видно, сейчас было не до хромого.

Вайзе с помощью отряда СС и полицаев, собранных со всей округи, начал проческу лесов. Прежде чем начать эту операцию, он грозно возвестил об этом, требуя от партизан немедленной капитуляции, иначе грозил расстрелять их семьи. На другой день после этого объявления комендант майор Рейнгольд и он, штурмбанфюрер Вайзе, получили личные письма с грифом: «Смерть немецким захватчикам!» и за подписью «Народные мстители». В них говорилось, что «…за жизнь каждого арестованного отвечаете вы и ваши прихвостни своей жизнью! Требуем немедленно освободить невинных людей. Срок девятого августа с.г.».

Прочитав эти строки, Вайзе вскочил как ужаленный и побежал к коменданту. Рейнгольда он застал стоявшим за письменным столом.

Его рыжие усики вместе с тонкими губами нервно дергались.

– Вы что, тоже получили контрультиматум? – спросил Вайзе, позабыв поздороваться.

– Получил, – ответил Рейнгольд и крепко сжал зубы, чтобы не наговорить дерзостей этому зазнавшемуся эсэсовцу, послушавшись которого он вывесил злополучное объявление.

– Что вы, майор, скисли? – насмешливо начал Вайзе. – На такую наглость надо отвечать решительно. Это – арапство! Самое настоящее арапство! Берут на испуг. Видите, они нам диктуют, срок ставят… Тоже мне власть! Мы им покажем, кто здесь властвует! – Вайзе подошел и опустился на стул, обтирая шею платком. Сел и Рейнгольд.

– Понимаете, герр майор? Мы обязаны любыми средствами захлопнуть «тигровую пасть»! А для этого необходимо прежде всего обезопасить войска от проникновения к нам шпионов и диверсантов, подавить партизанщину, разыскать примолкнувшую рацию, с которой наверняка схватим шпионскую организацию. Таким образом мы убедительно продемонстрируем, что не они, а мы здесь власть! Поэтому я предлагаю для острастки повесить двух-трех человек…

У Рейнгольда расширились глаза. Он перебил Вайзе:

– Только не это, герр штурмбанфюрер. Сейчас не время…

– Что с вами, майор? – Вайзе прищурился.

– Я знаю их хорошо. Они могут это, – комендант потряс письмом, – выполнить. Все, что угодно, только не публичная казнь…

– Если они только посмеют, то тогда уничтожим весь этот поселок, всех от малого до старого! Камня на камне в нем не оставим! – Вайзе гулко хлопнул ладонью по столу и встал. Подойдя к Рейнгольду, он положил руку на его плечо и произнес: – Фюрер нас освободил от ненужной химеричной совести. И если в интересах нашей великой нации, друг мой, нужно будет истребить всех русских, истребим!

– Вы меня не поняли. Я не против уничтожения арестованных, но не здесь и не публично.

И они сошлись на том, что уничтожат двух человек – мужчину и женщину.

Вайзе, прощаясь, потряс руку Рейнгольду:

– Вот увидите – они сразу поймут, что мы не шутим.

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Гераська нашел где-то старый бинокль и теперь целыми днями пропадал в роще. Забравшись как можно выше на старую березу и замаскировавшись ветками, он терпеливо наблюдал за окном кабинета Вайзе. Не упускал с поля зрения и хромого Кирилла, часто топтавшегося там во дворе. Долго пришлось Гераське ждать штурмбанфюрера. Но вот однажды штора в его окне вздрогнула, и в окуляре бинокля стал отчетливо виден Вайзе, а с ним два эсэсовца. Потом из-за косяка окна показалась женщина. Вдруг она сильно покачнулась от удара кулака в черной перчатке. Гераське даже показалось, что он слышит женский крик. Последовал второй удар, и женщина исчезла. В женщине он узнал Хватову.

Больно сжалось мальчишечье сердце. Гераське представилось, что вот так будет страдать и его мать. Долго пришлось сидеть на дереве, пока двое эсэсовцев протащили по двору Хватову и толкнули ее в подвал сельпо. Тут же вывели арестованных на обед.

Он ясно видел в бинокль и мать и деда Ефима. Мать вытирала концами платка глаза, видимо, плакала. Гераська крепче обхватил ствол березы, прижался разгоряченным лбом к бересте и не спускал с матери глаз.

– Мамочка, прощай! – прошептал Гераська, видя, как надзиратель снова толкнул ее в подвал. Он вытер грязным рукавом рубахи разгоряченное лицо, плюнул, циркнув сквозь зубы, и схватился за сук, намереваясь спуститься вниз. И уже свесил было ногу, но замер: внизу стоял человек в военной форме, похожей на офицерскую, с немецким автоматом через плечо, а поодаль от него еще два с винтовками – наполовину в военной, наполовину в гражданской одежде, и еще из кустов виднелась голова в немецкой пилотке набекрень. Это белобрысое лицо Гераська где-то видел. И тут же вспомнил: «Это грузчик, работающий у гитлеровцев на станции. Полицай…»

– Чего ты там, малец, наблюдаешь? – спросил его офицер.

Гераська медлил с ответом. Но решив, что полицаи все равно пулей снимут, повесил бинокль на сучок березы и стал не спеша спускаться. Задержавшись на последних сучьях березы, он спросил офицера:

– А вы кто будете?

– Свои, – ответил офицер.

– Полицаи?

– Нет, партизаны.

– Врешь.

– Честное пионерское! – улыбнулся офицер. В тоне его голоса и в его широкой улыбке было действительно что-то «свое», располагающее.

Гераська, не раздумывая больше, камнем бухнулся на землю и, сразу вскочив, поднял руку в пионерском салюте.

– Пионер Герасим Щеголев. Наблюдаю за гестапо и подвалом в сельпо. Там сидят наши арестованные.

– И хорошо видно? – заинтересовался офицер.

– В бинокль.

– У тебя есть бинокль?

– Трофейный, одноглазый. В другой глаз, видно, наша пуля трахнула. – Гераська таинственно оглянулся. – А вы не боитесь фашистской облавы? Вчера они начали отсюда и пошли вот так цепью. – Гераська махнул рукой в сторону дороги.

– Как видишь, Герасим Щеголев, не боимся.

– А знаете, вот этот, что в кустах, в фашистской нахлобучке, – повел глазами Гераська в сторону Василия, – с фашистами якшается. Честное пионерское, сам видел. Он на станции у них грузчиком работает. А как, проклятый, старается! Мы ящик, а он два; нас трое, а он один. Ему при всех нас сам артельщик благодарность объявил и даже руку жал. – Гераська недоверчиво посмотрел на Василия.

– Спасибо, Герасим! Я к нему пригляжусь. – Офицер похлопал Гераську по плечу и, предложив ему снова лезть на березу, сам полез за ним. Там, на березе, Гераська показал офицеру школу, двор и подвалы сельпо, часть дома с террасой и сад комендатуры. По-мальчишески захлебываясь, стал рассказывать обо всем, что знал. Выложив все, что было на душе, Гераська стал просить командира выручить арестованных. – Мамка моя там… – умоляюще смотрел он ему в глаза.

– А за что ее арестовали?

– Наболтали, будто наш батя у вас в партизанах…

– А его фамилия тоже Щеголев? – спросил командир.

– Щеголев, – протянул Гераська, а сам не спускал глаз с партизана, ожидая услышать: «Да, Щеголев у нас», но тот покачал головой:

– Такого, Герасим, у нас нет.

– Вот видите, ни за что мамку в подвал упрятали… Эх, злодеи проклятые!

– А ты голову не вешай, солдат! – улыбнулся партизанский командир. – Мамку твою, может быть, и выручим. Всех выручим! А теперь вот что, друг, спускайся вниз и скажи вот тому партизану, что с новой винтовкой, чтобы лез ко мне. А ты пройди по тропе немного вперед и подежурь. Если что, тихонько свистни.

– А вы меня не бросите? Ведь мне деваться-то некуда.

– Не бойся – не бросим.

Обрадованный Гераська мигом спустился с березы и передал приказание солдату. Тот с винтовкой за спиной, у которой вместо прицела была какая-то черная трубка, сразу же полез на березу.

– Ух ты! – Гераська в знак высшей оценки до сих пор не виданного им снайперского прицела циркнул сквозь зубы и, поддернув штаны, еще раз певуче проговорил, подмигнув Василию: – Видал-миндал? Фрицу раз, и кислый квас! – и побежал к тропе выполнять первое партизанское задание.

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Саперный батальон располагался в районе Милятино. Путь был опасный. Хотя девушки шли лесами, но им приходилось пересекать дороги, по которым то и дело шныряли немецкие машины. Вот уже три с лишним часа Вера вела свою группу, ориентируясь по солнцу. Дремлющий лес, по мере приближения к передовой, наполнялся шумами прифронтовой жизни, изредка стали попадаться и солдаты. Многие из них, занятые своим делом, не обращали на девушек внимания, но попадались и такие, которые заворачивали их назад и даже грозили арестом. Девушек спасали справки, предусмотрительно не сданные ими в штаб пионер-батальона. Эти справки удостоверяли, что они там работают.

Около четырех часов вечера они вышли из леса к основному ориентиру – железной дороге Вязьма – Брянск. Слева на повороте, за придорожной полосой подстриженных елок, послышалось пыхтение паровоза. Девушки притаились в зарослях.

С юга донеслось раскатистое артиллерийское громыхание.

– Идем правильно. Там, – показала Вера на юг, – в районе Кирова, наши перерезали дорогу. Так что он, – Вера показала глазами на появившийся бронепоезд, – идет бить наших. Раз поезд идет, значит, путь охраняется, и нам через него переходить нельзя!

Невдалеке был перекинут через ручей небольшой мост. Девушки перешли под ним на другую сторону полотна и снова очутились в лесу. Шагали по лесной тропе, которая вывела их на юго-восточную опушку. Здесь Вера определила, что прямо перед ней – Милятино, а то дальнее селение за шоссе – Фомино. Все окрест дышало передовой: по тропам и проселкам проносились мотоциклисты, на склоне лога связисты тянули линию, видимо, только что поврежденную артиллерийским обстрелом, на опушке противоположного леса поблескивали отраженными лучами солнца стволы запрятанных танков, из Милятино на Фомино пылила длинная колонна тяжелых грузовиков, на окраине Милятино солдаты маскировали зенитки, орудия, и их стволы, увешанные ветками, были похожи на ободранные деревья. Одним словом, от взора ничего не ускользнуло. Заметив, что в рощу юго-восточнее Милятино тянется линия проводов, Вера решила, что, наверное, там штабы, и взяла эту рощу на особую заметку. Закончив обзор, она повела подруг лесом, в обход Милятино, на Фомино. Вскоре встретили трактор, трелевавший кряж.

– Эх, черт возьми! – Вера остановила подруг. – Ведь трелюют-то саперы? Значит, тот трелевщик, наверное, сапер нашего батальона. Поотстаньте немного, а я пойду впереди. – И она смело пошагала по дороге, туда, откуда доносился рокочущий звук тракторов. Не прошла Вера и четверти километра, как ей преградил дорогу солдат-регулировщик. Вера приветливо поздоровалась с ним:

– Гутен таг!

Солдат пригляделся к девушке, и его покрытое серой пылью лицо расплылось в улыбке:

– Гутен таг, Назтья!

Листая для видимости страницы разговорника, Вера кое-как заговорила с солдатом по-немецки. Она узнала, что Кнезе находится в двух километрах, в балке, на строительстве моста, а Ганс Туль невдалеке отсюда – занимается очисткой деревьев от сучьев.

Увидев девушек, Ганс застыл от изумления с поднятым топором. Потом он вонзил топор в дерево и, обтерев руки травой, поздоровался с ними.

Вера сказала, что они идут в штаб за расчетом, но не знают, где он. Ганс посмотрел на солнце, что-то прикинув в уме, и сказал, что может их провести, но он будет свободен только через часа полтора-два.

Вера поморщилась, что, мол, это будет очень поздно, они не успеют рассчитаться и засветло выбраться за Милятино. Ганс заволновался: ему очень хотелось хоть часик побыть наедине с Аней, Вера его успокоила, сказала, что в воскресенье они будут свободны и придут пораньше.

– Зонтаг? Зонтаг, – повторял Ганс, почесывая за ухом. – Ам зонтаг кам их нихт. – Потом взял из рук Веры разговорник и стал рыться в его страницах.

– Мы можем прийти в среду или четверг. Ам митвох, ам донерстаг… – несколько раз повторила она.

– Ам митвох, ам донерстаг? Ам донерстаг верден мир хир бештимт нихт зейн. Вир геен фон хир форт, – бормотал Ганс.

– А куда? Мы ведь и туда можем прийти, если это недалеко…

Ганс пожал плечами, сконфуженно отвел свой взгляд в сторону и несколько раз повторил по-немецки:

– Не могу сказать куда. Это, фройлен, тайна.

Вера не стала настаивать и попросила его провести их до батальона. Засунув топор в чехол, Ганс пошел впереди. Не доходя до моста, он остановил девушек в кустах, а сам ушел. Минут через пятнадцать он привел Кнезе.

– Зашем пришойд?! – зло крикнул Кнезе.

Вера с помощью разговорника ответила:

– Я надеялась на вашу доброту, герр Кнезе… Мы пришли к вам за помощью. Вторые сутки едим совершенно без единой солинки. Просим вас в счет заработанных денег выдать сколько-нибудь соли. – Ее руки опустились, как плети, а глаза смотрели на Кнезе с упреком: «А говорили, что любите». Но этот взгляд не подействовал на Кнезе, и он по-прежнему продолжал возмущаться настырностью девушек. Тогда Вера взяла Кнезе за руку и потянула его в сторону. Он оглянулся и, убедившись, что, кроме девушек, их никто не видит, пошел за ней. Вера остановилась в кустах. Кнезе подозрительно посмотрел на Веру.

Вера ласково сказала:

– Вы сердитесь, герр Кнезе?..

Кнезе сморщился, словно от боли: у него не хватало сил побороть в себе волнующее чувство к Вере, арестовать ее. Он прохрипел: – «Ну, Назтья!» – и пошел было вниз по тропе, но тут же обернулся и мягким тоном сказал:

– Ходить нихт! Быть здесь. Золь есть здесь. Деньги нихт! Поняйт!

Вера кивнула головой и приветливо протянула ему руку. Но Кнезе лишь козырнул.

Вере стало не по себе. Проводив Кнезе, девушки забрались повыше. Запрятавшись там в зелени кустов, они замерли в тревожном ожидании.

Солнце уже склонялось к горизонту, когда сверху послышался говор: шли из леса с работы солдаты. Двое из них громко разговаривали.

Девушки стали напряженно вслушиваться в их разговор.

– …Завтра заканчиваем, и я еду в отпуск, – радостно говорил один.

– А фигу тебе не поднесут? – хохотнул другой.

– Почему? Мне это сказал сегодня обер-лейтенант… – горячо возразил первый.

– Как же тебя отпустят, когда во вторник выходим на исходное положение, а в среду, может быть, ф-ють, – свистнул другой и прогудел, подражая летящему снаряду, потом хлопнул рукой об руку. – А ты отпуск! – он разразился хохотом. – До конца наступления никуда тебя, друг мой, не отпустят. Может быть, дадут «поцелуй-талон» да часа на три увольнение в Милятино, в веселое заведение Карлуши.

– Ну и что ж, – с обидой ответил первый, – после поеду!..

Не успели затихнуть голоса солдат, как послышались торопливые шаги идущего снизу человека. Вера вышла на тропу, ожидая встретить Кнезе, но вместо него пришел Ганс, принес от него записку и мешочек соли. Девушки рассыпали соль по своим платочкам и отправились в обратный путь. Ганс проводил их до того места, где лесную дорогу пересекала заброшенная траншея. Прощаясь с Аней, сказал по-немецки:

– Жив буду, увидимся!

Расставшись с Гансом, девушки прибавили шагу, чтобы до темноты выйти к большаку.

Вера остановилась, оглянулась кругом, прислушалась и сказала:

– Поняли? В субботу занимают исходное положение, а в воскресенье, выходит, наступление. Если что-нибудь со мной случится, Аня, передай отцу, ну сама знаешь – «Гиганту». А если нас обеих схватят, – обратилась она к Лиде, – сейчас же лети к тому партизану, дяде Мише, помнишь, он недавно встречался с тобой, передай ему все, что мы сейчас услышали от немцев…

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Наступило второе августа. Командование корпуса собралось переехать на новый КП – поближе к войскам. В связи с этим штаб работал почти всю ночь.

Вера и Аня пришли в штаб для уборки помещения на рассвете, чтобы успеть порыться в корзинках среди брошенных бумаг. Но девушкам не повезло. Ефрейтор Гудер, тот самый, что наблюдал за Верой во время уборки этого помещения, сам вычистил все корзинки и тщательно подобрал бумажки. Кроме того, он ни на одну минуту не оставлял девушек одних. С уборкой кабинета Вегерта Вере тоже не повезло. Только она стала убирать, как в комнату влетел Вегерт, а за ним следом – Риман. Вегерт показал рукой Вере выйти. Все же она успела увидеть, как он вытащил из сейфа карту с «тигровыми клыками» и сунул ее чертежнику. И уже за дверью услышала голос Вегерта:

– Не позже чем к одиннадцати тридцати нанести это решение на мою рабочую карту! – И почти сразу же с картами под мышкой из кабинета вышел чертежник. Подмигнув Вере, он показал пальцем на потолок:

– Бите, убирайт майн циммер!

Убирая комнату чертежника, Вера придумывала, как бы взглянуть на карту, которая лежала на длинном покатом столе. Для этого она, став на табуретку, стала стирать пыль с наличников двери. Но оттуда были видны только стрелы, направленные друг другу навстречу, да глубокая петля фронта. Тогда, чтобы обратить на себя внимание, Вера тихонько затянула мелодичную песню: «Ты не шей мне, матушка, красный сарафан»… Это на Римана подействовало, и, не вставая, он высказал Вере свое восхищение:

– У вас приятный голосок, Настя.

Вера непонимающе пожала плечами и, соскочив с табуретки, протянула чертежнику разговорник. Пока Риман искал нужные слова, Вера успела прочесть у основания стрел и на их острие четко выведенные Риманом наименования населенных пунктов. А когда Риман, тыча пальцем в страницы, показывал слова и их значение, Вера машинально кивала ему головой, а сама в памяти зубрила: «Палики, Речица, Думиничи и Фомино, Долгое, Масальск». Теперь уборка комнаты пошла более споро, а мысли Веры были уже у рации.

Домой Вера не шла, а бежала. Отказавшись от завтрака, она поставила на охрану Устинью, и вместе с Аней принялись за шифровку.

– Прорывы, – диктовала Вера, – юга фронта Палики Речица на Думиничи севера фронта Фомино Долгое на Масальск…

* * *

Вера поздно вечером вернулась из леса.

– Садись ужинать! – позвала Устинья.

– Спасибо! Ничего не хочу, тетя Стеша. Только спать и спать. – Она вышла за ворота гумна и легла на траву.

Но сон не приходил. Что-то тревожило, бередило душу.

Шлепанье босых ног Ани заставило ее подняться.

– Что случилось?..

– За тобой пришел денщик Вегерта и требует, чтобы сейчас же шла, – сообщила Аня.

– Вот так да! Не идти – перевернут все вверх дном и все равно найдут; пойти – будут унижать, издеваться. Сердце Веры больно сжалось.

– Что же делать, Маша, милая? Ну, скажи?..

Аня хорошо себе представляла, для чего вдруг Вегерту понадобилась Вера и какое неимоверно тяжелое испытание предстоит ей выдержать, но решительно сказала:

– Ничего, Настя, не поделаешь, надо идти.

И Вера пошла за денщиком тяжелой поступью, словно на казнь, по пустынной улице, охраняемой усиленным нарядом патрулей.

У штаба денщик приказал Вере посидеть на скамейке: на ее счастье, Вегерт еще не вернулся с КП. Просидев дотемна, Вера в конце концов решительно поднялась и пошла домой. Идти было жутко, везде чувствовался «порядок», наведенный Вайзе: по безлюдным улицам, словно тени, вышагивали черные силуэты патрулей.

Около дома, у колодца, раздался резкий окрик: «Хальт!», и перед Верой, словно из-под земли, выросла здоровенная фигура эсэсовца:

– Пропуск!

Вера предъявила пропуск. Но оказалось, что на сегодня все пропуска считались недействительными. Вера замерла от страха, когда эсэсовец схватил ее за руку.

– Идем! – и толкнул ее вперед. Она начала было протестовать, что, мол, идет из штаба, но эсэсовец был неумолим.

– Марш! Марш! – и толкнул ее так, что она чуть было не упала.

Наконец перешагнула порог гестапо. За ней с отвратительным визгом закрылась входная дверь.

Вере пришлось повторить дежурному по гестапо все то, что она высказала патрулю. Дежурный подозрительно осмотрел Веру и позвонил в штаб. Оттуда ответили, что Вегерт еще не вернулся. Дежурный рассвирепел.

– Чего шляешься, паскуда?! Зиди и ни с места! – он показал рукой на деревянную скамью со спинкой, стоявшую у противоположной стены мрачного коридора. – Зидеть тут!

Вера сидела на этом скрипучем стареньком диване, словно пригвожденная. Спертый воздух и полумрак подавляли ее. «Неужели, – думала Вера, – придется испытать все пытки и истязания?..» И как бы в подтверждение ее мыслей в дверях, выходящих на двор, появилась поддерживаемая под руки эсэсовцем, полумертвая, истерзанная, с полуобнаженной грудью и с разодранными рукавами женщина – Хватова. Не успели заглохнуть ее шаги, как из приоткрытой двери донесся зычный голос штурмбанфюрера Вайзе, а затем и знакомый голос переводчика:

– Герр штурмбанфюрер требует от вас результативных действий, иначе вас вздернут вместе с партизанами как их сообщника! Поняйт?!

– Очень хорошо понимаю, герр штурмбанфюрер. Постараюсь!.. – промямлил, как показалось Вере, Кирилл Кириллович.

Тут же скрипнула дверь кабинета Вайзе, и из него вышли двое. До Веры донесся с верхней площадки шипящий голос Кирилла Кирилловича:

– Их нужно сегодня же взять.

Но его грубо прервал другой голос:

– Тише ты! Она здесь, внизу!

– Такую погань надо казнить всенародно! – невольно прошептали Верины губы.

– Вас загст ду? – спросил солдат.

– Вас загст ду? – передразнила Вера. – Говорю, солдат, что таких предателей душить надо!

Солдат ничего не понял, но насупился и что-то промычал. Наконец дежурный освободил ее.

Выйдя из гестапо, Вера огородами пошла домой.

– Где ты была? Что с тобой? – бросились к ней Устинья и Аня.

Вера разрыдалась.

– Скоро ли кончится этот кошмар, тетя Стеша?

– Скоро, дорогая моя доченька. – Устинья нежно гладила влажные волосы Веры и, не выдержав, заплакала.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В кабинете Вайзе, как и во всем его заведении, была невыносимая духота. Ему нестерпимо захотелось глотнуть свежего воздуха. Он потушил свет, подошел к окну и приподнял штору. Свежесть августовской ночи приятно холодила лицо. Но недолго пришлось наслаждаться этой ночной прелестью: в какой-то из ближних его кабинету комнат раздался душераздирающий женский крик. Вайзе знал, что этот крик слышен на улице. Он захлопнул окно, опустил черную занавеску и зажег свет. Положив руку на телефонную трубку, хотел было позвонить своим «идиотам», чтобы они прекратили упражнения над Хватовой, но в дверь постучали. Вошел помощник Вайзе и мотоциклетчик, прибывший с донесением от командира отряда, направленного самим Вайзе на север, так как там, у высоты 193,8, внезапно появились партизаны. Командир сообщил, что отряд потеснили партизаны, и просил подкрепления.

– Подкрепления?! – рыкнул на мотоциклетчика Вайзе, – подкрепления? А где я его возьму? – Но делать было нечего. Пришлось из небольшого резерва выделить на помощь отряду несколько человек. Отправив подкрепление, Вайзе решил для безопасности провести эту ночь в кабинете под охраной своих людей. Он сжал телефонную трубку.

– Какого черта не отвечаете? – кричал он в телефон. – Спите, что ль?! – И, испугавшись собственного крика, оглянулся в окно: – Приведите ко мне комиссаршу!

Хватову привели под руки и посадили на стул против него. Ее голова откинулась назад, на спинку стула, сползавшие волосы закрыли окровавленное лицо, тело теряло силы, и только голубые глаза еще были полны ненависти. Вайзе поднес к губам женщины стакан с водой. Хватова с жадностью выпила несколько глотков.

– Скажите, Елизавета Пахомовна, где находится главарь или штаб партизан? – обратился к ней переводчик. – Вас спрашивает, – покосил он глаза на Вайзе, – главный начальник, который может вас казнить или даровать вам жизнь.

Вайзе впился в нее колючим взором стервятника, не пропуская без внимания ни одного ее движения и вздоха. Хватова молчала.

Вайзе заорал:

– Говорить! Говорить! Не будет? Расстреляйт!

Хватова собрала последние силы, поднялась и плюнула в лицо Вайзе.

– Предательства смертью не искупишь… – Елизавета Пахомовна не договорила последнего слова и рухнула под ноги Вайзе от кулака эсэсовца. Вайзе взбесился и ударил носком сапога в ее лицо, выкрикивая:

– Расстреляйт!

Хватову уволокли.

Вайзе долго ходил по кабинету. Он не мог успокоиться: его потрясла стойкость почти уже полумертвой женщины.

В четвертом часу ночи ввели деда Ефима.

Хотя он был избит сильнее, чем Елизавета Пахомовна, но держался на ногах стойко. И когда переводчик сказал ему ту же фразу, что и Хватовой, Ефим Иванович прищурил припухший глаз:

– Значит, расстреляйт? – и его желваки чуть-чуть задвигались. – Прекрасно, господа хорошие… Значит, вам надыть главарь партизан? – Ефим Иванович пожевал рассеченными губами, покосился на переводчика, Вайзе. – А что за это будет?

– Свобода и десять тысяч марок! – сказал переводчик.

– Тогда развяжите руки.

– Штурмбанфюрер спрашивает зачем?

– Передайте вашему штурмбанфюреру, что Ефим Дроздов будет давать показания.

Все стоявшие здесь эсэсовцы вздохнули с облегчением. На узком лице Вайзе расплылась довольная улыбка. Он приказал развязать старику руки.

– Главарь партизан, – размеренно начал Ефим, – буду я! Дроздов Ефим Иванович…

Вайзе вытаращил глаза, услышав перевод этих слов.

– Врешь, бандит! Ты хочет спасайт свой шкура?! – закричал он, вскочив со стула.

– Шкуру? Шкуру я не спасу, да и не стремлюсь ее спасать!

– Если вы главарь, то скажите, где штаб партизан?

Ефим Иванович обхватил пятерней оставшиеся клочки бороды и задумался.

– Ну, что?!. – взвизгнул Вайзе, не вытерпев долгого раздумья старика.

Ефим Иванович многозначительно промычал:

– М-да! Стало быть, капитулировать.

Вайзе без переводчика понял последнее слово.

– Рихтих, капитулировать!

– Согласен, – качнул головой Ефим Иванович. – Но с условием, – с достоинством продолжал он, – перво-наперво – немедленно прикончить издеваться над Лизаветой Хватовой и сейчас же ее отправить домой, второе – не позже как через полчаса выпустить всех арестованных.

– Вот ты чего захотел! – Вайзе схватил пистолет и погрозил им старику.

Ефим Иванович спокойно сказал:

– Скажите вашему штурмбанфюреру, что так у нас разговор не пойдет.

Вайзе был стреляный волк, и в поведении деда Ефима он почувствовал оттяжку времени.

«А может быть, и в самом деле он главарь, – рассуждал Вайзе. – И тогда из него, вытягивая жилу по жиле, можно будет вытянуть многое. Подождем до утра». И он скомандовал: «Увести!»

Деда Ефима увели, а Вайзе стоял у стола. По его усталому лицу пробежала гримаса огорчения, он вспомнил слова своего шефа: «Это вам, герр штурмбанфюрер, не Франция и не Италия, а Россия. Да еще какая! Советская! Там, друг мой, для вас будет много неожиданностей».

Вайзе тяжело вздохнул. Вошел его помощник.

– Хватова скончалась, – доложил он.

– Фу ты, черт! – Вайзе ударил по столу ладонью. – Все равно скажем, что расстреляли!

Проводив своего помощника, Вайзе закрыл дверь на ключ, потушил свет и поднял штору. Солнце уже красило неподвижные облака утренним перламутром. Вайзе отстегнул давивший горло галстук и бросил его на стол, затем распахнул мундир. Ему хотелось дышать и дышать ароматом пробудившихся от сна молодых лип и цветов. Схватившись руками за распахнутые рамы, он стоял и смотрел на двор сельпо, где по одному выводили арестованных. Невольно Вайзе перевел взгляд и на пришкольный сарай. Его охватил неведомый до сего времени страх: из-за дверной решетки на него смотрели грозные глаза деда Ефима.

– Смотри последний раз, скотина! – бросил ему Вайзе. И вдруг что-то колко вонзилось в его грудь. Он застонал, руки его потянулись к груди… Другая пуля угодила прямо в лоб, и Вайзе рухнул на пол.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Сегодня на уборку штаба пришла одна Аня. У нее все валилось из рук, она боялась за Веру: сумеет ли та спастись от ареста.

Ефрейтор Гудер провел ее в кабинет начальника штаба. Не успела она еще закончить уборку, как в комнату торопливо вошел сам генерал, за ним шагал майор в полной боевой готовности. Начальник штаба приказал ефрейтору подать автомашину, а Аню выгнал из кабинета. Аня нарочно забыла там ведро с тряпками и, ожидая, когда можно будет забрать, торчала у двери, опершись на щетку. Из слов, доносившихся из кабинета, Аня поняла, что начальник штаба срочно направляет майора на КП.

– Видите, что здесь делается? – наставлял его, видимо, генерал. – Туда же сейчас выезжаю и я и командир корпуса.

– Ничего не меняется? – спросил другой голос, похожий на голос майора.

– Нет, меняется. Артподготовка переносится на пять утра.

Казалось, все! Аню больше ничего не интересовало. «В пять, не в семь!» – закрутилось в ее голове. Аня нашла Гудера и попросила его вынести из кабинета начальника штаба ее уборочные принадлежности, на что Гудер рыкнул:

– Что?! Какая уборка? Марш домой!

Ане только это и надо было. Выйдя из этого ненавистного штаба, она загуменьем помчалась домой. Надо было как можно скорее передать эту новость «Гиганту». И каково же было ее огорчение, когда у гумна она увидела Кирилла Кирилловича, любезно помогавшего Устинье готовить завтрак.

– Ну вот и все собрались, – заулыбался хромой Ане.

Аня поздоровалась и, не обращая внимания на ужимки хромого, прошла в ригу. Она сообщила Вере об изменении начала артиллерийской подготовки. Суровая озабоченность сделала лицо Веры строгим.

– Сейчас же надо выжить этого хромого черта и немедленно передать «Гиганту», – шептала Аня.

– Конечно, надо, – согласилась Вера. – Но как? Знаешь что, Маша, я сейчас пойду в сторону Красного бора. За мной по пятам обязательно потянется эта хромая сволочь. Так ты в это время передай «Гиганту».

Аня со страхом прошептала:

– Что ты, Настя, да это ж верная смерть!

– Не бойся, Машенька, – Вера притянула к себе Аню, – я за себя постою!

Кирилл Кириллович распахнул в ригу дверь, но ничего в темноте не увидел, лишь девушек, стоявших в обнимку.

– Лобызаетесь? Идите пить чай! – елейным голосом пропел он. Девушки сразу же вышли.

– Что-то вы, Кирилл Кириллович, к нам зачастили? – глядя в упор на хромого, спросила Аня. – И сегодня что-то ни свет ни заря пожаловали? Лучше скажите-ка начистоту, зачем вы по пятам за нами ходите? Ловите? Продать за тридцать сребреников хотите! Не выйдет!..

– Окстись, проклятая! – замахал он руками, словно отбиваясь от налетевшей осы. – Что ты, полоумная. Да это что такое, Устинья?.. Свихнулась она, что ль? Да ты уйми ее, полоумную…

– А что мне ее унимать-то? Ежели тебе это не нравится, то и скатертью дорога! – Устинья показала на ворота.

Это хромого не устраивало: он ожидал наряд эсэсовцев, срок уже прошел, а они все еще не появлялись. Кирилл Кириллович волновался. Вера это заметила.

– Он не за тобой, Маша, охотится. – Вера, держа ложечку с парящей кашей, зло смотрела на Кирилла Кирилловича. – Он охотится за мной. Подручных поджидает. А я вот возьму да и уйду. Пусть ищут. – И, бросив ложку, Вера встала. Встал и Кирилл Кириллович. Его небритая физиономия ощетинилась, он стал похож на разъяренного пса.

– Ну, что ж, Устинья Осиповна, и на этом спасибо! – Хромой зло ударил фуражкой по руке. – Даст бог, встретимся и поговорим по душам. Тогда уже не гневайтесь на Кирилла Кирилловича. – И он, бубня что-то себе под нос, отошел к смородиновому кусту, где неторопливо принялся закуривать. Вера поняла его замысел и поэтому, не оглядываясь, торопливо пошла берегом к ольшанику. Вскоре, как она и предполагала, сзади послышались торопливые шаги. На повороте она скосила глаза: за ней шел Кирилл Кириллович. Вера вытащила из-за пояса юбки пистолет и спрятала под платок. Вдруг ей показалось, что шаги притихли. Вера отскочила в сторону, круто обернулась – на тропе, растопырив ноги, стоял Кирилл Кириллович и ловил ее на мушку. Вера мгновенно вскинула пистолет. Почти одновременно раздались два выстрела. Страшный крик прокатился по лесу. Но Кирилл Кириллович не упал, он лишь осунулся и, держась за дерево, целился в кусты, куда только что скрылась Вера. Вторая пуля Веры сразила насмерть предателя. Только сейчас Вера почувствовала жуткую боль в предплечье. Она свернула в чащобу, там остановилась у куста орешника, схватилась обеими руками за его влажные ветви и прижала их к ране.

«Что же теперь делать? Неужели конец?»

Вера, крепко сжав пальцами вену, опустилась к ручейку. Там смыла кровь, листьями прикрыла рану, затянула ее платком и, пошатываясь, пошла знакомой тропою к дому. Чем ближе она подходила к поселку, тем яснее до нее доносилась стрельба. Вера убавила шаг, потом остановилась в ольшанике: в поселке было необыкновенное оживление. Послышались даже ликующие крики народа.

– Наши! – шептала она и, позабыв боль и усталость, побежала бегом к дому. У гумна ее встретили радостные Соколиха со своими ребятами на руках и даже сам Гераська.

– Жива? – бросились они к Вере. – А мы-то об тебе как исстрадались, доченька ты моя, – причитала Устинья и, заметив навернувшиеся на глаза Веры слезы, подала ей кружку с водой: – На, хлебни глоточек, полегче станет.

– Бабоньки, да она ж ранена! – Лида опустилась перед Верой на колени, готовая разрыдаться, а Аня, со свойственной ей выдержкой, принялась перевязывать рану.

– Ну как, Маша, передала? – спросила Вера. Аня утвердительно кивнула головой.

– Молодчина!..

Гераська болтал без умолку. Он держался геройски.

– Наши огромадную стратегию проявили: всю ночь там, – показал Гераська рукою на север, – из-за речки фрицев пужали. Фрицы туда много сил бросили. А утром наши ударили с другой стороны. Шлепнули коменданта и гестаповского начальника и устроили им… Как это? Суматоху. И во время этой-то суматохи шарахнули через базар, да прямо по комендатуре и гестапо. Часовым у сельпо – секибашка! Двери подвалов настежь! Наши пленники вырвались наружу, плачут, целуются, а потом как заорут «ура!». А кругом стрельба…

– А что с Хватовой? Освободили ее? – перебила Вера Гераську. Гераська и женщины уныло опустили головы. – Расстреляли?

– Загубили фашистские изверги невинную душеньку, – запричитала Гераськина мать. – Чтоб им и их детям так страдать, как мы страдаем.

И как бы в ответ на эти слова со стороны базара снова возобновилась частая стрельба. Женщины было бросились к лесу, но, увидев идущих от калитки по огороду людей, попрятались, кто за гумно, а кто в кустах.

– Чего перетрусили! – кричал радостно Гераська. Он все знал. – Да это ж наши. Самый главный командир идет, наш секретарь райкома товарищ Борисов.

Они, вооруженные автоматами, шли впереди: Борисов, Михаил Макарович, Василий, а за ними несколько партизан. Командир подошел к женщинам и поздоровался с каждой за руку.

– Сергей Иванович, голубчик мой, как же это ты так? Ведь долго ли до беды? – забеспокоилась Устинья. Заохали и остальные женщины.

– Ничего не поделаешь, Устинья Осиповна. Так надо, – ответил Борисов. – Вот что, товарищи женщины, быстро забирайте детей и все, что можете, заколачивайте свои дома и сейчас же отправляйтесь в лес. Иначе вас всех фашисты перестреляют.

– Идти можешь? – спросил Михаил Макарович Веру.

– Могу, – ответила Вера.

Михаил Макарович повернулся к Василию:

– На твою ответственность, Клим.

Командир и комиссар крепко пожали Устинье и девушкам руки, а затем Борисов обратился к Вере и Ане с теплыми словами, идущими от самого сердца:

– Спасибо, дорогие мои, и от нашей партии, и от нас, партизан, за вашу героическую службу. А сейчас забирайте свою рацию и немедленно к нам. Вам здесь больше оставаться нельзя.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Генерал Хейндрице торопливо прошел мимо оперативного дежурного, на ходу бросив:

– Начальника штаба ко мне.

Еще на квартире ему позвонили по телефону, что в поселке кирпичного завода, где располагался штаб армейского корпуса, партизанами совершена диверсия, имеются жертвы.

Вопреки сложившейся привычке, сегодня генерал Хейндрице не подошел к окну, хотя и солнце, и чистый утренний августовский воздух, и румянец спелых яблок, облепивших гнувшиеся под их тяжестью ветви старых яблонь, манили подышать у открытого окна. Он прошел к столу и сразу же позвонил командиру корпуса. После коротких приветствий он сухо, с явным недовольством спросил:

– Что у вас произошло?

– У меня здесь все спокойно. Имею сведения, что неприятное событие произошло в поселке прежнего расположения штаба. Там убит комендант – майор Рейнгольд, и имеются другие жертвы. Сейчас уточняю. На месте происшествия находится гауптман Вегерт, которого жду с минуты на минуту. Как только прибудет, доложу подробно.

– Хорошо! Жду! – сказал командующий и положил трубку. – Видите, что творится? – обратился он к вошедшему начальнику штаба, подавая ему руку. – Под носом штаба корпуса и абвера партизаны безнаказанно творят диверсии, убивают наших людей, – командующий нажал кнопку, и в дверях появился адъютант. – Пусть ко мне позвонит генерал-майор Кнейдель! – приказал он адъютанту.

Командующий, будучи давно недоволен службою абвера, хотел сейчас выпалить Кнейделю весь свой заряд. И это возмущение он выразил начальнику штаба:

– И что только делает прославленная служба бригаденфюрера СС Шиленберга? Эти господа лоботрясы и славные сыны нации расстреливают направо и налево, устраивают ночные оргии…

Начальнику штаба хотелось сказать командующему: «Потише!» Но генерал Хейндрице и сам спохватился:

– Такие вещи говорить вслух не следует.

Раздался звонок, говорил Кнейдель. У командующего глаза постепенно расширялись. Начальник штаба понял: там, в поселке, произошло гораздо большее, чем то, что он знает.

Командующий положил трубку и глухо произнес:

– Вот это событие!

– Что-нибудь страшное? – поинтересовался начальник штаба.

– Кроме коменданта партизаны убили начальника абвера штурмбанфюрера Вайзе, убили много людей из его отряда и из роты комендатуры. Перестреляли почти всех полицаев; выпустили арестованных… Кажется, увели с собой гауптмана Вегерта и какого-то ефрейтора Гудера. – Генерал Хейндрице вздрогнул. – Это черт знает что! – Командующий шлепнул по столу линейкой. – Вегерт! Ведь Вегерт все знает об операции. Сегодня только четвертое, и если что, так все пропало! Все!.. – генерал Хейндрице снова махнул линейкой, она вырвалась из рук, скользнула по стеклу стола и отлетела к ногам начальника штаба. – Вы меня простите, генерал, – извинился командующий, когда начальник штаба положил линейку на стол. – Представьте себе, что партизаны вытянут у Вегерта или этого Гудера признание, и что тогда? Я вас спрашиваю, что тогда?! – И, не слушая ответа начальника штаба, он продолжал: – Тогда надо считать, что операция сорвалась! Хуже! Может получиться так, что большевики накроют нас. Понятно?! – Командующий прошел к окну, глотнул воздуха. – Вот что, – повернулся он к начальнику штаба, – немедленно направьте туда, в поселок, из Ельни бронепоезд и полк охранной дивизии СС. Выясните все подробно, составьте донесение фельдмаршалу и приходите ко мне.

Начальник штаба поспешно вышел.

Не успел еще переговорить генерал Хейндрице с командиром корпуса, как в кабинет снова вошел начальник штаба с оперативной картой под мышкой. По его сосредоточенному лицу было видно, что на фронте что-то произошло.

– Еще что-нибудь случилось? – спросил командующий, и его лицо передернулось, хотя он старался казаться спокойным.

– У нас, экселенц, все благополучно. – Начальник штаба разложил свою карту. – Только что говорил с ЦГА, с нашим направленцем, он мне сообщил, что на фронте девятой армии красные сегодня утром после полуторачасовой артиллерийской подготовки перешли в наступление, в пяти местах прорвали фронт и везде имеют успех.

– Как же это у них получается? Наши войска занимают западную часть Сталинграда, вышли на Волгу. Вот-вот вырвутся на оперативный простор… А здесь наступление! Это, генерал, безумство. – Он наклонился над картой. Красные стрелы, робко нанесенные, вонзились в жирную линию германского фронта, которую Гитлер приказал «держать любой ценой». Эти стрелы во многих местах прокололи фронт и сейчас своими остриями нацелились: две с севера – на Ржев и три с востока – на Погорелое-Городище, Карманово и Клушино. Это наступали советские войска – левого крыла Калининского и правого крыла Западного фронтов. Командующий ткнул ножкой циркуля в населенный пункт Клушино:

– Сколько же здесь наступает?

– По скромным подсчетам, в первом эшелоне восемнадцать – двадцать стрелковых дивизий и бригад, и надо ожидать половину этого количества во втором, – доложил начальник штаба.

– М-да! – озабоченно протянул командующий и, постукивая по карте сложенным циркулем, стал прикидывать, что противостоит наступающим советским войскам. – Достаточно! – наконец произнес он. – Должны выстоять! Одно должно волновать командование девятой армии, что если неудача, то помощи ожидать неоткуда – все забрал Сталинград. Для нашей империи, – покачал пaльцeм Хейндрице, – видимо, настал момент великих испытаний. Я думаю, что большевики не зря начали там наступление. Оно доказывает, что наши рассуждения, будто бы под Сталинградом сосредоточены последние силы красных, ошибочны. Значит, у них еще есть резервы, а для защиты Сталинграда они найдут силы без изъятия войск с Калининского и Западного фронтов.

Начальник штаба решил, что наступил подходящий момент поговорить с командующим «по душам», рассчитывая, что эта откровенность даст возможность выяснить их общие взгляды.

– Я слышал, экселенц, что среди высшего генералитета есть мнение выпрямить фронт Ржев – Вязьма, то есть ликвидировать Ржевско-Вяземский плацдарм и таким образом высвободить большую часть 9-й армии и 3-й танковой группы и вывести их в резерв… И, в случае надобности, помочь шестой армии генерала Паулюса.

Генерал Хейндрице был такого же мнения, однако строго посмотрел на начальника штаба и сказал:

– Были такие предложения, но фюрер их отверг и решил держать этот плацдарм до последней капли крови. Наступит час, – говорил он, – и мы с него двинем прямо на Москву. Я в это верю! – поднял руку командующий. Но его рука как-то непроизвольно повисла в воздухе и начала медленно опускаться. Наконец беспомощно легла на стол.

Начальник штаба тревожно наблюдал за шефом. Наступила неловкая пауза. Пальцы командующего тихо постукивали по стеклу стола. Начальник штаба стал складывать карту, собираясь уйти, но взгляд Хейндрице его остановил:

– Поговорите с Кнейделем – вы с ним дружите, нельзя ли как-нибудь выручить гауптмана Вегерта и этого ефрейтора… Ведь они нам могут всю обедню испортить.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В дремучем лесу Смоленщины, на островке заболотья, расположилась партизанская база. Добраться до островка мог лишь человек, хорошо знающий эти места. Тропы, ведущие к базе, надежно охранялись партизанскими засадами и секретами. Людей из поселка сюда не привели, а разместили невдалеке, на запасной базе, поставив надежную охрану. На основной базе расположился лишь Михаил Макарович со своей группой разведчиков. Сюда же привели пленных – гауптмана Вегерта и ефрейтора Гудера. Группа Веры разместилась невдалеке за ельником в отдельном шалаше из еловых веток. С ними находилась и Устинья.

Веру и Аню Михаил Макарович решил в понедельник перебросить в леса Приднепровья, где они должны будут отсидеться, а после снова заняться разведывательной работой, но под другими именами и фамилиями. Никак не получалось с Лидой. Она ни за что не соглашалась оставаться связной и настаивала, чтобы ее приняли в партизанский отряд.

– …Не сердитесь на меня, Михаил Макарович. Я хочу с оружием в руках драться с врагом, не жалея ни крови, ни жизни… И поверьте, с честью выполню свой долг. Кончится война, и тогда мне не стыдно будет смотреть людям в глаза.

– И за работу в разведке, – перебил ее Михаил Макарович, – никто не имеет права тебя упрекнуть или сказать что-нибудь плохое…

Лида скривила рот, посмотрела на Михаила Макаровича из-под опущенных ресниц и бросила ему:

– Не только скажут, но еще презирать, как проклятую, будут. Вот как их, – Лида кивнула головой в сторону Веры и Ани, возившихся с рацией.

– Неправда, – повысил голос Михаил Макарович. – Никто тебя не тронет. Ты, как и я, и Настя, и Маша, Клим, – все мы давно известны штабу фронта. За нас беспокоятся не только штаб фронта и политуправление, но и здесь – подпольный райком партии.

Вера не выдержала и подошла к ним.

– Что вы, Михаил Макарович, ее уговариваете. Ей ведь хочется в будущем блистать своим геройством, хочется везде показывать свое блестящее «я». Вот она и думает, а вдруг этого не будет? И ее забирает страх. И так сильно берет ее за горло, что она бежит от священного долга – спасения Родины, как паникер с поля боя…

– Ложь! – Лида стукнула кулаком по стволу сосны. – Я с винтовкой…

Вера продолжала:

– …А мы – я, Маша, Клим – понимаем, что настоящее – это долг перед Родиной, и подчиняем свое «я» этому долгу, и отношение к нам здешних людей нас не пугает, хотя оно и сердцу и сознанию противно. Мы знаем, что так нужно. И ради благополучия Родины и победы Красной Армии мы работаем, не думая о будущем нашего «я». Поверь, дорогая моя подружка, мы пошли на это дело не из корысти и не думая, что с нами будет после войны, мы пошли по зову сердца.

Лида нравилась Михаилу Макаровичу своей мужественностью и бесстрашием, и он еще долго ей рассказывал о героике разведчиков. Михаил Макарович дал ей сутки на размышление.

– …Поостынь, подумай и тогда решай окончательно. Откажешься, упрекать не буду. Наши советские люди идут на такое дело, как говорит Настя, не из-за корысти, а по зову своего сердца.

Вера с помощью Ани развернула станцию в тени большой ели. Попробовала на прием. В эфире шел только писк телеграфных передач. Фронт, казалось, спал. На одной из коротких волн она поймала чуть слышную немецкую речь: «Прорвали и наступают. Прошу огонь на Олень…» На другой, близкой к этой, волне еще менее слышно кричал какой-то радист: «Южный берег излучины занял полк пехоты русских, через реку переправляются танки, переносите огонь на переправу…»

Вера все, что слышала, дословно переводила вслух, Аня записывала.

– Что бы это значило? – спросила Аня подошедшего Михаила Макаровича.

– Это значит, что наши наступают, – сиял улыбкой Михаил Макарович.

– А где?

– Надо полагать на Погорелое-Городище, так в прошлом месяце ориентировали. В свое время узнаем.

Вера чувствовала, что он знает гораздо больше, но пока что говорить не может.

«Скрывайте не скрывайте, а ночью в последний час все равно узнаем», – подумала она и лукаво улыбнулась. Михаил Макарович дал ей записку, сказал:

– Вот что, лукавая, сию минуту это зашифруй и как можно быстрее передай «Гиганту», только малыми порциями, чтоб не запеленговали. Расположение партизан нужно беречь.

Вера и Аня ушли к себе в шалаш, а он прошел к Борисову и сообщил ему все, что поймала Вера в эфире, а также и все то, что он знал об операции правого крыла Западного фронта.

– Золотые у тебя, Михаил Макарович, девчата, – восхищался Борисов. – Машу обязательно надо принять в кандидаты партии, она настоящая коммунистка, а Настю – в члены. Сегодня мы принимаем в партию нашу партизанку-связную Устинью Осиповну и в комсомол – Лиду Вострикову.

– Ни Настю, ни Машу, Сергей Иванович, нельзя, – о горечью ответил Михаил Макарович, – они ведь носят чужие имена.

Сергей Иванович просиял и сказал:

– Ну и что же? Мы их примем на узком составе бюро по их теперешним именам и фамилиям. А когда девчата вернутся на Большую землю, Политуправление фронта оформит партийные документы по их настоящим фамилиям.

Михаил Макарович пожал руку Борисову и попросил его в таком случае поставить вопрос о приеме в партию и Клима.

– Замечательный парень. Всем своим существом предан партии и Родине. Он сегодня, как стемнеет, придет.

* * *

Вера и Аня долго трудились над шифровкой телеграммы. Записка была короткая, но групп получилось много, и шифр-телеграмму пришлось разбить на несколько коротких частей. В ней говорилось:

«Партизаны пленили офицера и ефрейтора энского штаба корпуса. Посадочная площадка 3405 5607 обозначается шестью кострами седьмым середина северная граница тчк Ответ принимаю 21.00».

Во время передачи прибежала Лида. По ее лицу было видно, что она что-то натворила. Закончив передачу первой части, Вера бросила наушники. Лида, теребя пуговицу кофточки Ани, возбужденно рассказывала:

– …Если бы не наш начальник, я бы ему, подлецу, смазала! Но Михаил Макарович в сердцах так меня схватил, что я даже…

– Кому смазала бы? – перебила Вера.

– Да гауптману Вегерту, – Лида обернулась к Вере. – Накось, стоит перед товарищем Борисовым и врет как сивый мерин. Наступать корпус, говорит он, будет пятнадцатого. Да еще будет ли? Задача решается, мол, местного значения. И так далее и тому подобное. Вот фашистская шкура!

– Ну и пусть себе мелет, – спокойно сказала Аня. – Мы нашим сообщили все, что нужно, и утром пятого все станет ясно.

Без пяти девять Вера включила рацию и настроилась на волну «Гиганта». Ровно в девять она услышала свои позывные и сразу же на них ответила. Ее рука стала торопливо наносить на лист полевой книжки группы цифр: «Прибывают вам два самолета сегодня 23.30 тчк Отправить офицера ефрейтора».

Теперь Вера и Аня с нетерпением ожидали самолеты: ведь прилетят свои, а может, кто-то даже из близких товарищей. Вера, глядя на восток, туда, где за черной ломаной линией леса мерцали звезды, все время прикладывала руку к груди: за тонкой материей кофточки шелестели письма. Наконец послышался знакомый звук «У-2». На поляне одновременно зарделись все семь точек, и через несколько минут они запылали ярким пламенем. Вера увидела на тропе в кустах пленных и охранявших их партизан. Как только первый «У-2» отрулил в сторону, Вера и Аня, с разрешения Михаила Макаровича, побежали к самолету.

Прилетела Нюра Остапенко. Она узнала Веру и, поставив мотор на малые обороты, спрыгнула на землю.

Нюра радостно обхватила Веру, та застонала.

– Что с тобой, Вера? Ранена?

– Немного, – и Вера здоровой рукой обняла подругу. Нюра не выдержала, прильнула щекой к Вере и, целуя ее, заплакала.

– Что ты, летчица, успокойся. Тебе ведь сейчас лететь.

– Как же ты будешь, Верушка, с такой рукой? – шептала она вздрагивающими губами.

– Ничего, до морковкиных заговен заживет, – шутила Вера, хотя у самой от причиненной боли навертывались слезы. Она не заметила, как приземлился второй самолет. Эту летчицу Вера не знала.

Немного успокоившись, Нюра сообщила Вере, что полком командует по-прежнему Кулешов. Рыжов назначен комиссаром бомбардировочного полка, Валя Борщова и Тамара Каначадзе учатся на летчиков-истребителей. Вере было приятно слышать обо всех этих людях, с которыми прошло суровое боевое время, но ее интересовало и другое. И она спросила:

– А как Костя? Что о нем слышно?

– Костя уже летает истребителем на «Миге». На днях их полк перебазировался в район Шаховской. Сегодня утром, – Нюра понизила голос до шепота, – наш фронт вместе с Калининским перешел в наступление на ржевско-сычевском направлении. Сегодня в полдень туда на КП командующего фронтом к генералу Жукову летала Гаша Сергеева. Ты помнишь, какая она была нюня, а теперь такая стала разворотистая, что ты ее не узнаешь. – Она рассказала, что к вечеру наши прорвали первую, вторую и третью позиции фашистов и успешно продвигаются на Погорелое-Городище и Александровну. Полк Кости весь день летал через наш аэродром. «Теперь он, наверное, спит, чтобы завтра чуть свет опять лететь, – подумала Вера. – А вдруг не вернется?..»

Нюра как бы прочитала мысли Веры:

– С Костей все в порядке. Когда я улетала, их полк уже вернулся.

– Да? – непроизвольно вырвалось у Веры.

В самолет Нюры посадили гауптмана Вегерта, а в другой – ефрейтора Гудера. Вера второпях засунула за пазуху Нюре письма.

Пленных крепко-накрепко привязали к сиденьям.

– Фатерланд капут! Гитлер, ауфвидерзейн! Гут морген, русс! – кричали гитлеровцам партизаны.

Самолеты один за другим вырулили на старт, взлетели и растаяли в ночной синеве.

Потухли костры, но никому не хотелось уходить с этой поляны, где только что летчицы протянули руки тепла и надежды с Большой земли. Кто-то скомандовал:

– Семен, Кузьма, Петро! Взять мешки с почтой! А ты, Степичев, сделай, чтобы ни одного пятнышка от костров не осталось.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

У шалаша девушек ждала Устинья, держа на руках спящую Наташку Хватову.

– Дорогие мои, меня приняли в партию… – начала дрогнувшим голосом Устинья. – А Наташку решили отправить к кому-нибудь подальше от фронта. А к кому? В чужие руки?.. У меня аж сердце защемило, и я подумала: вы ведь едете в глухомань, будете жить в деревне. Михаил Макарович сказал, что там есть свой человек, такая же одинокая женщина, как и я… Фронт будет далече, вот ей-то и сподручнее принять сиротку…

Вера чувствовала, как тяжело Устинье говорить. Аня взяла у Устиньи Наташку… В темноте послышались всхлипывания:

– Дорогие мои девоньки, как мне тяжко с вами расставаться, – склонила она голову к плечу Веры. – Родными дочками стали вы мне.

– Тетя Стеша, – Лида прильнула к Устинье, – я буду вам родной и так же буду вас любить и оберегать…

Улеглись, когда серпастый месяц уже был в зените. Намаявшись за этот беспокойный день, вскоре все заснули. Вера впервые спала рядом с маленьким существом, которое, прижимаясь носиком к ее груди и шепча спросонья «ма», не раз ее будило. Не спала лишь Аня: она волновалась за Василия, думая, как это он будет без нее?.. Заложив руки за голову, она долго смотрела в темноту леса. Потом встала и пошла в сторону землянок, где, как ей казалось, так же, как и она, не спал Василий. Василия в шалаше не оказалось, он был в это время в землянке у Михаила Макаровича, который наставлял его, как дальше держать о ним связь.

Заметив часового, Аня дальше не пошла, а, прислонившись к шершавой коре березы, замерла в ожидании. Время тянулось томительно долго, усталые ноги деревенели, и Аня опустилась у подножья дерева. Вскоре послышалось похрустывание валежника. Она встала и, накинув на плечи сползшую кацавейку, пошла навстречу шагам.

– Маша!

– Клим?

– Я, – Василий взял Аню за руку и повел ее по тропинке. – Милая моя, любушка ты дорогая. Как тяжело мне будет без тебя…

В чащобе, которая и днем скрывала все живое, Василий остановился, бросил Анину кацавейку на землю, опустился на нее, потянул за собой и Аню.

– Климушка, – ей нравилось это имя, – дорогой мой, как я люблю тебя. И там, вдалеке от тебя, всей душой и мыслями буду с тобой…

Незаметно подкралось время Василию уходить, но им никак не хотелось расставаться.

– Климушка, дорогой. Иди, – сказала Аня. И не отпуская его, рванула на блузке пуговицу – выхватила ее с «мясом» и протянула Василию.

– Ты это чего? – удивленно спросил Василий.

– На память… Чтобы не забыл.

– Чтобы не забыл? – тепло улыбнувшись, повторил Василий. – Эх ты! Да разве можно тебя забыть? Нет! Мы, Анюта, соединены навечно. – Василий обнял ее, и так, прижавшись друг к другу, они пошагали стежкой дремлющего леса. Расстались около берез-сестер.

Здесь Аня стояла до тех пор, пока совсем не стихло похрустывание валежника. Потом вернулась на то место, где они сидели недавно, и опустилась на землю. Здесь на рассвете и нашла ее Лида.

– Маша! Побежали! – Она показала в сторону шалашей и схватила Аню за руку. У шалашей Лида показала на крону старой березы и, долго не раздумывая, подпрыгнула, цепко ухватилась за сук, подтянулась и, взобравшись на него, протянула руку Ане. Аня, подобно Лиде, подскочила и мигом оказалась рядом с ней. Они залезли на самую верхушку дерева и, усевшись поудобней, стали рассматривать, что делается на болоте и за ним.

Над болотом, которому не было ни конца ни края, висела тишина.

Но там, далеко-далеко, где лес, сливаясь с небом, тонул в синеватой дымке утра, вдруг заклубились черные шапки взрывов, закрывая собою горизонт, а через несколько секунд докатился глухой гул канонады, встревоживший аистов.

– Видишь? – Аня, радуясь, что в этом грохоте есть и их доля ратного подвига, задорно смотрела на Лиду.

– Вижу!

– Здорово?

– Здорово!

– Девчата! – окликнула их внезапно появившаяся Вера. – Сейчас же слезайте!

– Тсс, – Аня приложила палец к губам и показала рукой туда, откуда доносился грохот канонады.

Вера прислушалась, и ее лицо засияло радостью.

Девушки спустились с березы и наперегонки побежали за Верой. Как только Аня выбежала на заветную стежку, так сразу же в ее памяти воскресла прошедшая ночь, и ее неудержимо потянуло к Василию.

«Почему? Почему я не могу быть с ним?..» Это «почему» полностью овладело ее сознанием, разумом и волей. И Аня вопреки всему, что говорила Вера, решила пойти к Михаилу Макаровичу и доказать ему, что ей в поселке ничто не угрожает и что она будет полезнее, чем Лида.

Вера нагнала ее уже в чащобе.

– Ты это куда?

– Никуда, – дерзко ответила Аня.

– А все же?

– Отстань. И без тебя тошно.

– Тошно? – строго глядела на нее Вера. – А ну-ка сядь! – Она усадила Аню на ствол срубленной сосны и сама села рядом. – Тоскуешь?

– Хочу остаться здесь, с ним…

Вера всем сердцем понимала состояние подруги и насколько могла душевно ответила:

– Это, милая моя Анечка, невозможно…

– Почему? – готовая расплакаться, перебила ее Аня. – Почему? Ведь мы все знаем – и работу, и врага, и его части, наших людей… и предателей. Наконец, мы любим друг друга и жить друг без друга не можем. Случись с ним что-то страшное, я и дня не проживу. Понимаешь? Не проживу…

– Все, все, дорогая моя, прекрасно понимаю. И я за то, чтобы оставить тебя здесь. Но ведь нет даже минимальной гарантии, что тебя сразу не схватят гестаповцы.

– Не схватят.

– Да? Но ты же в гестапо на учете. У них и фотокарточка твоя есть, где ты заснята в анфас и в профиль. И как только ты там появишься, тебя сразу схватят.

Но как Вера ни разубеждала ее, Аня стояла на своем:

– Все! Ясно. Ясно, что ты не понимаешь и не хочешь понять моих чувств к Василию… Одного желаю тебе, Вера, чтобы ты не испытала то, что сейчас переживаю я… – Аня поднесла к глазам носовой платок и, вздрагивая плечами, с трудом пошагала в сторону своего шалаша. Там она рухнула на хворостяную постель и замерла. Но пролежала так недолго. Вдруг подхватилась и побежала к шалашу Михаила Макаровича. Тот как раз выходил из шалаша. С ним был Борисов.

– Маша! Что с тобой? – Михаил Макарович шагнул ей навстречу и усадил на пенек. – На тебе лица нет.

– Михаил Макарович, дорогой мой отец, что хотите со мной делайте, но я не могу… – Губы ее задергались, глаза затуманились. – Сергей Иванович, – еле сдерживая себя, повернулась она к Борисову, – вы здесь самый главный партийный начальник. Заступитесь за меня.

– Над тобой, Машенька, я не начальник, начальник он, – Борисов кивнул в сторону Михаила Макаровича, – в ваших делах я не властен. Но заступиться могу. Так что же я должен сделать?

– Я люблю его и без него жить не могу, – стыдливо прошептала Аня.

– Кого?

– Клима.

– Клима? Да это ж прекрасно. Любите друг друга и будьте счастливы.

– Мы любим и счастливы. Но нас разлучают, – с большой болью она выдавила эти слова.

– Он? – Борисов, улыбаясь, посмотрел на Михаила Макаровича.

– Он, – чуть слышно промолвила Аня.

– Любить друг друга им никто не мешает, – ответил Михаил Макарович. – Но она требует, чтобы ее оставили здесь с Климом. А я против. И тебе, Маша, ясно, почему я против.

– Мне все ясно, и я все взвесила. Но, Михаил Макарович, – встала она, – Клим мой муж, и вы не вправе нас разлучать.

– Муж? – удивился Михаил Макарович. – Как так муж?.. Ты ж разведчица. Ты в тылу врага. И здесь все твои чувства и действия подчинены только одному – высокому долгу разведчика.

– А что, по-вашему, разведчики не имеют права любить? – отпарировала Аня.

– Конечно, могут. Но любовь и замужество – это вещи разные. – Михаил Макарович не знал, какое теперь принять решение.

Сергею Ивановичу стало жаль Аню, и он сказал:

– В этом районе, правда, в полосе соседнего корпуса, мы оставляем спецгруппу. Так я считаю, что Аню и Устинью вполне можно здесь оставить. Так что давай не будем разлучать влюбленных.

Аня стояла словно завороженная, ожидая – как приговора – решения Михаила Макаровича. И когда тот коротко сказал: «Быть по сему», бросилась к Борисову, обхватила его шею руками и поцеловала. Потом застенчиво промолвила:

– За меня, дорогие мои, не бойтесь. Я свой долг разведчицы выполню с честью.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Не спалось в эту ночь генералу Хейндрице. Чуть только забрезжил рассвет, как он в сопровождении офицеров и усиленной охраны выехал по направлению Милятино на КП корпуса.

До начала артиллерийской подготовки оставалось еще с полчаса, когда его «оппель-адмирал» пересек железную дорогу. На безоблачном небе, озаренном отсветом встававшего солнца, показались симметричные черточки высоко летящих навстречу самолетов.

Генерал приказал остановиться и спрятать машины в придорожном ольшанике. Сам тоже забрался в зелень поглубже и оттуда стал наблюдать в бинокль. Без сомнения, это были краснозвездные эскадрильи. Окрест заговорили зенитки. Но советские самолеты на предельной высоте упрямо шли к аэродрому.

– Опять, черт возьми, истребители зевают! – выругался командующий и хотел было сказать адъютанту: «Поехали!», но вдруг как гром среди ясного неба по всему фронту корпуса загрохотали разрывы снарядов советской артиллерии, а в направлении главного удара, что так искусно был разработан Хейндрице, раскатился странный грохот, будто кто-то сыпал с неба чугунные ядра.

– «Катюши»! Опередили, проклятые! О, майн гот! Значит, Вегерт продал… – сокрушенно шептал он. А в его голове, как упрек начальнику штаба, закрутилось: – «Вот тебе и „Мельница“! Маленький Сталинград! Удар на Калугу! Москву!.. Желание, дорогой мой генерал, это еще не действительность… – И он себе ответил: – Да, теперь нечего и думать о Сухиничах, дай бог удержаться на месте».

Несмотря на бомбежку, Хейндрице решил немедленно ехать прямо на КП корпуса.

На дороге, у КП, его встретил с ног до головы запыленный землей комкор и сообщил, что дальше ехать нельзя, так как по КП ведется артиллерийский огонь, и предложил пройти на НП начальника артиллерии, который размещается в стороне, в лесу.

– …В 4.30, когда войска корпуса вышли на исходное положение и приняли боевой порядок, – докладывал комкор, – неожиданно накрыли нас, на всю глубину, авиация и артиллерия русских. Самое страшное – это огонь «катюш». Дивизии первого эшелона понесли большие потери. Дальнобойная артиллерия достала и до нас, – комкор показал на развороченный, еще дышавший пылью блиндаж. – Сейчас противник ведет губительный огонь и бомбежку по артиллерийским позициям и штабам… Как ни печально, но должен, экселенц, вам доложить, что корпус сейчас наступать не может.

– Печально, – только и сказал генерал Хейндрице. И тут же с НП начарта доложил по телефону начальнику штаба ЦГА. Командующий ЦГА генерал-фельдмаршал фон Гюнтер Клюге в столь раннее время еще отдыхал.

Как только он встал, так сразу же, еще не позавтракав, вошел в кабинет. За ним следом появился и начальник штаба, посмотрев в лицо которого, фельдмаршал почувствовал недоброе.

– Случилось что-нибудь у генерала Хейндрице?

– Да, экселенц. Русские за полчаса до начала нашего артиллерийского налета развернули свою контрартподготовку. Вели в течение часа адский огонь, поддержанный сильной бомбежкой. Значительно пострадали войска первого эшелона корпуса.

– Плохо, генерал. Очень плохо! – промолвил фельдмаршал. И, подавляя в себе волнение и возмущение, как ни в чем не бывало подошел к лежавшей на длинном столе карте. Глядя на район Фомино – Долгое, как бы про себя произнес:

– Что это, по-вашему, контрартподготовка или большее?

– По данным разведки, у них на этом направлении в глубине войск нет. Я полагаю, что это только контрартподготовка.

– Хотелось бы верить, что это именно так. – Фельдмаршал многозначительно взглянул на начальника штаба. – Но учтите, генерал, русские научились скрытно готовить операции. Так что нам надо быть наготове… Какое решение Хейндрице?

– Я с ним только что разговаривал. Он на КП корпуса, – доложил начальник штаба. – Корпус сейчас наступать не может.

– Не может? – Как ни держался фон Клюге, все же тяжело вздохнул. – Значит, наступление на Сухиничи сорвано?

Наступила тяжелая пауза. Какое-то время оба молчали. Наконец фон Клюге перевел взор с карты на генерала и тихо спросил:

– А каковы дела на фронте девятой армии?

Начальник штаба, вооружившись цветным карандашом, опустил его синий конец на наименование Погорелое-Городище:

– Сто шестьдесят первая и тридцать шестая дивизии после тяжелого боя оставили свои позиции и отходят, сдерживая натиск противника. Сейчас они сражаются, удерживая Погорелое-Городище, Александровку, Веденское. Погорелое-Городище окружено с трех сторон двести пятьдесят первой дивизией красных.

– А кто ею командует?

– Имеются сведения, что ею командует полковник Городовиков, по национальности калмык, в прошлом кавалерист…

– Ну и черт с ним! Продолжайте. Доложите, что мы имеем на этом направлении?

– Две танковые и две пехотные дивизии. – Докладывая, начальник штаба черкнул карандашом под наименованиями Сычевка, Ржев, Вязьма и Смоленск.

– А резерв корпуса?

– Сто сорок вторая дивизия.

– Не густо! – промычал фельдмаршал. – А что в глубине у них? – пальцем показал на Погорелое-Городище.

– Вчера авиация установила скопление танков на дорогах восточнее Веденского, а в лесах районов Холм и Княжьи Горы обнаружена конница, примерно до корпуса.

– Все ясно. Полагаю, это направление главного удара на Сычевку, – заключил фельдмаршал. – Распорядитесь поднять эти дивизии по боевой тревоге, – фон Клюге обвел карандашом на карте четыре кружочка, – и немедленно двинуть их к Вазузе. Ни Ржев, ни Зубцов, ни Сычевку отдавать нельзя. Здесь, – фельдмаршал тупым концом карандаша пробежал по зубчатой черте, обозначавшей оборонительный рубеж по западному берегу Вазузы, – мы должны во всеоружии встретить русских, обескровить и отбросить их обратно за Держу. Там закрепиться и держать этот рубеж до последнего солдата… Так требует фюрер! – Фон Клюге для убедительности даже приподнял руку. Опускаясь в кресло, он в шутку сказал: – Большевики ни в бога, ни в черта не верят, а тот и другой им помогают… И где только они берут силы?

Но на этот вопрос не могли ответить ни сам фельдмаршал, ни его начальник штаба.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Погорело-Городищенская и Ржевская операции Западного и Калининского фронтов, развернувшиеся на зубцовско-ржевском и сычевском направлениях, являлись теми частными наступательными операциями общего плана стратегической обороны Советских Вооруженных Сил, которые сковывали войска северного крыла ЦГА 9-й немецкой армии и не давали возможности гитлеровскому верховному командованию не только взять с этого направления для Сталинграда хотя бы одну дивизию, но даже потребовали усилить эту армию за счет оперативного резерва и за счет ослабления других участков фронта.

За три дня армии генералов М.А.Рейтера и В.С.Поленова в кровопролитных боях отбросили гитлеровцев на сычевско-зубцовском направлении на 20 – 30 километров и прижали к рекам Вазузе и Гжати.

Здесь положение для немецко-фашистских войск создалось настолько угрожающее, что фельдмаршал фон Клюге двинул к Вазузе не четыре, а шесть дивизий.

И в этот критический момент, когда войска генерала М.А.Рейтера нависли над Кармановым, командующий Западным фронтом Г.К.Жуков, который находился на своем передовом командном пункте в лесу севернее деревни Буево, двинул с востока на Карманово ударную группировку армии генерала И.И.Федюнинского. Здесь в первом эшелоне наступали две стрелковые дивизии, в том числе и дивизия полковника Железнова.

Действуя на главном направлении, эта дивизия совместно с танковой бригадой нанесла удар по стыку двух полков 352-й пехотной дивизии, прорвала фронт и, ведя, как и ее соседи, упорный бой, медленно продвигалась на кармановском направлении.

А тут еще, как назло, с раннего утра пошел проливной дождь. К вечеру дороги раскисли, а в низинах они стали прямо-таки непроходимыми. И если вчера, по донесению кармановских партизан, высохшую Яузу можно было перейти вброд, то сегодня она превратилась в широкую, бурлящую мутными водами реку, что создало дополнительные трудности по ее форсированию.

Полковник Железнов, промокший, как и его люди, вел наблюдение со своего НП, оборудованного в только что освобожденной деревне Саввино. Он с восхищением смотрел на бойцов полка подполковника Карпова, которые, несмотря на губительный огонь отходившего врага, упрямо ползли к Яузе.

– Чудесный сплав – наш солдат. Сплав преданности, стойкости, мужества, выносливости и отваги. С ним – хоть в огонь, хоть в воду, – не отрываясь от щели, промолвил Яков Иванович, не то про себя, не то сидящему здесь же на развалинах начальнику инженерной службы дивизии майору Петрову, который подсчитывал, что нужно для форсирования Яузы. Сейчас полки подполковника Карпова и майора Кажуры, прогрызая оборону врага, двигались на захват опорных пунктов Носовые и Климово, чтобы там, зажав в клещи полк 352-й дивизии, на рассвете, используя непогоду, форсировать Яузу и занять на том берегу плацдарм. А затем, введя в бой полк подполковника Дьяченки, со свежими силами двинуться на Карманово. Но на войне не все бывает так, как хочется: в проеме стены появился подполковник Бойко. Яков Иванович тревожно взглянул на него:

– Что-нибудь неприятное?

– Так точно, – и Бойко подошел к планшету комдива. – Разведотдел армии сообщил, что на наше направление выдвигается прибывшая из Гжатска семьдесят восьмая пехотная дивизия.

– Семьдесят восьмая? – Это встревожило Якова Ивановича. Но он не показал вида… – Знакомая нам по декабрьским боям, Павел Калинович. Помните, как мы ее прижали к Рузе?

Бойко показалось, что комдив недооценивает появившейся опасности.

– Да, но она же, товарищ полковник, полнокровная.

– Тогда она тоже была полнокровная, а мы, дорогой мой Калиныч, тощенькие. И все же ее били и гнали. Где она сейчас?

– В 10.00 ее колонны обнаружены на дорогах Пречистое – Самуйлово.

– Сейчас, значит, где-то здесь. – Яков Иванович нанес на планшет две синие стрелочки в лесу, западнее Триселы. – Вот что, подполковник, садитесь-ка с майором Петровым и займитесь организацией обеспечения форсирования Яузы. Эту дивизию мы не должны подпустить к реке. Первый бросок Карпова в шесть ноль-ноль. Перед этим мощный артналет. А теперь, друзья, – обратился он к ним обоим, – идите куда-нибудь в укрытие и работайте. Через час жду вас с приказом.

Сумерки уже затуманили цепи бойцов, когда на НП вошел промокший до ниточки капитан Свиридов. По его лицу казалось, что он хочет сообщить что-то очень важное. Яков Иванович шагнул к нему:

– Семьдесят восьмая вышла к Яузе?

– Никак нет. Она еще далеко. Вам, товарищ комдив, письмо. – И Свиридов протянул треугольничек и тут же стал докладывать, что 78-я движется на Триселы. Но Яков Иванович уже читал письмо и все, что говорил Свиридов, слышал смутно: его целиком захватило то, о чем писала Вера. Из письма явствовало, что ее перебрасывают в другое место. «Не на наше ли?» – подумал Яков Иванович. А когда дочитал до того места, где Вера сообщает о Хватовой, его охватил озноб, и он снова прочитал эти строчки. Вера писала: «…Мы вывезли с собой девочку Наташеньку. Ей всего годик. Мать ее расстреляли фашистские изверги. А звать ее Елизавета Пахомовна Хватова. Насколько я помню, как будто бы фамилия твоего комиссара, папа, тоже Хватов. Так не его ли это девочка?..»

То волнение, которое только что охватило Якова Ивановича, Свиридову казалось странным, и он смотрел на него большими глазами.

– Товарищ капитан! – обратился к нему Железнов. – Сейчас же найдите полковника Хватова, – и снова углубился в чтение письма.

– Полковник Хватов на правом фланге, в батальоне Белкина, – не отходя от телефона, докладывал капитан Свиридов. – С Белкиным связи нет. Приказать штабу полка пусть вызовут?

– Что вы сказали? – спросил Яков Иванович. – Ах да, пусть вызывают. – И снова принялся читать письмо. Вернее, он глядел на него, сосредоточенно думая: «Что же я ему скажу? Что?.. Ведь это ему нож в сердце. Он так хотел найти семью, так ждал встречи с ней, и вдруг как обухом по голове… Страшно подумать. Здесь никакие слова не успокоят. Разве можно словами развеять такое страшное горе?.. Нет, сейчас нельзя говорить, впереди бой. Все нервы на взводе. Эх, война, война, какая же ты кровожадная!..» И Яков Иванович, сам не зная зачем, подошел к снарядному ящику, поставленному «на попа», и вдруг выкрикнул, удивив всех: – Хватова не вызывайте! Не надо. – Так он и остался стоять, держась за холодный металл. А над головой все так же грохотало, трещало и ухало. Этот беспрерывный огонь еще больше нагнетал горькие думы о Хватове. Наконец Яков Иванович сложил письмо, сунул его в карман и принялся читать другое, адресованное Верой матери.

Тут его нервы сдали, глаза затуманились. Он отвернулся в сторону и уголком платка смахнул набежавшую слезу.

Вера писала:

«Дорогая, милая мамочка!

Перво-наперво крепко тебя и бабушку обнимаю и целую.

Прости, что я тебе так долго не писала. Наша фронтовая жизнь безжалостно берет у меня и много сил и времени, так что, возвратившись с полета, еле-еле добираюсь до постели и сразу засыпаю мертвым сном. А там снова полет… Но ты не волнуйся. Моя служба хотя и тяжелая, но безопасная. Мы работаем на связи с войсками и на фронт не летаем…»

Прочтя последнюю строчку, Яков Иванович про себя промолвил: «Молодец! Мо-ло-дец!»

Он тут же вынул из планшета чистый лист бумаги, сделал из него конверт – солдатский треугольник – и на нем почерком Веры написал адрес жены.

Сумерки настолько сгустились, что дальше находиться на этом примитивном НП было бесполезно, и полковник Железнов перешел в столь же несовершенное укрытие, только что построенное среди развалин на скорую руку саперами.

* * *

Теперь сюда шли все донесения.

«Вышли на берег. Закрепляюсь. Люди насквозь промокли и еле двигаются», – докладывал командир правофлангового полка подполковник Дьяченко. Подобные донесения шли и из других полков.

Хотя полковнику Железнову все это было известно, все же эти удручающие слова «насквозь промокли» и «еле двигаются» страшно угнетали его. И в них как бы слышалось: «Какой же ты комдив, если не можешь укрыть людей от дождя и дать им подсушиться?»

На войне часто так бывает, когда командир все подобное видит, чувствует и в то же время ничего сделать не может. Какое это гнетущее состояние. Вот и сейчас, кажется, чего проще скомандовать: «Прекратить бой и людей отвести в укрытие!» Но этого сделать нельзя. Надо не только удерживать берег, но и держать противника в боевом напряжении, а это значит, всю ночь, до самого начала форсирования, вести бой.

«А все же людям надо отдохнуть», – про себя сказал Яков Иванович, обдумывая, как это сделать. Затем, лично переговорив по телефону с каждым командиром полка, распорядился:

– На берегу оставить надежное прикрытие. Людей накормить и обогреть чаркою, а в полночь подменить отдохнувшими. Остальных укрыть от дождя, накормить и уложить спать. В 6.00 полкам быть готовыми к форсированию.

– Товарищ полковник, вам тоже следовало бы поспать, – ординарец Железнова Никитушкин откинул серое солдатское одеяло с постели, устроенной им на узком топчане, где лежали сухое белье и солдатские хлопчатобумажные брюки и гимнастерка.

– Пожалуй, ты прав. – И Железнов было бухнулся на постель.

– Только сперва переоденьтесь и поужинайте, – попросил Никитушкин.

Не успел Яков Иванович сказать «согласен», как на столе появился котелок с горячей молодой картошкой, селедка и пузатенькая бутылка «Московской».

– Это, товарищ полковник, для согрева. Чай, продрогли.

– Продрог, Александр Никифорович. И здорово.

Из-за палатки, прикрывавшей вход, донеслись шлепающие по грязи шаги, и в дверях прозвучал бодрый голос полковника Хватова:

– Вот кстати. Проголодался и замерз как черт. – Хватов зябко поежился и обхватил ладонями парящий картошкой котелок. – Переоделся, а все еще знобит.

Расторопный Никитушкин поставил на стол железную кружку, извинился:

– Не обессудьте. Вся посуда там, на КП.

– Говорят, письмо получил? От жены? – спросил Хватов. В ответ Железнов только кивнул головой. – Что пишет? – Это поставило Якова Ивановича в трудное положение. И он сказал неправду:

– Жена пишет, что все хорошо. Работает на заводе…

– Что-то, дружище, ты скрываешь. Видно, не все хорошо?

– Откуда ты взял? – Яков Иванович сделал большие глаза. Но они выражали не удивление, а скорее глубокую грусть.

– Я встретил капитана Свиридова, и он поведал: «Комдив получил, видимо, неприятное письмо. Распечатал. Стал читать и как-то сразу сделался непохожим на себя: помрачнел, задумался и отвечал невпопад…» С Ниной Николаевной что-нибудь или с тещей? – Фома Сергеевич участливо смотрел прямо в глаза друга. Яков Иванович выдержал этот взгляд.

– Нет, право, ничего особенного. – Наконец он подавил в себе все то, что понуждало его сказать правду.

– Давай-ка лучше поужинаем, да и спать. А то завтра рано подниматься. – Железнов налил в кружку водки и протянул ее Хватову. – За успехи дивизии!

Чокаясь, Фома Сергеевич не без горечи сказал:

– А все же, Яков Иванович, ты правду скрыл. Ну, это дело твое. Будь здоров!

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Шли напряженные до предела дни, полные боевых схваток и штурмов, а Яков Иванович все таил от Фомы Сергеевича страшную правду. Ничего не сказал, когда полки успешно форсировали Яузу, а дивизия стойко выдерживала трехдневное встречное сражение с подошедшей 78-й дивизией, остановила ее, опрокинула и погнала на юг к реке Коротень. Молчал и в те дни, когда дошло радостное известие, что войска армии генерала Поленова ворвались в город Зубцов, а армии генерала Рейтера овладели городом Карманово и отбросили врага за реку Осугу и Гжать. Решился сказать Хватову о трагической гибели его жены только недели три спустя после получения Вериного письма, когда, по сути дела, закончилась Погорело-Городищенская операция и дивизию вывели в резерв на доукомплектование, так как в последних сражениях она, как и другие дивизии, понесла большие потери, в особенности в пехоте.

Написав ответное письмо жене, Яков Иванович отправил его с Никитушкиным на почту, а сам решил разобраться с донесениями полков.

Никитушкин тут же отправился выполнять поручение комдива, намереваясь на обратном пути завернуть в чайную и там хотя бы краем глаза взглянуть на буфетчицу Шуру. Шура ему нравилась. Занятый своими думами, он не заметил, что следом за ним увязался Куделин.

Не так давно тот получил от своего шефа Еремина задание любыми путями сблизиться с Никитушкиным и выведать у него все возможное и невозможное как о комдиве, так и его делах. Конечно же, Никитушкин как ординарец знал довольно много. В лесу Куделин соседней тропой обогнал Никитушкина и вышел как раз там, где тропы сходятся у перехода через ручей. Поджидая Никитушкина, сел на кряж. Когда тот появился, не вставая козырнул:

– Здорово, дружище! Куда путь держишь?

– На почту.

– Далековато. Садись, отдохни. – Куделин хлопнул ладонью по кряжу, протянул кисет. – Давай подымим… За посылкой, что ль?

– Да нет, – держа в губах закруточную бумажку, прошепелявил Никитушкин. – Письмо комдива несу. – Это вырвалось как-то невзначай, и он тут же прикусил язык.

Такая необычная отправка письма насторожила Куделина, и, полагая, что это делается неспроста, он решил сопровождать Никитушкина до почты. Сказал тому, что тоже пойдет на почту, возможно, есть посылка. Когда Никитушкин опускал письмо в ящик, Куделин успел через его плечо прочесть на конверте подпись отправителя: «Железнова В.Я.», это его удивило и основательно заинтересовало. Но спрашивать ничего не стал у Никитушкина. Для отвода глаз поинтересовался в окошке выдачи посылок, нет ли на его имя чего, и, делая огорченный вид, отошел в сторону. А в голове вертелось: «Кто же такая В.Я.? „Я“ – это, конечно, отчество. Ведь имя комдива Яков. Значит, дочь… Дочь? Так где ж она? И почему письмо отсюда?». Вслух сказал:

– Ничего мне нет, дружок. Забыли. Напиться бы с тоски. Зайдем в чайную, что ли?..

Никитушкин отрицательно покачал головой. Он хотел зайти в чайную один, ведь там работала Шура, его мечта. А тут увязался этот Куделин. Как бы от него отделаться?

Но Куделин, словно угадывая мысли Никитушкина, легонько подталкивал его к двери чайной и многозначительно хлопал по левому карману.

Пришлось смириться.

Зашли. Заказали чай с баранками. За чаем Куделин заметил, как Никитушкин жадными глазами смотрел на буфетчицу.

– Эх, и тяжела же наша жизнь солдатская, – сокрушенно пропел Куделин. – Вот такая ядреная бабенка и одна на всю чайную. Сиди вот и созерцай. Только одно раздражение. Кто как, а я не могу, – и Куделин было поднялся, но Никитушкин его удержал.

– Напрасно ты так. А может, она самая настоящая, порядочная женщина.

– Да я к ней по делу, а не на что-нибудь такое, – и Куделин прошел к буфету. Вернулся оттуда с двумя тощенькими бутербродами и вытащил из кармана фляжку с водкой. Никитушкин к водке был строг, но чтобы лишнее время посидеть за столом и посмотреть на предмет своего обожания, согласился на глоток. За глотком был другой, а затем Куделин пригласил и буфетчицу присесть на минутку, отрекомендовав ей ординарца комдива по имени и отчеству. Та присела, но пить отказалась и гостей предупредила, чтобы они этого в чайной не делали. Почувствовав прикосновение женского колена, Никитушкин был на седьмом небе. Когда Шура уходила, он крепко пожал ей руку, чтобы она хоть чуточку поняла его.

Потом Куделин как бы между прочим постучал по медали:

– Это за комдива Железнова получил. Тогда на реке Руза я его спас…

Услышав это, Никитушкин как-то сразу проникся к своему сослуживцу безграничным доверием. Разговор пошел живее, доверительнее, сначала обо всем и в конце концов о комдиве.

– Видно, за дочку сильно волнуется старик? – наобум спросил Куделин.

– Еще бы. Он-то еще ничего. А вот мать, жена, значит, так та, что ни письмо, одно и то же. Где Верушка, почему не пишет?..

– И правда, чего же она не пишет? Эх, дети, дети, – удрученно проговорил Игнат.

– А как же ей писать? Ведь она там, у них, – Никитушкин кивнул головой в сторону противника.

И так слово за слово Куделин вытянул все, что его интересовало, и в этот же день сообщил Еремину. А тот немедленно радировал разведке ЦГА, а она не замедлила сообщить низовым органам контрразведки, что в начале 1942 года на территорию Смоленской области заброшены советские разведчики Вера и Юрий Железновы – дети комдива Железнова.

* * *

Уже вечерело, когда Яков Иванович направился к Хватову. Зная рыбацкую страсть комиссара, он пошел не напрямик лесом, а берегом реки, полагая где-нибудь там застать Фому Сергеевича с удочкой. Но на реке Хватова не оказалось. Не было его и в политотделе. На вопрос, где комиссар, дежурный неопределенно ответил:

– Надо полагать, товарищ полковник, у себя. Примерно час тому назад я ему письмо носил, он удочки для рыбалки готовил.

Решив зайти к Хватову немного попозже, Железнов сказал дежурному:

– Как только появится, сразу же мне позвоните. – И направился к штабу, где, как он знал, фронтовой кадровик отбирал из офицеров кандидатов на учебу – на курсы усовершенствования начсостава фронта.

На развилке лесных троп комдив встретил лейтенанта Николая Кочетова, лицо которого выражало явное недовольство.

– Кочетов? Здравствуйте! – Железнов протянул этому бесстрашному воину руку. – Что с вами? Нездоровится?..

– Никак нет. Здоров, товарищ полковник.

– Тогда что ж? Рассказывайте, – и Яков Иванович остановил его.

– Меня отобрали на фронтовые курсы в Подольск.

– Ну и что ж? Хорошо. Радоваться надо!

– Радоваться? – С обидой поглядел Николай на комдива. – Для меня, товарищ полковник, дивизия – дом родной. И из нее я никуда уходить не хочу. Товарищ полковник, не посылайте.

– Милый ты мой вояка. Тебе ведь учиться надо. Без военных знаний победить врага нельзя.

Николай только саркастически скривил рот. Яков Иванович, увидя это, вспылил:

– Не понимаю! Не верите?

– Нет, почему же, верю.

– Тогда чего гримасничаете?

– Чего? А то, что вот сейчас это же самое внушал мне товарищ комиссар. Я ему одно, а он мне другое: «Вам, Кочетов, учиться надо». И точка. Даже слушать меня не захотел. Я, конечно, на него не сержусь. Сегодня, видимо, ему не до меня.

– Это почему же? – удивился Яков Иванович.

– Горе, видно, у него большое.

– Горе? С чего вы заключили?

– Да он сегодня сам на себя не похож. Таким я его еще никогда не видел.

– А где вы его встретили?

– Вот на том месте встретился и прошел с ним до самой глухомани, что за автопарком. Там он остановился у партизанской землянки, опустился на скамейку и молчком мне махнул рукой: мол, ступай.

– За автопарком? – озадаченно повторил Яков Иванович. – Идите, Кочетов, к себе. А когда я буду утверждать список кандидатов, вас вызову. – Здесь они расстались. Кочетов пошел к себе в роту, а комдив – в сторону автопарка.

Железнов увидел Хватова у партизанской землянки, сидящего с опущенной головой. Фуражка лежала у его ног.

– Фома Сергеевич! Что с тобой? – окликнул его Яков Иванович. Хватов поднял голову и посмотрел на него невидящим взглядом. Потом безмолвно протянул скомканную бумагу – сообщение штаба партизанского движения.

…»Ваша жена, Елизавета Пахомовна Хватова, зверски замучена фашистскими извергами и 28 июля скончалась в гестапо. Ваша дочь Наташа находится в партизанском отряде Борисова».

Яков Иванович вчетверо сложил это сообщение и положил себе в карман. Затем опустился рядом с Хватовым на скамейку и дружески положил ему на плечо руку. Сколько они просидели так – сказать трудно, но долго. Потом, когда Фома Сергеевич чуть-чуть успокоился, Яков Иванович надел ему фуражку и подхватил под локоть:

– Идем, дружище.

– Куда?

– А вон туда, – Железнов показал на мерцающие вдалеке, тянувшиеся к небу искорки, – к Ирине Сергеевне.

– К Ирине Сергеевне? Нет, – отмахнулся Хватов, – не могу. Понимаешь ли ты, что сейчас в душе творится? Все ходуном ходит. Кажется, взял бы и ринулся туда, за проволоку, – кивнул он в сторону, откуда доносилась орудийная стрельба, – и всех их, извергов проклятых, огнем, штыком, гранатой! – Фома Сергеевич не говорил, а, стиснув зубы, рычал.

– Возьми себя в руки. Идем, она нам родной человек, и, глядишь, там тебе полегчает.

– Нет, Яков Иванович, не полегчает. Скорее, своим горем я ее горе разбережу.

– Тогда потихоньку пойдем ко мне.

– Пойдем, – тихо согласился Хватов.

Чем ближе они подходили к автопарку, тем отчетливее доносился торжествующий голос диктора:

«…Дней пятнадцать тому назад войска Западного и Калининского фронтов на ржевском и гжатско-вяземском направлениях частью сил перешли в наступление…»

– Яков Иванович! – Хватов удержал комдива за руку. – Это же про нас!

Железнов было остановился, потом спохватился.

– Идем, послушаем. – Его обрадовало, что сообщение Совинформбюро сразу вывело Хватова из удрученного состояния.

Они свернули на стежку и пошли на огонек.

«…Ударом наших войск в первые же дни наступления оборона противника была прорвана на фронте протяжением 115 километров… Развивая наступление и нанося противнику непрерывные удары, наши войска разгромили 161, 392, 292, 129, 6, 256 германские пехотные дивизии, 14 и 36 мотодивизии и 2-ю танковую дивизию… Фронт немецких войск отброшен на указанных направлениях на 40 – 50 километров.

По 20 августа нашими войсками освобождено 610 населенных пунктов, в их числе города Зубцов, Карманово, Погорелое-Городище…»

Слушая сообщение, незаметно наблизились к палатке Валентиновой.

– Кто здесь топчется? Заходите. – Ирина Сергеевна распахнула полотнище. – Как раз к чаю.

– Это мы, Ирина Сергеевна. Проверяли службу наряда, – соврал Яков Иванович. – Услышали радио, вот и завернули.

– Так заходите. У меня тоже приемник звучит, – Ирина Сергеевна ввела их в палатку. Диктор рассказывал: «Бои идут на окраинах города Ржева. В боях отличились войска генералов Лелюшенко, Федюнинского, Хозина, Поленова, Рейтера, Шевцова.

Прорыв немецкого фронта был организован генералом армии Жуковым и генерал-полковником Коневым…»

Ирина Сергеевна выключила радио, усадила гостей за столик. На нем мгновенно появились хлеб, сало, чай.

– Я только что вернулась со станции. Там, на базе, мы получали новое оружие. По дороге чего только не нагляделась. Сплошь тянутся изможденные женщины с ребятами, со своими и чужими. Возвращаются домой. На них страх смотреть – чумазые, обросшие, кости да кожа. Все, что было у меня и у солдат – хлеб, консервы, сало, сахар, – все раздали им.

Рассказ Ирины Сергеевны острым ножом вонзился в сердце Фомы Сергеевича. И как ни сдерживал себя этот мужественный волевой человек, все же лицо его выдало – он побледнел, скулы вздулись, веки болезненно смежились.

– Что с вами, Фома Сергеевич? Вам плохо? – всполошилась Ирина Сергеевна и, вспомнив, что у Хватова не меньшее, чем у других, горе, упрекнула себя: – И чего это я, в самом деле, запричитала. Выпейте горяченького, все полегчает, – пододвинула она кружку с чаем.

– Спасибо, – сказал Фома Сергеевич.