По зову сердца

Алексеев Николай Иванович

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Чуть свет Железнова подняла с постели пулеметная трескотня. Свесив с топчана ноги и поеживаясь от холода, он прислушался. Похоже, гитлеровцы строчили из опорного пункта Кузнечиха, где в эту ночь безуспешно работала дивизионная разведка. Казалось странным – огонь с каждой минутой нарастал, даже начала с вражеской стороны постреливать артиллерия, а с участка полка подполковника Карпова – ни выстрела. «Что бы это значило?» – подумал Яков Иванович и позвонил Карпову. Вместо него ответил оперативный дежурный. Он сказал, что подполковник спит. Это удивило комдива. Но, вспомнив, что тот лег только в третьем часу, будить не стал, а спросил оперативного:

– Что там у вас происходит?

– Наши разведчики повесили на кустах Вазузы дырявые каски, а к кустам привязали телефонный провод и вот, дергая за него, дразнят фрицев, а те палят, – спокойно доложил дежурный.

– Ну и пусть себе палят, – усмехнулся в трубку Железнов и снова лег. Но не спалось, в голову лезли беспокойные мысли. Почему Совинформбюро молчит о положении на южных фронтах? Что там творится? Видно, что-то страшное. До глубины души Якова Ивановича волновал Сталинград. Еще с гражданской войны в его сознании сложилось: Царицын – это символ стойкости, мужества и непобедимости. И от одной мысли, что Сталинград может пасть, ему становилось не по себе. Чтобы избавиться от этих неприятных мыслей, он встал, накинул на плечи полушубок и растопил печурку чурками, заботливо подготовленными Никитушкиным. Сидя перед печуркой на корточках и подставляя грудь приятному теплу, комдив на некоторое время застыл в неподвижности.

В узеньком окошке уже серел рассвет. Железнов встряхнулся, быстро натянул брюки, сапоги и в одной рубашке вышел на физзарядку. У тамбура остановился: в глубине полянки в кругу посеребренных заморозками, обезглавленных артогнем деревьев высилась единственная уцелевшая береза.

«Какой большой крови стоило нам твое спасение, голубушка», – с горечью подумал Яков Иванович и, приподнявшись на носках, сделал первый взмах руками.

Только Железнов собрался вернуться в землянку, как из-за кустов появился полковник Добров, держа в руках что-то странное.

– Доброе утро! – приветствовал его комдив и пошел навстречу. – Что это у вас за диковина?

– Жертва войны. – Добров вертел в руках растерзанную алюминиевую флягу. – Хочу из нее вырезать пластинку и на ней надписать: «Здесь в августе тысяча девятьсот сорок второго года, освобождая родную землю от фашистской нечисти, не щадя своей жизни, доблестно сражались воины N-ской стрелковой дивизии генерала Железнова».

– Почему генерала? Полковника, – поправил его Железнов.

– За такие дела, Яков Иванович, следует генералов давать, – многозначительно поднял палец Добров. – И вот эту пластинку прикреплю вон к той сиротине-березе. Пройдут годы, вырастет новое поколение, и береза этой надписью будет рассказывать сынам и внукам нашим, как мы здесь не на жизнь, а насмерть стояли за нашу родную Отчизну… А может быть, и мы, уже будучи стариками, побываем у нее да и вспомним былое. А?..

– Замечательно! – сказал Яков Иванович. Задумка Доброва до глубины души растрогала его. – Только уцелеет ли? Еще один такой артналет, и здесь ничего живого не останется.

– Не допустим, – уверенно произнес Иван Кузьмич. – Земляной заслон вокруг нее соорудим. Сам работать буду, но прикроем.

– Ну что ж, на такой субботник и я выйду, – протянул Железнов руку Доброву и повел его к себе в землянку завтракать.

– Что-то мне, Иван Кузьмич, ваш вид не нравится. Не заболел ли часом?

– Да нет, ничего, здоров… А вот на душе, – повел плечами Добров, – нехорошо. Чего-то смертельно боюсь…

– Что вы, буденовец!

– Боюсь за Сталинград, – и Добров остановился. – Скажите, Яков Иванович, неужели у Сталинграда повторится осень сорок первого под Москвой?..

– Осень сорок первого? – переспросил Железнов и тоже замолк, со страхом думая о Сталинграде. Он хорошо помнил, как тяжело они переживали летне-осенние неудачи этого года наших войск на юге, а теперь еще Сталинград?.. А им ведь предстоит тут выдержать еще не одну атаку врага, а может быть, во имя спасения Сталинграда и самим перейти в наступление. И он твердым голосом ответил:

– Нет!.. Я полагаю, Иван Кузьмич, что там скорее всего повторится декабрь здешней битвы под Москвой. – И Яков Иванович шагнул в тамбур, увлекая за собой Доброва.

В дверях их встретил Никитушкин. Доложив, что завтрак на столе, он, зная, что у Доброва без водочки плохой аппетит, быстро исчез и вскоре возвратился с бутылкой «Московской» и со стаканчиками в руке.

– Не повторится? – терял уравновешенность Добров. – А в чем же такая уверенность?..

– В нашей силе, Иван Кузьмич. – Железнов показал рукой на табуретку: – Прошу.

– В нашей силе? – не зная, как понять Железнова, Добров удивленно смотрел на него. – Если судить по скудной укомплектованности нашей дивизии и дивизий соседей, то у меня такой уверенности нет. Я не бог и не пророк, но уверен, что если фашисты прорвутся у Сталинграда, они тотчас же навалятся на нас.

Яков Иванович протянул ему стакан:

– Не навалятся.

– Не навалятся? – Добров чуть было не захлебнулся глотком. – Тогда, по-вашему, зачем же здесь, – стукнул он обратной стороной ладони по лежащей на столе схеме гжатско-вяземского плацдарма, – они держат такой невыгодный для них дугообразный фронт? Зачем? Правда, против нас всего-навсего семьдесят восьмая пехотная дивизия, а левее?.. А левее – против дивизии Берестова, вернее, с выходом к нам в затылок, первая танковая, а южнее – вторая танковая, и сзади их – четырнадцатая моторизованная, и где-то здесь, – описал он пальцем круг по Сычевскому лесу, – болтается пятая танковая. То есть целый тридцать девятый танковый корпус с гаком! И это, дорогой комдив, не просто так, а с большим прицепом. Да, да, с большим прицепом! И в одно прекрасное время вот отсюда – с фронта Хлюпень – Триселы, – Добров прочертил всеми пальцами там, где фронт, изогнувшись под прямым углом, шел в сторону Москвы по обеим берегам Вазузы, – фашисты нанесут сильный удар по левому флангу нашей армии, – он двинул пятерню на север, – на Погорелое-Городище. А там?.. Поворот на девяносто градусов, и – на Москву… Ясно?

– Мне, боевой мой товарищ, давно все ясно. И мы против этого, как вы знаете, многое делаем на всю глубину…

– Но для того чтобы драться в глубине, тоже нужны люди…

– Правильно, Иван Кузьмич. И если надо, то найдем и людей и будем драться не числом, а умением. И каждый окоп, фас заграждения, каждый противотанковый район – превратим в бастион смерти врага… Давай-ка лучше завтракать, а то все стынет. Вот поедим, и я тебе все это по порядку расскажу. – И Яков Иванович усадил Доброва за стол. – Меня сейчас тоже волнует Сталинград. Но я не впадаю в уныние, а все время думаю, как бы ему помочь.

– Я – в уныние? Когда это было? Когда? – Добров уставился на Железнова. Тот молчал. – То-то! Не уныние, а зло меня раздирает… Эх, если бы моя власть, то я всем тем, кто пустил фашистов на Сталинград и Кавказ…

Стук в дверь прервал Доброва. Вошел Коротков и сообщил, что сейчас будет передаваться утреннее сообщение Совинформбюро, и тут же включил репродуктор.

«В течение ночи на 28 сентября, – сообщало радио, – наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло». – И дальше: «В районе Сталинграда наши войска продолжали вести тяжелые бои с противником…»

– И все? – не без иронии бросил Добров Железнову. Коротков с разрешения комдива вышел… – А вот посмотрим, что вчера сообщалось. – Добров вытащил из кармана листок дивизионной газеты и прочитал. – Точь-в-точь что и сегодня! Итак, дорогой товарищ комдив, которую неделю ничего нового. Правда, в первой декаде сентября наряду со Сталинградом и Моздоком был еще Новороссийск. А теперь и его не стало. Что это такое? – Добров жег взглядом комдива. – Молчите?.. А я знаю, что это. А это то, что скоро исчезнет с газеты и Сталинград и Моздок… А что такое Сталинград и Моздок? Что? Это Волга и Кавказ!

– Завтрак стынет. – Железнов не хотел сейчас вести этот разговор и взял было Доброва за локоть, но тот шагнул к карте, висевшей на стене и испещренной разноцветными скобочками, кружками и стрелками.

– Как это все могло случиться после триумфального разгрома фашистских войск под Москвой? – Добров недобро прочеркнул всей пятерней от Ростова-на-Дону до Волги. – За три с половиной месяца откатились больше чем на пятьсот километров. А?!. Ведь все же кто-то в этом виноват? А кто? Разведупр, не сумевшее своевременно установить сосредоточение здесь, – хлопнул он обратной стороной ладони по желтой окраске донских и кубанских степей, – групп войск фон Бока и Листа. Генеральный штаб, не разгадавший намерения гитлеровского командования и принявший неправильное решение?.. Я вас спрашиваю – кто? Молчите? Знаете и молчите, потому что боитесь сказать вслух?..

– Нет, Иван Кузьмич, не боюсь. Но в такой тяжелый для Родины момент не хочу, не нахожу полезным.

– Не находите полезным? Странно.

– Ничего, Иван Кузьмич, странного нет. Просто-напросто мы разные по характеру люди. Вы во всякой неудаче видите преступление и готовы всех причастных к этому людей сейчас же снять с постов, разжаловать и, говоря вашим языком, «головы порубать»… Я же, прежде чем обвинить, стремлюсь во всем разобраться. Война – ведь это не простое сложение предметов, и чья куча больше, та и победит. А война – это явление социальное, а ведение ее – искусство. И успех, как и неудачи, зависит не только от полководцев, но и от многих непредвиденных факторов. Вспомните нашу неудачу зимой в ржевско-вяземской операции. В чем причины нашей трагедии? Может быть, виновато высшее командование? Плохо продумало и разработало операцию? Нет. Операция была задумана и разработана правильно: сходящимися ударами нашего и Калининского фронтов с юга и с севера откусывалась вся ржевско-вяземская группировка, нацеленная Гитлером на Москву. Может быть, войска действовали нерешительно? Нет. Несмотря на суровые морозы, пургу, метель, на полную оторванность от основных сил и баз фронта, мы, а с нами и партизаны, дрались самоотверженно даже тогда, когда основательно иссякли силами. И вспомните, как мы воспрянули духом, когда 30 января нам сообщили, что высадилась воздушнодесантная бригада полковника Онуфриева, заняла Озеречню и вплотную подошла к железной дороге Москва – Минск, а с севера им навстречу прорвался и захватил Гологелово и Чепчугово конный корпус генерала Тимофеева и взял под обстрел Минскую автомагистраль и как тогда дружно двинулись на штурм Вязьмы?

Добров ответил:

– И все рухнуло.

– Да, рухнуло. А почему?

– Не хватило сил. К этому времени мы основательно выдохлись.

– Вот вам, Иван Кузьмич, один фактор. – Железнов загнул палец. – Противник оказался сильнее нас. Еще что?

Добров молчал.

– Еще то, что боевой дух немецкого солдата окончательно не был сломлен. А мы с вами-то на эту их слабость духа рассчитывали. И основательно переоценили свои силы. Вот вам, дорогой буденовец, еще один фактор. Если дальше продолжать рассуждать, то, наверное, найдем еще несколько существенных факторов, повлиявших на печальный исход этой операции. А каково было наше настроение даже в самое тяжелое время? Драться до последнего патрона, до последней капли крови. И ни у кого тогда не было мысли роптать на высшее командование. И сейчас надо не ломать голову над тем, кто виноват, а думать о том, как бы нам на своем участке помочь Сталинградскому и Кавказскому фронтам отстоять Сталинград и Кавказ, а затем ринуться в наступление и разгромить врага.

– Чем же вы собираетесь помочь, когда сама дивизия на ладан дышит. Не наступать ли? – Добров саркастически поджал губы.

– Если понадобится, то и наступать! Вот так-то! – твердо сказал Железнов и, дружелюбно положив руки на плечи Доброва, усадил его за стол. – Давайте завтракать, а то совсем замерзнет, – и тут же, наполнив стаканчики водкой, произнес: – Долой сомнения! Да здравствует вера в победу!

Не успели они закончить завтрак, как пропищал зуммер.

Железнов взял трубку.

На проводе был начальник отделения кадров капитан Сергиевский.

– У меня находится генерал Алексашин, – докладывал капитан, – он очень хочет вас видеть.

Полагая, что Алексашин опять будет отбирать кандидатов на выдвижение, – а Яков Иванович достойных придерживал для выдвижения в дивизии, – он, прикрыв микрофон ладонью, стал тихо наставлять Сергиевского:

– Вы не очень-то расхваливайте офицеров. А то он сразу таких на заметку. Поняли? Вот так и действуйте.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

Через полчаса Железнов принимал генерала Алексашина в своей землянке. Они сидели за дощатым столом друг против друга.

– Я к вам, Яков Иванович, с особой миссией, – начал Алексашин. – Высшее командование пожелало побеседовать с людьми передовой. Для этого нужен от вас один самый лучший командир роты. Прошу вас назвать кандидата.

– Интересно. Это что-то новое, – и Яков Иванович задумался, перебирая в памяти всех примечательных командиров рот. – По-моему, самым подходящим будет лейтенант Николай Кочетов.

– Кочетов? – Алексашин сделал большие глаза.

– А что вас удивляет? Это самый лучший кандидат. Смелый, решительный, с большим боевым опытом. Правда, грамотишка небольшая. Но с незаурядным умом офицер…

– Да-а, – многозначительно протянул генерал. – Меня удивляет не Кочетов, а то, что капитан Сергиевский расхваливал совсем другого – старшего лейтенанта Николаенко, ничего не говоря о Кочетове. Выходит, ваш кадровик не знает своих офицеров, что наводит меня на грустные размышления.

– Напрасно. Сергиевский прекрасный кадровик.

– Напрасно? Тогда в чем же дело?

– А дело в том, что в этом виноват не он, а я, – признался Яков Иванович. Алексашин покачал головой:

– Чего-чего, а уж этого-то я от вас, старого большевика, откровенно говоря, не ожидал.

– А вы не обижайтесь. На войне всякое бывает.

– Но только не это, – возмутился генерал Алексашин. – Надо хорошие кадры не прятать у себя за пазухой, а выдвигать на высшие должности. А то знаете, как иногда случается? За примером далеко ходить не надо. Ваш бывший сосед полковник Карамышев, чтобы избавиться от заурядного командира, пишет на него «добренькую» характеристику и представляет нам на выдвижение. Каково?

– Возмутительно, – поддержал Железнов Алексашина.

– Как-то он, будучи у члена Военного Совета, попросил назначить ему командира полка. Вот я и решил проучить его и предложил ему его же командира. Надо было в это время на него посмотреть, как он краснел, пыхтел и извинялся перед членом Военсовета, отбиваясь от этого кандидата. А тут я еще подлил масла в огонь и выложил его же характеристику. И, конечно, Карамышеву, что называется, досталось, как фрицам под Москвой…

– Одно могу сказать, правильно, – сказал Железнов, чтобы закончить этот неприятный разговор.

– Но хуже всего то, – продолжал Алексашин, – что он потерял у члена Военсовета и у меня веру в справедливое отношение к своим кадрам. Член Военсовета вернул ему характеристику, основательно предупредил и сказал: «Теперь я вам, уважаемый полковник, не верю. На днях буду у вас, посмотрю полк и командира и тогда решу». Вот так-то, уважаемый товарищ комдив! А теперь о лейтенанте Кочетове. Его я хорошо знаю и с вашим предложением согласен. Кочетова постричь, побрить, помыть, одеть в первосортное, и завтра к девяти ноль-ноль вам и ему прибыть к командующему фронтом.

– И мне? Зачем? – удивился Яков Иванович.

– Затем, что вы и еще офицеры других дивизий и частей, возглавляемые членом Военного Совета фронта, поедете в Кремль.

– В Кремль? К кому же?

– К товарищу Сталину. Но пока что об этом сообщите только полковнику Хватову и больше никому ни слова.

– К Сталину? Зачем?

– Я точно не знаю, – ответил Алексашин. – Но член Военсовета говорил, что товарища Сталина интересуют все вопросы, касающиеся боевой жизни и деятельности людей фронта, их быта, организации частей и соединений, построения обороны, словом, разговор будет о многом. Я полагаю, что всякий ваш разумный ответ и совет будет на пользу.

– Да, – вздохнул Яков Иванович. – Как это все неожиданно. Откровенно говоря, меня даже страшит… Если мне немного не по себе, то можете представить, что будет с Кочетовым. Ведь это молодой паренек, белорус. До войны, как он рассказывал, кроме своей вески и Витебска, больше ничего не видал. И вдруг прямо к Сталину…

– Ничего страшного.

– Легко сказать. Поглядел бы я на вас, – Железнов с хитрецой смотрел на генерала, – каким героем выглядели бы перед ним вы?.. Да, вы сказали никому не говорить… А как же Кочетову?

– Кочетову пока ни слова. Все это скажет командующий фронтом.

– Как же так? Ведь сегодня же надо выдать и подогнать ему новое обмундирование. Кроме этого я ему скажу утром постричься, побриться и прибыть в полном порядке. И он, наверняка, спросит: «В чем дело, товарищ комдив?» или что-то в этом роде.

– А вы скажите: «Кочетов! Садитесь в машину и никаких вопросов. Все будет сказано по приезде в штаб». Он солдат и вас поймет.

Дверь скрипнула, в землянку вошел Никитушкин и предложил чаю.

– Давай! – скомандовал Железнов.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из Кремля член Военсовета повез всех офицеров прямо на КП фронта. Там их принял командующий генерал-полковник Конев И.С. Он на приеме в Кремле не был, так что его интересовало все, что там говорилось.

Когда все было переговорено, командующий сказал:

– Всем вам – на кого распространяется наша власть – Военный Совет фронта присвоил очередное офицерское звание. Генерал Алексашин, зачитайте приказ!

Яков Иванович видел, как Николай зарделся радостным румянцем, когда Алексашин в разделе «Старшего лейтенанта» прочел: – Кочетову Николаю Осиповичу.

Железнов и Кочетов задержались на КП еще на сутки, так как на другой день командующий беседовал с каждым командиром в отдельности по всем насущным вопросам боевой жизни и быта их полков и дивизий.

Яков Иванович вышел от командующего в третьем часу дня и прошел прямо в домик генерала Алексашина, где его ждал Кочетов уже в форме старшего лейтенанта.

– Поздравляю, – Железнов протянул ему руку. – Теперь тебе, Микола, надо расти до комбата, – и он взглянул на майора Токаря – порученца Алексашина, как бы прося его поддержки. Тот понял и утвердительно поддакнул:

– Так точно, товарищ полковник.

– Но для этого, Кочетов, – продолжал Железнов, – тебе надо обязательно учиться. Поезжай-ка, дорогой, в Подольск на курсы комбатов.

По лицу Николая разлилась хитроватая улыбка.

– Не возражай! – рассердился Яков Иванович. – Такие офицеры, как ты, на вес золота, а без образования ты что?

– А вы, товарищ полковник, не серчайте. Я согласен. Меня, – Николай скосил глаза на Токаря, – товарищ майор уговорил.

– Прекрасно! Тогда поехали.

* * *

Не успел еще Железнов снять шинель, как в землянку вошел Хватов.

– С приездом! – протянул он руку. – Вот мы держим рот на замке, а «солдатский вестник» вовсю трубит: «Нашито – Кочетов и командир – у Сталина». Видимо, от солдата ничего не скроешь. Ну, рассказывай, пока нам никто не мешает. – И Хватов сел на табуретку.

– Погоди. Дай дух перевести. – И Железнов, приоткрыв дверь, крикнул: – Никитушкин! – Тот в одно мгновение появился на пороге. – Чайку, да погорячее! Что-то с дороги познабывает. Да и что-нибудь поесть.

– Ну, рассказывай, что там было?

Яков Иванович опустился на табуретку.

– Спрашиваешь, что было? Было, друг мой, многое. – И он, пока Никитушкин возился в другой землянке с ужином, рассказывал: – Одно доложу – неизгладимое впечатление! Я и сейчас нахожусь под тем впечатлением. Шутка ли, я и Микола Кочетов и на приеме. И у кого? У Верховного Главнокомандующего! Да, чуть было не забыл. – Тут Железнов извлек из чемоданчика бутылку коньяка и зеленую коробку «Герцоговина Флор» и протянул ее Хватову. – Кури! Для тебя на КП фронта, в военторге, купил.

– И много вас было? – спросил Фома Сергеевич.

– Сравнительно немного. Один комкор – генерал Коротков, он был старшим нашей группы, и по трое командиров дивизий, полков, батальонов и рот. Сопровождал нас член Военного Совета Николай Александрович Булганин. Я все время стремился держаться среди комдивов последним, но перед дверью в приемную впереди идущие чего-то замешкались, и я оказался рядом с генералом Коротковым. Нас встретил секретарь Иосифа Виссарионовича товарищ Поскребышев. Он поздоровался с нами и тут же ушел в кабинет Сталина. Не прошло и трех минут, как дверь распахнулась, и Поскребышев пригласил нас, уступая дорогу.

Первым вошел член Военного Совета, за ним генерал Коротков, комбриг Алехин и четвертым – я. И так за нами остальные.

Верховный шел к нам навстречу, одетый в форму маршала. В глубине кабинета, у длинного стола, молча стояли, ожидая начала беседы, члены Политбюро и маршал Шапошников. Иосиф Виссарионович протянул руку Булганину. Николай Александрович представил нас всех Верховному. Иосиф Виссарионович поздоровался с каждым за руку.

Получилось здорово. Мы подходили к Верховному по всем правилам строевого устава.

Товарищ Сталин попросил нас садиться и показал влево, в сторону длинного, накрытого зеленым сукном стола, и сам пошагал к своему столу. Там, не садясь, набил трубку табаком, раскурил ее и, подходя к нам, начал подводить краткий итог за прошедшие год и четыре месяца войны о том, что за это время мы приобрели немалый боевой опыт и что Ставке хотелось бы подробно знать, как мы живем, воюем, какие у нас нужды и трудности. Попросил также подробно изложить, чем надо помочь нашим частям и фронту, высказать предложения по устройству армии, о формах ведения боя, о вооружении роты, батальона, полка, дивизии, о хозяйственном снабжении, о питании воинов, словом, обо всем. И спросил, кто начнет.

Но никто не решался. Создалась неприятная пауза. Наконец он остановил свой взгляд на генерале Короткове. Подошел к нему поближе, положил руку на его плечо и предложил, чтобы начинал он.

Надо отдать должное генералу Короткову. Молодец! Он содержательно рассказал, как в ходе войны изменились формы и приемы боя роты, батальона, полка, дивизии, как войска стали по-новому строить свои боевые порядки…

Сталин отметил, что, судя по высказыванию Короткова, наши боевые уставы устарели.

– Так точно, товарищ Сталин, устарели, – смело ответил Коротков. И пояснил: – Например, при боевом порядке, построенном по старому уставу, очень мало огневых средств на переднем крае. А ведь атаку противника в первую очередь отражают подразделения первой траншеи. – И он прекрасно доказал это на примерах и расчетах из боевой жизни дивизий своего корпуса. Откровенно говоря, я позавидовал его смелости, обстоятельности и эрудиции.

Вопросы Верховного к нам, на удивление, до деталей были конкретные. Например. Какой мы предлагаем боевой порядок роты, батальона, полка, дивизии в наступлении и в обороне? Где, по-нашему, должны находиться станковые пулеметы, минометы, противотанковые ружья? Каково наше мнение о глубине боевого построения и еще много других. И, понимаешь ты, Геннадий Петрович с честью выдержал этот экзамен. Его ответы настолько были оригинальны, интересны и аргументированы, что он мог бы смело защищать диссертацию на ученую степень. Верховный и члены Политбюро явно были довольны началом беседы…

Тут в землянку вошел Никитушкин, неся в походном ящике – типа ящика для подручного инструмента – и чай, и завтрак, и посуду, и для обогрева бутылку «Московской». Но, увидев коньяк, «Московскую» оставил в ящике. Расставив на столе завтрак, удалился.

– По такому случаю, Фома Сергеевич, – Железнов протянул Хватову стакан с коньяком, – положено по русскому обычаю. – От коньяка аппетит разгорелся, и Яков Иванович с удовольствием взялся за перловую кашу, приятно пахнувшую жареным луком и шкварками.

– Что же дальше? – любопытствовал Хватов.

– Дальше? Дай поесть. И ты ешь. – Яков Иванович пододвинул Хватову коньяк. – А дальше было так. Верховный поблагодарил генерала Короткова. Тот сел. Затем Иосиф Виссарионович, проводя мундштуком трубки по усам, сказал, что настало время послушать полковника Железнова, то есть меня.

Должен тебе сказать, как я ни держал себя в руках, все же заволновался. С большим трудом я подавил в себе это неприятное чувство и, подобно генералу Короткову, представился по всем правилам. Начал я с того, чем окончил Геннадий Петрович – с построения глубокоэшелонированной обороны. Основательно раскритиковал оборону ячейковых окопов, обстоятельно изложил систему траншей как на основной, так и на отсечных позициях. Развил понятие о наблюдательных и командных пунктах, об их значении и устройстве, а также их удалении от переднего края.

Верховный то прохаживался вдоль нашего стола, внимательно слушая, а то вдруг останавливался и спрашивал, нужны ли и где, по-нашему, должны находиться наблюдательные пункты комвзвода, комроты?

– Там, откуда удобнее командовать и управлять, – ответил я, – и чтобы с них и командир взвода и командир роты видели бы весь свой район обороны и своих людей. – В общем, я обстоятельно доложил всё, что касается обороны.

Верховный поблагодарил меня и указал на моего другого соседа, чтобы и тот высказался по этому вопросу.

Полковник Кузьмин – я с ним в пути познакомился – старый большевик, бывший ленинградский рабочий. В нем еще многое сохранилось от того времени. Он участник обеих революций. Служил тогда в 1-м пулеметном полку. Этот полк был главной опорой большевиков. В тяжелое время семнадцатого года его солдаты охраняли «Правду», «Пролетарий», «Рабочий Путь», Смольный. Кузьмин там не раз встречался с Лениным и Сталиным. Поэтому он начал смелее, чем я. Эдак молодцевато встал, провел щепотью по усам, кашлянул и пошел как по писаному:

– Правильно докладывал полковник Железнов. Надо, чтобы командир взвода, командир роты управляли огнем своих подразделений. А у нас что иногда получается? Напрасная трата патронов.

Затем Сталин спросил, где в обороне должен находиться командир, и выразительно посмотрел на комбрига Алехина Евгения Степановича.

Ты его знаешь. У него три ордена Красного Знамени. Он, не долго думая, ответил:

– Там, где лучше всего руководить боем – в центре расположения взвода. Здесь весь взвод на его глазах и в руках. По-моему, НП комвзвода должен находиться где-нибудь в тупичке хода сообщения, так шагах в десяти. Здесь же должна быть и его землянка. Тогда мимо него никто не пройдет незамеченным.

С тем же вопросом Сталин обратился к Кочетову. И представь себе, Микола как ни в чем не бывало встал, выпрямился и по-солдатски ответил:

– А я, товарищ Сталин, так и делаю. Командиров взводов посадил вблизи первой траншеи, а сам – на своем НП, за второй траншеей, невдалеке от хода сообщения. А свою землянку расположил так, что, кто бы ни шел по ходу сообщения, я всегда вижу. В жизни передовой – это очень нужно…

Слушая Николая и других комрот и комбатов, я невольно подумал, как плохо мы знаем свои кадры. При оценке их подходим со странной, я бы сказал со стариковской меркой, с какой-то перестраховочкой. Боже сохрани предложить начальству Кочетова на батальон. «На батальон, а почему не на полк?» – хлестанет начальство. А помнишь, как в гражданскую войну? Нас, совсем молодых солдат и унтеров, революция ставила и на полки, и на бригады, и даже на целые армии. Вон Тухачевский – двадцати девяти лет – командовал фронтом, да еще каким! Западным! Ты скажешь – талант! Но таланты познаются в делах. Вот так-то, дорогой мой комиссар! Прости, я отвлекся.

Наша беседа продолжалась до часу дня. В час отвели нас в специальную комнату, где был накрыт стол. Обедали по заказу, но без спиртного. Ровно в два часа нас снова пригласили к Верховному. Члены Политбюро уже были в сборе. Товарищ Сталин вышел из своей комнаты отдыха и поднятием руки подал знак садиться и, улыбаясь, заметил, что теперь, после обеда, у нас разговор должен пойти веселее и активнее. По его лицу было видно, что беседой он доволен. Да и мы после обеда почувствовали себя свободнее и веселее. Верховный зашел за свой стол и, набивая трубку табаком, оттуда обратился к нам с вопросом, что надо сделать для укрепления фронтовой дисциплины.

По вопросу дисциплины говорили многие. Верховный, прохаживаясь с трубкой мимо нас, молча слушал каждого. Не помню фамилию офицера, который, говоря о поднятии дисциплины, предложил внести в устав наказание. Сталин остановился около него и стал разъяснять, что одними наказаниями дисциплину не поднимешь. Воинская дисциплина нашей армии основывается прежде всего на высокой сознательности и на политическом воспитании воинов.

В общем после обеда пришлось основательно пошевелить мозгами. На каждое высказанное новое положение сыпались вопросы не только от Сталина, но и от членов Политбюро.

После перерыва перешли к обсуждению нового устава пехоты.

Когда беседа закончилась, все вышли в приемную, а Короткова и Булганина товарищ Сталин задержал. О чем он там с ними говорил, не знаю.

За окном была уже ночь, и часы показывали половину десятого, когда вышел генерал Коротков.

Так закончил свое повествование Яков Иванович.

* * *

А получилось так. Сталин подозвал генерала Короткова к своему столу, еще раз спросил его о службе, что-то записал в маленькую книжечку и отпустил. После, когда ушел генерал Коротков, Иосиф Виссарионович выразил Николаю Александровичу восхищение офицерами, оставившими его кабинет, и, обращаясь к членам Политбюро, сказал, что следовало бы комбригу и полковникам присвоить звание генералов, а генералу Короткову дать генерал-лейтенанта и назначить на армию.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

О присвоении генеральского звания Яков Иванович узнал необычно. Это было на другой день его приезда с КП фронта, утром, когда он вернулся из полка Карпова, где ночью проводился поиск, который закончился безуспешно. Это основательно омрачило Якова Ивановича, и всю дорогу его не покидала мучительная мысль, в чем же причина? Хотя причина была одна: гитлеровцы как никогда бдительно несли службу наблюдения.

Усталый, он вошел в землянку и решил сразу же лечь в постель и хотя бы часок поспать, но у порога застыл: на столе красовался вставленный в снарядную гильзу букет, искусно составленный из золотистых веток дуба и красных гроздьев рябины.

– Александр Никифорович! По какому это случаю? – выразил удивление Железнов.

– Не знаю, – пожал плечами Никитушкин. – Майя-телеграфистка принесла. Под гильзой ее записочка.

– Записочка? – еще более удивился Яков Иванович и, взяв ее, подошел поближе к лампочке. «Товарищ комдив! Я приняла сверху весьма приятное для вас сообщение. Желая до вашего приезда сохранить в тайне, я никому об этом не говорила. Как приедете, позвоните. М.Волгина».

Железнов взял телефонную трубку.

– Майя? Здравствуйте! Что за сообщение?

В ответ последовало:

– Сейчас принесу. – И трубка замолкла.

Вскоре в землянку вошла Майя.

– Поздравляю вас, – обратилась она к Железнову.

– С чем, Майя?

– Разрешите вас, товарищ комдив, ради такого случая назвать по имени и отчеству? – и тут, не дождавшись ответа, промолвила: – Дорогой Яков Иванович, поздравляю вас с присвоением вам звания генерал-майора!.. Вот вам и поздравления Военных Советов фронта и армии, – протянула она телеграмму, а затем и руку.

Это неожиданное сообщение до глубины души тронуло Якова Ивановича, и он не выпускал руку Майи до тех пор, пока не прочел первую телеграмму, а потом, прочтя, поцеловал девушку по-отцовски в щеку. Но получилось так, что Майя сама коснулась губами его щеки и поцеловала. Поцеловала и, словно обжегшись, зарделась вся ярким румянцем. Никитушкин тоже поздравил комдива и с солдатской приверженностью потряс его руку.

Майя вытянулась в струнку:

– Разрешите идти, товарищ генерал?

– Подождите! – задержал ее Яков Иванович. – Милые вы девушки, – и тут же достал из чемодана коробку конфет, купленную вчера на КП фронта. – Примите, Майя, в знак моей признательности за добрую весть.

* * *

Весь день шли поздравления. А вечером у Валентиновой собрались боевые друзья Якова Ивановича и за столом, сервированным Ириной Сергеевной – на что она была большая мастерица, – «обмыли» по-фронтовому генеральское звание комдива.

То же самое произошло и в землянке Николая Кочетова. Правда, здесь было попроще, но зато «покрепче». Старшина для этого случая «кое-что» нашел в резерве и кроме того еще позаимствовал в тылу у друзей.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

С той поры как пришла весть о гибели жены, Фому Сергеевича словно подменили. На людях он старался держаться молодцом, даже пробовал улыбаться. Но стоило невзначай застать его в одиночестве, и сразу перед вами вставал совершенно другой человек – поникший, ко всему безразличный, с обращенным внутрь себя взглядом. Именно таким увидела Ирина Сергеевна полковника, когда он сидел на чурбаке у своей землянки.

– Что с вами, Фома Сергеевич? Не заболели ли часом? – вместо приветствия спросила Ирина Сергеевна. И чтобы вывести его из подавленного состояния, энергично потрясла бумажкой. – А у меня радостная весть!

– Радостная весть? – Фома Сергеевич попробовал улыбнуться и протянул за бумажкой руку, но Валентинова зажала ее в кулаке.

– Не здесь. К тому же вы насквозь промокли, – провела она ладонью по рукаву его шинели. – Сейчас же в землянку, товарищ комиссар!

– Вы тоже не суше, – и Хватов, приподняв палатку, заменявшую собой дверь, пригласил Валентинову заходить.

– Мой плащ никакой дождь не прошибает. Трофейный! – и для убедительности Ирина Сергеевна откинула полу и по сухой изнанке сильно хлопнула ладонью. – Видали? Так-то! – и, спускаясь в землянку, спросила: – С передовой?

– Да, с передовой, – соврал Фома Сергеевич, зажигая светильник – гильзу от сорокапятки. После, вешая шинель на рогульку, спросил: – Ну, что за новость?

– Из армии самолет пришел с новенькими ручными пулеметами и минометами – подарок ленинградцев. На одном ящике написано: «Лично полковнику Железнову Якову Ивановичу». Член Военного Совета – он присутствовал при разгрузке – сказал, чтобы командование дивизии об этом подарке довело до всего личного состава дивизии, и пусть сами бойцы решают, чем отблагодарить ленинградцев.

Лицо Фомы Сергеевича наконец просветлело, и он крепко пожал руку Ирины Сергеевны.

– А письма?

– Есть. Член Военного Совета сказал, что в каждом ящике лежит по письму от рабочих.

– Пошли! – и Фома Сергеевич схватился было за шинель, но Ирина Сергеевна удержала его.

– Куда? Дождь же. Да и надо доложить комдиву. – Не теряя времени, она тут же крутанула ручку телефона: – Тася. Две двойки. Яков Иванович? Валентинова. Звоню от Фомы Сергеевича. Я только что с аэродрома…

Но тут Фома Сергеевич взял телефонную трубку и досказал все остальное, закончив словами:

– Предлагаю сейчас же поехать с Ириной Сергеевной на склад и там все это распределить по полкам. Согласен? Тогда едем!

Но как только Фома Сергеевич положил трубку, Ирина Сергеевна незамедлительно взяла ее и, укоризненно глядя на комиссара, снова вызвала Железнова:

– Это я, Яков Иванович, Валентинова. Фома Сергеевич никуда ехать не может. У него шинель – хоть выжми. Сейчас я распоряжусь, чтобы ему принесли сухую шинель, и только тогда мы сможем двинуться к вам… – На этих словах Ирина Сергеевна замолчала и лишь односложно отвечала в трубку: «Ясно! Хорошо! Все поняла!..» Потом повернулась к комиссару: – Он сам сюда придет и принесет шинель.

Фома Сергеевич оперся спиной о стенку, задумался, и его лицо снова помрачнело, а лежащие на столике руки сами собой сжались в кулаки.

Ирина Сергеевна тяжело вздохнула, положила еще не согревшуюся ладонь на его руку:

– Такое горе, Фома Сергеевич, я сама пережила. Тяжело. Имеешь семью, любящего мужа – и вдруг одна-одинешенька, как перст. Страшно… И я понимаю, как вам, дорогой, тяжело. Мужайтесь. Прогоним фашистов, найдете дочурку, и она вам многое заполнит…

– Спасибо, милая женщина! – проронил Фома Сергеевич, сжимая в своих горячих ладонях ее руку. И тут же, пряча заблестевшие слезами глаза, отвернулся в угол. – Простите за слабость. Так наболело, что каждое теплое слово берет за душу… Стоит закрыть глаза, как в голову лезут всякие кошмары. То ужас расстрела. Даже слышу ее крик. А то вижу дочурку в руках озверевшего фашиста… И в этот момент меня охватывает такая жгучая ненависть, что, кажется, схватил бы гранаты, – Фома Сергеевич сжал кулаки, – и ринулся бы в самое пекло боя.

– Возьмите себя, Фома Сергеевич, в руки! Верьте, что с Наташей все будет хорошо. Верьте! Вера – это великое дело. Вот, например, я верю, что найду своих ребят… – Но тут голос Ирины Сергеевны дрогнул, и она чуть было не разрыдалась. Но в этот момент послышались шлепающие шаги, тут же распахнулась палатка, и с порога Железнов протянул Хватову сухой брезентовый плащ.

– Пошли. Машина в балке, – и, глядя на Валентинову, усмехнулся, – рядом с вашей «Антилопой».

Кидаясь из стороны в сторону и далеко разбрасывая грязь, мчались по разбитой дороге два «газика» на Подсосонье. Лес, начиная от этого селения, далеко вглубь был сплошь забит конницей корпуса генерала Доватора, которым теперь командовал старый конармеец генерал Крюков. В лесу «газики» значительно сбавили скорость и до Мякотина тащились, пугая лошадей, почти час. Здесь Валентинова занимала под свой «штаб» уцелевшую избу, что у самой опушки. Но она у избы не остановилась, а повела командование в лес, где прятались парк и склады дивизии.

– Вот, дорогие товарищи, – Ирина Сергеевна показала на штабель ящиков и череду зеленых минометных опорных плит, венчавшую штабель снизу, – образец подвига непокоренного Ленинграда. Смотрю на эти ящики и дивлюсь – какая могучая сила у нашего народа! В огненном кольце врага, в голод и холод, они еще куют оружие. Восхитительно!

В конце штабеля Валентинова остановилась и перевернула верхний, небольшой по сравнению с остальными ящик адресной стороной к себе, где четко было написано: «Западный фронт. Лично полковнику Железнову Якову Ивановичу».

Ирина Сергеевна скомандовала подошедшим красноармейцам снять этот ящик. Но Яков Иванович снял его сам и сам же вскрыл. В ящике, блестя обильной смазкой, лежали новенькие ручной пулемет и ствол миномета. На ложе пулемета поблескивала медная планочка с надписью. Поверх этого пулемета лежал желтый конверт, а в нем письмо. И Яков Иванович, не без волнения, прочел его вслух:

– «Здравствуй, дорогой Яша! Горжусь тобою. Обнимаю и целую тебя. В конце лета я получил от Нины из Княжина письмо. Из него узнал, что ты на Западном фронте и участвовал в битве под Москвой. Разгром врага под Москвой – это чудо! Чудо единства народа и партии! Восхищены подвигами Красной Армии. Посылаем целый самолет пулеметов и минометов, изготовленных руками наших рабочих. В своем письме к командованию мы просили, чтобы часть этого оружия дали и твоей дивизии. Один пулемет и один миномет собрал я сам с помощью друзей – старых коммунистов – и посылаю тебе лично. А ты вручи их самым лучшим боевым расчетам. Пусть они этим оружием громят ненавистного врага. Что касается меня, то я, Яша, наперекор старческим недугам, возглавляю завод, работающий на оборону. Ваша победа под Москвой вдохновляет нас на трудовые подвиги. Мы, Яша, так же, как и осенью девятнадцатого года – это ты хорошо помнишь, – самоотверженно трудимся с противогазом на плече и винтовкой у станка. И верим, что недалек тот час, когда славная Красная Армия прорвет блокаду и наш родной Ленинград снова станет свободным. Шлем тебе и воинам твоего соединения горячий рабочий привет! И желаем всем вам боевого успеха в сражениях с немецко-фашистскими захватчиками.

Всего тебе хорошего в боевых делах и в жизни!

Илья Семенов».

Закончив читать, Яков Иванович промолвил:

– Какой человек! Глыба!

– А кто он тебе? – заинтересовался Хватов.

– По родству – никто, а по душе – родной. Старый коммунист, коренной питерский рабочий. Ему сейчас, наверное, – Яков Иванович напряг память, – так лет шестьдесят шесть – шестьдесят семь… Мой духовный наставник. Еще при царе он увлек меня на революционный путь. Это один из тех, кто отдал всего себя партии и народу, солдат старой большевистской гвардии…

Все, находившиеся здесь у штабеля, стояли молча, словно завороженные. Пожилой, с гусарскими усами красноармеец не чувствовал даже, что его пальцы больно жжет догорающая цигарка.

– Вот какие люди, а? – глядел он на Железнова. – Там, небось, и жрать-то нечего, и от холода стынут, а куют оружие. Эх, фашист проклятущий, что наделал… Товарищ комдив, разрешите обратиться. Хлебушко им, блокадникам, хоть дают?

Железнов ответил:

– А вот прикинь. Нам дают два фунта хлеба, а им – рабочим – полфунта, а населению – совсем восьмушку. И все же они куют оружие и славно куют. Вот так.

– Страшно подумать, товарищ полковник… – нахмурился солдат. – А нельзя ли им помочь нашим пайком? А? Например, поубавить нам на четверть дневной рацион, так на неделю, и, глядишь, им незаметно два пайка.

– Конечно, можно, – вместо Железнова ответил Хватов. – Но для этого, товарищ Галуза, надо красноармейское согласие.

– Да разве кто из нас откажет? Ты, ты, ты откажешь? – тыча пальцем, спрашивал Галуза стоящих рядом с ним красноармейцев. Те в один голос ответили: «Конечно, нет». – Вот видите? Все как один! – Затем Галуза подошел к подарку комдива. – Дайте мне этот пулемет, показывая его бойцам, я целый полк сагитирую. Этот пулемет сильнее всякого слова.

– Спасибо, товарищ Галуза! Большое спасибо! – Хватов потряс руку бойца. – Будет хорошо, если напишете обращение к воинам дивизии. В этом я вам помогу. Согласны? Мы его поместим на первой странице нашей газеты. – Галуза утвердительно кивнул головой. – Вот и хорошо. Тогда идите к себе, побеседуйте с товарищами. Подумайте, что написать, а немного попозже я зайду к вам.

Бойцы ушли.

Дождь стих, и Ирина Сергеевна повела Железнова и Хватова прямой тропкой к своему дому. Там, скинув плащи, Железнов и Хватов разместились за большим крестьянским столом, освещенным ярким светом электрической лампочки.

Начали решать, как лучше распределить дар ленинградских рабочих. А в это время «солдатский вестник» уже распространял новость о подарке по дивизии.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Эта новость долетела и до Еремина. (Он после госпиталя, куда попал «по простуде», сумел устроиться в выгодной точке – на одной из промежуточных полевых военных почт армии.) В благородном ответе воинов ленинградцам он увидел еще одну лазейку приблизить некоторых своих людей к политотделам, а там, возможно, и продвинуть их поближе к штабам дивизий. Одного он наметил сразу – Куделина. Тот, получив со знакомым почерком письмо-треугольничек, выхлопотал у младшего лейтенанта Подопригоры (он теперь был командиром роты вместо ушедшего на курсы Кочетова) разрешение во второй эшелон – в лавку военторга, откуда на попутной машине быстро добрался до почты. Там они «случайно» встретились, и Еремин нагрузил Куделина двумя тюками только что привезенных им газет и повел огородами в другую хату – сортировку.

– Ты должен стать, – наставлял по дороге Еремин, – самым активным организатором за отправку пайка ленинградцам. Неплохо, если предложить увеличить норму. Предложи свою кандидатуру комиссару для этой агитации в других ротах, батальонах.

Куделин вытаращил глаза:

– С агитацией у меня не получится. Пробовал – не от души. Да и язык не тот…

Воцарилось молчание.

– Не получится, язык не тот, – передразнил его Еремин. – Должно получиться. – И сунул Куделину бумагу. – Это статья «От всего сердца» – о благородном поступке воинов. Перепиши и сразу пошли в дивизионную газету. – Затем оглянулся и, убедившись, что на них никто не смотрит, спросил: – Где дивизия? Какое намерение начальства?

– Дивизия вышла на Вазузу. А что думает командование – не знаю.

– Мелковат ты, Куделин, для нашей работы. Толка не вижу, – сплюнул Еремин.

Это задело Куделина за живое.

– Прикажите взорвать артсклад – взорву. Комдива аль комиссара укокошить – в два счета укокошу.

– Дурак! – скрипнул зубами Еремин. – Ты мне нужен для разведки, а не для диверсии. – Он взглядом удава смотрел на Игната. – В воскресенье от тебя жду письма. В него ты вложишь заявление начальнику нашей почты на розыск денежного перевода. Вот тебе его текст. – Еремин протянул бумагу. – Обратный адрес – своей части, твоя фамилия – Груздев. А вместо инициалов поставишь буквы, обозначающие время: буква имени – день, а буква отчества – часы форсирования Вазузы. Понял?

– Понял, – придавленно ответил Игнат.

– Тогда пошли, – и Еремин помог Куделину поднять на плечо связанные между собою тюки.

Эстафета «солдатского вестника» вначале облетела тылы дивизии и КП, потом перекинулась к доваторовцам и к ужину докатилась в полки. Там раздатчики пищи, конечно же, с изрядными добавлениями рассказывали и о подарке ленинградцев, и о их голодной жизни, и даже о том, как «способствовали» самолету сесть.

Один из рассказчиков в роте Подопригоры – красноармеец Сеня Бесфамильный, в шутку прозванный друзьями «Заводной», в прошлом беспризорник, так красочно развернул картину посадки самолета, что слушавшие его чуть не забыли про еду. Но тут Куделин, которому уж очень хотелось встрять в этот разговор, выразил сомнение:

– Ну-у? И даже выложил «Т»?

– Вот те и ну! – передразнил его Сеня. – Лопай вот кашу и не перебивай! За что купил, за то и продаю. Сам шеф-повар видел, как самолет кружил. И вот тут как тут усатый из роты охраны, ну тот самый, что шапку вот так носит. – Бесфамильный сдвинул свою ушанку набекрень… – Башка-мужик! Голова – ума палата. Смекнул в чем дело и раз с плеч вещмешок. Вытянул оттуда подштанники, расправил и бах их на землю. Потом вытащил полотенце и разостлал его поперек гашника. Вот тебе и «Т»! А после нацепил на штык носовой платок и стал им по-морскому сигналить.

– По-морскому? – хохотнул кто-то в темном углу.

– Тише ты! – шикнул молодой красноармеец, сидевший на нарах около термоса. – Веришь не веришь, а врать не мешай.

– Чего? – вспылил Сеня. – Вот как поварешкой тресну, так зараз язык проглотишь. Он из морской пехоты к нам попал и азбуку Морзе на все пять знает. А она, друг мой Заваляшка, для всех одинакова – точка – тире, точка – тире.

– А ты-то ее знаешь? – насмешливо спросил Куделин.

Это уж было слишком. Сеня вскипел и черпаком поварешки отбарабанил что-то по стойке, подпиравшей вход.

– Слышали?

Землянка хором ответила:

– Слышали!

– Хорошо? – Сеня провел пальцем под носом и с хитрецой смотрел на Игната. – А что это значит? Не знаешь? Эх ты, вояка! А это значит, – и Сеня, отстукав первую фразу, пояснил: – Дураку, чтобы понять важность происходящего, всегда разума не хватает. – Землянку потряс хохот. – А теперь отвечаю по существу вопроса. Азбуку Морзе, как вы видите, я знаю. Для тебя, Игнат Куделин, изучить ее, конечно, не по мозгам. Так вот, самолет приземлился, из него еле вышел – в чем только душа держится – рабочий – ленинградец…

– Закачало? – На рассказчика серьезно смотрел Степан Айтаркин.

– Не закачало, а с голодухи! Там, в Ленинграде-то, не такой харч, какой нам матушка-Родина дает, а всего-ничего, да еще восьмушка эрзац-хлеба. По-нашему, значит, пятьдесят грамм! С такого харча не только закачаешься, а часом и в ящик спружинить можешь.

– Ну уж и пятьдесят. Ты что-то, Сеня, загнул, – перебил его пожилой красноармеец. – Може, населению, неработающим, а рабочему классу? От такого рациона и за неделю капут.

– Возможно, Никифор Петрович, ты и прав. Но одно ясно, живут ленинградцы смертельно голодно. Даже страшно подумать. А они еще и воюют, и на оборону работают… Так вот этот-то ленинградец и привез нам в подарок ими сделанные пулеметы и минометы. Солдатики из караульной роты завели его и летчиков к себе в землянку, сварганили на скорую руку кашу погуще, да и по чарочке. – Сеня лукаво улыбнулся и щелкнул себе по воротнику. – Потом все в один раз разгрузили самолет. А после разгрузки опять в землянку и снова накормили, уже более плотным харчем и опять с чарочкой.

– Здорово в караульной живут, коль у них, в затишье, такой запас сердешной, – прогнусавил с полным ртом каши бородач.

– Надо полагать, у них справный старшина, – ответил Сеня. – Так вот за обедом они решили отблагодарить ленинградцев и загрузить самолет своим красноармейским пайком…

– А мы что – не можем? – соскочил с нар Степа.

– А это зависит от вас, – подхватил Сеня. – Как решите, так и будет. А когда я буду на кухне, передам ваше решение начпроду и попрошу его наш паек погрузить в самолет.

Землянка зашумела:

– Конечно!

– Правильно!

– Какой может быть разговор!

– Я предлагаю полтора пайка! – выкликнул Куделин. Он давно собирался «отличиться», да ему все мешали. Теперь же подобрал момент. В душе теплилась надежда, что кое-кто станет отнекиваться, а он, Куделин, будет настаивать на своем и тем самым выделится из остальной массы, и начальству это станет известно. Да не тут-то было. Землянка без колебаний его поддержала.

Куделин, моя котелок, косил глазами на Семена и думал: «Здорово у него получилось. Вот бы мне так!» И он спросил его:

– Это тебе комиссар поручил?

Сеня от удивления вытаращил глаза:

– Зачем же? Я сам.

* * *

Когда Железнов и Хватов вернулись к себе, в их землянках беспрерывно зуммерили телефоны. Звонили командиры и комиссары частей, сообщали, что из рот и батарей поступают заявления об отчислении двух– и трехдневного пайка для ленинградцев. И красноармейцы просят их подарок и письма отправить этим же самолетом.

– Слыхал, Фома Сергеевич? – связался Железнов с Хватовым. – Мы-то с тобой ломали голову, как бы все сделать политичнее и доходчивей, а солдаты сами, без нас, все просто и толково решили. Это, дорогой комиссар, до глубины души меня трогает…

– Меня тоже, – ответил Хватов.

– Прикажи редактору все это учесть, и пусть в газете дает передовицу, а для красноармейских сообщений – целую полосу. Да пусть часть писем и корреспонденций пошлет в «Красноармейскую правду».

– Могу обрадовать. Я уже получил первую весточку – корреспонденцию красноармейца Куделина, называется «От всего сердца». И есть от сердца очень много других.

Не только дивизионные газеты, но и «Красноармейскую правду» захлестнул поток красноармейских статей и простых писем, с солдатской добротой раскрывающих благородное дело воинов дивизии Железнова. С быстротой молнии эта весть разнеслась по всему Западному фронту, и вслед за самолетом, загруженным на обратный рейс солдатским пайком, фронтовым командованием было отправлено ленинградцам к «дороге жизни» на Ладожском озере несколько эшелонов с пайком, отчисленным воинами Западного фронта.

С самолетом Яков Иванович послал Илье Семеновичу посылку, вложив туда сухари, сахар, консервы, несколько кусков копченой колбасы, две буханки хлеба и две бутылки «Московской». Поверх всего этого положил письмо, а на этикетках бутылок написал: «На доброе здоровье, дорогой мой старина!»

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Андрей Александрович Жданов вернулся с передовой рано утром и направился прямо к себе в штаб фронта. Здесь, в приемной, несмотря на ранний час, сидело около стола порученца двое штатских.

– Здравствуйте, товарищи! – Андрей Александрович их знал (один из них Георгий Борисович Киселев, парторг завода, где директором И.С.Семенов, а другой – Филипп Иванович Звонарев – старый рабочий, бригадир сборочного цеха).

– Что это вы ни свет ни заря? Заходите, – отворил Андрей Александрович дверь в кабинет. – Что-нибудь случилось?

– Да, Андрей Александрович, случилось, – сокрушенно качнул головой Киселев. – Илья Семенович сбежал.

– Как сбежал? Куда?

– Известно куда – на завод. Прямо в больничном пришел, – повествовал Звонарев.

– В халате? – встревожился Андрей Александрович, вспоминая пронзительный ветер.

– Нет, в пальто. Там, в госпитале-то, ведь их тепло одевают. Правда, ему верхнее не давали, так он в тихий час у товарища по койке «позаимствовал», – усмехнулся Звонарев. – Вызвали меня в кабинет директора. Смотрю – он. Я аж ахнул. А он как ни в чем не бывало: «Не пугайся, друже. Это я». Посоветуй, пожалуйста, что с ним делать-то?

– А вы мое письмо ему передали? – Жданов глядел на Киселева.

– В тот же день. Сам его отвез.

– Он читал?

– Читал.

– Ну и что?

– Что? Страшно и говорить, – поперхнулся Киселев. – Соскочил с кровати, да как трахнет кулаком по тумбочке. «Отставка?! На пенсию?! Нет, дорогие мои, рано! Пока враг на нашей земле, со своего поста не уйду. Я совершенно здоров. Вези меня домой, и никаких гвоздей!»

Тут, на мое счастье, пришла его дочь Лидия, так он немного поутих. Даже спросил, отправили ли мы подарки Западному фронту. И так потихоньку, постепенно Лидия, в конце концов, уговорила его.

– Уговорила! – съязвил Филипп Иванович. – А он на другой же день и на завод. Посмотрели бы вы на него, Андрей Александрович, мощи одни. А еще хорохорится. Вот вы ему кое-что из харчишек присылаете, а разве он их ест? Боже упаси! Все в ящик – такой у него на кухне у буфета стоит – прячет для внучат. Внучатами он себя в могилу вгонит. Лидия Ильинична его и просит, и ругает, и молит, и ребят-то своих журит, а он все равно свое: мол, мы что? Уходящее поколение, а их надо беречь. Ведь им коммунизм строить… Я, Андрей Александрович, вот что придумал: его надо немедленно эвакуировать куда-нибудь подальше, где хлебнее. А это сделать можете только вы.

– Эвакуировать? – задумался Андрей Александрович. – Пожалуй, вы правы. – И взглянул на порученца, давно порывавшегося что-то доложить. – Что у вас?

– Из Москвы вернулся наш самолет, полностью загруженный красноармейским пайком – подарок воинов Западного фронта…

– Красноармейским пайком? – Андрей Александрович выразил удивление.

– А это вот оттуда почта, – порученец протянул Жданову целую горку солдатских треугольников, поверх которых лежало письмо Военного Совета Западного фронта. Андрей Александрович тут же прочел его.

– Волнующее послание, – потряс он этим письмом. – Воины всего огромного Западного фронта отчислили нам, ленинградцам, свой паек. Исключительно! Понимаете ли, друзья, что это значит? Это удесятерит наши силы. – И Жданов отдал письмо Военсовета порученцу. – Сейчас же перепечатайте и копию передайте в газету… Постойте, – Андрей Александрович остановил порученца и стал вслух читать письмо, подписанное Железновым и Хватовым.

– Хорошо написано, – глубоко вздохнул Филипп Иванович, – аж горло перехватило. А как Илья Семенович будет рад. Ведь он сам, собственными руками, в одной смене со мной пулеметы собирал. И на одном из них медную дощечку прикрепил с надписью «Защитникам Москвы от старой гвардии коммунистов города Ленинграда». Откровенно говоря, я его не раз из цеха выпроваживал. Вы же, Илья Семенович, директор, говорю, и ваше дело руководить, да и здоровьишко уже не то. А он мне в ответ: «Ленин председателем Совнаркома был, да и то на субботнике бревна таскал. Я, дорогой Филипп Иванович, тоже, как и ты, хочу, чтобы мною собранные пулемет и миномет не одну бы фашистскую башку раскроили!»

Вот он какой неуемный.

– Говоришь, неуемный? – повторил Андрей Александрович и решил сейчас же написать Илье. Семеновичу вразумительное письмо. Он даже взял авторучку, но, немного подумав, вдруг надел на ее перо колпачок и уставился на Звонарева. – А знаете что? Едемте на завод. Кстати, у меня там дело есть. – И скомандовал порученцу: – Машину!

Илью Семеновича застали в снарядном цехе, где он бурно выражал свое недовольство за невыполнение дневного задания.

– Здравствуйте, Илья Семенович! – Андрей Александрович пожал ему руку и, поздоровавшись со всеми здесь стоявшими, повел его в сторону застекленной конторы. – Как же это так, дорогой мой?..

Поднимаясь по ступенькам, Илья Семенович отвечал, еле переводя дух:

– Не могу лежать хворым, когда такое на заводе творится. Больница для меня, Андрей Александрович, гроб!

– А здесь тебе тоже гроб, да еще с музыкой, – перебил его Жданов. – Хрипишь-то, словно мех кузнечный. Садись-ка, – указал он на стул.

– Что вы, Андрей Александрович, да я совершенно здоров. Черта еще сворочу. – И Илья Семенович для доказательства сильно сжал пальцы в кулак.

– Нет, не своротишь. Пойми, ты болен. Посмотри на себя в зеркало – испугаешься. К тому же есть решение бюро направить тебя в отпуск. В любое по твоему усмотрению место, чтобы там ты поправился, набрался сил и здоровья…

– Сейчас в отпуск? – сорвался со стула Илья Семенович. – Сейчас, когда от Белого до Черного моря полыхает война, когда мой родной город в блокаде? Да это же дезертирство!.. – Но тут у него перехватило дух. И уже тяжело дыша, продолжал: – На все согласен – недельку дома или даже в госпитале, только не это. Не могу…

– Сядь! – Андрей Александрович подхватил его под руку и посадил на стул. – Успокойся, – подал ему стакан с водой. – Сердце?

Илья Семенович только глазами сказал: «Да». Жданов взял стул и сел рядом с ним.

– Илья Семенович! Ты же разумный человек и должен понять, что работать сейчас тебе нельзя. Смотри, руки-то, словно вибратор, трясутся. Ведь еще одно такое волнение, и – конец… А ты партии, стране нужен. Поверь мне, очень нужен… Ну как?

– Я все, Андрей Александрович, понимаю. Сам вижу, что силы не те, сдают. Но завод. Как завод-то?..

– Завод, Илья Семенович, не уйдет.

Илья Семенович уронил голову на ладонь и, потирая лоб, молчал, затем грустно промолвил:

– Дайте мне время, Андрей Александрович, подумать.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вечерело. Давно прогудел заводской гудок, а Нина Николаевна все не приходила. Аграфена Игнатьевна волновалась. Она протопала к печке, отодвинула заслонку, пощупала чугунки и с горечью покачала головой – все остыло. Стала щепать на растопку лучину. Но тут послышались шаги. Вошел Назар.

– Замерзли, небось?

– Что вы, мать моя! Сибиряки разве мерзнут? А где Нина Николаевна?

– Не знаю. Вот уже третий час жду. Поезд-то, видать, опоздал. А вы раздевайтесь. Придет.

– Вы что, кого-нибудь ждете? – вешая полупальто на гвоздь, поинтересовался Назар.

– Ждем. Из Ленинграда Илью Семеновича. Шапыра его кличка-то.

– Кому из вас он сродни?

– Да никому. Так, по нашей жизни родной наш старый большевик. При царе в Питере в забастовках и в разных там стачках участвовал. В тюрьмах сидел. Вообще много чего на своем веку испытал. А после – в революциях, комиссаром в гражданской войне был. С ним и наш Яша и в стачках и в революциях участвовал и воевал. А теперь вот горя в ленинградской блокаде хлебнул и, конечно, не выдержал, свалился. Года, дорогой мой, года. Как ни храбрись, организм сдает. Так он в письме написал, что Цека после отдыха – под Москвой он отдыхал – сюда направил. Вот он и едет к нам вместе с дочкой и внучатами.

– Тогда, Аграфена Игнатьевна, мне не след здесь оставаться. Вам уж будет не до меня.

И как Аграфена Игнатьевна ни уговаривала Назара, тот все же направился к порогу. Но в этот момент к крыльцу подъехала подвода, послышались голоса.

– Сюда, сюда, Илья Семенович, – говорила Нина Николаевна. – Лидуша, постой здесь с ребятами. Я сейчас дверь открою, и будет светло, – и тут же прозвучало: – Мама! Открой!

– А вы собирались уходить, – Аграфена Игнатьевна раскрыла дверь: – Боже мой, Илья Семенович! Родной ты мой, – всплеснула она руками… А когда запыхавшийся Семенов вошел в горницу, Аграфена Игнатьевна обняла его и разрыдалась.

– Мама! Ты это чего? Иди встречай Лиду и ребят.

Но Аграфена Игнатьевна, причитая и плача, не слышала этих слов дочери.

– Проходи, дорогой мой, раздевайся… Прости ты меня, старую… – Она сняла с головы Ильи Семеновича шапку, шубу, схватила конец шарфа и потянула его.

– Аграфена Игнатьевна! Голубушка! Постой! Задушишь, – взмолился Илья Семенович и сам размотал шарф, передав его Аграфене Игнатьевне, затем, потирая озябшие руки, направился к незнакомому ему человеку, что стоял в дверях второй половины. Первая половина заполнилась давно не звучавшими здесь детскими голосами: у порога Лидия Ильинична и Нина Николаевна раздевали внучат Ильи Семеновича.

– Знакомьтесь, дядя Илья. – Нина Николаевна протянула руку в сторону Русских, который уже порывался уйти. – Назар Иванович, хозяин нашего дома. Это он нас, бездомных, приютил. – И стала расстегивать пальто Назара. – Не упрямьтесь, Назар Иванович. Раздевайтесь. Теперь вам уходить просто нельзя.

– Да, да, Назар Иванович, оставайтесь. Хотя я только гость, но в этой семье свой человек. Прошу вас, – и Илья Семенович тоже взялся за пуговицу его пальто. Русских сдался. – Мне о вас и вашей благородной семье много хорошего писала Нина. Я очень рад с вами познакомиться. – И он пригласил Назара к столу, уже накрытому заботливой рукой Аграфены Игнатьевны. – Прежде чем сесть за трапезу, я хочу порадовать наших женщин. – Илья Семенович крикнул: – Лидуша! – Та внесла чемодан и поставила его около Нины Николаевны. Илья Семенович распахнул чемодан, извлек из него солдатские треугольнички-письма и вручил их Нине, а затем двинул чемодан – как бы говоря: это вам.

Нина, взглянув на письма, радостно воскликнула:

– Мама! От Яши. – И еще более восторженно: – Боже мой, и от Верушки! – и, забыв про чемодан, стала читать их вслух – в первую очередь письмо Веры.

С другой половины донесся басистый голос Русских:

– Да как же просто так? Да для такого случая по нашему обычаю всю родню созывают. – И Назар двинулся к двери.

– Назар Иванович, не надо, – преградила ему путь Аграфена Игнатьевна. – Сидите и ни о места! Я сама. – И она мгновенно набросила на себя кацавейку, платок и тут же скрылась за дверью.

Илья Семенович взял Назара под руку, пригласил его за стол и сам сел против него.

– В ваших краях я бывал в десятых годах в ссылке. Так что ваши места и людей хорошо знаю. Прекрасный здесь народ. Нина Николаевна, скажите по совести, не правда ли?

– Замечательный, – подтвердила Нина Николаевна, обнося стол хлебом. – А как вас Яша нашел? – спросила она Илью Семеновича.

– Очень просто. Заботами Андрея Александровича Жданова я оказался в самом лучшем госпитале Западного фронта под Москвой, в бывшем санатории «Барвиха». Зная, что на этом фронте воюет Яков, я стал искать среди раненых его сослуживцев. Нашел. У них узнал адрес и написал ему письмо. И вот однажды после обеда ко мне в палату входит генерал. Ба! Да это Яков! Расцеловались, сели за стол – он с собой кое-что привез, – хитровато подмигнул Илья Семенович. – Выпили втихую по чарочке. И за разговорами просидели до самого ужина. Вскоре пришло твое, Нина, письмо. Да такое боевое, что аж за сердце взяло. Читаю и диву даюсь – генеральша и работает на станке? Читаю дальше – «…на новом заводе, в Сибири…». И вот тут я вспомнил ваши края. Представил себе все трудности нового завода и, зная, что меня теперь в Ленинград не вернут, как вышел из госпиталя, сразу – в Цека. Попросил, чтобы направили меня сюда, на ваш завод.

– А как здоровье-то? Сможете ли? – с состраданием смотрела на него Нина Николаевна. Илья Семенович в сравнении с рослым, широкоплечим, пышущим здоровьем Назаром выглядел старик-стариком, сплошь седой. На землисто-бледном лице резко отражалось все пережитое в блокаде – и холод, и голод, и война. «Не такой был дядя Илья, уже не тот», – подумала она. Надбровие, нос, подбородок остро выдавались, щеки впали, а острый кадык беспрерывно ходил вверх и вниз под отложным воротником гимнастерки. Только глаза по-прежнему искрились неугасимым огоньком из-под густых седых бровей.

– Ну, вот и мы! – еще в дверях известила Аграфена Игнатьевна. За ней вошла вся семья Русских. На столе сразу же появились – и сибирская водочка, и смородиновая настойка, и забористый квас, и вся та закуска, без которой выпить нельзя. Правда, за водочкой Назар еще раз направил невестку, рассказав ей, где у него «заначка» запрятана.

За столом полились расспросы о войне, о жизни в Ленинграде, о блокаде. Каждое повествование Ильи Семеновича вызывало неподдельное удивление, как это только ленинградцы в таком огневом аду, в голоде и холоде работают!

– Русский человек, Илья Семенович, сила! – потряс кулачищем Назар.

– Богатырская сила, Назар Иванович, – подтвердил Илья Семенович, – потому что он не только русский, а еще и советский человек! И у него, дорогой мой сибиряк, душа большая, благородная и в то же время для врага – яростная.

– Воистину вы, Илья Семенович, говорите. То же самое и вот этому дитятке долблю. – Жена Назара Пелагея Гавриловна сверлила взглядом сына, сидевшего против нее. – У меня их, Семеныч, семеро и четверо зятьев, и все, кроме этого, на войне. Никитушка, так тот летчик, недавно домой приезжал на побывку, стало быть, после ранения. Смотри, – стучала она по лбу Кузьки, – развивай в себе это, как его? Запамятовала, – Пелагея Гавриловна вопрошающе глядела на Кузьму. – Ну? Как это?

Тот, недовольный, что мать затеяла этот разговор, глядя исподлобья, выдавил:

– Коммунистическое сознание.

– Вот, вот, коммунистическое сознание, – продолжала Пелагея Гавриловна, – а он и в ус не дует. Все братья-то коммунисты, он даже еще и не комсомол. А ведь ему в следующий набор в солдаты. И вот, дорогой Илья Семенович, как это я вспомню, так сердце будто камень давит. Война ведь. А куда он без этого сознания? Ни за понюх табака погибнуть может. Война-то беспощадна. На ней не только от пули, но и от дури погибнуть можно. Господи, царица небесная, и когда же все это кончится?.. – Перекрестилась Пелагея Гавриловна и потянула кончик платка к глазам.

– Буде, Пелагея, буде… – Назар строго посмотрел на жену. – Слезами фашиста не убьешь. А чтобы войну прикончить, надо врага бить! Бить сообча и насмерть! – И Назар потряс увесистыми кулаками. – А ты, мать моя, чуть чего – в слезы. Вот и Аграфену Игнатьевну расстроила.

Нина Николаевна встала, дипломатично увела и мать и Пелагею Гавриловну в первую половину. С разрешения отца ушел в сени и Кузьма, покурить. Сам Назар не курил и сыну не разрешал курить в доме.

– Я, Илья Семенович, – доверительно начал Назар, – надумал огромадное дело, аж страшно высказать. Боюсь, как бы вы не сочли Назара за брехуна. Меня еще дед учил: «Не давши слова, крепись, а коли дал, держись!» Я пока что своим односельчанам не говорю. Да и им, – Назар бросил суровый взор на Стешу, – строго-настрого приказал молчать.

– Молчим, молчим, – улыбнулась Стеша и прикрыла рот ладонью, с лукавинкой глядя на золовку Марфушу.

– Так вот. – Русских взял бутылку и хотел было налить, но Илья Семенович отодвинул стаканчик. – Раз так, то и я не буду. Так вот, дорогие мои, – Назар обвел всех взглядом, – я решил купить самолет…

– Купить самолет? – Илья Семенович с большим уважением посмотрел на старика.

– Сын у меня Никита – летчик. А я имею кое-какие деньги на сберкнижке. Для ребят собирал. Вот и хочу купить самолет и подарить его Красной Армии для моего Никиты. И пусть он на нем бьет проклятых фашистов.

Илья Семенович встал. Встала и Лидия Ильинична, а за нею и все, находившиеся за столом. Вошедший Кузьма застыл у перегородки.

Илья Семенович подошел к Русских и, задыхаясь от волнения, произнес:

– Вы, Назар Иванович, истинный русский советский человек. – Он обнял его и поцеловал. – Ради такого случая и я готов выпить. – И наполнил стаканчик Назара, чуть-чуть налил себе. – Поднимаю эту чарку за вас, Назар Иванович, и желаю, чтобы ваш Никита на своем самолете завершил победу в логове фашизма – Берлине!

– Мы тоже, дядя Илья, выпьем, – сказала Нина Николаевна и, подходя к столу, позвала Пелагею Гавриловну и мать, налила им настойки и тоже провозгласила тост:

– Я пью за жен и матерей воинов, которые вот этими руками помогают Родине ковать победу!

Когда выпили, Илья Семенович с добрым намерением помочь поинтересовался:

– Денег-то у вас хватит?

Назар замялся. Вместо него ответила Пелагея Гавриловна:

– Если последние портки продать, и то не только на самолет, но и на ломаный драндулет не соберет.

– Пелагея! Не гневи бога! – Русских строго поглядел на жену и после короткой паузы обратился к Илье Семеновичу: – Конечно, наличными не хватит. Но я хочу попросить Нину Николаевну пойти со мной к директору и секретарю парткома, чтобы они обратились к рабочим. Ведь с миру по нитке – глядишь, и самолет…

– Конечно, пойду, – Нина Николаевна поспешила ободрить Назара. – Да и сами к рабочим обратимся. Один наш цех на целый самолет соберет…

– Да нет, мне немного-то и надо, – перебил ее Русских.

– Вот у меня накопилось на книжке что-то около трех тысяч, – продолжала Нина Николаевна, – считайте, что все они ваши.

– И я помогу, – Илья Семенович стал рыться в карманах. – У меня есть аккредитивы, так что один из них – да вот он – ваш.

– Благодарствую, Илья Семенович. Зачем же? Нет, нет. – Русских отверг протянутый аккредитив. – Я у вас не возьму.

– Не бери, Назар, не бери! – вмешалась Пелагея Гавриловна.

– В таком важном деле я тоже хочу участвовать. Это же, Назар Иванович, не простое, а большущее дело, и в ваших местах, наверное, вы первый идете на такое?..

Нина Николаевна утвердительно кивнула головой.

– Ну вот. Так что бери завтра в колхозе подводу, поедем в сберкассу, там я меняю аккредитив и деньги отдаю тебе.

После долгих общих увещеваний Назар наконец согласился и, крепко обняв Илью Семеновича, поцеловал.

– Первый раз в жизни встретил я такого человека, как вы, – растроганно сказал он. – Пелагея, Марфа, Стеша, Кузьма! Кланяйтесь Илье Семеновичу. Да низко, до самой земли!..

Прощаясь с женщинами, Пелагея Гавриловна вдруг забеспокоилась:

– А где же вы все спать-то будете?

– На полатях, – ответила Нина Николаевна.

– На полатях? А на чем? Идемте спать к нам, – предложила Пелагея Гавриловна Илье Семеновичу и его дочери. Те отказались. Тогда она послала Марфу и Стешу домой, сказав им, чтобы принесли все то, что нужно для гостей, и рассказала, где и что взять.

Не успели Русских уйти, как в горницу ввалились, казалось, не Стеша с Марфой, а сами постели, только в их обувке. Проводя Русских, Железновы постелили постели. Потом собрались в первой половине вокруг кухонного стола и там разговорились.

И этой беседе не было бы конца, если бы не кончился в лампе керосин, который в Княжине был на вес золота.

– Ну, гости дорогие, пора ко сну! – скомандовала Аграфена Игнатьевна. Но прежде чем лечь, она пришла на кухню, сняла там с вешалки свой зимний кожух и, накрыв им ноги Ильи Семеновича, присела около него, чтобы поделиться о всем том, что наболело на душе.

– Я вот, Илья Семенович, уже давненько от сыночка Федюньки весточки не имею. Прямо-таки сердце изныло, как они там? Как внучата-то? Посмотрела я на ребят Лиды, и аж слезы горло сдавили. Ведь одни косточки. Наверное, и Федюнькины тоже такие, а то и хуже… Недавно мы опять им посылочку послали. Больше всего – сала, крупицы да сухарей. Здесь у нас с этим-то благополучно. Дойдет ли?

– Дойдет. Куда ей деться? – И Илья Семенович уронил голову на подушку.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В это время спал и Юра. Спал на дедовой печке в дедовой деревушке, затерявшейся среди дремучих лесов Смоленщины, и не слышал, как за столом при свете лучины, сидя друг против друга, беседовали дед Гребенюк и посланец «Дяди Вани», за голову которого гитлеровцы объявили вознаграждение – 10 000 марок.

– В Слободке, – говорил гость, – забрали всех трудоспособных и угнали кого в Германию, а кого на окопные работы. Стариков же и детей выгнали из деревни на все четыре стороны. Иди куда хошь, ешь что хошь. Вот такие дела. Да, говорят, там разместился теперь фашистский изверг полковник Шмидт, или Шульц, со своей бандой карателей. Но мы ему перо вставим, – гневно шлепнул он ладонью по столу, да так звонко, что разбудил Юру.

Юра чуть было не крикнул: «Тише!», но, увидев незнакомого рыжеволосого парня, прикусил язык и стал прислушиваться к разговору.

– На нашу деревню тоже было налетели, – говорил Гребенюк. – Но мы ж в лесу, в тупичке. И как только заслышали, что в соседней деревне каратели шуруют, так все взрослое население – в чащобу. Остались только старые да малые. Юрка, хотя под приказ и не подходит – мал еще, – все же тоже ушел. «Я их – говорит, – звериные повадки знаю. Взбредет какому-нибудь фашисту в голову, и убьет, как Кирюшку, палкой. А то на колодезном журавле вздернет или ни за что ни про что из автомата трахнет. А я, дедушка, жить хочу. Вместе с Красной Армией давить фашистскую гадину в ее логове!» – и раз на стол газету «Раздавим фашистскую гадину!». А я ее цап и – в печку…

– И сжег? – вскинулся партизан.

– Не, у загнетки остановился и незаметно сунул за пазуху, а потом спрятал от греха подальше. Сам знаешь, что за такие штуки бывает. – Гребенюк пальцем обвел вокруг шеи. – И тут как раз нагрянул краснорожий Костюк со своей пьяной сворой полицаев. Как он меня тряс, аж и сейчас мороз по коже дерет. Раза два плеткой огрел, будто бы я всю деревню угнал. Мое счастье – кто-то несколько раз из леса пальнул… – Юра чуть было не выкрикнул: «Это я!» – но удержался, зная, что тогда дедушка вытряс бы из него пистолет.

– Так Костюк, – продолжал Гребенюк, – еле дверь нашел и уже в сенях с перепугу раза два сам пальнул и драла.

– Замечательно! – хохотнул гость и перевел разговор на то, зачем сюда пришел. – Он не знал, куда зашел. А знать надо бы.

– Так вот, Иван Фомич, Дядя Ваня просит вас проехать с «товаром» на базар через Слободку и поразнюхать там, в деревне, в каком доме штаб, где размещается и как охраняется сам полковник, где и как стоит охрана вне и внутри Слободки. Для приманки карателей я принес «товар» – гуся и пару петухов. Для того чтобы везти на подводе, конечно, этого маловато. Поэтому Дядя Ваня советует положить на воз еще мешок картошки и хорошо бы еще крынки две сметаны. Деньги на это у меня есть любые – и наши и марки. Кроме всего этого вот. – Гость выложил на стол пять пачек махорки. – Это тоже деньги. Посади гуся на возу отдельно от петухов, и чтоб голова была наружу. А когда въедешь на середину Слободки, ткни его кнутовищем, и он загогочет на всю деревню. А фрицы до гусей и кур страсть охочи. Так что от твоей птицы вмиг ни костей, ни перьев не останется. Как только они сгребут гуся и кур, так вы и Юра – в разные стороны – к «начальнику с жалобой»… Если спросят тебя, куда едешь, то отвечай, – парень взглянул на бумажку, – на маркт, что значит по-ихнему – на базар.

– Постой, постой, – остановил Гребенюк гостя, – в разные стороны не пойдет. Уж очень это заметно. Надо придумать такое, чтобы все было по-заправдашнему.

– Пожалуй, ты прав, – согласился посланец.

И они оба задумались. Задумался и Юра…

– А что, если взять да и перевернуть в деревне воз? – послышался с печки голос Юры.

– Юра, ты не спишь? – всполошился Гребенюк и, подойдя к печке, прижал голову Юры к подушке. – Не твоего ума, Рыжик, дело. Спи! – И направился к столу, но на полпути остановился. – Как ты сказал? Перевернуть воз? Это было бы, Юрок, хорошо и даже очень хорошо, – и старик вернулся к Юре. – Но как, дорогой, все это сделать? А?.. – смотрел он в темноту, где в отсвете пламени лучины поблескивали Юрины глаза.

– А что, если, – вслух подумал Гребенюк, – загвоздку потерять? – И обернулся лицом к партизану, – а?

– Это идея! – Партизан подошел к печке. – Теперь эту идею надо претворить в действительность. Давайте-ка думать все втроем.

Выехали еще в темноте. Юра, съежившись от холода, прислонился к мешкам с картошкой и задремал. Во сне он мастерил бомбу. Но не простую, а ходячую. На большаке, идущем в гору, их встретил серый туманный рассвет. Заброшенные и заросшие бурьяном поля по обе стороны дороги навевали тоску. Каркала озябшая ворона, сидевшая на громадном камне, все равно что над могилой. В этом гортанном звуке Гребенюку слышалось: «Нет хозяина! Нет хозяина!» И старик невольно остановил лошаденку около свалявшейся ржи и крикнул:

– Юрок! Довольно спать-то.

Юра знобко потянулся, засунул руки поглубже в рукава и хотел было слезть, но задеревенелые ноги не подчинялись.

– Дедушка! – барабанил зубами Юра. – Помоги.

– А ты чуток пробеги. Вот так, – засеменил на месте Гребенюк, энергично работая руками. – Пробеги и посмотри, есть кто там впереди? А я тем временем покурю, да и Сонька чуток отдохнет.

Юра побежал в гору. На вершине, около бревенчатого сруба-блокгауза, смотревшего во все стороны черными глазницами амбразур, остановился, поджидая деда.

– Эк-ко, какой форт соорудили, – покачал головой Иван Фомич, поравнявшись с Юрой. – Кругом колья. Значит, Юрок, колючкой огораживать будут. А тут, стало быть, – показал он на котлован, – землянку сооружать думают. Запоминай, милый, запоминай!..

– Запомню, дедушка. А для чего форт в такой глуши?

– Я и сам не знаю. Видно, против партизан. Вишь, как дорогу-то по обе стороны оголили, проклятые. Почитай, метров так на сто пятьдесят лес вырубили. Боятся, как бы народные мстители из-за куста их не шпокнули… Но как ни вырубают, все равно шпокнут.

Гребенюк ударил вожжами Соньку.

– Но! Сивая!

У моста перед Слободкой подводу остановил щупленький гитлеровец:

– Стой! Куда едешь?

Гребенюк почтительно ответил:

– На базар, на маркт, ваше благородие.

– На базар? – понравилось это слово солдату, и он, повторив его, спросил: – Оружие есть? – Но видя, что его не понимают, выставил палец пистолетом: «Пу! Пу!»

Гребенюк догадался и, мотая головой, забормотал:

– Что вы, что вы! Я человек мирный. – И предусмотрительно отбросил мешок, закрывавший крынки со сметаной.

К подводе подошел и другой, длинный как жердина, гитлеровец. Они оба внимательно осмотрели воз, взяли кувшин со сметаной и полкраюхи хлеба, и щупленький махнул рукой: мол, можно ехать.

Слободка стояла на крутояре, прижавшись огородами к лесу. Дорога проходила вдоль берега извилистой речушки.

– Ну, Рыжик, теперь все примечай. Запоминай вот от этого места. – Гребенюк показал на громадную шапку пустующего аистиного гнезда на колесе, когда-то поднятом добрыми людьми на вершину старой березы. И тут же стал присматривать место, где с телегой должна совершиться «авария». Пожалуй, самым подходящим было «опрокинуться» против дома на две половины, под железной крышей.

В деревне еще стояла утренняя тишина. Людей не было видать, лишь кое-где безмолвно стояли часовые, да еще у дома с белыми наличниками гражданский, похожий на колхозника, месил глину и два солдата носили в дом кирпичи.

– Ну, дай бог, – буркнул старик и подтянул вверх, насколько было возможно, загвоздку заднего колеса. И вот у этой хоромины на глубоком ухабе телега сильно качнулась и застряла. Сонька напряглась, дернула, но сзади хряснуло, колесо соскочило, и воз сильно скосился на правый бок. Гусь не выдержал этой беды и загоготал на всю деревню. В окнах домов показались физиономии солдат.

А Гребенюк, почесывая кнутовищем затылок, озабоченно смотрел на «аварию», исподлобья выглядывая, где что размещается.

– Смотри, часовой у крыльца, другой под окнами ходит, – присев у свалившегося колеса на корточки, шептал Юре. – Как только гуся аль петухов цапнут, так ты сразу же дуй в этот док, потом лети в следующий, вон в тот, где из трубы дым валит. Понял?

– Понял, – тихо ответил Юра и направился к Соньке, которая выжидающе смотрела на своих хозяев.

– А я пойду искать загвоздку, – хитро сощурил глаза Гребенюк и обвел взглядом весь фронт домов. Не проминул взглянуть и на пулеметное гнездо, смотревшее своими бойницами на дорогу, а также и на машины, запрятанные в выемках крутояра. Потом медленно пошагал к человеку, месившему глину.

– Здравствуй, земляк! – Гребенюк снял шапку. – Вот где-то здесь чекушка выскочила, и воз – аминь!

– Вот-то грех какой, – посочувствовал гражданский.

– А вы что, печь кладете?

– Какой черт печь? Ванну. Они где-то раздобыли колонку без топки, так вот я топку мастерю. – Печник обтер руки о мешок, подвязанный вместо фартука. – Нет ли у вас табачку?

– Табачок? Есть, – и Гребенюк задрал полу кожушка, достал из кармана штанов синий с цветочками кисет и протянул его печнику: – Так что, здесь околодок аль лазарет будет?

Печник оглянулся кругом и таинственно прошептал:

– Сам Шульц здесь жить будет. Так что, старина, ты не очень-то здесь задерживайся.

– Что ты говоришь? Сам Шульц? – так же тихо пропел Гребенюк и хотел было спросить, кто в соседнем доме, но прикусил язык: на крыльцо вылетел обер-фельдфебель, видимо, гроза гарнизона. Увидев его, солдат, опускавший журавль с ведром в колодец, выпрямился и застыл в стойке «смирно».

– Русс! Марш! Марш!.. – зарычал обер-фельдфебель.

Гребенюк снял шапку и поклонился.

– Ваше высокое благородие, дозвольте ему, – кивнул он на печника, – загвоздку сделать.

– Чеку он потерял, – объяснил печник, рисуя руками колесо. – И телега его – капут, – показал он на скособоченный воз, где, перекрикивая петухов, скрипуче гоготал во все горло гусь, отбиваясь от солдатских рук.

– О! Гус, курка? Зер гут! – восторженно выкрикнул обер-фельдфебель и что-то предупреждающе гаркнул в сторону подводы. Но было поздно. Горластый гусь уже бился в руках одного из солдат, а перепуганные петухи, вылетев из корзины (Гребенюк, предвидя подобный случай, нарочно не связал им ноги), неслись по деревне. За ними, перегоняя друг друга, мчались солдаты и Юра, а навстречу петухам с растопыренными руками полусогнувшись двигались полицаи.

– Ваше высокое благородие! Гуся, гуся, петухов, – семеня за обер-фельдфебелем, гундосил Гребенюк. – Это же безбожно. Я бедный крестьянин, последнее – на маркт, а они просто так цап-царап…

– Вас?! – взревел обер-фельдфебель и сильно оттолкнул Гребенюка, когда тот вцепился в солдата, тащившего гуся. Солдат протянул гуся обер-фельдфебелю.

– Ах так? Тогда я к начальству. – И Гребенюк под хохот обер-фельдфебеля и солдат решительно направился к облюбованному им дому, который сторожили двое часовых.

В свою очередь Юра, тащась за солдатами, поймавшими петухов, вошел в избу, но вскоре, под гогот солдатни, вылетел оттуда как пробка прямо на дорогу. Но это не нарушило его плана. Он поднялся и хныча направился «жаловаться» в соседний дом, где во дворе стояли какие-то зачехленные штуковины.

С Гребенюком получилось, можно сказать, и хорошо и плохо. Часовые, конечно, его в дом не пустили, и он объяснялся с ними столько времени, сколько ему надо было, чтобы рассмотреть все, что его интересовало. Даже сосчитал, сколько сюда идет телефонных проводов, и запомнил, в какие окна они входят. Часовым надоела его непонятная болтовня, и один из них схватил старика за рукав и потащил в соседний дом и там на крыльце передал здоровенному полицаю. Тот втолкнул старика в избу, да прямо к столу, за которым стоял без мундира еще более дюжий – уже знакомый Гребенюку по красной роже – старший полицай Костюк.

Костюк был сильно пьян.

– А! – сказал он. – Попался, партизанская душа! – и сильно хлестнул по столу плетью. – Я тебя вот этой не лупил?

– Что вы? – Гребенюк пересилил страх и улыбнулся только одним глазом. – Да такое я век помнил бы. Простите, как величать-то?

– Гм! – промычал Костюк и принял осанистый вид: – Величай просто – товарищ начальник.

– Товарищ начальник? – удивился Гребенюк. – А разве так можно! За это же – тово… – приложил он палец к виску.

– Тьфу! – плюнул Костюк, – будь ты проклят! Конечно, нет. Господин начальник!

– А теперь, господин начальник, даже трудно разобрать, кто тебя грабит, свои аль чужие.

– Смотря кто ты?

– Я-то? Православный. Крестьянин, и мать моя, и отец…

– Довольно болтать-то! – начальник снова хлестнул плеткой по столу. – Християнин. Лучше признавайся, кто тебя сюда подослал? Ну! – И плетка взлетела вверх и там застыла.

– Меня-то? Нужда. Соли нет, спичек – тоже. Лучину зажечь нечем…

– Нужда, – передразнил Костюк. – Знаем мы эту нужду. Говори, где ваш главарь Дядя Ваня?!

– Дядя Ваня? А кто он такой?

– Э-э-э, не знаешь? – ехидно пропел полицай и расстелил на столе приказ. – Читай! – ткнул он рукоятью плетки в строки, где говорилось, что за его голову – 10000 марок.

– Я, господин начальник, неграмотный.

– Неграмотный? Врешь, паскуда! А ну!

– Вот, ей-богу, – перекрестился Гребенюк. – Мать моя и отец мой…

– Неграмотный? – зло бубнил начальник. – Когда дело касается партизан, то вы все неграмотные… Раз неграмотный, так на! – и полицай, сложив вчетверо приказ, сунул его Гребенюку. – Развесь в своей деревне, и пусть все прочтут. Теперь марки – самые настоящие деньги. На них и соль, и керосин, и корову купишь… А теперь – вон!..

– Все понял, господин начальник, – живо ответил Гребенюк и выскользнул за дверь.

Пока Гребенюк находился в доме полицаев, Юра успел обойти почти полдеревни и направился к возу, куда печник уже подкатил колесо.

– Я подниму задок, а ты надень колесо на ось, – обратился печник к Юре и как следует ухватился, поднатужился, но поднять один не смог. А Гребенюк как назло все не шел.

Тогда печник отошел к дому Шульца, взял жердь к, просунув ее под заднюю ось, поднял зад телеги. И только сейчас увидел вышедшего из дверей Гребенюка.

– Паренек! Давай колесо, – скомандовал печник. – Вот так. Теперь загвоздку.

Не прошло и трех минут, как телега стояла на всех четырех колесах.

– Благодарствую, дорогой земляк! – Гребенюк протянул печнику кисет с махоркой. – Это тебе, дорогой друг, на память.

– А ну! – полицай толкнул Гребенюка, от чего тот всем телом рухнул на телегу. Затем сел как следует и спросил полицая:

– Русский?

– Русский.

– Не может быть. Ни дать ни взять вылитый фриц!

– Кто? Повтори! – полицай замахнулся на старика прикладом.

– А разве я плохое сказал? Ты такой же статный и такой же властный, как и он. – Гребенюк показал кнутовищем на обер-фельдфебеля, стоявшего во дворе и смотревшего, как солдат ощипывает обезглавленного гуся.

– Рыжик, садись! Поехали! – Гребенюк крутанул кнутом. Юра ловко вскочил на телегу.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Было глубоко за полночь, когда в окно дома Гребенюка постучали. Вошли двое – рыжеволосый парень-партизан и пожилой седой мужчина, тот самый, за которого фашисты сулили десять тысяч.

Еще с порога, обращаясь к седому, парень отрекомендовал хозяев:

– Это Иван Антонович, Гребенюк Иван Фомич, а это – бывалый боевой разведчик Юра Рыжиков! – и тут же к Юре и Гребенюку: – Знакомьтесь с Дядей Ваней.

Дядя Ваня. Вот он какой. Совершенно обыкновенный человек, среднего роста, даже без бороды. Только во всем его поведении чувствовалась военная собранность и сосредоточенность.

Гребенюк начал докладывать о результатах разведки. Но торопился и потому часто сбивался, перепрыгивая с одного на другое.

Тогда в разговор вступил Юра. Подражая разведчикам бывшего своего полка, сыном которого он был, мальчишка послюнявил карандаш и провел на кромке комендантского приказа извилистую линию:

– Это речка. – Затем прочертил правее речки прямую, – это дорога. А вот здесь – дома, – рисовал он слева от дороги квадратики. И продолжал словами Гребенюка: – Теперь будем танцевать от печки, вот отсюда, – и между первым и вторым нижними квадратиками Юра большим кружком обозначил гнездо аиста: – Первая хата-развалюшка, во второй и третьей – живут солдаты, в одной из них я насчитал одиннадцать фрицев. Дальше – сад. За ним большой дом с белыми наличниками.

– А в нем самый главный фашист, – вставил Гребенюк и сморщился, стремясь вспомнить звание этого фашиста.

– Оберст Шульц, – выручил его Юра.

– При нем двое часовых, – снова включился Гребенюк, – один снаружи, другой во дворе. Там же легковая машина. Рядом, у колодца, живет шкура барабанная – обер-фельдфебель. А у него во дворе овчарка – настоящий волк. Против колодца, справа от дороги, – пулеметные гнезда бойницами направлены в нашу сторону. Потом… – сморщился старик.

– А потом, – помог старику Юра, – опять команда фрицев. А за ними располагается…

Здесь глаза Гребенюка блеснули огнем ненависти, и он перебил Юру:

– Изверг рода человеческого. Если вы их будете бить, то этого предателя в первую очередь! Он, сволочь, из меня чуть было душу не вытряхнул. На свою сторону, подлец, меня склонял. Меня, советского человека. Ско-ти-на!

– А дальше что? – перебил его Дядя Ваня.

– А дальше пусть Юра скажет. В том конце деревни он был.

И Юра обстоятельно доложил обо всем, что видел.

– Большое вам спасибо, друзья мои. – Дядя Ваня крепко пожал руки Гребенюку и Юре. – За такое дело вас следует наградить. Но это в свое время.

Операцию по уничтожению этого «осиного гнезда» Дядя Ваня наметил на первую ночь «покрова Пресвятой богородицы», так как этот престольный праздник справляли не только в Слободке, а и во всех соседних с ней деревнях, что, как он полагал, хорошо знает и Костюк и его полицаи, которые не пропустят, чтобы не поохотиться за самогоном и за всем тем вкусным, что селяне приготовят к празднику. Исхлестанные Костюком, они готовы будут отдать все, только бы спасти свою душу.

Так оно и было. Перед праздником Костюк с полицаями основательно «поработал» окрест Слободки. Результат был потрясающий. Костюк привез на двух грузовиках столько, что хватило бы праздновать всему гарнизону Слободки на целую неделю.

Перво-наперво он одарил оберста Шульца, преподнеся ему целую четверть первача, окорок, связку крестьянской колбасы, самый толстый кусок с розовинкой сала, несколько банок с солеными огурцами и грибами и ведро квашеной капусты с клюквой.

Шульц был восхищен.

– Это прекрасный подарок семье к рождеству, – постучал он волосатым пальцем по румяной кожице сала.

Кроме этого Костюк для поддержания своего авторитета подарил и охране Шульца столько съестного и самогону, что им было чем по-настоящему отпраздновать русский престольный праздник.

Предпраздничная ночь выдалась для партизан на славу. Тьма хоть глаз выколи. Да ко всему тому еще дул пронизывающий шквальный ветер. И если для партизан это было – все нипочем, то для гитлеровцев, несших караульную службу, – гроб с музыкой. Промерзшие до костей, они знобко отбивали негнущимися ногами чечетку и на чем свет стоит проклинали свою судьбу, зная, что там, в Слободке, их однополчане вовсю веселятся, пьют шнапс, жрут сало, яйца, колбасы.

Когда оберст Шульц отошел наконец ко сну, а хмельные солдаты и офицеры приступили ко второму ужину, на Слободку, сняв внешнюю охрану, налетели ударные группы партизанской бригады «Дяди Вани».

Перво-наперво разведчики из бесшумки уложили овчарку и ее хозяина обер-фельдфебеля.

Затем бросились к штабу, где, почуяв неладное, дежурный офицер судорожно крутил ручку обрезанного телефона. На крик командира разведки Трошина «Хенде хох!» он вскинул парабеллум, но пистолет тут же был выбит, и пуля пошла в пол.

– Ключи! – Трошин наганом показал на сейф.

Офицер, что-то бормоча, показал на маленький ящичек на столе.

В остальных домах пир шел вовсю, и никто из пировавших не слышал, что происходило в штабе и в домах начальства. Появление партизан для них было настолько неожиданным, что почти никто не успел схватить оружия. Так же было у полицаев. Костюк, будучи в большом хмелю, мертвецки спал и даже не успел вскочить с кровати, когда распахнулась дверь.

– Пощадите, братцы! Я свой… – только и успел промолвить он.

Труднее всех пришлось группе, атакующей дом Шульца. Ее вел сам комбриг. Охрана оберста встретила партизан огнем еще в огороде, у гумна, ранив двух впереди идущих.

Дядя Ваня, оставив у гумна для демонстрации огня часть группы, сам с другой частью партизан бросился в обход. Прикрываясь изгородью, они достигли дома и там, уничтожив стрелявших гитлеровцев, с гранатами рванулись в сени, но оттуда раздалась автоматная очередь.

– В окна! – скомандовал комбриг.

Зазвенели стекла, затрещали рамы, и в одно мгновение народные мстители оказались в логове Шульца. Но он успел выскочить в сени и палил оттуда из автомата.

– Хенде хох! – гаркнул Дядя Ваня. – Бросай оружие! Лицом к стенке! – хотя в темноте трудно было увидеть, где именно Шульц. Но тут справа в углу что-то тяжело рухнуло, и оттуда послышался хрип: кто-то кого-то душил за горло. Дядя Ваня догадался, в чем дело, и крикнул в темноту: – Крошка! Не насмерть, он нам живой нужен. Живой!

– Порядок! – отозвался партизан, все еще возившийся с Шульцем.

– Веди в хату! – скомандовал Иван Антонович. Но Шульц, забившись за ларь, ни в какую не хотел вылезать. Тогда Крошка, обладавший богатырской силой, что называется, выдернул Шульца из-за ларя и на руках внес в горницу.

– Сиди, фашистская шкура! – бросил он уже ослабевшее тело фашиста на стул. – А то вот как тяпну по балде – и амба! – провел он перед шульцевским носом здоровенным кулачищем.

Тем временем партизаны быстро обшарили все шкафы и тумбочки и наконец нашли в тайнике переносный, в виде сундучка, стальной сейфик.

– Малькевич! Возьмите! – скомандовал Дядя Ваня. – И все это, – показал на стопу бумаг, – в наволочку и с собой.

Вбежал Трошин и сказал, что на краю деревни кто-то поджег сарай и в соседних гарнизонах уже взлетают ракеты.

– Дай сигнал к отходу! – скомандовал Дядя Ваня и крикнул: – Митя (так звали Крошку), веди Шульца. А вы, ребята, прикройте наш отход.

– Айн момент, – Шульц отстранил поданное Крошкой кожаное пальто, – ви ми растреляйт?

– Не расстрелять, – скрипя зубами, ответил Митя, – а следовало бы тебя повесить на березках за ноги вниз головой, как ты, людоед проклятый, Мишку Копылова растерзал. А ну, одевайся!.. – Он сунул в руки Шульца пальто и толкнул его к двери. – Марш! Марш! – У порога крикнул: – Дядя Ваня! Мы пошли!

– Дядя Ванья? – позеленел Шульц и, вытянувшись в струнку, подошел к Ивану Антоновичу. – Господин партизан! Меня стреляйт нельзя. За оберст будут стреляйт два сто человек. Ферштейн?

– Идите! – крикнул на него Иван Антонович. – А то! – и поднял пистолет. – Фарштейн?

– Я, я, – послушно закивал головой Шульц и покорно пошагал, сопровождаемый Крошкой.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дождь остервенело барабанил по стеклам, по-волчьи завывал ветер в трубе. Генерал-полковнику Моделю, командующему 9-й армией, казалось, что этот собачий холод и проливной дождь, превративший речушки в широкие реки, заодно с красными.

– Тьфу ты, черт! Как противно воет, словно по мертвецу, – нервно поежился генерал. – Тут и без того тошно.

Он бросил на карту карандаш, поднялся с кресла и начал обдумывать, что конкретно предпринять в борьбе с партизанами, которые кроме Слободки навели страх на такой большой гарнизон, как Холм-Жирковский, разгромив его. Кроме того, этой ночью в тылу армии, под самым, что называется, носом двух дивизий, шедших в районы погрузки для отправки под Сталинград, какой-то Дядя Ваня взорвал мосты. И теперь эти дивизии не могут двинуться ни взад ни вперед.

А там, в Сталинграде, погибает, зажатая в кольце советских войск, трехсоттридцатитысячная армия генерала Паулюса. Эта трагедия больно сжимала сердце генерала Моделя, и в ее гибели он чувствовал часть и своей вины: несмотря на строгие приказы сверху, он до сих пор не отправил под Сталинград ни одной дивизии, ни одной части. Конечно, было веское оправдание – начиная с августа, русские своими активными действиями на ржевском и сычевском направлениях связали его и соседа справа генерала Рейнгардта по рукам и ногам. Но все же Модель искренне переживал за своих соотечественников в Сталинграде и в душе проклинал всех, кто виноват в этой трагедии, и больше всего Гитлера, возомнившего себя Наполеоном.

Горя гневом, Модель невидящим взором посмотрел на карту – на резко выгнутую к Ржеву двухцветную дугу, где семнадцать дивизий держали трехсоткилометровый фронт. Он горестно задумался: «А что, если русские ударят под основание этой дуги, Западный фронт – на Сычевку, а навстречу ему – Калининский – на Белый? Это значит, что его, моделевская, армия будет отсечена от основных сил ЦГА?»

– М-да! – промычал он и стал прикидывать, какими располагает резервами. – Маловато… – покачал головой Модель и прочертил линейкой невидимую линию от Сычевки до Белого. – Если здесь прорвут, то главные удары направят на Никитино и Андреевское, и тогда для нашей армии – второй Сталинград!.. – Он вызвал начальника разведки. – Доложите, что замышляют русские против нас и генерала Рейнгардта.

Начальник разведки расстелил поверх оперативной карты свою и начал, водя по ней карандашом:

– Докладываю разведобстановку на сегодня, 6.00. В междуречье Вазузы и Осуги на четырехкилометровом рубеже Гредякино – Васильки русские выдвинули против 95-й дивизии три стрелковых. В лесах Костино – Луковцы сосредоточился кавалерийский корпус, полагаю, 2-й гвардейский генерала Крюкова. Восточнее его – танковый корпус. По всем признакам – это 6-й генерала Гетмана. В урочище, – разведчик водил карандашом по зеленому району с надписью «Селичанский Мох», – большое скопление пехоты. Считаю, что сюда подошел 8-й гвардейский стрелковый корпус генерала Захарова.

– А здесь? – Модель показал линейкой на коричневый овал западнее города Белого.

– Здесь в лесах от Новгородово и почти до Клемятино большое скопление пехоты, конницы и танков.

Командующий его остановил и по телефону вызвал начальника штаба.

Тот не заставил себя долго ждать… Модель приказал начальнику разведки снова все повторить.

– Полагаю, – продолжал тот, – здесь 20-я армия Западного фронта, прикрываясь справа Осугой, будет наносить удар с Гредякино на Белохвостово и там повернет на запад. А с Белого им навстречу двинет ударная группировка Калининского фронта… И в случае успеха русских нам грозит окружение.

– Вы, полковник, правы. Только в том случае, если удар будет наноситься в западном направлении. – Командующий положил линейку по меридиану Луковцы – Триселы. – А представьте себе, что вдруг генерал Конев повернет всю эту группировку на девяносто градусов, на юг? Тогда что? – И сам ответил: – В таком случае стрелковый корпус, а за ним в затылок танковый и конный корпуса нависнут над одной 1-й танковой дивизией. А такой неожиданности, господа, от русских генералов можно ожидать. Воюют они черт знает как – не по науке и не по уставу. – И генерал Модель перевел взгляд на начштаба. – Ваше мнение?

– Я, экселенц, все это предвидел и разработал оба варианта. Но для этого нужны силы. Следовало бы дивизии, предназначенные к отправке под Сталинград, задержать.

– Задержать? – командарм сделал большие глаза. Нависла гнетущая тишина. Раздумывая, он подошел к окну. Дождь немного стих, лишь ветер с той же силой трепал в саду голые деревья. Там, цепко держась на суку, качалась ворона и как назло каркала, словно выкрикивала: «Не отправ-ляй! Не отправ-ляй!»

«Проклятие!» – мысленно выругался генерал и круто повернулся к разведчику.

– Когда ожидается наступление?

– По нашим данным, 26 – 27 ноября.

– Двадцать шестого? – Модель посмотрел на начштаба.

– Так точно, экселенц.

– Что будем делать?

Начальник штаба ответить не успел. Загудел телефон, и услужливый голос доложил, что на проводе сам фельдмаршал Клюге. Разговор его был коротким:

– Фюрер приказал – ни шагу назад! Чего бы ни стоило, а ржевско-вяземский плацдарм удержать. – И дальше, понизив тон, продолжал: – Я просил генерала Рейнгардта подумать, как вам помочь. Для этого я предложил ему подготовить два контрудара. Первый вдоль оси железной дороги – на Белохвостово, второй, для страховки вас, – на Триселы – Подсосонье.

– Вас понял. Но, господин фельдмаршал, должен вам доложить, что у меня нет резервов. И я прошу вас разрешить до 27 – 28 ноября задержать отправку дивизий под Сталинград.

– Что? Еще не отправили? – грозно прозвучал голос Клюге. – Немедленно отправить и доложить!

– Не могу. – Модель решил проявить настойчивость. – Они застряли около уничтоженных мостов, которые сегодня ночью взорвали партизаны. Должен вам доложить, что в тылу властвую не я, а разные там банды: «Родина», «Народные мстители», «Патриоты», «Дядя Ваня»…

– Генерал, вы меня удивляете, – прервал его фон Клюге. – Приказ фюрера во что бы то ни стало должен быть выполнен. Завтра с утра генерал Шенкендорф начнет охранными войсками СС сплошную проческу и уничтожение партизанских банд и их баз в тылах вашей и Рейнгардта армий. Надо положить конец партизанщине, которая под носом вашего штаба и штабов корпусов и дивизий безнаказанно громит ваши гарнизоны, взрывает мосты и пускает под откос наши эшелоны. Такой позор мы не можем терпеть.

Как ни стремился фон Клюге сохранять спокойствие, все же сообщение о зажатых взорванными мостами дивизиях, да еще в такой напряженный момент, вывело его из равновесия, и он тут же позвонил генерал-лейтенанту фон Шенкендорфу, начальнику охраны тыла, как раз в тот момент, когда тот читал сообщение шефа абвера, что в тылу фронта группы армий «Центр» действуют заброшенные еще весной сорок второго года советские разведчики – Железновы, Вера Яковлевна и Юрий Яковлевич.

– Господин генерал! Вам известно, что приказ об отправке дивизий под Сталинград в армиях генерала Моделя и генерала Рейнгардта срывается?

– Срывается? – в телефоне прозвучало удивление.

– Плохо сдерживая себя, фон Клюге продолжал:

– В 3.00 бандиты перед носом ваших людей в районах Хохловки и Сырокоренья взорвали мосты и оставили визитную карточку: «Смерть фашистским оккупантам! Дядя Ваня». Прошу вас, разберитесь и доложите, что собираетесь делать. Где сейчас ваши дивизии? – спросил фельдмаршал, предполагая двинуть их как резерв в район предстоящего сражения.

– 286-я, усиленная частями СС и добровольческими формированиями, ведет борьбу в районе Витебск – Велиж – Демидов – Каспля, – и чтобы придать большее значение серьезности врага, назвал их не бандитами, а собственными наименованиями – полком Гришина и бригадами Шпакова и Батьки Миная. – А первая дивизия СС сражается по оси Вадино – Игорьевская со значительными отрядами генерала Иовлева. Ее штаб в Дебровской приводит себя в порядок. Вчера авиация русских накрыла штаб и части этого района. К нашему огорчению, потери большие.

– Печально, генерал, – искренне пособолезновал фон Клюге. – Но каково бы ни было наше горе, мы солдаты и должны надежно обеспечить наш тыл от второго фронта.

Медленно опуская трубку на рычажки телефона, фон Шенкендорф суровым взглядом обвел всех, сидевших в его кабинете. Коменданту Каспли стало не по себе, да и другим тоже. Лишь комендант Смоленска подполковник фон Ягвиц чувствовал себя спокойным – ему есть что доложить.

В Смоленске обнаружен второй подпольный партийный комитет.

И на сегодня агентом Никулиным раскрыта большая группа подпольщиков, которые до выявления всей сети гуляют под надзором гестапо на воле…

Фон Шенкендорф готов был разложить здесь многих, но мундир генерала не позволил ему развернуться, и он, достойно своему положению, начал спокойно, но в жестком тоне:

– Господа! Положение в тылах армии Моделя и Рейнгардта из рук вон плохо. Банды красных безнаказанно орудуют даже во фронтовой полосе. – Генерал ожег взглядом военных комендантов полевых комендатур Сычевки, Андреевской, Холм-Жирковского и Вязьмы. – Это в то время, когда в Сталинграде армия генерала Паулюса истекает кровью. А мы из-за разбоя и диверсий бандитов до сего дня не отправили ему на помощь ни одной дивизии, ни одной части… Позор, господа! Так дальше продолжаться не может!

Он остановил взгляд на командире 1-й дивизии СС, как бы спрашивая: «Что же, господа, мы будем делать?»

Тот поспешно вскочил с места:

– Господин генерал! Если изволите, я выскажу свою мысль. – Шенкендорф в знак согласия молча кивнул головой. – По-моему, следовало бы в прифронтовой полосе, особенно в районах, зараженных бандитизмом, провести проческу селений и лесов, подобно осенне-летним операциям «Зейдлиц» и «Гоновер», и уничтожить поголовно всех, кто будет заподозрен в принадлежности, участии или сокрытии бандитов.

После недолгих обсуждений так и было решено. Закрывая заседание, фон Шенкендорф обнародовал сообщение шефа абвера об агентах Железновых и предупредил, что это важные птицы.

Они дети командира дивизии, находящейся на сычевском направлении.

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

И вот широким фронтом началась проческа лесов и селений. Страшное горе обрушилось на те деревни, которые были заподозрены в партизанстве или в помощи партизанам. Запылало хмурое небо заревом пожарищ. И там, где еще вчера мирно вились дымки из труб, остались только дышавшие смрадом пепелища, скорбные трубы печей да на самом высоком месте обгоревшие столбы виселиц.

За двое суток гитлеровцы выселили из тридцатикилометровой зоны все живое. Но на этом проческа не кончилась – она с такой же силой двигалась на запад, забирая жителей, скот, птицу, все, что попадало под руку. А если кто-нибудь сопротивлялся, был расстрелян на месте или вздернут на веревке.

Не миновал этот вал и базы партизанского отряда «Патриот Советской Родины», где в тихом уголке острова среди болот располагались разведчики Михаила Макаровича.

Вера, выйдя в эфир, первая узнала об операциях карателей. Она подслушала еще и то, что в направлении Ржева и особенно Сычевки для гитлеровцев назревают тревожные события. Доложив обо всем Михаилу Макаровичу, она загорелась желанием поехать в этот район. Но как быть с Наташей?

– Где спрятать Наташу, мы найдем место понадежнее. Но дело не в этом, – сказал Михаил Макарович.

– А в чем?

– А в том, что мне приказано пока что вас спрятать в районе железнодорожного узла Орши.

– Так далеко от фронта? – удивилась Вера.

– Да, так далеко. Не будет же фронт все время стоять на ржевско-вяземском рубеже. Придет время, и двинем вперед. – Михаил Макарович разложил на самодельном столе немецкую карту. – Видишь, какой мощный узел дорог? – постучал он по надписи «Орша». – Нельзя упускать из виду и это направление. – Его палец указал на надпись «Лепель». – По этим путям также круглосуточно идут оперативные переброски и боевое снабжение. Так что, если только здесь следить за передвижением войск, то хватит работы по горло… А вот и место вашего жительства. – Михаил Макарович показал на точку с надписью «Погост».

– Погодите, погодите, – предупреждающе приподняла руку Вера. – Погост? Что-то знакомое… А… вспомнила. Как-то в середине июня, ночью, я услышала ругань. Фашисты на все корки крыли «красного бандита Дядю Костю», который на перегоне Погост – Коханово пустил под откос эшелон. Из этой ругани одно было ясно, что крушение произошло на главной магистрали Минск – Москва где-то недалеко от Орши… Михаил Макарович, а кто такой Дядя Костя?

Михаил Макарович насупился, как бы вспоминая, а на самом деле думал, сказать или не сказать?.. Вера поняла его молчание.

– Если нельзя, так не надо.

– Сказать можно, но только тебе. – И взор его карих глаз стал еще строже, как бы говоря: но ты смотри, Настя, больше никому!.. – Дядя Костя – Константин Сергеевич Заслонов. Он главный организатор и командир партизан Оршанщины. С ним я познакомился в августе прошлого года в районе станции Александрино. Да ты эту станцию прекрасно знаешь, поди не один раз через нее возвращались с задания, когда ваш аэродром был недалеко от Касни. – Михаил Макарович снова наклонился над картой. – Вот здесь, – он показал на точку «Осинторф», – тебя встретят люди Дяди Кости и доставят прямо в Погост к бабке Ганне, а она поселит вас к надежным людям как переселенок.

От Осинторфа до Подхолмицы вас будут сопровождать люди отряда «Смерть фашизму!». В Подхолмицах примут проводники бригады Шлапакова, переправят через Днепр и проведут в обход Смоленска до Каспленских лесов. А там орлы майора Содчикова доставят в район Озеры и передадут партизанам Заслонова. А пока, Настюша, – Михаил Макарович пододвинул к ней карту, – не теряя времени, садись и изучай, – и тут же вышел из землянки размяться.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Докатилась «проческа» и до одинокой, заброшенной избушки деда Гребенюка и Юры и погнала их, как и всех жителей деревни, подальше от фронта. В связи с отъездом у Юры с дедушкой возникли нелады: Гребенюк, слыша приближение стрельбы, спешил «уйти от греха подальше» и уже запряг Соньку и все необходимое уложил в телегу.

Юра же, к удивлению Ивана Фомича, вытащил из своих тайников автомат, патроны, гранаты и был полон решимости сражаться.

– Ты что? С ума сошел? – Иван Фомич шлепнул себя по бедрам. – Да из тебя в один секунд живой дух вышибут. В айн момент все на место и марш отсюда!

– На место и бежать? – выкрикнул Юра. – Позор! Мы кто? Народные мстители или разнесчастные трусы?

Гребенюк побагровел, сжал зубы, отчего его бороденка ощетинилась, и шагнул к Юре:

– Ах ты, сопляк! Да как ты смеешь на меня так кричать. Жаль, что у тебя в руках граната, а то так бы треснул, что аж искры с глаз посыпались бы. Ну! – взялся он за ремень.

Юра не тронулся с места.

– Ты, дедушка, меня ремнем не пугай. Я на Истре не такое видел.

– Видел, – передразнил его Гребенюк. – Да в бою таких как ты, непослушных, чем попало бьют. Так что, едрена шишь, опусти гранату и марш отсюдова! – скомандовал Иван Фомич, сгреб большую часть боеприпасов и открыл подпол.

– Зачем в подпол? – упорствовал Юра. – Давайте отдадим партизанам Дяди Вани.

– Дяди Вани? От него, Юрок, мы отрезаны. От всех отрезаны.

– Так возьмем это все с собой.

– Нельзя. А вдруг засада. Тогда аминь! Так что, дорогой вояка, все давай обратно на место! Мы еще вернемся.

– Вернемся? – недоверчиво смотрел на него Юра.

– А куда же нам деться-то? Переждем где-нибудь в глуши эту лихоманку и снова сюда, к Дяде Ване.

В считанные минуты все было спрятано, и Гребенюк с Юрой, накрывшись от дождя мешками, свернутыми на один угол капюшонами, двинулись в путь, подальше от стрельбы.

Поехали лесом.

Непогода сгустила сумерки, и Гребенюк определял дорогу не по колее, а по узкой полоске серого неба. По его расчету, вот-вот должен быть крутой спуск к ручью, а за ним справа, за пегими стволами берез, и землянки. Дорога пошла под уклон, и тут из черноты леса раздалось:

– Стой! Куда прешь? – Из-за кустов вышел на просеку парень с винтовкой наперевес и остановил кобылу. – Аль слепой? – показал он на бревно, лежавшее поперек дороги.

– Где ж тут видеть-то? – Гребенюк подошел к незнакомцу. – Вишь, темень-то какая, ведьму за красавицу примешь, – всматривался он в этого, одетого в красноармейскую стеганку и в немецкую кепи, человека. – А вы кто же будете?

– А тебе зачем?

– Ведь сами знаете, какое нонче время. На всякого лиходея нарваться можно… А мы тут, дружок, выселенцы. Фрицы, что называется, дали нам под зад и со своей хаты турнули. Вот и тащимся по этой глухомани куда глаза глядят…

– Дедушка, заворачивай назад!

– Я тебе дам заворачивай. А ну, слазь! – приказал парень и лихо свистнул. Из кустов выскочили двое вооруженных, тоже в стеганках и немецких кепи.

«Эх, сейчас бы их гранатой. И айда», – скрипнул зубами Юра.

– Коня привяжи здесь, – приказал Гребенюку этот странный человек. Затем перевернул в телеге все вверх дном и, убедившись, что оружия и взрывчатки нет, скомандовал: – Хома, оставайся здесь. А вы, – обратился к задержанным, – за мной!

Вскоре Гребенюк и Юра очутились в землянке перед немецким обер-сержантом, прекрасно говорившим по-русски.

– Партизаны?

– Никак нет, – отвечал Гребенюк.

– Ехали к ним?

– Никак нет.

– По дороге встречали кого-нибудь?

Последовал тот же ответ. И так целый час. Под конец, убедившись, что это просто крестьяне, сержант, подбоченясь и качаясь на носках, как бы спрашивая своих подчиненных, изрек:

– Выпороть бы их как следует, чтоб знали, где ездить.

– За что, ваше благородие? Да мы самые обыкновенные крестьяне. У нас, окромя харча, ничего нет. Отпустите поздорову.

Сержант сверлящим взором посмотрел в глаза Гребенюка, затем важно отошел к столу, прикурил от коптилки и, расставив ноги, отдал приказ:

– Штырь! Заводи подводу сюда. А ты, Мурза, отправь их в землянку. Утром решим, что с ними делать. – И крикнул вдогонку: – Жрать не давай!

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Гребенюк не спал. Могильным холодом давила землянка. Страшные мысли приходили в голову. Больше всего он боялся за Юру. «Норовист. Брякнет этому бандиту против шерсти – и жисти конец. – Ему послышалось, что Юра скрипнул зубами. – Эк-ка злость-то какая… А може, смерз?» – И пододвинулся к Юре вплотную, прикрыл его полой своего зипуна.

Согревшись, Юра перестал дрожать и стал ровно посапывать. Где-то противно прокричал филин, а старику почудилось, что кричит сам обер-сержант, вызывая на помощь лешего и ведьму.

– А может быть, это орлы Дяди Вани? – и Гребенюк даже немного приподнялся. Было тихо. Лишь дробно стучали по настилу землянки дождевые капли. Прижавшись к мальчику, Гребенюк обдумывал, как вести себя завтра на допросе…

К землянке кто-то спешил. Вот прогромыхал засов, распахнулась дверь, и вместе со светом ворвался свежий воздух.

– Встать! – гаркнул вошедший верзила. – И быстро запрягай кобылу.

Гребенюк покорно вышел из землянки. За ним более воинственно вышел и Юра, и они пошагали к соснам. Там Сонька, увидев хозяев, тихо, прерывисто заржала.

– Соскучилась, милаша. – Старик погладил кобылу по лбу. – Раз приказали запрягать, – подмигнул он Юре, надевая хомут на морду лошади, – значит, расстреливать не будут. Так что мы, дружок, еще поживем!

Но Иван Фомич не знал того злодейства, какое ожидало его и Юру впереди. Поэтому он к окрику «Штырь! Мурза! К начальнику!» отнесся хладнокровно.

– Дед! Давай подводу сюда! – раздался из-за сосен голос Мурзы. И, показав на землянки, из которых власовцы выносили оружие и тут же сваливали в кучи, побежал следом за Штырем. Влетев в землянку, он замер, так как обер-сержант писал, выговаривая каждое слово вслух:

– …Я полагаю, что они, наверняка, партизаны Дяди Вани. Я бы их, на страх врагам, повесил на первом суку. Но мне кажется, что они многое знают. Поэтому оставляю их в здравии и направляю к вам на разделку. – После этих слов обер-сержант поднял взгляд на Мурзу.

– Ну, как?

– Правильно, – поспешил ответить Штырь.

– Ну, а ты чего молчишь? – обер-сержант начальственно взглянул на Мурзу. Тот как бы спохватился:

– Я тоже так думаю.

– Раз так, значит, так, – самодовольно сказал старшой. И дописав письмо, сложил его и вручил Штырю. – Смотрите за ними в оба. Если что – то разом! Но лучше доставить живыми. Там из них выколотят все. С богом!

Тем временем глазастый Юра, флегматично подсовывая кобыле жухлую траву, рассмотрел, что в одной куче были кавалерийские карабины, ручные пулеметы, автоматы, а в другой – мины, гранаты, цинковые ящики с патронами, две бухты черного провода и моток желтоватого. Из таких проводов под Истрой полковые саперы-подрывники – да и он сам помогал им – делали для зарядов зажигательные трубки. Юра вспомнил, что черный провод называется бикфордовым шнуром, а желтый моток – пеньковый, как раз то самое, из чего делается фитиль.

Теперь Юра загорелся идеей, как бы сделать «зажигательную трубку» и все это вместе с власовцами взорвать… Но тут появился в сопровождении Штыря и Мурзы обер-сержант.

Он внимательно осмотрел воз, толкнул для чего-то телегу и властно махнул Штырю рукой:

– Выполняйте!

Тот скомандовал Гребенюку:

– Трогай!

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ехали уже более часа, и все еще шел лес. Сонькой управлял, сидя на подводе, Юра. Гребенюк жалел кобылу, шел сзади, а за ним молча шагали конвоиры. Если Штырь держал себя браво, даже покрикивал на Юру, когда на ухабе телега давала опасный крен, то Мурза плелся как пришибленный, ни на что не реагируя.

Вскоре лес кончился, и подвода въехала прямо в деревню. Деревня казалась мертвой. Ни мычания скота или кудахтанья кур, даже ни одной человеческой души на улице, лишь в каком-то дальнем дворе гавкнул пес, да кое-где в окнах из-за занавесок высматривали испуганные глаза ребят.

Штырь остановил подводу около дома, где только что промелькнула во дворе женщина.

– Мурза! – окрикнул его Штырь. – Спроси, нет ли у нее молока аль что-нибудь другого пожрать?

– Тебе надо, и спроси, – огрызнулся Мурза.

– Слюнтяй! Небось, достану, жрать будешь? – зыкнул на него Штырь и пошел в дом. Поначалу донесся оттуда невнятный разговор, потом плач детей, что озлобило даже и Мурзу.

– Подонок! – сквозь зубы прошипел он и отошел в сторону от окон, что не ускользнуло от Гребенюка. Юра, воспользовавшись, что Иван Фомич один, поманил его к себе:

– Дедушка, дай мне кисет.

– Кисет? – Гребенюк сделал большие глаза. – Зачем?

– Надо. Понимаешь ли… Ну, очень надо.

Иван Фомич догадался, в чем дело (кроме табака в кармашке кисета лежали – кресало, огниво и трут), и пуганул его:

– Жаль, что тут архангел стоит, а то дал бы такую тебе затрещину, что аж навек забыл бы, как это называется.

– Дал бы. Вам бы только дать. А вот чтобы фашистам дать, то у вас и духу не хватает, – тихонько бурчал Юра. – Такой здесь груз, от чего враз все на воздух взлетит. Дядя Ваня давно бы им фейерверк устроил.

– Вот именно хвейверк вместе с нами. А наша жизня, Рыжик, дороже этих двух подлецов. Она когда-нибудь еще для большого дела пригодится. Во имя Родины, сынок, надо собой дорожить. – И Фомич шутливо потянул за ломаный козырек дрянненькой Юриной фуражки. Тот поправлять фуражку не стал и из-под козырька смотрел на старика, стараясь разгадать, что тот думает.

– Чего сбычился? Злобишься. Трус, мол, Фомич? Нет, дорогой мой вояка, не трус, а солдат Отчизны.

Но тут вышел с недовольной рожей Штырь и, махнув рукой, скомандовал:

– Поехали! – Шагая за Гребенюком, говорил Мурзе: – Молодуха сказала, что в конце деревни, справа, во второй избе от края, по-доброму, за марки можно поживиться самогоном. Так что раскошеливайся. – Штырь протянул руку.

– Я пить не буду. – Мурзе ни пить, ни давать денег не хотелось. – Служба! Груз-то какой сопровождаем…

– Тогда одолжи.

– Ведь не отдашь, – и Мурза нехотя полез в карман. Только он вытащил бумажник, как Штырь с ловкостью карманника выхватил несколько марок и фартово вертанул ими в воздухе.

Вот и вторая изба. Штырь постучал:

– Силыч, открой, свой…

Как только Штырь исчез за дверью, Мурза зашел в затишье – за угол – и там сел на завалинку. Мрачный вид Мурзы породил у Гребенюка желание заглянуть в душу этого власовца.

– Брр! Уж очень студено! – передернул Фомич плечами. – Видно, ноне мороз хватит?..

Мурза, послюнив палец, выставил его на ветер.

– Дует с юго-запада. Скорее, на дождь.

– Дождь, говоришь? – старик удрученно качнул головой. – Плохо. От слякоти насквозь прокисли… Дозвольте присесть…

Мурза как-то странно на него посмотрел.

– Что за церемонии? Садись.

Мурзе очень хотелось расположить к себе старика и поразузнать у него, что делается на белом свете.

В это время Юра, воспользовавшись, что за ним никто не наблюдает, украдкой рассмотрел шнуры и потом занялся поиском капсюлей и патронов, но рукой попал в ящик с револьверами, цепко ухватившись за рукоятку, быстро выдернул наган и сунул под сено сиденья. Теперь, будучи полон заботы достать для него патронов, он зорко смотрел на Мурзу.

Гребенюк, кряхтя по-стариковски, опустился на завалинку, вытянул правую ногу, отбросил полу зипуна, похлопал себя по штанине и вытащил кисет. Но, заметив, что у Мурзы за пазухой газета, так с кисетом в руке и застыл:

– Эх-ма! – горестно вздохнул он. – Табачок-то есть, а вот бумажки-то нема. – И стал складывать кисет.

– Погоди, не сворачивай, – остановил его Мурза и протянул ему маленький косячок, оторванный от газеты, и тут же сам стал крутить козью ножку.

– «Правда»? – удивился Гребенюк, во все глаза глядя на крупные буквы сообщения: «Удар по группе немецко-фашистских войск в районе Владикавказа». И он невольно протянул руку к газете. – Нельзя ли посмотреть?

Мурза было протянул газету, но тут же быстро сложил и сунул за пазуху:

– Извини, дед, нельзя. За это тебя и меня шпокнут.

– Оно знамо дело, шпокнут, если быть раззявой, – как бы соглашался старик. – Но все же хотелось бы знать, как там в Сталинграде-то?

Мурза молчал и медленно сыпал махорку в раструб ножки. В его душе шла борьба, сказать или не сказать правду?..

– А вы не злобьтесь. Я так просто. Прочел вот в газете Владикавказ, и оно захотелось узнать, как там под Сталинградом. – Фомич уставился на Мурзу. Тот не выдержал этого честного взгляда.

– Плохо, дед, – с горечью в голосе ответил власовец. Чиркнул спичку, закурил и огонек поднес Гребенюку. – Бьют, дед, и похоже, как в сорок первом под Москвой.

Гребенюк чуть было не выкрикнул: «Так чего же ты скис? Радоваться надо!» Но не посмел, так как еще не совсем разобрался, кто он.

– Да-а! – многозначительно промычал он. – А звать-то вас как?

– Имя у меня, дед, звучное – Лев. – И, заметив, что старик усмехнулся, спросил: – Не похоже?

– Как вам сказать, – хитрил Гребенюк. – Если по душе, то не знаю, а вот по одежке – то оно конечно. – И замолк, ожидая, как тот среагирует. Лев улыбнулся, хотя и не совсем весело.

– Что ж так плохо вас обмундировывают? – Гребенюк решил действовать посмелее. – Аль у хозяев амуниции нет?

Мурза ответил не сразу. Крутя в пальцах уже выкуренную козью ножку, он пытливо смотрел исподлобья на старика, как бы спрашивая: «А кто же ты, старик, на самом деле?» Потом, словно извиняясь, выдавил:

– Не успели, дед. Мы еще новенькие. Вроде бы на испытании находимся.

– Новенькие?.. По мобилизации аль еще как?..

– Нет, из лагеря военнопленных.

– Стало быть, добровольно. – В душе Фомича вспыхнул гнев.

– Эх, старик, старик. Если бы тебя так мутузили, морили голодом и до потери сознания выжимали силы на каторге в подземелье проклятой Германии, то не только к Власову, а в кромешный ад бросился бы.

– Оно конечно… – Гребенюк придавил ногой окурок. – Если бы мне предложили изменить Родине или, мол, бросайся в кромешный ад, – он было глянул на парня гневным взглядом, но тут же погасил его и сказал более сердечно, – я бы, друг мой, конечно, бросился в ад.

– Тебе легко, старина, говорить, когда ты здесь свой, а я на своей земле чужак, изменник…

Это было сказано с такой горечью безвыходности, что Гребенюку захотелось вот сейчас же протянуть ему руку и помочь выбраться из этого осиного гнезда власовщины.

– А кто тебе мешает стать своим?

Все складки лица Мурзы, словно от боли, собрались к носу, и он в глубоком раздумье повторил:

– Стать своим?..

Сейчас в его душе шла борьба за себя между зверюгой Штырем и этим, подающим надежду, стариком.

И Мурзе захотелось открыться, что он такой же советский.

– Стать своим, говоришь, дед? А как?

Гребенюк глянул за угол, прислушался, из-за стены донеслось чокание, и душевно прошептал:

– Очень просто. Уйти к партизанам.

– Что к партизанам? Но ведь они меня не примут, а то еще и расстреляют.

– С таким товаром, – Иван Фомич кивнул в сторону воза, – примут.

На крыльце гулко хлопнула дверь, Мурза погрозил пальцем Гребенюку: об этом ни гу-гу! и мгновенно скрылся за углом.

На крыльцо вышел Штырь, звеня кружкой, надетой на бутылку.

– Ну как?

– Все в порядке, – ответил Мурза.

– На, выпей, глядишь, будет потеплее, – и Штырь налил в кружку самогон.

– Ты за ними смотри в оба! – наставлял его Штырь. – Силыч сказывал, что здесь в округе все сволочи. Скот-то весь в лес угнали. В такую непогодь и в лес! Видал, какие бандюги! Так что не гляди, что бороденка – в чем душа держится, – Штырь зло смотрел на Гребенюка. – Он может такое выкомарить, что аж самого фельдмаршала икота проймет. Мы его сейчас расколем. – И он крикнул! – Эй! Партизан! Ко мне!

Гребенюк сделал вид, что это к нему не относится.

– Ты что, оглох? – взревел Штырь и хлопнул по кобуре.

– Это вы мне? – удивился Гребенюк.

– А то кому же?

– Так я ж не партизан, а самый обыкновенный хрестианин.

Мурза диву давался. Сейчас перед ним не тот душевный и умный старик, а действительно какой-то отсталый и забитый «хрестианин».

– Хрестианин? – заржал Штырь. – Так на, выпей за христолюбивое воинство русского генерала Власова.

Вдруг Юра сорвался с передка и остановил Гребенюка:

– Дедушка! Не смей! – и чуть было не выпалил: «За этих бандитов пить!» Но, увидев свирепую рожу Штыря и то, что он взялся за пистолет, сказал, что взбрело в голову: – Ему нельзя. У него желудок слабый.

– От самогонки желудку вреда не будет. – И Штырь протянул Фомичу кружку. – Пей!

Гребенюк, перекрестившись, хлебнул глоток, поперхнулся и закатился надрывным кашлем. – Благодарствую, ваше благородие. Не могу, – еле переводя дух, простонал он. – Нутро не приемлет.

– Не, так не пойдет. Если ты, старик, за освобождение России от большевиков, то, вопреки всяким хворям, должен выпить до дна. Пей! Иначе за шею вылью, – гоготал Штырь.

Но тут Мурза подскочил к Гребенюку и, незаметно от Штыря, подмигнул ему, что означало: «немножко», выкрикнул:

– Пей, старина, за успех в наших делах! – А после все, что осталось, залпом выпил сам и пустую кружку повесил на бутылку Штыря.

– Хай Гитлер! – гаркнул Штырь и, не ожидая ответа, скрылся за дверью.

– А этот как попал? – Гребенюк продолжал свой план.

– Этот, дед, добровольно.

– Так что, у вас все добровольцы?

– Ты меня, старик, в одну кучу с ним не вали, – обиделся Мурза.

– А не задумывался ли ты, Лев, над тем, что вот кончится война и ты будешь болтаться на чужбине как неприкаянный – без роду, без племени?..

Мурза нахмурился и отошел от Гребенюка в сторону. Молча прислонился к забору. Вскоре вышел Штырь, сопровождаемый хозяином, и с крыльца скомандовал:

– Гайдамаки! По коням! – и сам сел за возницу.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Выбравшись из грязи деревенской улицы на полевую дорогу, Сонька пошла ходчее, а под гору даже затрусила.

– Ваше благородие! Тише! – кричал Гребенюк, боясь, как бы на ухабе воз не завалился. Но Штырь, свалившись на бок, крепко спал. Подошедший Мурза, брезгливо посмотрев на старшего, вытащил из-под него вожжи и стеганул кобылу.

Только въехали в лес, как Мурза вдруг круто завернул в чащобу.

– Куда? – в один голос закричали и дед и Юра и тут же пустились наперерез, через ельник. Выскочили прямо перед мордой лошади!

– Стой! – Гребенюк остановил Соньку и удивленно смотрел на Мурзу, который зачем-то торопливо обворачивал мешком верхнюю часть дула винтовки. Его глаза горели решимостью.

– Дед, отведи паренька, – прохрипел он. Но никто не тронулся с места. – Да понимаешь ли ты? Отведи! По-человечески прошу, – дрожал его голос. Гребенюк понял, что должно свершиться что-то жуткое, но нужное, и увлек Юру подальше от этого места. Только они вышли к дороге, как там, сзади, раздался странный хлопок, похожий на выстрел за стенкой, затем сдавленный стон и снова такой же хлопок.

– Дедушка! Что это? – трясся Юра.

– Не знаю, Юра. Пойду посмотрю. А ты, на всякий случай, спрячься. – Гребенюк показал на густой ельник. – Черт его знает, что он за человек? Чужая душа – потемки. – Но Юра обхватил старика и не отпустил от себя.

«Раз убил своего, так и нас кокнуть может», – думал Юра и решил бежать. Совсем другое думал Гребенюк. В поступке Мурзы он видел не преступление, а обновление души человеческой и искренне хотел ему помочь. Но это злое время научило его быть осторожным, и с голыми руками он не решился идти к подводе. Подняв здоровенную палку, Фомич пошел было, но его удержал Юра и сунул ему в руки револьвер.

– Наган? – удивился старик. Но расспрашивать не стал, откуда он у Юры. Когда Гребенюк раздвинул ветки последней ели, почти перед носом блеснул ствол винтовки.

– А, это ты? – шумно выдохнул Мурза и опустил ружье. – Все! Веди, старик! – и в этом прозвучало – и радость души и торжество освобождения.

– Вести? Куда? – лицо Гребенюка выражало скорее растерянность, чем радость.

– Как куда? К твоим партизанам.

– К партизанам? – повторил Фомич и удрученно ответил: – Если б я знал…

Лицо Мурзы вдруг болезненно сморщилось, волосы упали на лоб, скулы вздулись, и из груди вырвался вздох, похожий на стон:

– Что ты сделал, старик?.. Веря тебе, я убил человека. А выходит, себя предал… – Мурза заметался – то он хватался за винтовку и бросал злобный взгляд на Фомича, то порывался уйти, вслепую тыкаясь лицом в колючие ветви елей, то, схвативши лоб пятерней, застывал на месте и, наконец, в изнеможении шагнул к Гребенюку. – Что же делать, старина? Подскажи, что?

Иван Фомич по-отцовски обхватил его:

– Успокойся. Возьми себя в руки и держись молодцом. Все будет как надо.

– Как надо? – Мурза недоверчиво глядел на него.

– Дорогой мой Лев, – Гребенюк хлопал его по плечу. – Да это ж лес, лес советский! И там дальше тоже наш лес. Поэтому, не медля, надо засветло, глушью добраться до днепровских лесов. Там глухомань, и наверняка партизан найдем. – И Фомич позвал Юру. – Постой здесь с Сонькой, а мы пойдем посмотрим, куда сворачивать. – Юра безропотно согласился, так как понял то важное, что произошло, и оно породило у него доверие к этому чужому человеку.

За четыре часа, объехав посадкой деревню на бугре, путники перебрались в долгожданный лес. Ища на ночь безопасного пристанища, двинулись малоезженной дорогой. Пожалуй, это была не дорога, а скорее тропа, тянувшаяся между болот, которая и вывела их к островку, густо заросшему ельником и можжевельником. Здесь, под ветвями старой ели, и обосновались на ночлег.

Всю эту промозглую осеннюю ночь Гребенюк и Мурза не сомкнули глаз. Лишь Юра, замаявшийся за день и продрогший, тихо посапывал под мешками и чехлами в малахае Фомича на постели, устроенной из еловых лапок.

Чувствуя по себе, как устал Мурза, Иван Фомич несколько раз предлагал ему:

– Иди, притулись к Юре и вздремни чуток.

Но тот твердил одно: надо скорее пробраться в деревню на бугре и разузнать там о партизанах.

– Уж если идти, так только мне, – возразил Гребенюк.

Перед зарей Фомич поднялся, подпоясался веревкой и, засунув за нее топор, отправился в дорогу. Лес еще спал, лишь беспокойная синичка, порхая с ветки на ветку, попискивала, да где-то поодаль чуть слышно что-то позванивало – цзинь, цзинь… «И что бы это могло быть? – приложил старик ладонь к уху, постоял прислушиваясь и осторожно двинулся на этот непонятный звук.

С каждым его шагом «цзинь» становилось звонче. Увидев женщину, доившую корову, замер. Когда она, закончив доение, взяла ведро в руки, кашлянул. Увидев незнакомца, доярка тоже кашлянула, но два раза и посильнее.

– Доброе утро, молодица!

– Не совсем доброе, – горестно ответила она и хлопнула корову по спине. – Ну, Звездочка, пошла!

– Вы из деревни, что на бугре?

– Нет больше деревни, – глухо ответила молодуха и смахнула слезинку. Из-за ели вышел старик, одетый в рваную одежонку.

– Ступай, ребята скулят, – сказал он женщине, а после обратился к Гребенюку: – Куда же, мил человек, с топором-то путь держишь?

– Да вот хочу пробраться на станцию, а если туда нельзя, то и подальше, в сторону Духовщины. Може, там что есть по плотницкой, – ответил Гребенюк.

– Може, табачок есть?

Фомич достал кисет. Степенно скрутили цигарки, задымили.

Так и состоялось знакомство. Старик назвался Тихоном.

За курением рассказал:

– Ночью прибежал Фонька, наш деревенский парень, – он на станции работает – и поведал, что «чапаевцы», стало быть, партизаны, взорвали на Вопце мост. А тут, в округе Игорьевская, Холм-Жирковский и так до самой Андреевской, «Народный мститель» каждую ночь фрицам дрозда дает. А там, – Тихон махнул рукой в сторону северо-востока, – Фонька сказывал, партизаны «Родины» на перегоне Бахметьево – Любинка на железной дороге тоже мост шарахнули, а потом между Осугой и Помельницами эшелон под откос пустили. А это ведь почти под самым носом начальства – в Андреевском-то их большой штаб… – От цигарки остался маленький окурок, а Тихон, морщась от ожога, все еще затягивался. – На этой ветке, почитай, от Владимирской до самого Дурова, фашистам жарко – здесь партизаны генерала Иовлева нет-нет, да так саданут, что аж самому Гитлеру тошно становится… – Тихон снова скрутил цигарку и, дымя ею, продолжал: – А на Вопце важный мост шарахнули, так там целая дивизия застряла. На погрузку она шла. После этого фрицы устроили такой тарарам и по тревоге весь гарнизон подняли. Фонька всех нас предупредил. Зная, чем все это кончается, мы тут же всем селением поднялись и со скотом и со скарбом – в лес… Эх, Фомич, взял бы я в руки клинок и, как бывало в гражданскую, пошел бы рубать головы всем фашистам подряд. Но, друг, не статья. Постановили, нам, двум старикам, остаться и хозяевать, как видишь, и без кола, и без двора, в такую холодюку и под открытым небом.

– А не знаете ли, где сейчас «Дядя Ваня»? – спросил Гребенюк.

– Где «Дядя Ваня», Фомич, не знаю… но где-то в наших лесах, – и, опершись о колено Фомича, доверительно сказал: – Пойдем посмотрим, где вы расположились. Оставайтесь пока на месте и ждите наших.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Еще не успели сгуститься сумерки, как с противоположной стороны дороги, оттуда, где Юра, с наганом наготове, сидел, замаскировавшись в «секрете», появился Тихон, а с ним широкоплечий, но молоденький полицай с чубчиком, и если бы не было с ним Тихона, то, наверное, полицай лежал бы мертвым от Юриной пули. Схватился было за автомат и Мурза, но Гребенюк его удержал. А «полицай» по-простецки со всеми поздоровался и спросил:

– Кто старший?

– Я, Иван Гребенюк, – Фомич приложил руку к козырьку. – А вы кто будете?

– Я, товарищ Гребенюк, партизан Михаил Зябцев, сопровождающий из отряда «Народный мститель».

– Так это же наш, – обрадовался Юра. – От «Дяди Вани»?

– Да, от «Дяди Вани», – и Зябцев перевел взгляд на Гребенюка, чтобы его поторопить: – Не теряйте времени и запрягайте. А то, не ровен час, каратели нагрянут. Они сейчас везде шнырят.

Двигались всю ночь. Партизан шел впереди, так шагах в ста. Иногда он останавливался, и тогда замирали все, вслушиваясь в лесную тишину.

У большака Зябцев спрятал подводу в поросли опушки, а сам вместе с Юрой кустами пробрался к дороге, почти к самому мосту. По большаку, поблескивая притушенными фарами, шла колонна. Казалось, ей не будет конца.

«Что-то у фрицев приключилось, коль ночью, да еще в такую грязюку, поднялись?» – думал про себя Зябцев и, дождавшись, когда мимо прошла последняя машина, хлопнул Юру по плечу:

– Беги!

Юра спружинил и со всех ног помчался, а вскоре послышалось посапывание Соньки, чавканье по грязи ее копыт.

– Давай, Фомич, давай! – Зябцев торопил Гребенюка. И, подперев всем скопом телегу, утопая по колено в грязи, они помогли Соньке одним махом пересечь сплошное месиво большака, затем мост. За мостом резко свернули вправо и – прямо в лес.

– Выдохлись? – спросил Зябцев, которому такие испытания не впервые. – Теперь все. Скоро будем дома.

Зябцев, пройдя три поста, наконец вывел подводу к шалашам, прямо к самому большому, у которого толпились во всем боевом партизаны. По всему чувствовалось, что лагерь чем-то встревожен. Кто-то крикнул:

– Робя! Патроны! Давай сюда!

И вся ватага хлынула к подводе.

– Стой! Не смей трогать! – Зябцев даже схватился за автомат. На его звонкий голос из шалаша вышел, видимо, старший начальник и остановил ватагу:

– Вы чего?

– Да патронов, товарищ комиссар, маловато, – почти в один голос загудели партизаны. – А тут на возу их тысячи.

– Тысячи? – строго глядел на них комиссар. – А вы разве не знаете приказ командира патроны беречь? – Он обошел воз, внимательно его осмотрел и тепло поблагодарил Гребенюка за подарок и отдал распоряжение начальнику боепитания:

– Выдай им сотни две-три.

Мурза не спускал глаз с комиссара, так как полагал, что теперь его судьба в руках этого человека. А когда комиссар взял у него документы и пакет, изъятый у Штыря, извлек из него бумагу и, читая ее, протянул: «Вот это да-а!», Мурза задрожал всем телом, ожидая, что вот-вот раздастся команда: «Взять его!» и эти люди навалятся на него всей гурьбой и тогда – все, конец! Но этого не произошло. Комиссар спокойно сказал:

– Вы здесь обождите. Я доложу командиру.

Вместе с Зябцевым он направился в дальний шалаш. Мурза еще больше помрачнел: минуты ожидания казались часами. Наконец из шалаша вышли комиссар и человек в дождевике.

– «Дядя Ваня», – шепнул Юра на ухо Мурзе. Мурза вытянулся в струнку.

Иван Антонович так же, как и комиссар, тепло поздоровался со всеми тремя. А Фомича и Юру даже поцеловал. Поведал, как они тогда всем отрядом их искали и как горевали, когда дошел слух, что их забрали власовцы.

– Мы очень рады, что вы живы и здоровы. А то, что привезли, сдайте на склад, потом завтракайте и отдыхайте, – закончил Иван Антонович и хотел было идти, но его задержал Мурза:

– А как же со мной?

– С вами? А вы тоже отдыхайте. После мы вас всех троих вызовем и побеседуем. – Затем «Дядя Ваня» обратился к Зябцеву: – Миша! Раздобудь сообщение Информбюро и дай им почитать. Ну, пока! – И он вместе с комиссаром направился к себе в шалаш.

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

После завтрака Зябцев привел всех троих в шалаш только что ушедших на задание разведчиков.

– Располагайтесь и отдыхайте, как дома, – и он протянул им листок сообщения Информбюро за 22 ноября. – Прочтите и верните мне. Это у нас на вес золота.

– Читай вслух, – Гребенюк передал листок Юре и лег на хворостяную настилку.

Мурза подошел к Юре и из-за плеча следил за каждой строкой. На днях наши войска, расположенные на подступах Сталинграда, перешли в наступление против немецко-фашистских войск. Наступление началось в двух направлениях: с северо-запада и с юга. Прорвав оборонительную линию противника протяжением тридцать километров на северо-западе (в районе Серафимовича), а на юге от Сталинграда – протяжением в двадцать километров, наши войска за три дня напряженных боев, преодолевая сопротивление противника, продвинулись на шестьдесят и семьдесят километров!

– Дедушка! Ура-а! – воскликнул Юра. – Наши войска заняли город Калач на восточном берегу Дона, станцию Кривомузгинскую, станцию и город Абганерово! Таким образом, обе железные дороги, снабжающие войска противника, расположенные восточнее Дона, оказались прерванными.

В ходе наступления наших войск полностью разгромлены шесть пехотных и одна танковая дивизия противника. Нанесены большие потери семи пехотным, двум танковым и двум моторизированным дивизиям!

Это сообщение настолько сильно взволновало Фомича, что он встал и последние строки еще раз прочитал сам.

– Началось, Лев, великое событие. – И он протянул листок Мурзе. – Читай, дружок, и вникай, какова сила Красной Армии и какова мощь нашего народа. А ты, Юрок, ложись. Смотри, глаза-то какие красные.

– Погоди, дедушка, лягу, дай дочитать. Дедушка, какое страшное зверство, – и Юра, выхватив листок из рук Мурзы, с дрожью в голосе прочитал: – «…Немецкие захватчики сожгли дотла деревни Никитушки, Синяки, Покровское и Маклаково. В деревне Новоселки фашистские изверги сожгли не только дома и другие постройки, но и всех жителей…»

Мурза схватил пилотку и выскочил из шалаша.

– Куда? Стой! – помчался за ним Юра и, догнав, схватил его за локоть.

– Не мешай, малыш. – Мурза освободил руку и торопливо пошагал к командиру. Юра подался за Мурзой.

– Вы ко мне? – Иван Антонович, увидев возбужденное состояние бывшего власовца, прервал инструктаж.

– Так точно, к вам, товарищ командир! – сильное волнение, прозвучавшее в этом коротком ответе Мурзы, повернуло всех к нему. – В Новоселках каратели сожгли людей, – сбивчиво продолжал Мурза… – Кто это сделал, я знаю их звериные рожи… Так пошлите меня в бой и дайте мне возможность искупить вину перед Родиной.

Юра хотел быстро выкрикнуть: «Стойте! Поначалу возьмите с него клятву на верность!» – но произнес другое:

– Меня тоже. Хочу мстить, – хлопнул он по нагану.

Выкрик Юры вызвал у всех удивление, и каждый выразил его вслух: «Ишь ты!», «Вот это парень!»…

– Вот что, друзья, посидите вон там, – показал командир на обсиженный кряж под старой березой.

Вскоре к ним подошел Гребенюк, как раз в то время, когда «Дядя Ваня» пригласил их к себе в шалаш.

Войдя в шалаш, они на пороге замерли – командир читал письмо, взятое у Штыря.

– Вот что вез за пазухой Штырь, – Иван Антонович потряс бумагой, потом протянул руку Мурзе: – Спасибо вам, товарищ, за спасение жизни этих двух советских патриотов. А вам, Иван Фомич, особо за патроны и мины. Что касается вас, Мурза, то мы направим вас в одну из групп, находящуюся на активном направлении. А сейчас мы решили с вашей помощью окружить и уничтожить вашу роту власовцев. Простите, бывшую вашу роту. Так вот, – Иван Антонович разложил на сделанном из жердей столе карту, – рассказывайте и показывайте все, что знаете о расположении роты, ее охране, о подходах… А вы, – обратился он к Гребенюку, – свободны.

 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Но в этот день план разгрома власовцев осуществить не удалось: из штаба Западного фронта Д.М.Попова пришла радиограмма.

В ней требовалось в сфере действия отряда немедленно организовать разведку расположения и движения противника.

– Что-то важное затевается, – промолвил Иван Антонович. – Так что вы, друзья, – обратился он к командирам и комиссарам, – идите пока к себе, а мы тут с комиссаром и начштабом обдумаем это задание.

Часа два спустя, как ушли разведгруппы, в шалаш «Дяди Вани» влетел Гребенюк. Его свирепое лицо выражало гнев и тревогу.

– Что с вами? Плохо? – Иван Антонович усадил его на чурбак.

– Сбежал, – еле переводя дух, выдавил из себя Фомич.

– Кто? Мурза?

– Никак нет, Юрка, – Фомич смахнул пот с лица. – Притворился, что занемог и за дровами, мол, ехать не может. Ну, я поехал один. Вернулся, а его, подлеца, нет. И в шалаше на веточке вот эта ваша бумага, – он протянул Ивану Антоновичу листовку, – а на ней углем выведено: «Дедушка, не волнуйся. Я ушел с Мурзой». Понимаете вы, с Мурзой! Куда? Эх, если бы он мне сейчас попался под горячую руку, то я ему такого перцу дал, что аж неделю бы сесть не смог. Дорогой Иван Антонович, прикажите его вернуть. Если уж надо его в разведку, то только со мной. Я его в руках держу. А без меня он может такое сотворить, что и ему и разведке конец!

– Да, плохо, – покачал головой Иван Антонович. – Но вы не волнуйтесь. Он пошел в группе Крошки. А тот ему сорваться не даст.

Всю ночь Гребенюк не мог заснуть, ведь первый раз Юра ушел без него. А когда на рассвете ветер, гнавший с востока дождевые тучи, принес глухие звуки канонады, Фомич пуще прежнего разволновался.

А в это время Юра, отдохнув под елью, вместе с Крошкой наблюдал из густого ельника за дорогой. Если ночью по ней прошло в сторону фронта несколько колонн пехоты, артиллерии и обоза, то с рассветом все затихло.

Мурза в своей форме власовца выполнял роль «маяка» – эти места он хорошо знал, – выведал номера частей. Выходило, что 95-я и 78-я пехотные дивизии подтягивали к фронту свои резервы. Вскоре со стороны Алексино появилась группа власовцев с пулеметом и невдалеке стала окапываться. В одного из них Юра впился глазами, стремясь рассмотреть на губе бородавку, и в конце концов не выдержал, сорвался с места и, согнувшись в три погибели, понесся ельником в сторону власовца, да так, что Крошка едва его нагнал и зажал ему рот ладонью.

– Он, он, – бубнил в ладонь Юра, показывая рукой на верзилу с погонами обер-сержанта. – Это он писал на нас бумагу расстрелять.

– Тихо. – Крошка прижал к себе лицо Юры. – Молчок!

– Уйдем? Плохо. Давай я забегу с той стороны дороги и его кокну, – шептал Юра.

– Нельзя. Наша задача – разведка.

– Так они ж уйдут.

– Никуда не денутся. На обратном пути мы их кокнем. А сейчас, Рыжик, нам надо отсюда уходить.

И они двинулись туда, где под елями отдыхали разведчики.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В это холодное промозглое утро 25 ноября 1942 года армии Западного и Калининского фронтов перешли в наступление на сычевском и ржевском направлениях. После часовой артиллерийской подготовки под грохот, гул и трескотню прикрывавшего огня пехота и саперы, таща с собою надувные лодки, плотики из «ТЗИ», или из так называемого подручного материала, стремительно, широким фронтом ринулись в студеную, бурлящую взрывами Вазузу.

Враг упорно сопротивлялся, и поначалу только двум дивизиям – полковника Городовикова и генерала Сверчевского – удалось форсировать эту коварную реку, захватить плацдарм между опорными пунктами Зеваловка и Пруды и вплотную подойти к укрепленным пунктам Крюково и Боровка, за которые потом весь день шли кровопролитные бои.

Южнее форсировала Вазузу дивизия генерала Железнова. Первые десанты двух полков дружно бросились в воду, даже было захватили противоположный берег, но противник быстро выдвинул мощные огневые средства и, хотя сам нес большие потери от меткого огня артиллерии полковника Куликова, все же подавил высадившиеся десанты, а уцелевших сбросил в воду и все, что было на плаву, – топил шквальным огнем пулеметов, минометов и штурмовых орудий.

Железнов отдал приказ форсирование приостановить, людей отвести в исходное положение, а противника держать в боевом напряжении.

На командный пункт ввалился промокший до ниточки Добров.

– Вот что, Иван Захарович, – после долгого молчания заговорил Железнов, обращаясь к полковнику Куликову. – Давай у армии добиваться снарядов. Без них в воду соваться нельзя! А пока возьми на прицел выход противника к воде.

– Эх! – только и произнес Добров, хлестнув мокрой шапкой по ладони, да так, что брызги отлетели даже на карту комдива.

– Я тебя, друг, понимаю. Самому не легче.

– Как же это так? – сокрушался Добров. – Кажется, все было продумано, все держали в строжайшем секрете. А тут – пшик! И такие потери… Здесь, генерал, химера, в которой надо серьезно разобраться. Да, да, разобраться! И за такие жертвы, может быть, кое-кого вздуть.

– Дорогой полковник, сейчас идет бой, и перво-наперво надо удержаться и соорганизоваться для нового форсирования. А уж потом, после сражения, будем разбираться что к чему. – И Яков Иванович, не обращая внимания на бурчание Доброва, позвонил Бойко и все то, что тот говорил – наполовину кодом, – тут же наносил на свою карту. Из-за его плечей за его рукой, выводившей красным и синим карандашами положение сторон, внимательно наблюдали Куликов и Добров.

– Прорвали, молодец Сверчевский! – Вздох радости вырвался у Куликова. – А где Гетман? – он знал, что в прорыв будут вводиться 6-й танковый, а за ним – 2-й гвардейский кавалерийский имени Доватора корпуса.

Яков Иванович сделал знак рукой: «Потише!» и записывал.

«Начштаба сообщил, что командарм возмущается и требует объяснений». Железнов укоризненно взглянул на Доброва и чуть было не выпалил: «Тоже – требует. Только с той разницей – ты „разобраться и вздуть“, а он – „объяснений“ и, надо полагать, „сделать суровые выводы“, но смолчал и продолжал писать цифры. Выходило: Городовиков и Сверчевский прочно удерживают плацдарм. Гетман выдвинулся на линию Игнатково – Истратово. О противнике Бойко сообщил открыто: „78-я и 337-я дивизии подтянули вторые эшелоны, а на берег выкатили штурмовые орудия“, на что Железнов ответил: – Это мы видим. Всего!

Закончив разговор, он тут же отправил на своей машине Куликова к начальнику артиллерии армии за снарядами, а сам, вместе с Добровым и майором Петровым, сел за разработку плана вторичного форсирования Вазузы.

– Вот что, товарищи, – начал он. – Днем ведем пристрелку по видимым и предполагаемым целям. С наступлением темноты заменяем полк Дьяченки полком Карпова. Ночью, когда противник затихнет, дружным броском на широком фронте форсируем Вазузу. Так что вы, товарищ Петров, садитесь и считайте, что надо для полка Кожуры, а я – подсчитаю, что нужно полку Карпова. А вы, товарищ полковник, – обратился он к Доброву, – поезжайте к майору Кожуре и помогите ему привести полк в порядок, организовать бой на сковывание противника и в то же время дать людям до 22.00 отдохнуть. О сроке форсирования сообщите только ему.

Наступление советских войск подняло с рассветом командующих 9-й и 4-й танковых армий генералов Моделя и Рейнгардта и основательно их всполошило. И если Рейнгардт спокойно пил кофе, так как на фронте его армии было более-менее благополучно, если не считать, что на Вазузе у Замошья взлетел мост да на дорогах на Сычевку взорвались на фугасах автомашины, то генерал Модель, съев бутерброд с сыром, на глотке кофе поперхнулся, когда начальник штаба доложил, что русские форсировали Вазузу и прорвали фронт на стыке 95-й и 78-й дивизий на глубину первой позиции и что большими усилиями вторых эшелонов этих дивизий кое-как удерживаются Крюково и Бобровка.

И закончил он нагнетающей уныние фразой: «Нажим красных сильный».

– Говорите, нажим сильный? Кто же это нажимает? – Командарм глядел на свою карту, лежавшую на соседнем высоком столе.

– На Крюково – полковник Городовиков, а на Бобровку – генерал Сверчевский, – продолжал начштаба.

– Странно. Калмык Городовиков и поляк Сверчевский воюют за Советскую власть, – глядел он на разведчика, вошедшего к нему.

– Дальше, экселенц, на стыке 78-й и 337-й дивизий генерал Железнов пробовал форсировать Вазузу, но мы были предупреждены, и его десанты сбросили в реку и потопили.

– Это меня радует. Полагаю, не в меньшей мере и генерала Рейнгардта… Позвольте, Железнов уже генерал?

– Генерал, экселенц.

– Надо ожидать, что после такого афронта Сталин его снова обратит в прежнее состояние. – Усмешка скользнула по лицу Мюллера. – Так, что же дальше?

– Тяжелая обстановка складывается в секторе Ржева. Здесь с трех сторон напирают четыре дивизии Калининского фронта.

– Четыре, – повторил командарм. – Что еще?

– Теперь доложит полковник.

Начальник разведки расстелил свою карту и на ней показал, где таится главная опасность прорыва. Командарм усомнился.

– Прошлый раз вы пророчили прорыв в междуречье Осуги и Вазузы и начало наступления 26-го, а в действительности русские начали 25-го и нанесли удар южнее. Может быть, и теперь вашу агентуру вводят в заблуждение? – И больше не слушая объяснений полковника, обратился к начштаба: – Пожалуй, полковник прав. Конев, наверняка, все свои подвижные средства будет вводить здесь, – положил он линейку так, что поверх нее получились надписи – «Мал. Кропотово», «Совх. Никитино», «Катерюши». – Следовательно, погрузку дивизии, назначенной под Сталинград, приостановить. Ну, об этом я сам поговорю с фельдмаршалом Клюге. А вы пока что вытягивайте сюда 212-ю дивизию и второй эшелон 102-й. Проинформируйте начштаба 3-й танковой и предложите им активизировать действия на своем правом фланге. Ведь чем черт не шутит, когда бог спит. – И командарм, довольный своей шуткой, чуть-чуть улыбнулся. Но разведчик своим сообщением об обстановке в тылу армии снова испортил ему настроение.

– Что, что? Опять «Дядя Ваня», «Родина», «Народный мститель» и «Вадинцы»? – вспыхнул было генерал, но подавил в себе гнев. – Вызовите генерала фон Шенкендорфа.

Не прошло и минуты, как фон Шенкендорф был на проводе. После любезных приветствий генерал Модель с особым нажимом недовольства на своего начальника охраны тыла доложил о чрезвычайных происшествиях в тылу армии, полагая, что тот, известный своим зверством, заставит своего подчиненного огнем и мечом навести порядок.

– Где это видано, чтобы под носом штаба бригаденфюрера партизаны взрывали мосты, минировали дороги и, как кукиш под нос – полностью уничтожили заслон РОА, прикрывавший дорогу к моему штабу. А обер-сержанта, говорят, надежного вашего агента, взяли в плен. Поверьте, генерал, ни я, ни мой штаб, при таком обеспечении охраной, не можем спокойно работать. Не ровен час, в одну из ночей заявится со своим отрядом бандит к нам и перестреляет вот так, как перестрелял солдат Власова, да еще на спине за ремнем оставит записку: «Смерть немецким оккупантам! Дядя Ваня».

Расчет генерала Моделя был верен. Генерал фон Шенкендорф рассвирепел, нагнал страху начальнику охраны тыла армии, и даже кое-кого из комендантов снял с должности, и в эти же сутки поднял по тревоге по одному полку 1-й СС и 286-й охранных дивизий, и на машинах бросил их в район Сычевки и Андреевского. Но это не спасло положения охраны 9-й армии: партизаны с той же силой продолжали действовать.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На этот раз Куделин, как и все красноармейцы полка, не знал о форсировании до самой разбивки по рейсам плотиков и лодок. А после разбивки расчеты первого броска сразу же под покровом темноты вывели на исходное положение к берегу. Из-за такой скрытности и поспешности Куделин уже не имел времени сообщить о форсировании Еремину и теперь, находясь на берегу, метался, не зная что делать. Оставалось только одно – просигналить врагу.

Зоркий и волевой Сеня Бесфамильный, старший плотика «ТЗИ», в расчет которого входил и Игнат, боялся, как бы кто-нибудь не струхнул, крепко держал своих людей в кулаке и никого ни на шаг от себя не отпускал. И вот, когда он занялся наладкой плотика, Куделин улизнул в черноту прибрежных кустов. И только было хотел вскинуть пистолет и выстрелить ракету, как перед ним словно из-под земли вырос Семен:

– Игнат! Ты?

Эта неожиданность настолько сильно ошарашила Куделина, что тот, чтобы сказать, зачем он здесь, в первую очередь схватился за штаны и нечаянно упустил из рук ракетницу.

Та цокнулась о ледок, откатилась прямо к ногам Семена. Он поднял ее.

– Пистолет? Какой-то странный. – Сеня удивился его размерам. – Откуда? Похож на ракетницу.

– Трофей. Память еще о битве под Москвой, – стремясь взять себя в руки, более-менее спокойно ответил Куделин, хотя готов был броситься на Сеню и тут же задушить.

– На взводе? – поразился Сеня и тут же его разрядил. На ладонь выпал странный патрон.

Патрон да еще и то, что Куделин как-то неестественно просил вернуть пистолет, у Сени вызвало подозрение, и он схитрил. Сунув патрон в карман, Сеня стукнул носком сапога по гололедке и ахнул:

– Ах чертовщина!

– Ты чего?

Бесфамильный удрученно ответил:

– Да понимаешь ты, черт возьми, патрон уронил.

– Эх ты, раззява! – невольно вырвалось у Игната. Он опустился на колени и так же, как и Семен, стал усердно шарить по земле руками. Это больше закрепило у Семена подозрение.

– Семен! Игнат! – прокатился по кустам сдавленный голос Айтаркина. – К плотику!

– Черт с ним, – выругался Куделин и поднялся. Поднялся и Бесфамильный и протянул ему пистолет:

– Возьми свой трофей. А за патрон уж извини, пожалуйста. Нечаянно.

У плотика их встретил с руганью Подопригора и тут же доложил комиссару полка Милютину о готовности роты к форсированию.

– Очень хорошо, – совсем тихо сказал Милютин и, пожимая каждому из расчета руку, продолжал: – Желаю вам, друзья, успеха и победы! На том берегу встретимся.

Сеня, зажав патрон в кулаке, незаметно отошел от Игната подальше, так, что ему последнему комиссар протянул руку и, почувствовав в своей ладони что-то, чуть было не спросил, что это такое, но Сеня прошептал ему в самое ухо:

– Это патрон от пистолета Куделина.

Вскоре, минут через пять, словно шум ветра, на берегу пронеслось из уха в ухо: «Шторм! Шторм! Шторм!» И словно по мановению дирижерской палочки из укрытий поднялись люди, схватили и понесли кто плотики, кто лодки, тихо спустили их на воду, так же тихо погрузились в них и двинулись на решительный штурм противоположного берега.

На душе у Куделина было неспокойно. Не раз его рука тянулась за пазуху к ракетнице. И как нескончаемо он был рад, когда с того берега взлетела ракета и осветила зеркало воды.

Не успел еще заглохнуть в небе ее хлопок, как всполошенный берег врага ожил ружейно-пулеметной трескотней и бисером огневых вспышек. Но полковник Куликов тут же навалился смертоносным огнем артиллерии – «катюш», минометов и одним залпом потушил этот бисер, и первый десант успел высадиться, зацепиться за берег противника и прикрыть собою переправу следующих десантов.

Со вторым эшелоном полка подполковника Карпова на захваченный плацдарм переправился с оперативной группой и генерал Железнов.

И теперь уж никакая сила не смогла сбросить железновцев обратно в реку.

Здесь же у паромной переправы крутилась, доставляя к берегу переправочные средства и боеприпасы, неутомимая Ирина Сергеевна.

К утру артиллерийский огонь гитлеровцев заметно ослабел – то ли потому, что выдохлись снарядами, то ли из-за плохой видимости: с рассветом задул северо-восточный ветер и погнал крупные хлопья мокрого снега.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Это утро пуще вчерашнего испортило настроение генерал-полковника Моделя. Вошли в прорыв танковый корпус генерала Гетмана и кавалерийская дивизия полковника Курсакова. Они перерезали единственную железную дорогу, связывающую Ржев с Вязьмой, за ней овладели центральными опорными пунктами – совхозами «Никишино» и «Белохвостово», и уже ведут бои западнее – за Филиппово и Теркино. Моделя охватила тревога – а вдруг часть этих сил развернется на юг и двинет в направлении штаба армии.

– Вы представляете, что может быть, если они развернутся на Андреевское? – Модель внушительно смотрел на начштаба.

– Вполне представляю, экселенц. На всякий случай готовлю запасной КП в лесу, за излучиной Днепра. – Начштаба показал на лес восточнее Глушково. – Этот район основательно прочесывает полк СС, саперы там готовят размещение, связисты прокладывают связь. Но я уверен, что генерал Гетман сегодня не решится на такую дерзость. Наверняка он будет ждать ввода полностью конного корпуса генерала Крюкова. Но две его дивизии застряли на меридиане Крюково – Бобровка и вместе с 251-й и 247-й дивизиями ведут бой за расширение прорыва, где наши солдаты 95-й и 78-й дивизий оказывают стойкое сопротивление.

– А что у Ржева?

– В секторах Ржева и Белого – статус кво. Все яростные атаки красных отбиты. Но, к нашему огорчению, там потери большие. Так что оттуда нельзя снять ни одного батальона.

Разобравшись с обстановкой, генерал Модель решил, никого больше не запрашивая, вернуть все дивизии и части, предназначенные для отправки в Сталинград, вернуть и ликвидировать прорыв на Вазузе.

За двое последующих суток советские дивизии продвинулись немного, вышли на линию Холм-Рогачевский, Кропотово, Подосиновка, Жеребцово, Хлепень и остановились. И генералу Коневу не удалось ввести в прорыв основные силы конного и стрелкового корпусов, так как генерал Модель подтянул в район прорыва 9-ю танковую, 203-ю пехотную дивизии и все то, что было у него в оперативном резерве, и встречными ударами отсек прорвавшуюся группу генерала Гетмана от основных сил армии и закрыл прорыв. Потом 29 и 30 ноября тянул сюда войска откуда только мог, в том числе даже части СС и власовцев, обращенные на борьбу с «красными бандитами». Это, конечно, облегчило действия партизан. И когда части конной группы полковника Курсакова со всех сторон были окружены карателями, северные соседи «Дяди Вани» – партизаны отряда «Родина» – под командованием Гусарова и Казакова – вывели их лесными тропами и даже вывезли раненых в безопасное место. На страх генерал-полковнику Моделю и генерал-лейтенанту фон Шенкендорфу в середине декабря они заминировали все большаки, имевшие большое значение для сообщений к фронту, – Ржев – Сычевка и Сычевка – Белый, чем надолго сковали маневр карателей и войск, двинутых на истребление партизан. Благодаря помощи партизан полковник Курсаков собрал воедино все свои разрозненные силы и совместно с партизанами стал еще большей угрозой для армии генерала Моделя.

Еще не замолкли пушки в Сычевской операции, как фельдмаршал фон Клюге решил воспользоваться ослабленностью войск армии генерала Хозина и внезапно ударить по ее флангу силами армии генерала Рейнгардта. А если не удастся развить успех, то хотя бы заставить командующего Западным фронтом отвести свои войска за реку Вазузу. Для этого он вернул Рейнгардту с погрузки моторизованную и танковую дивизии, а тот направил их острие против дивизии Железнова.

И вот ранним утром артиллерия генерала Рейнгардта всей мощью накрыла всю глубину – от переднего края дивизии Железнова вплоть до реки – и била, не смолкая ни на минуту, часа полтора. А после, считая, что все живое в полосе до реки подавлено, двинул в психическую атаку широким фронтом танки, а за ними – хмельную пехоту.

Яков Иванович это предвидел и, вполне сознавая, как тяжело бойцу в наступлении самоокапываться, все же сумел убедить всех – от командира до солдата – в необходимости поглубже зарыться в землю.

В первые же дни овладения плацдармом Железнов, безошибочно определив танкоопасные направления, вместе с полковником Куликовым и майором Петровым создал на этих путях противотанковые районы и минновзрывные заграждения и в них поставил стойких и отважных людей.

– Здесь сам черт не пройдет, – подбадривал их Яков Иванович.

На этот раз гитлеровцы с рассветом также начали артиллерийскую подготовку. Потом перенесли огонь в глубину, полагая, что в это время пехота русских бросится в первую траншею.

Яков Иванович, хорошо изучив за войну повадки гитлеровских генералов, приказал воинам передовой, за исключением наблюдателей, сидеть в укрытиях. Таким образом, немецкая артиллерия произвела свой последний налет по пустому месту. А когда ринулись в атаку танки, а за ними пьяная, горланившая во все горло пехота, окопы полков дивизии Железнова ощетинились огнем, отсекли пехоту от танков и положили на мерзлую землю. И на этот раз, так же как в первую атаку, подбитые танки задымили, закрутились, а некоторые взрывались на собственных снарядах, и вся армада отхлынула. На всем фронте наступила тишина.

Жертвы с обеих сторон были велики. В роте Подопригоры осталось в живых 17 человек, но все изранены.

Был легко ранен в ногу и Куделин. Он не хотел эвакуироваться в медсанбат, но не из-за патриотического желания сражаться, а из-за лежавшей за пазухой ракетницы. И что только он ни делал, чтобы от нее избавиться, но никак не получалось. Внимательные к нему санинструктор Дуся и командир отделения Сеня ни на шаг не отпускали его одного. Наконец Куделин категорически заявил:

– Никуда не пойду. Я еще могу держать винтовку в руках. Если умирать, то умирать здесь, в бою, среди вас.

Однако Подопригора приказал Бесфамильному и Айтаркину (они оба были легко ранены) положить Игната на палатку и отнести на передовой медпункт.

– Не надо, товарищ лейтенант, – запротестовал Куделин. – Я с Дусенькой как-нибудь сам докостыляю. – Он полагал, что, идя с Дусей, ему все же удастся избавиться от злосчастной ракетницы. Но Подопригора отрубил:

– Как хочешь, Игнат, а одного тебя костылять не пущу. Семен почти здоров, рана его не беспокоит, так что он тебя доведет до медпункта, – и Подопригора в знак прощания по-дружески положил руку на плечо Куделина и тепло сказал: – Ну, Игнат, всего доброго! Встанешь на ноги, возвращайся в роту. – А затем обернулся к Бесфамильному: – Сеня, веди!

И Куделин со страдальческой физиономией, поддерживаемый под руку Семеном, заковылял оврагом к реке. И как только он не хитрил, чтобы хотя бы на мгновение избавиться от Семена, ничего не получалось. А овраг, поросший кустами, уже кончался, да и вдали заблестела река, где, прижавшись к крутости этого берега, размещался медпункт.

«Что делать?..» – лихорадочно думал Куделин. И наконец приложил руку к сердцу, застонал, качнулся к кустам и рухнул.

– Что с тобой, Игнат? – заволновался Семен и было взялся за крючки шинели, чтобы освободить его грудь. Но Игнат слабым движением руки отстранил его и простонал:

– Доктора, Сенечка, доктора.

– Доктора? – растерянно пробормотал Семен, держа Игната за запястье и считая пульс. – А может быть, подождем? Пульс у тебя нормальный, ровный…

– Нет, дорогой, что-то сердце дуже жмет, даже колет, – еле ворочая языком, простонал Игнат.

– Тогда лежи спокойно, а я мигом слетаю. – И, подложив под его голову вещмешок, Семен помчался к реке. На повороте, перепрыгивая воронку, задел ногой за развороченное снарядом корневище, нырнул головой вниз. А когда поднялся на насыпь воронки и посмотрел в сторону кустов, где оставил соратника, там его не было.

– Игнат! – крикнул он.

– Я здесь! – немощным голосом отозвался тот.

– Зачем же ты встал?

– Приспичило так, что из гроба выскочил бы, – Игнат забросил мешок за спину и, опершись рукой о плечо Семена, кивнул головой: – Пошли.

Теперь он ковылял спокойно, не торопясь и не оборачиваясь, так как все то, что его пугало, осталось позади, в кустах.

* * *

Полковник Хватов вместе с капитаном Сергиевским, обойдя всех раненых, вернулся в дом, где лежал Милютин, а капитана Сергиевского направил в штаб медсанбата для оформления списка на предмет награждения тех, кто был вторично ранен и до сих пор ничем не награжден. Как только он опустился на табуретку около Милютина, тот, не дав раскрыть ему рта, за локоть притянул к себе и зашептал на ухо:

– У меня в кармане трофейный патрон. Все думал: вот-вот переправлюсь на тот берег и займусь. Но тут шарахнуло осколком, и очнулся только здесь.

– Чем же удивил тебя патрон? – бережно поддерживая голову друга, спросил Хватов.

– Посмотришь, сам удивишься. Перед первым броском десанта мне его дал Семен Бесфамильный. Семен мне поведал еще и то, что у Куделина трофейный пистолет, не пистолет, а ракетница. – И тут Милютин протянул ему квитанцию от своего обмундирования. – Пошарь в карманах брюк, он должен быть там.

Возвращаясь на НП, Хватов, не долго думая, пригласил к себе Куликова и Свиридова и перед ними положил на стол патрон.

Куликов как знаток своего и немецкого оружия, а Свиридов как опытный пограничник, который за два года содружества с «Великой Германией» многое повидал при задержании нарушителей, в один голос сказали:

– Это немецкая сигнальная ракета.

– Как раз та, которую, помните, зимой кто-то запустил при форсировании Рузы, – доложил Свиридов. – Где вы ее взяли?

И Фома Сергеевич рассказал все, что ему поведал Милютин, добавив:

– Куделин сейчас в медсанбате. Врачи считают, что у него кроме ранения еще сильное нервное потрясение. Медсанбат переполнен, и они готовы были Куделина отправить в госпиталь. Но я упросил главврача повременить. Так что, товарищ Свиридов, забирай эту штуковину, – Фома Сергеевич двинул ему патрон, – и по горячим следам займись этим делом.

На этом они расстались.

Через два часа рядом с Куделиным, на месте только что эвакуированного тяжелораненого, лежал с забинтованной головой пожилой красноармеец.

– Где же тебя, друг, так шарахнуло? – стремясь узнать, кто лег рядом с ним, поинтересовался Куделин. Но новичок не слышал. Как говорит пословица: пуганая ворона куста боится, так и Куделин теперь всего боялся и все брал под подозрение. Он приподнялся на локтях и еще раз повторил свой вопрос.

Красноармеец посмотрел на него утомленным взглядом и, как немой, пальцем показал на открытый рот, постучал по уху, покрутил около виска, чего Куделин не понял. Но, желая все же знать об этом человеке, написал на газете: «Откуда? Как тебя звать?»

Сосед нацарапал, да так, что Игнат еле-еле прочитал: «Ранен и контужен за Вазузой. Звать Павел Щедров».

– Здорово ж тебя ахнуло, – сочувственно покачал головой Куделин и опустился на подушку. Не успел еще коснуться ее головой, как сразу же охватило его раздумье: «Как сообщить о себе Еремину?»

Не теряя времени, Свиридов направился на передовую к Семену. Вооружившись шомполами, они направились туда, где последний раз Сеня нашел Куделина. На этом месте, идя по кругу, прощупывали шомполами каждый метр, пока не наткнулись на кучку притоптанного хвороста. Из-под нее Свиридов извлек то, что искали.

– Она?

– Она, – ответил Семен.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Второе заявление Куделина о розыске денежного перевода совсем сбило Еремина с толку. Во-первых, потому, что Куделин написал его от истинного своего имени, во-вторых, во фразе – «покорнейше прошу разобраться» слово «покорнейше» говорило, что случилось что-то такое, что может быть выяснено только при личной встрече. Но при такой обстановке Еремин не мог рисковать. После долгих раздумий Еремин решил произвести разведку: что с Куделиным, кто его окружает и что его беспокоит? Для этой цели он избрал симпатизирующую ему девушку Тосю – сотрудницу из экспедиции. Но прежде чем ее послать, он съездил на почту в Погорелое-Городище и отправил оттуда Куделину по прежнему адресу, на полк, двести рублей. Как только пришел перевод, Еремин пригласил к себе Тосю и поручил ей свезти Куделину в медсанбат деньги и письмо – ответ на заявление Игната – с добрыми пожеланиями скорейшего выздоровления. Никакого особого поручения не дал, полагая, что Куделин и без намека догадается, почему он послал к нему девушку. И он не ошибся.

Игнат был очень рад, что наконец-то от шефа пришел живой человек. Он проворно накинул халат и, подпираясь костылем, направился в каморку дежурной санитарки, надеясь на ее чуткость. Но дежурная Груша не проявила чуткости, так как по предписанию врача ему не разрешалось вставать с постели даже при нужде.

– Милая Груша, будьте милосердны, ведь ко мне в кои веки пришла девушка.

Тося никак не могла понять, почему Куделин настаивает уединиться. Раненые ее совсем не стесняли.

– Товарищ Куделин, не упрямьтесь, – встала она на сторону Груши. – Вам же нельзя подниматься.

– Правильно, – Груша подхватила Игната под руку, и они с Тосей уложили его в постель.

– Товарищи, – кося глазами в сторону гостьи, Груша обратилась к ходячим раненым, – может быть, пойдете покурить?

Те поняли ее намек.

– Теперь беседуйте сколько душе угодно, – шепнула Тосе санитарка, затем склонилась к соседу Куделина, прислушалась, накрыла его получше одеялом. – Спит, – подтвердила мановением руки. – Да он почти не слышит, контуженый и раненый.

Игнат, как и многие разведчики в сложной обстановке, болел обостренной подозрительностью. И он для убедительности громко спросил соседа:

– Товарищ Щедров. Мы тебе не мешаем?

Но Щедров, мирно посапывая, молчал.

Куделин посадил Тосю у изголовья, а сам, опершись о подушку, сел так, чтобы все время видеть соседа.

– Вы, товарищ Куделин, писали нам заявление. – Тося протянула ему письмо Еремина. – Так вот вам наш ответ и деньги. – Она положила на его ногу перевод и карандаш.

Куделин наскоро расписался и, не слушая Тосю, впился глазами в послание своего патрона. Из него он понял, что беспокоит шефа. Куделин тут же написал начальнику почты благодарственное письмо, где поправленные буквы, запятые и точки говорили, что он, Куделин, что-то где-то оставил или закопал, что-то находится в чужих руках, а жирно выведенный знак восклицания настойчиво требовал перевода куда-нибудь подальше.

Чтобы задобрить Тосю, Куделин, вручая письмо, многозначительно задержал ее руку.

Чувствуя жар в его пожатии, застенчивая Тося залилась румянцем и поспешила высвободить руку.

– Это в знак благодарности, Тося, за ваше благородство, – сказал Куделин.

– Но это делала не я, а капитан Еремин Егор Иванович. Это все он. Его надо благодарить…

Упоминание имени Еремина словно током ударило Игната. Он резко изменился в лице, испуганно вытаращил глаза и предупреждающе прижал палец к губам. Тося замолчала.

Воспользовавшись отсутствием Груши, Куделин надел халат, проводил гостью до двери и стоял у окна, пока она не села в машину. Теперь он спокойно поковылял к себе в палату, довольный тем, что Тося ни с кем не остановилась. Не минуло и десяти минут, как Груша принесла обед. Куделину поставила на ящик, заменявший тумбочку, а Щедрова, бережно поддерживая под руку, увела на кухню, которая служила столовой. По пути Павел сунул ей в несколько раз сложенную бумажку и шепнул:

– Сейчас же передай комиссару.

Примерно через часа два одновременно читали послания Еремин – от Куделина, а Свиридов – от Щедрова. А к часам семи вечера Свиридов уже был у полковника Якушина.

Полковник, ознакомившись со всеми материалами и ракетницей, горячо поблагодарил Свиридова:

– Большое спасибо, Евгений Юрьевич. Передай мою благодарность и Павлу Архиповичу. Молодцы! Я считаю, что мы схватили за хвост важную птицу. Теперь наша задача не только ее не упустить, но и поймать весь выводок. Надо полагать, что под руководством капитана Еремина работает не один Куделин…

В тот же вечер в тяжелых муках сделал вывод и Еремин: пока не поздно, сменить квартиру. Но перво-наперво надо было сохранить Куделина и отправить куда-нибудь подальше. Ночью Еремин подготовил ему красноармейскую книжку, медицинское свидетельство и справку о ранении на имя Круглова Константина Кирилловича, уроженца города Роненбурга Рязанской области. А предварительно направил Куделину письмо на адрес медсанбата, нацарапанное прямым, корявым женским почерком, полное материнской заботы, ласки и печали…

«…Дорогой Игната, – писала „она“, – попроси начальство, пусть оно отпустит тебя, как ты выздоровеешь, на побывку. Избу чинить надыть, проклятый фашист бонбой разворотил всю крышу…»

Письмо матери растрогало командование медсанбата, и оно уволило Куделина по ранению в отпуск на две недели.

Игнат, обрадованный, что опасность миновала, напевая веселый мотивчик, шагал к большаку, чтобы там попутной машиной добраться до Губинки, пожать на прощание Еремину руку и фьють – присвистнул он – к мамочке.

Но на большаке как-то необычно было тихо: ни тебе выстрела, ни взрыва, будто и совсем не было фронта. Только лишь один раз блеснуло небо отсветом ракеты, и снова темень, и та же непривычная темнота.

– Эх-ма! – Куделин, шумно выдохнув, широко раскинул руки, сбросил вещевой мешок на бровку придорожной канавы и опустился на него. Ему настолько было хорошо и свободно, что, кажется, сидел бы так вечность. Но вскоре показалась попутная машина. Через час он уже был в Губинке и наконец после долгой разлуки встретился с Ереминым.

Прогуливаясь по загуменью, Еремин передал Куделину документы на имя красноармейца Круглова и проинструктировал о дальнейших связях. Потом сам чуточку подпорол с обратной стороны борт шинели, туда глубоко засунул новый код.

– Ну, с богом, – облапил он Куделина и проводил его до регулировщицы, около которой толпились военные. Та остановила автомашину и посадила в нее всех, кто ехал на Погорелое-Городище.

На станции Куделина патруль пригласил в комендатуру, и на этом кончилась его служба на «Великую Германию».

А недели через три, когда была выявлена вся сеть группы Еремина, полковник Якушин принял решение арестовать его. Но оказалось, не так легко было его взять.

– Он матерый волк, – говорил товарищам Якушин. – Не успеем его схватить, как он оскалит зубы и начнет палить. И постреляет всех, кто появится. Можно ночью навалиться на его избушку. Но в нее так просто не войдешь. Наверняка, он понаделал в ней и глазки, и сигналы, и тайники. Вот что, товарищи. Он должен бежать, иначе ему хана. И мы должны ему это облегчить, да и нам тогда будет легче его взять, – встал Якушин. – На сегодня все. Утро вечера мудренее. Ложитесь-ка спать.

Полковник Якушин не ошибся – Еремин днем и ночью был начеку. Умно и незаметно готовил побег. Он делал все, чтобы его исчезновение было обнаружено не сразу. Для этого Еремин решил использовать добродушие начальства и своим угрюмым видом стал постепенно возбуждать у него к себе внимание. И в конце концов своего добился.

– Я все смотрю на вас, что вы день ото дня все мрачнее и мрачнее. Что-нибудь случилось? – посочувствовал начальник.

– С матерью плохо, – ответил Еремин и протянул начальнику письмо. – Вот уж месяц, как не встает с постели, – и показал на место, где «мать» писала: «Сердце разрывается, дорогой сынок, как подумаю, что отойду, не попрощавшись с тобой…»

– Так что же вы молчали? Ай-яй! Как вам, Егор Иванович, не стыдно? А где мамаша-то?

– В Москве. Хотелось бы навестить ее. Но как?

– Эх! Так уж и быть, – решился начальник. – Надо в отдел фронта везти отчет. Так я не поеду. Поезжайте-ка бы. По пути навестите и мать.

– Товарищ полковник! Еремина направляют в отдел фронта в командировку, – еле переведя дух, доложил Якушину вошедший помощник.

– Очень хорошо, – ответил Якушин. – Это нам на руку.

Предусмотрительный Еремин, чтобы миновать дорожный контрольный пункт в Губинке, поехал кружным путем, но в Федоровке, у самого моста, совершенно неожиданно регулировщица, сигналя фонарем, остановила машину. Посмотрев путевку, она покачала головой и, извинившись перед капитаном Ереминым, приказала шоферу съехать с дороги в сторону.

– В чем дело? – начальственным тоном обратился к ней Еремин.

Но тут подошел патруль, и старший лейтенант, козырнув, попросил предъявить документ.

– Извините, товарищ капитан, так надо. Сами знаете, фронт.

– Пожалуйста, – снисходительно ответил Еремин и протянул удостоверение. И тут, с одной стороны лейтенант, а с другой – патрульный, словно железными клещами, зажали руки Еремина.

На этом и кончилась карьера еще одного главаря вражеской агентуры.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В конце января зима не на шутку разбушевалась – завихрила, заметелила, ударили морозы.

Ослепленный снегом «газик» еле-еле пробивался через наметы. Генерал Железнов только к вечеру добрался до штаба полка. Карпов встретил его у Вазузы. Направив адъютанта и шофера ужинать в столовую штаба, он повел комдива к себе.

Блеснул светом тамбур, и из него кто-то выскочил и скрылся в темноте оврага.

– Женщина? – спросил Железнов.

– Да… Видимо, официантка. Наверное, ужин принесла.

– Ужин? – повторил Железнов, глядя на пустой стол.

– Да, тут одна.

– Я знаю, как тебя любит Ирина Сергеевна, и дай бог, чтобы ты так ее любил…

– Я ее так и люблю, – оборвал комдива Карпов, что ошарашило Якова Ивановича.

– Любишь? Так чего ж ты крутишь с официанткой? А?!

– Я, не желая компрометировать Ирину Сергеевну, сказал неправду, – признался Карпов. – Это была она. Видимо, застыдилась вас и убежала.

– Меня? Убежала? Куда?

– Не знаю, – Карпов пожал плечами, – наверное, к своей машине.

– В такую завируху? Застынет и замерзнет, – заволновался Яков Иванович. – Так что ж ты стоишь? Бери машину и верни! – Он сорвал с гвоздя шапку и нахлобучил ее на голову Карпова. – Бери мою, она прогрета. Польщиков пробьется. – И уже с порога кричал ему вдогонку: – Лопаты возьми! – потом постелил поверх одеяла свою шинель и лег. Только вытянул ноги, как приятная истома охватила его, нагнала дремоту, глаза смежились, и он мыслями унесся в далекое Княжино. Но не долго довелось ему поблаженствовать. Под ухом загудел зуммер. Яков Иванович протянул руку, чтобы снять трубку.

– Алло! – отозвался он.

– Товарищ двенадцать, говорит майор Парахин. Вы будете сейчас у себя?

– А что такое?

– Да есть одно важное дело, похожее на ЧП.

Железнов не терпел Парахина. И если бы не нужда в людях, настоял бы на откомандировании его из дивизии. Но нельзя, был ранен Милютин, и пришлось на его место временно назначить Парахина.

– Двенадцатого нет, – ответил он. – А если важное ЧП, то приходите, разберемся.

– А вы кто?

– Двадцать пятый.

– Тогда, товарищ двадцать пятый, извините.

Не успел Яков Иванович положить трубку, как тут распахнулась дверь и в землянку вошли, запорошенные с ног до головы снегом, Валентинова и Карпов.

– Где вы ее нагнали?

– На середине Вазузы, – помогая ей раздеться, ответил Карпов.

– Э-эх! И отличилась же ты, мать Ирина! – качал головой Яков Иванович. – И чего удрала?

– Не хотела, чтобы вы меня здесь видели. – Валентинова дула в замерзшие ладошки.

– А то я не знаю, – усмехнулся Железнов. – Я, дорогая Ирина Сергеевна, все про вас, проказников, знаю и все вижу. И мешать вам не думаю. Так что любитесь от всего сердца и во имя своего фронтового счастья. Ну, а теперь накрывай ужин. Да, – обратился он к Карпову, – сейчас звонил майор Парахин и сообщил, что есть ЧП.

Карпов тут же позвонил и, слушая, зажав микрофон, докладывал Железнову:

– Говорит, что среди возвратившихся из медсанбата выявил пораженца.

– Пораженца? – переспросил Железнов. И взвесив, что это докладывает Парахин, который способен из мухи сделать слона, махнул рукой. – Давай после ужина.

После ужина Ирина Сергеевна быстро убрала со стола, наскоро вымыла посуду и, сославшись, что у нее в штабе дела, ушла.

Чтобы не держать понапрасну «пораженца», Железнов решил сначала заслушать майора Парахина.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

– Прихожу в девятую роту, – докладывал майор Парахин, – она теперь у нас кадрированная, туда прибывают из медсанбата, госпиталей, а там целое собрание. Слышу, обсуждают последнюю операцию. Я у дверей притаился. Дым от махорки – задохнуться можно. Вижу, баптист Айтаркин болтает: «Вы видели бы, сколько в медсанбате раненых! А сколько мы схоронили после боя убитых? Одному богу известно. А зачем? Чего мы добились? Только того, что Вазузу форсировали да фрицев от нее чуть-чуть оттолкнули. Вот и все!» Тут, товарищ генерал, все загалдели, кто поддерживает Айтаркина, кто – против. Наконец один, вы, товарищ Карпов, его знаете, из четвертой роты, пожилой, усы буденновские, как крикнет: «Тише вы! Айтаркин правду говорит». А тот, почувствовав его поддержку, и понес: «Умные люди говорят, что высшее начальство просчиталось и зря сунуло в это пекло войска, и вообще говорят еще то, что раз сил недостаточно, значит, не надо было затевать и наступление».

Из этом Парахин замолк, соображая, как более вразумительно закончить.

– Ну, и что дальше? – Комдив ожег его взглядом.

– Я, конечно, прекратил его болтовню. Разъяснил красноармейцам значение операции, убедительно раскрыл подлинное лицо баптиста, после Айтаркина взял с собой и уже у себя основательно с ним побеседовал. И все, что он говорил, записал. – И Парахин положил перед генералом эту запись.

Яков Иванович надел очки, бегло пробежал некоторые места и, не отрываясь от бумаги, спросил:

– А что сделали с усатым?

– Записал, кто он, откуда, и приказал через три часа прийти ко мне. Он, наверное, уже у меня.

– Скажите, товарищ Парахин, как бы вы подумали, находясь на месте Айтаркина, того самого солдата, который, веря нам, первым ринулся на утлом плотике в ледяную реку, форсировал Вазузу, под губительным огнем ворвался на тот берег и, пока были патроны, держал его… А потом мы сами видели, как наши славные люди гибли – и на том берегу, отражая контратаки врага, и в кипящей от огня и взрывов реке. Немногим посчастливилось достичь своего берега… И Айтаркин не только все это видел, но пережил и на себе испытал. Так или не так?

– Так точно, товарищ генерал. Но это не дает ему права так говорить…

– Права так говорить, – оборвал его Железнов. – Айтаркин, Геннадий Илларионович, хотя и солдат, но такой же, как и мы, человек. Человек с душой, сердцем и разумом! Он тоже думает, тоже переживает и неудачи сражения и гибель товарищей и, представьте себе, даже делает выводы! Правда, выводы могут быть другие, чем наши, и мало приятные. Но не потому, что он неправильно, не по-нашему мыслит или сознательно их искажает, а лишь потому, что сражение он видит не с нашей колокольни, КП широко, а в более узком поле зрения, с самой малой точки – из своего окопа или места в атаке. Но видит со всеми ужасами боя, с кровью, воплями, смертями, удачами и неудачами… И нередко бывает так, что солдат, выполняя приказ, с полным сознанием своего долга перед Родиной, в силу военной тайны, не знает истинного намерения командования. Вот как, например, и в нашей операции. Перед ним была одна задача – форсировать Вазузу, захватить плацдарм и держать его до подхода главных сил, не жалея крови и даже собственной жизни. А ведь была еще другая задача – наступлением сковать противника, да так, чтобы он не снял с нашего фронта и не бросил бы под Сталинград на выручку Паулюсу ни одной дивизии, ни одного полка. А знал это Айтаркин или не знал? Я вас, майор, спрашиваю? Не знал и не должен был знать.

Дух возмущения зримо давил Парахина. Он ясно чувствовал, что комдив не на его стороне, и решил доказать свою правоту:

– Если каждый солдат будет обсуждать действия командира, то с таким солдатом, товарищ комдив, сражения не выиграешь.

– Вы правы, с таким солдатом сражения не выиграешь. Но приказ – есть приказ! И солдат должен выполнять его беспрекословно! – Железнов приподнял очки. – Вот вы представляете Айтаркина как злостного распространителя пораженческих взглядов. А я этого не нахожу. И вижу в нем не врага, а мужественного, доблестного воина, который во имя спасения Отчизны отлучился от своего баптизма, взялся за оружие и храбро сражается. Это, товарищ майор, что-то значит!

Парахин молчал, не зная, как себя вести дальше.

– Молчите? Так я вам скажу, – продолжал комдив, – в поступке красноармейца Айтаркина я не вижу никакого чепе. Следовательно, приказываю его отпустить! Отпустить и усатого красноармейца Галузу! Я его хорошо знаю как славного и храброго солдата. Это старый вояка еще гражданской войны. А это сожгите, – Яков Иванович протянул Парахину записи. – А теперь садитесь и слушайте. Из Поарма передали, что сегодня будет важное сообщение, которое, кстати сказать, оправдает и нашу операцию. С этой целью и я здесь, у вас. С этой же задачей в соседнем с вами полку полковник Хватов. Так что соберите всех политработников и пропагандистов и организуйте слушание Совинформбюро. На нем я буду присутствовать. К этому времени подготовьте и дайте мне вопросы, которые следовало бы им разъяснить. Кроме этого, завтра на вашем переднем крае будут работать мощные репродукторы дивизиона радиовещания на немецком языке в сторону противника…

– Группа уже прибыла, – доложил Карпов.

Железнов, выйдя из землянки, удивился. Вьюга стихла, и снежная даль была залита ярким светом луны.

– Какая красота! А тишина! В такую ночь ехать в машине просто грех. Знаете что? Давайте махнем на лыжах? А?

– Махнем, – согласился Карпов, а за ним и Парахин. Не прошло и пяти минут, как они, возглавляемые Карповым, двинулись прямиком на мертвенно торчавшие вдалеке трубы сожженного боем селения.

На полпути Карпов остановился: «Чу!..»

Севернее, где в темном небе чуть заметно отсвечивалось зарево, словно по покойнику, по-волчьи выла собака.

– Наверное, по хозяину, – промолвил Карпов.

– Сегодня они сами завоют не хуже этого пса.

Из обескрышенной избы, скорее похожей на громадный сугроб, чем на жилище, доносился гомерический хохот.

– Давайте послушаем. – Железнов остановил у дверей своих спутников. Один из пропагандистов открыл было рот, чтобы скомандовать: «Встать! Смирно!», как комдив рукой остановил его.

– Чего это «ха-ха-ха»? – передразнил хохотавших старший сержант. В нем комдив узнал сапера Щукина: – Не хохотать, а удивляться надо нашему саперному мужеству и бесстрашию, во что! – Щукин многозначительно выставил палец. – Пока до колючки врага доползешь, с тебя от страха семь потов сойдет и не один раз волосы дыбком встанут. – И он хохотнул себе под нос. – Вспомнил. Умора. Это было перед нашим наступлением. Ползу вот так ночью к немецким заграждениям – проход делать – и вдруг вижу, на горизонте, прямо передо мною, за межой, фриц. Я голову к земле. Смотрю: и он прижался. Я козырек каски приподнял и вглядываюсь – лежит, не шелохнется, лишь шлем этак горбушкой торчит. Только собрался двинуться, намереваясь его обойти слева, как вижу: шлем тоже подался влево и притаился. Ах, так, подлюга? Тогда я тебе сейчас перо в задницу вставлю! Выдергиваю из ножен нож и, прижимаясь к земле близко-близко, ползу. А фриц словно сдох, аж шлем не шелохнется. Тут я и думаю: а может быть, он тоже на меня нацелился и ждет, когда ближе подползу к меже, чтобы из-за нее броситься на меня, как тигра на осляти. Вижу, что мне ничего не остается, как действовать стремительно. Но только я подтянул ногу под живот и приподнял задок, как шлем приподнялся и снова утонул за межой. Теперь промедление было смерти подобно. Я разом вскочил, – Щукин взмахнул рукой. Все в доме замерли, ожидая самого главного. – И жах! – И он нанес удар. Кто-то даже ахнул. – А там, тьфу! Пусто! – сплюнул Щукин, и серьезное лицо сменилось досадой.

– А шлем? – густым вздохом прогудело в избе.

– Оказывается, это был не шлем, а трава «перекати-поле».

И енова взрыв хохота. Смеялся и комдив. Все это ему было близко, так как он сам, будучи в прошлом сапером, все такое в полной мере испытал.

– По-моему, – сдерживая смех, продолжал Щукин, – следовало бы кинокартины, где развивается наступление, начинать не с артподготовки, а с нашей саперной работы и показать, как мы ночью в одиночку на собственном пузе ползем и под носом врага делаем проходы и для танков и для пехоты…

– Правильно! – поддержал его с порога Железнов.

Для комсорга это было настолько неожиданно, что он не своим голосом гаркнул:

– Встать! Смирно! – и, еле откашлявшись, доложил комдиву, что все в сборе.

– Десять минут перекур, – распорядился комдив. – Но только, пожалуйста, на дворе и в кулачок.

Собрались как раз к передаче. Каждый, держа наготове книжечку, карандаш, был в полной готовности. Приготовился и Парахин, поставил вверху странички: «Последний час. 31 января 1943 года».

Сегодня голос диктора звучал особенно торжественно, отчеканивая каждое слово:

«Войска Донского фронта в боях 27 – 31 января закончили ликвидацию группы немецко-фашистских войск, окруженных западнее центральной части Сталинграда… Окружено по меньшей мере 330 тысяч войск противника. Сегодня вашими войсками взят в плен вместе со своим штабом командующий группой немецких войск под Сталинградом, состоящей из 6-й и 4-й танковых армий, генерал-фельдмаршал Паулюс и его начальник штаба генерал-лейтенант Шмидт…»

– Ого! Фельдмаршал! – вырвалось у темпераментного Щукина.

Еще долго диктор сообщал фамилии плененных командиров и начальников, затем наименования захваченных штабов корпусов, дивизий и полков и в заключение – о трофеях. Радио замолкло.

– Дорогие товарищи! – поднялся Железнов. – Слушайте и пометьте себе, что я скажу. Завтра, вернее сегодня, утром прочитайте это сообщение в подразделениях всем бойцам. После скажете, что вместе с вами слушали эту передачу командование полка и командир дивизии. И еще то, что командование дивизии и полка всей душой радо освобождению Сталинграда и шлет всем нашим воинам свою сердечную благодарность за то, что они доблестно выполнили приказ – форсировали Вазузу, захватили плацдарм и отстояли его. Скажите и то, что мы своим наступлением и форсированием прочно сковали войска 9-й армии генерала Моделя и 3-й танковой армии генерала Рейнгардта и не дали им возможности не только отправить на помощь фельдмаршалу Паулюсу ни одной дивизии, ни одного полка, а еще заставили фельдмаршала Клюге – командующего группы армий «Центр» – бросить сюда на закрытие прорыва свой оперативный резерв и даже охранную дивизию и дивизию СС. И как ни велики наши потери, мы своими активными действиями так же, как и воины нашего и Калининского фронта, основательно помогли Сталинградскому и Донскому фронтам окружить и разгромить 330-тысячную группировку Паулюса.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Весть о победе Советской Армии в Сталинграде докатилась и до далекого Княжина. Ее привез возвратившийся из района председатель колхоза Петр Петрович Крутовских. Не успел он поделиться дома этой вестью с соседями, как их ребята вместе с Кузькой Русских мгновенно разнесли ее по всей деревне. Влетела она, как яркий луч солнца в ненастье, и в дом Железновых.

– Чего вы такой толпой? Сходка, что ль? – угрюмо бурчала Аграфена Игнатьевна. – Дверь-то закройте! Господи, снегу-то сколько нанесли…

– Тетя Глаша, постой, не бурчи, – остановил ее Володя, сын Крутовских, – радость! Наши Сталинград освободили! Тьму-тьмущую фрицев, а вместе с ними пятнадцать генералов и еще вдобавок их главного – по-ихнему не помню, по-нашему – маршала – в плен взяли! И дальше их гонят!

– Слава тебе господи! – перекрестилась Аграфена Игнатьевна. – Да что же вы, милые мои, стоите-то? Садитесь. Кваску вот, пожалуйста, – сняла она блюдце с кувшина. – Как же это так получилось-то? Расскажите.

– Некогда, тетя Глаша. Нам еще бежать надо, – почти хором ответили ребята и рванулись в дверь.

– А мать обрадовали? – остановила она Кузьму. Тот, не задерживаясь, ответил на ходу:

– Обрадовали. Даже помогли лампадки затеплить.

– Даже лампадки, – шептали ее старческие губы. – Да, да, и мне надо затеплить. – И она засеменила на кухню, взяла там спички и, вернувшись в горницу, зажгла висевшую перед образами лампадку. После, опустившись на колени, молилась, отбивая земные поклоны, – за победу Красной Армии, за здравие воинов Якова и Веры и за пропавшего без вести Юры.

Молилась в душе и Пелагея Гавриловна с невесткой Марфушей.

Скрип двери, ворвавшийся холод заставили их обернуться.

Вошел командир.

– Вы к нам? – растерянно спросила Марфуша.

– Я к старшему лейтенанту Русских Василию Назаровичу.

– А его нет, в отъезде, к братеннику по делу уехал… – поспешила ответить Марфуша. – Раздевайтесь, подождите, он должен скоро возвратиться.

– Спасибо. Я потом зайду. У меня здесь есть дела.

– Что ему передать? – глядя на невестку, взволновалась свекровь.

– У меня к нему личное, – замялся офицер. – Понимаете, он просрочил отпуск.

– Просрочил? Отпуск? – Мать испуганно схватилась рукой за щеку.

– А вы не волнуйтесь. Все будет в порядке, – и командир ушел.

– Марфа! Что это значит? – Пелагея Гавриловна дернула за руку невестку.

И Марфуша, заливаясь слезами, поведала свекрови всю правду.

– Боже мой, боже! – запричитала Пелагея Гавриловна и, представляя, какой грех совершил ее сын, по-матерински думала, как выручить его из навалившейся беды. Больше всего она боялась Назара.

Пелагея Гавриловна встретила Назара на крыльце без платка.

– Ты это чего простоволосая, мать моя! Аль горячку схватить хочешь? – удивился Назар, опустив воротник и отряхивая с валенок снег. Подходя к дому, он заметил у ворот санный след. – Кто приезжал?

– Офицер из райвоенкомата… – ответила Пелагея Гавриловна.

– Из военкомата? По каким это делам? – шагнул Назар в избу и сбросил на руки невестки шубу.

– Да прямо-таки и не знаю. Ничего он не сказывал.

– Гм! – удивленно хмыкнул Назар. – Так-таки ни из-за чего за семь верст киселя хлебать?

– Да он обещал сегодня на обратном пути еще заехать… Банька готова. Може, сейчас, Назар, в баньку пойдешь?

– В баню? Что ж, можно и в баню. – И Назар подошел к висевшей шубе и из ее кармана вытащил поллитровку. – Завтра к нам в гости придут Илья Семенович, – поставил Назар в самодельный дедовский буфет водку, – Нина Николаевна, ребята – внуки Ильи Семеновича. Так ты, мать, наделай-ка пельменей, пирог испеки. А где Василий?

– Уехал в Морозово.

– Морозово? Что ж меня не дождался? – и бросил в сердцах: – Ну да, часто встречаемся!.. Тверезый? – Назар зло смотрел на жену.

– Тверезый… А что тут? По делу поехал.

– Раз не подождал отца, значит, голова не в порядке… Разве он не знал, что сегодня суббота и я должен приехать? Потом баня!..

– А може, и запамятовал.

– Запамятовал, – огорченно передразнил Назар жену. – Не запамятовал, а гульба – вот что! Испортила его война. Не тот Василий стал, не тот. Накось, отец работает на заводе, всего раз в неделю дома бывает, а он даже и не подумал меня обождать. Марфуша! – крикнул Назар, – давай белье! – Марфуша бросилась в горницу, взяла с сундука сверток и передала его свекру.

– А почему все это? Почему? – остановился Назар против жены. – Да все потому, что он не с винтовкой в руках на передовой воюет, а как барин на машине разъезжает. Если бы он так, как Костя, денно и нощно с пулеметом в окопе, аль как Семен у орудия, или наподобие Никиты – в небе, аль Захара – в танке, как Иван – под водой против супостата крутится, он дорожил бы собой и нашей фамилией. А так как ему все достается без крови и страха, вот и распустился, мать моя!.. – и с порога спросил: – Веник там?

– Там! – ответила Марфуша.

Стихли шаги Назара. Пелагея Гавриловна подошла к маленькой дежке и хотела было сказать невестке, чтобы она принесла из сеней муку, но другая мысль перебила ее намерение.

Марфуша по глазам поняла волнение и страх свекрови и посоветовала:

– А вы дайте ему чего-нибудь: сальца аль мучки.

– Пожалуй, Марфуша, и вправду дать. Небось, нуждается, – спохватилась Пелагея Гавриловна за эту мысль. – Бери лампу, и идем!

Женщины ушли в сени. Марфуша светила над ларем, а Пелагея Гавриловна отрезала большой кусок сала и насыпала мешочек первосортной муки.

– Ну как, Марфуша, хватит?

– Хватит, – ответила невестка.

Пелагея Гавриловна все это сложила в мешок и поставила его за ларь. Теперь она была охвачена одной тревогой, как бы Назар не вернулся из бани раньше представителя военкомата.

Вышло как раз так, как она желала: за окном заскрипели полозья.

– Ну, как? Приехал? – еще в дверях спросил офицер.

– Нет, товарищ… – засуетилась Пелагея Гавриловна. – Раздевайтесь и проходите в горницу…

– Я, мамаша, раздеваться не буду, а напишу вашему сыну записку, – и, чтобы не наследить, на носках прошел в горницу и там за столом стал писать.

Пелагея Гавриловна моргнула невестке. Та догадалась, быстро сбегала в сени и вернулась, держа за спиной мешок.

– Передайте вашему сыну вот эту записочку, – встал офицер. – И скажите, чтобы завтра же приехал в райвоенкомат. Предупредите, если не приедет, то в понедельник мы его арестуем.

У Пелагеи Гавриловны от этих страшных слов задрожали губы, и, передохнув, она заговорила, боязливо протягивая офицеру мешок:

– Прошу вас, товарищ, не знаю, как вас по-военному-то величать, не арестовывайте сына. Я с ним поговорю, и он завтра обязательно уедет… – протянула она офицеру гостинец.

– Что это такое? – побагровел офицер. – Не стыдно?.. Это же… Да это же, товарищ Русских, оскорбление!..

В сенях послышались шаги.

Растерявшаяся Пелагея Гавриловна опустила мешок и, не зная, как остановить гнев офицера, молила его:

– Дорогой товарищ, простите мне, старой дуре…

– Эх, мамаша, мамаша! – не слушал ее офицер. – Если бы я не знал Назара Ивановича, то сейчас наделал бы такого звону, что чертям тошно стало бы. Но…

– Ну, что замолчал? – В распахнутых дверях стоял Назар. Он сунул белье в руки Марфуши и шагнул в горницу.

Невестка, опережая свекра, бросилась к мешку.

– Марфа! Не трожь! – Глаза Назара налились гневом. – Продолжай, товарищ!

– Здравствуйте, Назар Иванович! С легким паром вас! – протянул офицер руку.

– Благодарствую. В чем дело?! – Назар снял шубу, потянул с гвоздя расшитое полотенце, вытер потное, раскрасневшееся лицо.

– Да вот жена ваша…

– Вижу! По какому такому случаю? А? – накалялся Назар.

– Не придавайте ее поступку, Назар Иванович, большого значения…

– Это, товарищ офицер, мое дело!

– Я приехал к вам по поводу вашего сына…

– Какого? Их у нас шесть.

– Василия.

– Василия? Что-нибудь натворил?

– Хуже, Назар Иванович… Он вот уже неделя, как просрочил отпуск.

– Неделю?! – прохрипел Назар. – В такое время? Подлец! – и он сильно потер пятерней бороду, дохнув всей грудью. – Скажите товарищу военкому, что завтра же я его, подлеца, к вам доставлю.

Проводив офицера, Назар прогремел у порога:

– Ну, Василь, берегись!

В этих суровых словах Пелагея Гавриловна чувствовала грозный приговор отца и, шатаясь, словно после тяжелой болезни, пошагала в горницу.

За ней – Марфа.

Женщины долго сидели не шелохнувшись, тревожно посматривая друг на друга. Наконец Пелагея Гавриловна решилась и подошла к Назару:

– Отец, давай ужинать…

– Мать! Не береди душу. Иди спать! – Назар по-стариковски поднялся и прохрипел: – Позор! На всю жисть позор! – Он пошел к пологу, рванул его и сел на кровать. Марфуша подскочила, хотела помочь ему снять валенки.

– Не надо. Сам. Туши лампу!

Марфа убавила свет и дунула в стекло.

Назар почти всю ночь не спал и ворочался на скрипучей кровати, нагоняя страх на женщин. Марфуша, успокаивая свекровь, тоже не спала, переживала за непутевого мужа.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Утром Назар, позавтракав, сел у окна и хмуро смотрел в полузамерзшие стекла. Но ничего не могло отвлечь его от тяжких дум. Даже ребята, скатившиеся с горы на санках и сбившие с ног тетку Феклу, которая по-женски, левшой бросая в них мерзлыми комьями снега, загнала их за изгородь, не вызвали на его лице улыбки. И очнулся, лишь когда за окном зазвучал знакомый бубенчик. Вскоре он замолк у дома, и по ступенькам застучали торопливые шаги.

Пелагея Гавриловна рванулась к двери.

– Мать! – крикнул Назар. – Назад.

Пелагея Гавриловна и Марфуша так и застыли на месте, ожидая грозы.

– Отец! – радостно распростер руки Василий, но, не сделав и двух шагов, остановился у двери: отец был мрачнее тучи, а за спиной петлей болтались вожжи. Не успел Василий защититься рукой, как эта петля больно обожгла ухо и распласталась вдоль спины. Василий рванулся к порогу, но отец уже был у двери и снова что есть силы хлестанул вожжами.

– Подлец! Дезертир! Мерзавец!.. – хлеща где попало, хрипел Назар, и если бы не полушубок, то, наверняка, покалечил бы Василия.

– Назар! Изверг! Сын ведь. Опомнись!

– Пелагея-я. Ступайте прочь!.. – размахнулся Назар и отшвырнул ее к кровати. Василий схватил стул.

– Ты что? Против отца руку поднимаешь?! – Назар выхватил стул и швырнул его с такой силой, что тот разлетелся в щепки. – Становись, подлец, на колени!

Пелагея Гавриловна из-за спины Назара махала сыну рукой, кивала головой и моргала глазами, как бы говоря: «Становись, сынок. Послушайся отца».

Василий понял мать и, как бывало в прошлом, опустился перед отцом на колени.

– Сейчас же, немедля, на этих же санях в военкомат!..

Но тут распахнулась дверь, и вошли Илья Семенович, Нина Николаевна.

Веселые ребята рванулись прямо в горницу, но, увидев странную картину, опешили.

– Дедушка! – бросилась назад Лидушка и, испуганно потянув в рот руку, заплакала: – Дядя Назар!

Илья Семенович еще в сенях догадался, что в доме что-то происходит неладное, и, не раздеваясь, прошел прямо во вторую половину, на ходу передав шубу Марфуше.

– Назар Иванович! Что это ты, дорогой?

– Прости, Илья Семенович. – Швырнул Назар вожжи к грубке и, застегивая жилетку, резанул взглядом сына: – Благодари гостей, а то… – погрозил он кулаком. И, как бы оправдываясь, обратился к гостю: – Дезертир, Илья Семенович. Ведь шесть сынов. Пять славно дерутся на фронте, а этот, – Назар зло посмотрел на Василия, – преступник. Позор на нашу семью навлек. – Вдруг он обернулся к сыну: – Илья Семенович старый большевик. В наших краях в ссылке был. Он, как Илья Муромец, за нашу власть с контрой сражался. Нас, дураков, уму-разуму учил, понятие нам дал, за что мы должны бороться…

Эти слова отца хлестнули Василия больнее вожжей. Ему хотелось крикнуть: «Отец! Довольно! Прости!» А Назар, грозно глядя сыну в глаза, продолжал: – Ради счастья народа, Родины на все они шли и себя не жалели.

– Все! Назар Иванович, все! – остановил его Илья Семенович. – Он все понял и выполнит твою волю.

Тут Василий схватил руки этого замечательного человека:

– Товарищ! Илья Семенович! Прости меня. Папаня, дорогой мой, прости меня, дурака. Не изгоняй меня из своего сердца. Маменька! Марфуша, простите!.. Я сейчас же уеду.

Искренность Василия и признание им своей вины размягчили сердце Назара. Назар сделал несколько шагов навстречу Василию, схватил его за плечи и по-отечески обнял.

– Разве я тебе, Василий, плохого желаю! А? Только хорошего. Хотя ты и военный, и уже старший лейтенант, как бы сказать – самостоятельный, но я отец и в ответе за тебя. Ну, поезжай к райвоенкому. И прямо ему скажи: «Виноват! Завтра, мол, уезжаю!» Иди!

Василий поклонился всем, нахлобучил ушанку и шагнул к двери, но его остановила Марфуша:

– Вася, погоди, я с тобой.

Она быстро сунула ноги в валенки, надела шубу и платок и ушла вместе с Василием.

– Вот оно как получается, – печально покачал головой Назар. – Дружки у него там не нашей породы – дрянь. А ведь в жисти бывает так – с кем поведешься, от того и наберешься… Ну, горевать довольно. – И Назар крикнул: – Пелагея Гавриловна! Где ты? Сажай гостей за стол.

– Милости просим, – пригласила хозяйка к столу, неся громадную миску с парящими пельменями.

Назар налил всем по чарке.

– Так за что ж, Илья Семенович, мы выпьем?

– За Василия, – подняла стаканчик Пелагея Гавриловна, – чтобы ему… – но осела под грозным взглядом Назара.

Поднялся Илья Семенович.

– Я предлагаю выпить за вас, Назар Иванович, за добрую и прекрасную мать – Пелагею Гавриловну – и за вашу замечательную семью – за сыновей и зятьев – доблестных воинов Советской Армии и Флота.

Из сеней донеслось постукивание валенок. Вошел почтальон.

– Мир дому сему! – Старик стряхнул с шапки снег. – Назар Иванович, вам большая радость – правительственная из Москвы депеша. От самого товарища Сталина!

– От самого Сталина?

– Боже мой, – запричитала Пелагея Гавриловна.

– Тише, мать! – шикнул на нее Назар. – Читай, Прокопыч.

– Дорогой Назар Иванович, – начал почтальон, – от всего сердца благодарю вас за вашу помощь Красной Армии и за боевую доблесть ваших сыновей. Ваш самолет «Назар Русских» передан в тот авиационный полк, где служит ваш сын Никита Назарович. Ему и вручен ваш самолет. Желаю вам, Назар Иванович, доброго здоровья. Сталин.

Назар вышел из-за стола, взял телеграмму и смотрел на нее, жадно вычитывая каждую строку. Илья Семенович в это время раздел Прокопыча. Только после этого Назар спохватился и усадил старика за стол.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

С наступлением зимы гитлеровцы, выполняя строгий приказ Гитлера ржевско-вяземский плацдарм держать во что бы то ни стало, перешли к жесткой обороне. Советские войска тоже прекратили активные действия.

В это время по указанию с Большой земли на главной коммуникации плацдарма, на перепутье Вадино – Дорогобуж, обосновался под именем Петра Кузьмича Кудюмова Михаил Макарович. Сюда же он вывез под видом жены – Веру и свояченицы – Лиду. Устиныо с Наташей оставил у родственницы тетки Ганны, поставив ей задачу установить связь с железнодорожниками Коханова и Заболотья.

С помощью одного падкого до денег чиновника службы тыла ЦГА он открыл для немцев что-то вроде «Каффехауз». Здесь в первой половине можно было обогреться, выпить кружку черного, конечно, суррогатного кофе с сахарином, съесть по бутерброду с кусочком сала.

Во второй – офицерской половине – ассортимент был побогаче. Тут офицерам подавалось кофе с молоком и с сахаром, яичница с салом и, если удастся достать на базаре, то что-нибудь и мясное. А иногда и обогреться русским шнапсом.

Буфет предусмотрительно разделялся надвое глухой перегородкой и выходил на обе половины дома. Кроме этого рядом с кухней Михаил Макарович приспособил небольшую комнатушку для приема местной русской администрации и полицаев. Без этого было нельзя, хотя эти гости почти всегда пили и ели в долг, зачастую его не погашая.

Это предприятие было не столько прибыльно, как полезно. За день хозяева в немецкой болтовне черпали сведения, ночью составляли краткое донесение, а утром Лида (теперь она Зина) шла на базар и там, расплачиваясь, вручала шифрограмму торговке – связной генерала С.И.Иовлева. Он командовал Вадинским партизанским соединением. Там, в его бригаде, обосновался радист Михаила Макаровича.

* * *

Затишье на фронте было на руку генералу Шенкендорфу. Воспользовавшись им, он решил раз и навсегда покончить с партизанами, хотя бы в полосе Ржев – Витебск, Вязьма – Смоленск, и перед Новым годом бросил на проческу многотысячные отряды карателей, охранных и полевых частей.

К концу января эта операция закончилась, и все «красные бандиты» и подозреваемые в связях с ними, попавшие в руки карателей, были расстреляны или повешены. Теперь фон Шенкендорф был уверен, что все громадное пространство севернее автострады Москва – Смоленск вплоть до линии фронта очищено от партизан. Сегодня он подпишет об этом специальное донесение. Но явился с докладом начальник штаба.

– В эту ночь, – начал начальник штаба охраны тыла ЦГА, – на дороге, связывающей штабы армии и корпуса, под самым носом дорожной комендатуры, что южнее штаба армии генерала Моделя, бандиты «Дяди Вани» напали на штабные машины, перебили охрану, а офицера, везшего оперативные документы, схватили и увезли. По следу видно – на лыжных санках.

– И куда след ведет? – генерал смотрел на карту, где крестиком было обозначено место этого неожиданного ночного нападения.

– В лес на Караваево. Теперь, экселенц, прошу вас обратить внимание на урочище у Катерюши. Здесь вновь появилась конная группа полковника Курсакова и банда «Родина».

– Что? – грозно взглянул на начштаба фон Шенкендорф. – Ведь только позавчера там не было ни души. Сам Генкель проверял.

– Видимо, не совсем так. – В голосе начштаба звучала ирония. – Эти бандиты налетели внезапно на гарнизоны Никифоровки и Старой Покровки и ушли в Приднепровские леса.

– А это что? – генерал остановил палец на большаке Холм – Издешково, где на большом протяжении были обозначены заминированные места.

– Все та же банда Марышева.

– А это? – Шенкендорф провел пальцем по дорогам Вадино – Сафоново и Вадино – Дурово.

– Так называемая бригада «Пархоменко».

– А здесь тоже она? – генерал двинул палец вверх и остановил его на большаке Канютино – Боголюбово.

– Нет, экселенц, не она, другая. Здесь действовали бандиты генерала Иовлева.

– Всё? – Фон Шенкендорфу хотелось поскорее отделаться от этого кошмарного доклада.

– Еще должен вам, экселенц, доложить, что полк «Тринадцать», который мы считали уничтоженным в Каспленских лесах, вновь появился в районе Дубровки и совершает рейд в направлении Витебска. По пути нападает на наши комендатуры. Вчера совершил дерзкое нападение на Браманцы.

– Майн гот, майн гот! Сколько пролито крови, сколько жертв – и почти ничего! – облокотясь о стол и потирая пятерней лоб, сокрушенно промолвил фон Шенкендорф. – Ведь только уничтожая эту дьявольскую банду, – стучал он рукой по овальной штриховке с обозначением «1-я Вадинецкая», – мы потеряли около полутора тысяч наших солдат… Это, полковник, какой-то рок!.. Неужели все сначала начинать?

Начальник штаба молчал, собираясь с мыслями.

«Да, сначала. Но с чем? – мысленно рассуждал он, – 286-я охранная и 1-я СС дивизии понесли огромные потери и еле-еле держатся. Просить вновь фельдмаршала Клюге о помощи полевыми войсками? Страшно…» – И все же он предложил своему шефу основательно аргументировать создавшееся положение и просить командующего еще раз выделить для борьбы с вновь появившимися бандитами силы полевых войск. Так и было сделано.

* * *

Потрясенный Сталинградом, начальник штаба группы войск докладывал командующему оперативную сводку, держа в папке наготове суточное оперативное донесение генеральному штабу.

– Слышали? – фельдмаршал сумрачно поглядел на начальника штаба. Тот по тону голоса понял, о чем спрашивает фельдмаршал, и с печалью ответил:

– Слышал. Это какой-то зловещий рок, экселенц.

Фон Клюге опустил острие карандаша на северный изгиб фронта, на точку, подчерненную тушью, с надписью «Демидово».

– Что у них здесь?

– Все те же две армии.

– Все те же две, – повторил себе под нос Клюге и измерил расстояние: – Шестьдесят. Не много. И, пожалуй, они здесь, – карандаш остановился на Смоленске, – будут раньше, чем Модель отойдет на новый рубеж… А здесь? – Клюге показал на Киров – южный изгиб фронта.

– Те же 10-я, 50-я и 49-я армии.

– Плотновато, – протянул фельдмаршал. – Полагаю, здесь, на направлении удара, надо ожидать тысяч сто. А что мы можем противопоставить? – Он снова задумался. – Маловато, – и прочертил две невидимые стрелы на Смоленск, одну от Демидова, другую от Кирова. – Вот так, как и в Сталинграде, может получиться! Согласны?

– Согласен. Я тоже очень много думал над этим, экселенц, но, откровенно говоря, просто боялся высказать эту мысль вслух, так как это противоречит приказу фюрера – ни шагу назад.

В это время вошел переводчик.

– Извините, экселенц. Говорит Москва, – и включил «Телефункен». Через несколько секунд радио заговорило. Переводчик повторял слова диктора по-немецки:

– «…Закончили ликвидацию группы немецко-фашистских войск, окруженных западнее центральной части Сталинграда».

– Паулюс, – чуть слышно выдохнул Клюге и жестом показал на радиоприемник, – пожалуйста, потише, – и, словно ожидая приговора, тяжело опустился в кресло.

Переводчик, видя, как с каждым словом диктора – а тот выкладывал их торжественным тоном – брови фельдмаршала ползли к переносице, а зубы сжимались, еле-еле перевел, что взят в плен вместе со своим штабом командующий группой войск под Сталинградом генерал-фельдмаршал Паулюс…

Дослушать до конца сообщение Совинформбюро у фельдмаршала не хватило сил, и он сам выключил приемник и освободил переводчика. Как только за ним закрылась дверь, фон Клюге снова предался прежним размышлениям и склонился над картой оперативной обстановки.

Сообщение Москвы о сталинградской трагедии еще больше укрепило в нем страх за судьбу войск ржевско-вяземского плацдарма.

– А вы говорите, «ни шагу назад». Если держаться так, повторится Сталинград!.. – Фон Клюге насупился. Наконец изрек: – Что бы фюрер ни думал, мы в интересах предотвращения катастрофы обязаны доложить ему всю нашу обстановку. Конечно, это надо умно аргументировать, да так убедительно, чтобы он решился на отвод войск с ржевско-вяземского плацдарма на рубеж Белый – Спас-Деменск. Следует доказать и то, что этим мы сокращаем фронт раза в три и высвобождаем 10 – 12 дивизий.

* * *

Вслед за ликвидацией сталинградской группировки Паулюса советское командование развернуло наступление на курско-харьковском направлении, и 8 февраля армия генерала Черняховского овладела Курском. Это основательно потрясло Гитлера, так как войска Воронежского и Брянского фронтов создали угрозу удара на фланге группы армий «Центр» и окружения, подобно Сталинграду, всей ржевско-вяземской группировки. И уж тут-то Гитлер волей-неволей принял решение об отводе войск с ржевско-вяземского плацдарма на рубеж, предложенный фельдмаршалом фон Клюге, а высвобождавшиеся войска вместе со штабом генерала Моделя перебросить в район Орла и оттуда нанести сокрушительный удар на Курск.

Озабоченный этим решением фюрера, фон Клюге не выделил на проческу из полевых войск ни одного солдата, и Шенкендорф вынужден был действовать только своими силами и только вдоль важных дорог. Таким образом, на важной дороге попало под проческу и «Каффехауз» Кудюмова.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В одну из ненастных ночей не раз битый карателями Шарик, странно подвывая, заворчал под окном сторожа. Не успел дед Гриша выскочить из сторожки и предупредительно стукнуть в ставню, как вдруг в окна и двери корчмы забарабанили каратели.

Тут дед Гриша решил первый удар принять на себя и тем самым дать время хозяевам спрятать все то, что могло их подвести.

– Сейчас, сейчас! – кричал он еще со двора. И, подойдя к крыльцу, как бы не понимая, кто это стучит, возмутился: – Господа! Чего барабаните? Ведь ночь. А ночью заведение не работает.

Из-за дверей донесся голос хозяйки:

– Айн момент! Айн момент!

Потом слышалось, как в скважину не попадал ключ. Наконец дверь открылась, и хозяйка, впустив «гостей», распахнула дверь в горницу, где хозяин, держа лампу в руках, вскинул руку и прокричал:

– Хайль Гитлер!

Главарю карателей ничего не оставалось, как остановиться у порога и тоже вскинуть руку:

– Хайль!

Его примеру последовал и начальник местной полиции и тут же гримасой показал Кудюмову, что ему очень и очень неприятно участвовать в этом деле.

Вера, делая вид, что она принимает их за ночных гостей, хотя у самой нервы были на пределе, – раздвинула портьеры и пригласила эсэсовцев в офицерскую комнату, где для такого случая всегда на ночь на стол ставились термос с горячим кофе, масленка, сахарница и под стеклянным колпаком манящие свежим салом бутерброды:

– Битте, герр гауптштурмфюрер! – и, как бы вспоминая забытое слово, кокетливо закрутила пальчиком. – О! Зо! Аус зиеген… А, – опять крутанула, – их аус зиеген.

Тем временем Михаил Макарович поставил лампу на стол и подскочил к эсэсовцу, чтобы принять от него пальто. Гауптштурмфюрер отстранил хозяина, обдал холодным взглядом хозяйку и, махнув перчаткой, произнес: – «Галоло!!» И по этому одному взмаху вся свора, видимо, основательно натренированная, мгновенно принялась за работу: обершарфюрер схватил хозяина, закрутил ему руки за спину, а другой эсэсовец его обыскал. То же проделали и с Верой, но ее обыскала обершарфюрер-женщина в форме, предварительно провокационно спросив:

– Железнова Вера?

Вера сделала вид, что не поняла. Эсэсовка повторила:

– Я Бронислава Казимировна, – спокойно ответила Вера.

Эсэсовцы стучали сапожищами во всех комнатах. Женщина в форме обершарфюрера поспешила наверх.

Там она обратилась к Лиде:

– Железнова Вера?

– Не понимаю. Отродясь Зина. По-взрослому значит Зинаида. Фарштейн? Зинаида!

А сапоги грохотали в сенях и в кухне, топали во дворе и в пристройках.

Сам гауптштурмфюрер, распахнув добротную, на меху, кожанку, сидел, развалившись, боком к столу и, вооружившись лупой, рассматривал документы, изъятые из ящика буфета. Закончив с ними, стал спокойно разглядывать куклу, производя сквозь зажатые губы один и тот же звук: «Тпру, тпру, тпру», – похожий на какой-то марш. Сзади него, у окна, лицом к двери, стоял здоровенный телохранитель с автоматом наготове.

Михаил Макарович и Вера за все были спокойны. Предвидя подобное, они ничего здесь не держали. Единственное, чего они боялись, это как бы эсэсовцы не выстукали в буфете маленький тайничок с шифром. И когда за прилавком зазвенела посуда, а затем заскрипели вытаскиваемые из буфета полки – у Веры и Михаила Макаровича сжались зубы. Но они ни одним мускулом не выдали своего волнения и страха.

Наконец у буфета и вообще в обеих комнатах затихло, послышался чеканный шаг, щелк каблуков и громогласный доклад по-немецки:

– Господин гауптштурмфюрер! Осмотр закончен. Ничего не обнаружено.

Если бы можно было сейчас расслабиться, то люди, стоящие лицом к стенке, зарыдали бы от радости, тут же рухнули бы на пол. Но надо выстоять до конца!

Часы пробили полночь. С последним их ударом отрапортовал и последний обершарфюрер:

– Ничего не обнаружено!

– Гут! Аллес! – произнес гауптштурмфюрер и, посадив куклу-согревашку на свое место и отпустив солдат, сбросил с плеч пальто на растопыренные руки телохранителя, сунул ему фуражку и, извинившись перед хозяевами, что, мол, выполнял только приказ, освободил и их и как ни в чем не бывало сел за стол, пригласив к столу и начальника полиции. – Битте, фрау! – обратился он к Вере и жестом руки показал на красавицу куклу и на бутерброды, а затем повторил на ломаном русском языке: – Прошу вас яйки, сало – жи-жи, – что значило – «поджарить», – и чуть-чуть шнапс.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Вскоре в тылу армий московского направления закрутились и рекогносцировочные группы, и квартирьеры, и просто начальники. Из-за зимнего бездорожья – а зима на удивление выдалась снежная и морозная – они мчались исключительно по Московско-Минской автостраде или следовали железной дорогой. У Сафонова поворачивали – одни на север – на Белый, другие на юг – на Дорогобуж. На перепутье многие из них не миновали гостеприимной корчмы Кудюмова.

Корчма работала в светлое время. С наступлением темноты окна плотно закрывались надежными ставнями, но посетители зачастую задерживались допоздна.

Местной администрации, полиции и даже агентов СД Кудюмов не очень-то боялся, так как за всякую ему услугу каждого щедро благодарил. Некоторым гитлеровцам даже устраивал продовольственные посылки в Германию. Больше всего боялся своих односельчан. Они видели, как хозяева корчмы раболепно встречали и провожали врагов, и при встрече не раз со злобой бросали хозяину и хозяйке:

– У-у, гады! Придут наши – своей кровью захлебнетесь, предатели!

Но, к их удивлению, наши не приходили, хотя недалеко на Вадинской ветке и в ее районе хозяйничали вадинские партизаны соединения Сергея Ивановича Иовлева. За последний месяц 3-я бригада разгромила гарнизон 20-й танковой дивизии; отряды «Буденного», «Щорса» пустили под откос по воинскому эшелону, а отряд «Лазо» взорвал целых два.

Наконец у местных ребят лопнуло терпение, и они в один субботний вечер собрались в бане крайней усадьбы и постановили: уничтожить осиное гнездо вместе с Кудюмовым и Кудюмихой.

Но как? Подкараулить и убить на улице? Но сбегутся полицаи, и тогда деревне хана!

– Подговорить деда Гришу, дать ему гранату, и бабах! – прозвенел почти детский голосок. – Ведь он наш человек, бывший партизан.

– Все это так, но дед Гриша может погибнуть.

– Подкараулить где-нибудь на дороге, шарахнуть железкой по голове, и делу конец, – посоветовала из-за каменки девчина.

– Ты, что ли, будешь в такую морозюку у дороги сидеть?

– Может, посоветоваться со стариками? – спросил ребят парень, сидевший на лавочке у окошка.

– Спроси, так еще выпорют, – хихикнула та же девчина.

– Пожалуй, так, – пробурчал парень у окошка, и наступила тяжелая тишина раздумья. – Идем ва-банк! – шлепнул он по скамейке. – Я порешу этих гадов. Кто со мной?

– Я! – многоголосо откликнулись сидящие.

– Тогда слушайте план. Налет завтра. Как только вывалится из корчмы последний фриц.

– Согласны, – прогудели ребята.

Проводив последнего посетителя, Михаил Макарович вышел в сени и принялся очищать порог от снега.

Дед Гриша, услышав скрежет лопаты, поспешил ему на помощь.

Вдруг, словно из-под земли, из-за калитки выскочили два паренька и остановили его:

– Дядя Гриша, не ходите!

– Это почему же? А ну! – оттолкнул их дед Гриша и побежал к крыльцу, так как оттуда доносился странный топот ног.

По шуму Михаил Макарович почувствовал что-то неладное в поведении ребят и решил притаиться в сенях.

Ребята опрометью влетели в горницу. Лида, мывшая пол, с перепугу так и замерла с тряпкой в руке.

– Ни звука! – наставил на нее пистолет коренастый парень. – Где хозяева? Ну!

Дверь распахнулась, и с порога Михаил Макарович ответил:

– Я хозяин.

Парень мгновенно обернулся, вскинул пистолет, но в этот момент Лида ударила мокрой тряпкой по его руке, раздался выстрел, и Михаил Макарович, как скошенный, начал оседать, но тут же спружинил и, словно пантера, навалился на стрелявшего и выбил из его рук пистолет. На выручку парню ринулись его товарищи и стали нещадно избивать ненавистного предателя. Но тут подоспели сторож и Вера.

– Вы что, с ума сошли? Садитесь! И ни с места! – рыкнул на парней дед Гриша. – Зина, зачини-ка двери и никого не пущай!

– Эх, ребята, ребята, безрассудные вы люди, – качал головой Михаил Макарович, разряжая пистолет. – А что, если я возьму и накапаю на вас полиции, да еще приложу эту штуковину. Что тогда?

– Собственными руками задушим тебя и твою курву, – тряс кулаками коренастый парень.

– Если успеешь. А скорее всего – нет. – Михаил Макарович протянул револьвер деду Грише. – Забрось куда-нибудь от греха подальше. А лучше в прорубь. – И вновь обратился к злобно смотревшим ребятам, зная, какой трагедией все это может кончиться. – Я никуда не пойду и никому не скажу. Не скажут и они, – кивнул он головой в сторону женщин. – А Григорий Иванович и подавно. И не вздумайте сами бахвалиться. Договорились? – Михаил Макарович протянул руку.

Коренастый парень ударил по его руке и, дыша неудержимой злобой, встал.

– С предателями? Никакого договора. Пошли, ребята!

– Нет, постой! – преградил им путь дед Гриша. – Позвольте, Петр Кузьмич, я с этим, их главарем, поговорю. А вы, – метнул он суровый взгляд на других, – марш отсюда! И об этом никому ни гу-гу! И всем своим мстителям тоже строго-настрого накажите язык держать за зубами. А ну! – показал он на дверь. За ними бросился и коренастый.

– Нет, – цепко схватил его дед Гриша, – ты пойдешь со мной, – и повел его в боковушку. Там, закрыв дверь на ключ, посадил парня перед собой и тихо, доверительно начал: – Ты знаешь, кто я такой?

– Продажная шкура, вот ты кто.

– Нет, Митя, ошибаешься. Я партизан. И работаю здесь по заданию самого генерала Сергея Ивановича Иовлева. И харчевня, и хозяева мне нужны, так как здесь через них я собираю нужные для наших партизан и нашей армии сведения. Понял?

– Ты? Не может быть!

– Вот честное слово коммуниста. А ты комсомолец?

– Комсомолец.

– Так вот что, дорогой мой боевой друг! Раз харчевню не трогают партизаны, значит, и вы ее не трогайте. Так разъясни и своим мстителям. Но о том, что я работаю на партизан, – молчок. Это военная тайна! Договорились?

Теперь Митя с облегченной душой крепко пожал старику руку.

* * *

Уже вечерело, когда в кухню вбежала Зина и, еле сдерживая ликование, еще у дверей почти, крикнула:

– Михаил Макарович! – но Михаил Макарович ладонью зажал ей рот. – Извините, Петр Кузьмич и Броня, – более тихо поправилась Лида, – от радости само вырвалось. Наши освободили Ростов-на-Дону, Ворошиловград, Краснодар…

– За такую весть спасибо. Но еще раз заруби себе на носу, – предупреждающе постучал пальцами Михаил Макарович по ее курносенькому носику, – что при радости и при горе мы не должны терять самообладания. Зарубила?

– Зарубила.

– А теперь рассчиталась? – Что значило: «передала донесение»?

– Рассчиталась. – Лида понизила голос до шепота. – Сергей Иванович просит кого-нибудь из вас приехать. Есть указание штаба фронта.

– Хорошо. Раздевайся и иди в первую половину. Там полно дорожников. А ты, Броня, – обратился Михаил Макарович к Вере, – к офицерам, а я в каморку – там майор Рудчук. Что-то он сегодня очень грустный.

– Господин начальник, время, – стучал по ручным часам Михаил Макарович, зайдя к Рудчуку.

– Знаю. – На него просяще смотрела красная рожа полицая. – Неужели у тебя ничего больше нет?.. Понимаешь ты! Тоска…

– У меня нет, – развел руками корчмарь. – Может быть, Зина с базара принесла?..

– Сходи посмотри.

Через какие-нибудь минуты на столе появилась небольшая, так граммов на двести, бутылочка с мутной жидкостью.

– Ну и дрянь, – понюхал полицай. – Небось, им, – кивнул он в сторону немецкого гомона, доносившегося с первой половины, – такую бурду не даешь?

– Я им совсем ничего не даю, – слукавил Михаил Макарович. – Дай, так сами знаете, какой тут тарарам устроят.

– Брось врать-то. Садись-ка лучше и слушай.

Михаил Макарович покорно сел.

– Скажи, у тебя их настоящие марки есть?

– Настоящие? Нет. Оккупационные.

– Оккупационные? – скривил физиономию полицай. – Оккупационные я одним махом заработаю. Арестую поинтеллигентнее девку, выдам ее абверу за Веру Железнову, и десять тысяч в кармане.

– Десять тысяч? Так просто? – удивился Михаил Макарович.

– Не, друг. Я пошутил. Все это, к сожалению, не так просто. Кое-кто из нас за такую аферу головой поплатился. А я жить хочу. И хорошо жить. Без грязи и страха. Эх, сейчас бы так тыщонок пять рейхсмарок.

Михаил Макарович оглянулся, поплотнее прижал дверь и спросил:

– А зачем они вам?

– Раз нет, так и разговора нет.

Чувствуя, что начальник полиции знает что-то важное, Михаил Макарович пообещал попробовать сколько-нибудь раздобыть. Но для этого, мол, надо проехать либо в Дорогобуж, – Михаилу Макаровичу надо было посмотреть, чем на этом пути занимаются дорожные отряды и саперы, так как туда зачем-то повезли много колючей проволоки, – или в Холм-Жарковский, – на этой линии ему хотелось разузнать, куда собираются уходить дивизии 6-го армейского корпуса.

Полицай вытащил из бокового кармана бумагу и положил на стол:

– На, читай! – потом схватил ее и снова засунул в карман.

Михаил Макарович успел прочесть то немногое, что предписывалось сделать… «Все излишки продовольствия, теплую одежду и обувь и все ценное отобрать, сдать на склады. Потом по указанию начальника тыла группы войск немедленно отгрузить и отправить… Продовольствие населению оставлять по минимальной норме и не более как на два месяца».

– Понимаешь, в чем дело? – полицай смотрел на него посоловевшими глазами. Михаил Макарович непонимающе выпучил глаза. – Эх ты, остолоп! А еще коммерсант. Во! – полицай первоначально постучал себя по лбу, а потом по столу. – Скажи, зачем все подчистую берут и народ на голод бросают? Зачем?

– Во имя процветания и благополучия Великой Германии, я так понимаю, – не моргнув глазом, ответил Михаил Макарович.

– М-м, – словно от зубной боли, удивляясь тупости корчмаря, замычал полицай и протянул пустую бутылку. – Принеси-ка еще шкалик. Не жмись, не жмись. За то, что я тебе поведаю, полведра не пожалеешь. Иди, век за меня бога молить будешь. Ну, что стоишь?

– Да уже поздно, ваша честь. Да и вы уже, как бы вам сказать…

– Иди или я сам пойду. – И полицай вытолкнул Кудюмова за дверь.

Михаилу Макаровичу ничего не оставалось делать, и он принес не шкалик, а остаток поллитровки и, ставя на стол бутылку, сказал, что это все и больше ничего нет.

Вылив в стакан все, что было в бутылке, и держа стакан в обеих руках, полицай таинственно поведал то, о чем Михаил Макарович и Вера только догадывались:

– Ты, Петр Кузьмич, и твоя Броня мне, словно родные. Ведь только у вас я отдыхаю и заглушаю свою тоску. – Полицай облапил хозяина и поцеловал в щеку. – Так вот, друг! Если не хочешь попасть в руки коммунистов и гепеу, то закрывай свое заведение и двигай отсюда подальше, за Березину. Пропуск я тебе сделаю.

– Партизаны что-нибудь замышляют? – Лицо Михаила Макаровича выражало испуг.

– Партизаны? Не-е, – качал полицай рукой, облокоченной на стол. – Ты у нас в этом смысле как у Христа за пазухой.

– Тогда чего ж? – все еще недоумевал Кудюмов.

– А тово! – и полицай поманил пальцем. А когда Михаил Макарович нагнулся, он обхватил пятерней его шею и, притянув его к себе, зашептал в самое ухо: – В среду нас инструктировал главный. Приказал забирать у населения все, – полицай похлопал по карману, где находилась зловещая бумага, – вплоть до меридиана Белый, Дорогобуж, Спас-Деменск. Хитро сказано – «до меридиана»! А где тот меридиан, скажем, у нас? Оказывается, в этот «меридиан» надо брать районы вплоть до комендатур – Бельской, Батуринской, нашей, Дорогобужской… и так далее… Срок этой операции – конец февраля. Понимаешь ты? Конец февраля! Поначалу мы думали, что красные наступают, но потом пронюхали, и оказалось, что наши сами будут отходить. Боятся, как бы их тут, подобно Сталинграду, не прихлопнули. Сафоновский и издешковский коменданты уже пятки смазывают. Вчера свое барахло двинули на запад… – Полицай протянул стакан: – На, глотни за то, чтобы все было так, как хочется. А хочется, Петр Кузьмич, спокойной жизни. Ох как хочется!..

За такие важные сообщения Михаил Макарович не побрезговал бы не только глотнуть, но даже поцеловать в губы эту ненавистную тварь.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Утро 23 февраля удалось на славу. Яркое солнце, пробившись сквозь густой переплет ветвей сада, по-праздничному играло зайчиками на замерзших стеклах окна.

– Какой же это час? – подхватился Яков Иванович и посмотрел на часы. – Десять? Ну и ну! – И все же ему не хотелось вылезать из теплой постели: ведь за всю войну он первый раз по-настоящему выспался. Да еще в теплой избе и притом после бани.

Яков Иванович потянулся, отодвинулся в сторону от упрямого «зайчика», слепившего глаза, и, уткнувшись лицом в подушку, решил поваляться.

Все подобное, казавшееся в мирное время обыкновенным, теперь, во фронтовой жизни, было чуть ли не верхом блаженства…

На другом конце деревни в подлатанной саперами избе лежал в постели Хватов. Он тоже не спал уже. Но разбудило его не солнце, а настойчивый стук в дверь:

– Товарищ полковник! Это я, майор Парахин. Вы назначили в девять, а сейчас десять.

– Простите, – ответил Хватов. – Совсем забыл. Входите. Я сейчас. – Наскоро приведя себя в порядок, Хватов пригласил майора к столу. – Слушаю вас.

– Откровенно говоря, товарищ полковник, у меня ничего особенного доложить вам нет… В полку все благополучно. Да, вчера был в госпитале – он недалеко отсюда, – навестил Милютина, – тянул Парахин.

– Ну, как Корней Игнатьевич? Скоро выйдет?

– Поправляется. Выйдет недели через две. Сегодня у нас в полку вечер. Выступает фронтовой ансамбль песни и пляски майора Усачева.

Хватов еле сдерживал себя, чтобы не оборвать Парахина. Ведь все это мог ему доложить вчера в полку и не просить уделить ему время, чтобы поговорить откровенно один на один. Но тут Парахин чего-то замялся.

– У вас все? – насколько мог спокойно спросил Фома Сегеевич. – Если есть что-нибудь личное, не стесняйтесь, говорите.

– Видите ли, товарищ полковник, мне не совсем удобно говорить, так как всего-навсего врид. Все было при комиссаре полка Милютине. Так, может быть, лучше подождать его и уже при нем доложить?..

– Зачем ждать Милютина? Докладывайте.

– Это, товарищ полковник, касается самого командира полка, подполковника Карпова. И мне это не совсем удобно, если учесть, что ему потакает командир дивизии.

– А что такое с Карповым?

– Видите ли, товарищ полковник, – мямлил Парахин. – Петр Семенович Карпов изменяет…

Догадавшись, в чем дело, Хватов не выдержал:

– Изменяет? Родине?

– Нет, жене. Она там в Сибири его ждет, он здесь путается с Валентиновой. Она теперь к нему каждый вечер на ночь приезжает. А то бывает, и он бросает полк и к ней…

– И во время боя?

– Во время боя?.. Не замечал.

– Эх, Парахин, Парахин! Не в этом на войне главное. Главное в том, как он предан Отчизне, народу, партии, как он руководит и командует полком, каковы его боевые качества…

– Да, – возразил Парахин, – но сожительство – это аморальное явление, и оно ни в мирное, ни в военное время недопустимо.

– Я с вами, Парахин, согласен. Но, уважаемый комиссар, в сожительстве на войне надо разбираться, а то с бухты-барахты можно и дров наломать. Так и с Карповым. Я на их сожительство смотрю, как на святую любовь. А в такую любовь с грязными мыслями вторгаться нельзя.

Тут Парахин, считая себя правым, резанул:

– Я к вам обратился как к комиссару, а вы рассуждаете, как и комдив. – И он встал. – Ну, что ж, если вы не понимаете этого зла, так есть на это Военный Совет Армии, Политуправление фронта. Там меня поймут. Разрешите идти?

Конечно, Хватов сейчас был в таком состоянии, что и сам мог бы «дров наломать», но сдержался, только и сказал:

– Идите.

Зазвонил телефон. На проводе был комдив.

– Сергей Фомич. У меня от солнца за окном – капель. На фронте тишина. Мне даже кажется, что сегодня праздник. Давай для штаба и твоего политотдела устроим выходной, и все гурьбой на лыжах к Москве-реке. Пусть люди хотя бы день почувствуют, что мы на отдыхе. Согласен?

– Согласен.

Командование фронта, предвидя наступление, недели две тому назад вывело дивизию во фронтовой резерв на доукомплектование поближе к Московско-Минской автомагистрали и расположило в живописной местности у Москва-реки, в районе Холмово – Новопокрово, на обжитом фонде землянок совсем недавно ушедшей дивизии под Ржев.

Как только дивизия здесь обосновалась, сразу же в частях были развернуты клубы и солдатские чайные с музыкой.

Вот туда-то, где у большого дома в саду играл, сверкая трубами, оркестр, по загуменью двинулись на лыжах штабные во главе с командиром, комиссаром и начальником штаба.

У широкого прогона, от которого к реке шла дорога, Яков Иванович остановил колонну:

– Кто желает танцевать? Марш к оркестру! Кто хочет испытать удовольствие лыжного спуска? Ну, кто со мной? – Яков Иванович вскинул руку. К удивлению всех, первой отозвалась Майя Волгина:

– Я с вами.

– Куда ты, сумасшедшая? – схватила ее за локоть Тося.

– Хочу! – дерзко ответила Майя.

А в общем немного нашлось охотников спускаться с крутизны. Большинство остановилось у «опасной черты». Они со страхом смотрели, как по ослепительной белизне понеслись вниз лыжники, и хором ахали, когда кто-либо из них взрывал снег, падал.

– Дорогу! – восторженно кричала Майя, летя следом за Яковом Ивановичем. Ее лицо горело ярким румянцем и не столь от мороза, как от чувства восторга, что она так близка от человека, за которым, не моргнув глазом, пошла бы в полымя боя, на край света, куда угодно. И без страха вслед за ним лихо проскочила одну, другую снежные горбушки, а на третьей, не успев скосить лыжи и только вскрикнув «Берегитесь!» – со всего маху налетела на Железнова и вместе с ним кувыркнулась в пушистую постель намета.

– Ух ты! – лежа, звонко выкрикнула Майя, глядя в запорошенное снегом лицо комдива. И, вскочив, с юношеской простотой стала платочком сметать с его лица снежную пыль.

– Ну как? Еще, что ль? – Комдив показал на место старта.

– Угу, – кивнула головой Майя. – Давайте.

Но ее Яков Иванович остановил:

– Подождем всех и тогда решим.

Первым подошел Хватов.

– Молодец? – Яков Иванович покосил глазами на Майю.

– Молодец, – поддакнул Фома Сергеевич. – Надо зачислить в лыжный батальон, – пошутил он, на что Майя, взяв под козырек, бойко ответила:

– Служу Советскому Союзу!

Вечером все штабные, а вместе с ними и Яков Иванович слушали в клубе концерт труппы Московской филармонии. После, поужинав с артистами и проводив их, комдив пожелал Хватову и Доброву спокойной ночи, а сам вернулся к себе и засел за директиву, только что полученную из штаба фронта, по которой дивизия передавалась в распоряжение армии генерала Поленова, действовавшей по оси Московско-Минской автострады.

Разложил на столе приложенную к директиве разведкарту оперативной обстановки противника. И, глядя на нее, сокрушенно потирал лоб: «Где здесь сейчас Вера? Что с ней?..»

Неожиданный стук в двери прервал его раздумья. В дверях стоял Никитушкин.

– К вам, товарищ генерал, Волгина.

– Майя? – удивился Железнов.

– Срочная телеграмма, – протянула Майя листок. – Вас, товарища Хватова и товарища Бойко вызывает командарм.

– Отдали бы оперативному, а уж он сообщил бы всем, – пробегая глазами телеграмму, пробурчал Яков Иванович, что неприятно кольнуло девушку: она привыкла видеть комдива мягким, внимательным и душевным.

– Разрешите идти? – спросила Майя.

– Нет, подождите. – И Железнов написал на телеграмме: «ОД! Сейчас же доложите тт. Хватову и Бойко» и передал ее Майе. – Можете идти. Спокойной ночи.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

В начале февраля советское командование развернуло широкое наступление на ржевском, гжатском и юхновском направлениях, ставя своей задачей ликвидировать ржевско-вяземский плацдарм. На этих направлениях наступали пять армий Калининского и шесть армий Западного фронта.

Наступление было настолько стремительным, что ни Модель, ни Хейндрице не только не успевали под прикрытием арьергардов отвести основные силы, но вынуждены были ввести их в бой, дабы не допустить окружения наподобие сталинградского.

Но как упорно ни сопротивлялись войска их армий, они не могли сдержать натиск советских дивизий.

Дивизия Железнова действовала на заходящем фланге гжатской группировки.

Главный удар на Гжатск наносила гвардейская дивизия генерала Стученко.

– Везет же Андрею Трофимовичу, – аж крякнул Добров, обижаясь на свою судьбу. – Как его было прижал Георгий Константинович Жуков, назначая с кавалерийской на пехотную дивизию. Грозил, что в случае провала не даст даже и эскадрон! А тут, накось, генерала дал, гвардейской командует, да еще не где-нибудь, как мы на заходящем фланге, а на главном направлении.

– Полноте, Иван Кузьмич, я Андрея Трофимовича еще до войны знал. Он тогда командовал кавалерийской дивизией. Прекрасный командир. Знающий. Да и люди его любили.

– Нет, Яков Иванович, тут уж чья-то рука действует… – глубоко вздохнул Иван Кузьмич и наконец выдавил из себя то, что давно его мучило: – Вот взять меня. У меня руки там нет, – двинул он головой в сторону штаба фронта, – и взлета нет. А ведь когда он был комвзвода, я тогда эскадроном командовал.

Яков Иванович чуть было не выпалил: «Для нас, военных, война самая лучшая проверка, где все наносное слетает и человек зримо раскрывается либо своим талантом и воинской красотой, либо посредственностью». Но так как это касалось самого Доброва, а утром бой, бой тяжелый и суровый, он ограничился короткой фразой:

– Все это, Иван Кузьмич, напраслина. Давайте-ка еще раз подумаем, не проглядели ли чего-нибудь, – Железнов подвинул карту своего решения. – Будем действовать, как говорил Суворов, по принципу – быстрота и натиск! Главная задача, Иван Кузьмич, не упустить врага, – сказал и сам насторожился. – Вот что. Ты смотри решение, а я позвоню на передний край разведчикам, спрошу, как ведет себя супостат.

На вопрос комдива разведчики ответили:

– Нормально. Как всегда. Пускают ракеты. Больше всего у Сорокино. Там чего-то шумно.

* * *

Часов в десять вечера на участке полка майора Кожуры через бруствер переднего края перевалились первоначально саперы, а за ними поползла за языком и разведгруппа во главе со старшиной Груздевым.

Теперь Яков Иванович неустанно находился на НП и вслушивался в каждый хлопок. А когда вспыхивала вражеская ракета, бросался к наблюдательной цели и всматривался в сторону действия разведчиков.

Но они в своем белом одеянии настолько сливались со снежным покровом, что даже в стереотрубу такому опытному фронтовику, как Железнов, казалось, что впереди никого нет. Он было навел трубу по низу проволоки противника, стремясь разглядеть саперов, за которых переживал не меньше чем за разведчиков, но тут его окликнул связист:

– Товарищ генерал, на проводе командующий.

Яков Иванович досадливо нахмурился, так как командарм, начиная со вчерашнего дня, который раз уже звонит, чтобы не прозевали врага. И сейчас говорил с раздражением:

– Чего вы ждете, противник уйдет, тогда будете бить по пустому месту…

Помня недавнюю трагедию соседней дивизии, наступавшей на Лукьянцево, Яков Иванович чуть было не брякнул на грозный голос командарма: «Противник пока сидит прочно, и на его пулеметы напрасно людей бросать не буду!», но учтя, что командующий только три дня, как принял армию, ответил сдержанно:

– Противник, товарищ командующий, на месте. Что касается меня, то я неослабно веду наблюдение и разведку. Передовые отряды и артиллерия наготове. И как только противник шелохнется к отходу, сразу ударим.

– Ну смотрите, Железнов, прозеваете – пеняйте на себя! – на этом командующий закончил разговор, оставив в душе Железнова неприятный осадок.

«Нехорошо. Будто в душу плюнул, – размышлял про себя Яков Иванович. – И зачем обидные слова, да еще перед боем? Ведь ты же занимаешь большой пост, должен понимать…» В его представлении командующий должен обладать не только прекрасными военными качествами, он должен быть человеком, и человеком с большой буквы! Чутким, внимательным и к людям бережливым. Ведь это ж война! А на войне надо беречь и людей, и их нервы, и душу!..

Зуммер телефона отвлек его от этих размышлений.

– Наши заняли Ржев, а Ватутин – Льгов и Дмитриев-Льговский, – радостно звучал голос Хватова.

– Прекрасно! – Железнов смотрел на десятикилометровку. – В такой ситуации фон Клюге тоже должен дрогнуть.

– Я тоже так понимаю, – отозвался Хватов. – Сейчас печатаю сообщение Совинформбюро и рассылаю в части. Заканчиваю так: «Воины! Враг дрогнул. Вперед на разгром врага!»

– Замечательно, – одобрил комдив. – Действуй. – Не успел положить трубку, как позвонил майор Кожура и сообщил, что вернулись разведчики и притащили языка. Яков Иванович распорядился – разведчиков и языка – на машины и в штаб дивизии!

Подъехал он к блиндажу Бойко, когда к нему вводили пленного. Жаль было смотреть на этого дрожащего всем телом замерзшего солдата, в серой на «рыбьем меху» шинелишке, повязанной по воротнику женским шерстяным платком и скованного в движении большущими соломенными ботами на ногах.

– Разденьте пленного, – приказал Бойко Груздеву, – и ногами к печке! – А затем кивнул ординарцу, разинувшему рот на столь диковинного вояку: – Принеси-ка ему поесть чего-нибудь горяченького.

– А вы, – Железнов обратился к старшине Груздеву, – сейчас же здесь у землянки постройте свою группу. Я буду речь держать! – И улыбнулся.

Не прошло и минуты, как Груздев доложил, что разведчики построены.

– Дорогие боевые товарищи! Большое вам спасибо и за боевую службу и за языка. А сейчас отдыхайте. Каждому по чарке, – отдал он распоряжение капитану Слепневу, – и завтра каждого представить к награде.

Теплое отношение разволновало немецкого солдата, и все же это его не тронуло; сославшись, что он солдат и принял присягу на верность Фатерлянду, то военной тайны раскрыть не может. И лишь умелый подход опытного разведчика дивизии капитана Слепнева, прекрасно владевшего немецким языком и знавшего привычки и обычаи познанских немцев, заставил солдата в конце концов разговориться. Самое важное заключалось в том, что у солдат передовой отняли все обременяющее и за час до рассвета их полк снимается и уходит, оставляя на переднем крае лишь одну роту.

Расставшись с пленным, Железнов позвонил в армию. Командующий еще не спал, и Яков Иванович доложил, что разведчики достали языка, данные о противнике, полученные от пленного, и то, что решил с рассветом перейти в наступление.

– Я полагаю, что прорыв произведем успешно и с малыми потерями.

– Не хвались, едучи на рать, а хвались, пришедши с рати, – предупредил командарм. – Как используете аэросанный батальон?

– В преследовании. Я ожидаю встретить сопротивление на Гжати и еще более сильное на втором рубеже, на Сеже.

– Утверждаю. Желаю успеха! А пленного сейчас же отправьте к нам.

Теперь комдив, подобно режиссеру за пультом, был весь внутренне собранный и ожидал момента, чтобы произнести одно только слово: «Гром!», по которому мгновенно мощным «аккордом» ударит артиллерия, и под ее прикрытием двинутся на штурм врага танки и пехота. И вот так часов в пять ночи из полков сообщили: в траншеях переднего края противника шум.

– Разрешите скомандовать огонь? – спросил полковник Куликов.

Короткий, но мощный артиллерийский налет вскоре потушил и без того редкий вражеский огонь. Тут же с НП комдива по проводам понеслось в полки магическое слово: «Гром! Гром! Гром!»

Загрохотала артиллерия, взревели моторами танки, и через какие-то минуты за танками поднялись и ринулись вперед лыжные отряды полков.

А комдив уже готовил для наращивания удара эшелоны полков, держа про запас – для преследования – третий эшелон – аэросанный батальон, мощный отряд лыжников и артиллерию их сопровождения, приспособленную к движению по целине на полозьях.

Все шло по плану, разработанному генералом Железновым. Противник оторваться не успел. И генерал фон Мерцель часть главных сил посадил на промежуточный рубеж для прикрытия отходящих войск на Сежу. Но железновцы сбили и это прикрытие и, наседая ему на хвост, стремительно двинулись к Гжати. Фон Мерцелю ничего не оставалось делать, как выбросить на этот рубеж весь свой резерв.

Подобную ситуацию Железнов предвидел и в ходе наступления, уже находясь на новом НП, подтянул свои силы и ударил по рубежу на Гжати.

Противник не сдавался. И чтобы удержать за собой позиции на Гжати и прикрыть отход главных сил корпуса, генерал Мерцель бросил в контратаку все, чем располагал. Железнов этого только и ждал. Он полками Карпова и Кожуры сильно ударил по флангам немецкой дивизии, обошел ее главную группировку и заставил ее отступить.

Как только противник дрогнул и стал отходить, Железнов сразу же бросил наперерез отходящим частям и на их преследование аэросанный батальон и третьи эшелоны лыжников фланговых полков. Аэробронесани огнем и треском своих моторов навели на гитлеровцев ужас и страх. Не понимая, что за диковина их преследует, они бежали без оглядки, бросая по снегу изнемогших и раненых.

Когда лыжные отряды подошли к линии укрепленных пунктов Артюки – Стукалово, то и командованию дивизии и командирам полков казалось, что усталые лыжники около них залягут и не двинутся с места. Но тут совершилось неожиданное, что нередко бывает в бою, когда уставшему солдату кажется, что еще один шаг, еще один удар – задача дня будет решена, а там и долгожданная передышка.

Лыжники напрягли последние силы, увеличили скорость, с ходу ворвались и полностью овладели и Артюхами, и Стукаловым, а также и промежуточными между ними огневыми точками.

Видя усталость наступающих, Яков Иванович на этом рубеже приостановил наступление и отдал приказ закрепиться, накормить людей и дать отдых, а к утру подтянуться и готовиться к штурму Сежи.

Не успел он положить трубку, как зазвонил другой телефон: на проводе был командарм.

– В чем дело? Почему остановились? – В трубке слышалось возмущение. Якову Ивановичу не понравился этот гневный тон, и он, еле сдерживая себя, ответил:

– Докладываю: во-первых, люди очень устали, и я приказал дать им отдых, во-вторых, имею точные сведения, что противник подтянул корпусной резерв и им занял рубеж Сежи. Завтра с рассветом поведу наступление. А сейчас работают усиленные разведывательные группы и минеры.

Слышно было в трубке, как удрученно вздохнул командующий:

– Пусть будет так. Согласен… Но надо было все это предусмотреть заранее и наращивать удар не в промежутке, а на Гжати и с нее ночью стремительно двигаться к Сежи. Я уверен, вы этот рубеж взяли бы с ходу. На будущее это учтите. Все!

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ночью до воинов, в первую очередь до передовой, была доведена радостная весть, что гвардейская дивизия генерала Стученки после второго штурма взяла Гжатск.

Услышав это, вечно неунывающий Сеня хлопнул по плечу дремавшего прямо на снегу усатого Никифора Петровича и бурно выразил свой восторг:

– А мы чем хуже?!

Тот спросонья вскочил, вскинул автомат и громко скомандовал:

– Хенде хох! Нихт вон дер штелле!

И только хохот ребят удержал его от выстрела.

– Чего ржете?.. Вот уложил бы, и смеху конец. Разве можно на передовой так со спящим поступать? Во сне-то черт знает что снится. Вот меня фриц схватил, а я ему как выложу!.. Да потом на ихнем как гаркну – «Хенде хох!», и он капут. Ну, а ты чего тут орешь? – Никифор Петрович зыкнул на Семена.

– Вон гвардейцы генерала Стученки Гжатск взяли.

– Да ну?! – прогудел усатый. – А мы чего в овраге сидим? А? Что там у нас впереди? – и уперся взором в Айтаркина. Тот ответил:

– Говорят, Сежа.

– Сежа? – Галуза дернул ус. – Даешь Сежу!

И это крылатое «Даешь Сежу!» полетело вправо и влево, в тыл, по всем полкам дивизии. Дошло оно и до комдива и еще больше усилило в нем уверенность в успехе предстоящего утром боя.

Если ночью большая часть дивизии отдыхала, то ее комдив, комиссар и начальник штаба не спали, принимая решение и организовывая предстоящее наступление.

Утром, как только засерел рассвет, на передний край врага навалилась артиллерия. Потом приподнялись шапки лыжников «для атаки», и тут же загудели аэросани. Они носились на своих бешеных скоростях по буеракам, оврагам и низинам Артюхово – Стукалово и обратно, наводя своим ревом животный страх на противника.

А в это время под грохот артиллерии и вой аэросаней полк Карпова вслед за танками, прикрываясь лесами, рощами и балками, на лыжах обошел северный фланг позиции по Сежи, внезапно вышел на Тесово – Бурцевский большак, с ходу захватил мосты у Тесова и Ивановского и ударом в направлении Савенки перерезал противнику последний путь отхода на новый рубеж по реке Касни.

В Ивановском, из первой же полуразрушенной избы, выскочили ребята навстречу бойцам в белых халатах.

– Назад! Прибьют! – кричала ребятам женщина, но, услышав родную речь, бросилась к первому воину, обняла и поцеловала, да так, как целуют родного.

– Дорогие мои! Избавители вы наши! Бейте их, проклятых извергов, – причитала она и, скользя руками по белому халату Подопригоры, в изнеможении опустилась на колени. Подопригора и подоспевший Сеня подняли ее, отвели к избе и посадили на завалинку.

– Дети! – как бы спохватившись, вскрикнула женщина. – Принесите горячей картошки.

– Что вы, спасибо, не надо, – поблагодарил Подопригора и крикнул в сторону своих бойцов: – Даешь на Савенки!

Как только полк Карпова взял Тесово, генерал Железнов пустил сильный отряд лыжников, во главе с командиром полка Дьяченко, который обошел Ивановское и, не встречая большого сопротивления, устремился на Усадище, к самой железной дороге Ржев – Вязьма.

Командир 9-го армейского корпуса, видя, что с потерей Усадища прорвавшейся группой красных захватываются единственные пути отхода из-под Ржева войск армии генерала Моделя на Вязьму, бросил против полка Дьяченко на Усадище все, что только было под его руками. И здесь оседлал и железную дорогу и шоссе.

Ночью 7 марта к Железнову в просторную землянку, которую, видимо, занимал большой немецкий командир, дивизионные разведчики доставили взятого ими в Ивановском подозрительного парня: в плечах – косая сажень, тепло одетого – в валенках, полупальто и в заячьей ушанке.

– Мы хотели его сдать капитану Свиридову, – докладывал Груздев, – а он требует: «Я посланец „Дяди Вани“, и ведите меня к самому главному».

– Я самый главный, товарищ партизан, – Железнов протянул парню руку. – Как тебя звать?

– Меня? Митя, а по-партизански Крошка. – «Крошка» вызвало у всех улыбку.

– Здравствуй, Митя. А чем ты можешь удостоверить, что ты посланец «Дяди Вани»?

Парень снял бушлат, распорол в нем шов подкладки и оттуда вынул маленькую бумажку с печатью, которая говорила, что Дмитрий Васин партизан партизанского отряда «Народный мститель». Тем временем Яков Иванович скомандовал, чтобы принесли чего-нибудь посытнее поесть и горячего чая и пригласили бы сюда комиссара Хватова.

– Ну садись, Митя, и рассказывай.

– Как только наша разведка узнала, что вы заняли Тесово, «Дядя Ваня» вызвал меня – я здешний – и послал к вам, чтобы я лесом провел вашу часть через железную дорогу, а там лесными дорогами на Попляски. А если надо, могу на Торбеево или через Вазузу. На Холм «Дядя Ваня» сказал не вести. Холм и оба Высоких сильно укреплены. А там – командир, мол, сам знает, что надо делать и куда ему дальше идти.

Вскоре принесенная Коротковым чистая карта-километровка ожила массой пометок – опорных пунктов, гарнизонов, штабов и складов противника, состояния дорог и мостов, заграждений и не только врага, но и тех, какие установили партизаны.

Наверное, этому не было бы и конца, но тут принесли котелок с чаем, хлеб, сало, свиную тушенку и фляжку фронтовой.

– Товарищи, – обратился комдив к офицерам, – пока Митя поест, можете покурить, – и он тряхнул фляжкой. – Ну как, партизан? – Крошка, уплетая бутерброд с тушенкой, молча кивнул головой. Яков Иванович налил в кружки – ему и себе немножко – и чокнулся. – За ваши и наши боевые успехи!

Хотя Яков Иванович и говорил Крошке не разговаривать, а есть, все же желание познать все-все о жизни партизан и о их боевых делах брало верх, и он, позабыв свое предупреждение, снова спросил:

– Неужели и ребята партизанят?

– Еще как! – прожевывая, ответил Митя. – Мы их редко используем, больше всего для разведки, и то по связи. А так их Иван Антонович домой отправляет. Отведем, а через день-два, особенно летом, глядишь, они снова у нас. На зиму оставили только тех, кому некуда вертаться.

Дальше Яков Иванович не слышал, что пояснял Митя, и глядел мимо него далеким взором. Ему казалось, что, может быть, вот так же партизанит и Юра. – Ему ведь тоже некуда «вертаться».

– А нет ли у вас беловолосого паренька, так лет четырнадцати? Глаза у него разные. Юрой его зовут.

Крошка по тону голоса понял, что этот паренек близок сердцу комдива.

– Юрой зовут? Юра у нас есть. Рыженький и фамилия Рыжиков. Мы его Рыжиком так и зовем. А какие глаза? – пробовал припомнить Митя, но так и не припомнил. – Не знаю. Не всматривался. Он вместе с дедушкой Иваном Фомичом партизанит. Они нас по части разведки здорово выручают. Фомич в отряд на своей кобыле приехал и вот на ней иногда в самое логово карателей въезжает…

Если до этого Якову Ивановичу казалось, что Рыжик есть именно Юра, то «дедушка Фомич» на нет погасил его радостное предположение.

– Сына я ищу, – горестно промолвил он. – В сорок первом в боях на Истре пропал. С того времени ни слуху ни духу… А вы кушайте. Подчищайте все. Ведь назад дорога тяжелая.

В землянку, клубясь по полу, ворвался морозный воздух, а вместе с ним вошел и Хватов. Он отряхнул заиндевелый тулуп и сказал:

– Товарищи! Полагаю, что партизана Дмитрия Васина-Крошку за переход через фронт врага и доставку весьма ценных сведений следует наградить медалью «За отвагу».

– Правильно. Достоин, – в один голос поддержали все.

– Тогда, Павел Калинович, пишите приказ, а вы, – Железнов повернулся к Короткову, – сейчас звоните капитану Сергиевскому, чтобы утром сюда доставили медаль.

Крошка встал и вытянулся во весь свой богатырский рост. Комдив посадил его на место.

– Товарищи, – обратился он к своим помощникам, – приступимте к делу. Давайте сообща подумаем, как мы теперь будем наступать и кто пойдет с товарищем Крошкой. – И тут, как бы спохватившись, спросил его: – А вы после куда?

– Я-то? Не беспокойтесь. Как только ваших выведу за Вазузу или за Торбеево, сразу же направлюсь в Поповский лес. Если там наших не будет, то подамся на Ложкино.

– А то оставайтесь у нас. Дело для вас найдется.

– Нельзя. Я должен ваш ответ доставить «Дяде Ване» и рассказать, где вы пойдете. Мы вам поможем.

– Спасибо, Митя. – И Железнов скомандовал своим соратникам. – Ну, что ж, товарищи, за дело!

Теперь вокруг карты тесным кольцом склонились все присутствующие.

– Наша задача, – пояснил комдив, – содействовать войскам, направленным на захват Вязьмы. Следовательно? – остановил свой взгляд на Доброве. – Я решил сформировать подвижной отряд из лыжников полка Кожуры и вместе с партизаном Крошкой направить его в обход Усадища – на Попляски, Торбеево. И когда этот отряд в тылу врага овладеет Поплясками, с фронта ударить на Усадище и Александрино. Здесь оставить для уничтожения противника полк Дьяченки, а основными силами двинуться на Торбеево, Щеколдино.

– Вязьму мы, конечно, не возьмем, – рассуждал Железнов, – но зато основательно поможем в этом деле дивизиям полковника Петерса и полковника Яблокова. Вы что-то хотели сказать? – комдив обратился к Доброву.

– Так точно, товарищ генерал, – выпрямился Добров. – Прошу командование лыжным отрядом поручить мне… Что вы задумались? Не доверяете?

– Что вы, Иван Кузьмич? – на этот раз, чтобы придать своим словам больше теплоты, Яков Иванович назвал его по имени и отчеству. – Вы меня обижаете. Я просто думаю, что это вам не по годам. Ведь вы же постарше меня годков на пять.

– На войне, товарищ генерал, сила не в годах, а в солдатском духе! И потом я на коне.

– Ну, что ж, согласен. Теперь садись сюда за главного, – Железнов хлопнул по табуретке, – и формируй отряд…

На другой день во второй половине дня перед отправлением отряда в рейд на полянке в леске построили головную роту развернутым строем, и перед ней Железнов вручил Крошке боевую медаль.

Растроганный Митя громко поблагодарил:

– Служу Советскому Союзу! – и встал на правый фланг роты.

– Ну, Иван Кузьмич, дорогой мой, все! Теперь командуй – «по коням»!

Железнов и Хватов стояли на этой поляне до тех пор, пока последнее орудие не скрылось в заиндевелой поросли молодняка.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Как только сгустились сумерки, Крошка вывел лесом разведку почти к самому полотну железной дороги. Оставив ее в лесной заросли, вместе с Груздевым прошел к мосту, возвышавшемуся над неширокой речушкой. Там они залезли на ель, чтобы поразглядеть, нет ли за насыпью засады. К удивлению Мити, на полотне за рельсами, плотно прижавшись к земле, лежали за пулеметом два солдата, а за насыпью трое прыгали, отчаянно размахивая руками.

– Видал? – с досадой прошептал Крошка, спустившись с дерева.

– Видал, – ответил Груздев, от которого ничто не ускользнуло. – Давай думать. – И они отошли подальше от дороги. – Значит, так, – рассуждал Груздев, – поначалу надо запустить саперов. Пусть, если мост заминирован, обезвредят мины. А потом…

– А потом, – перебил его Митя. – Я с двумя-тремя твоими ребятами подползу к пулемету, вскочу и… Сам понимаешь, я уже не раз так делал. Получается. А ты тех троих таким же манером. Но надо так, чтобы никто не пикнул и не стрельнул.

– Говоришь, получается, – усмехнулся Груздев. – Если получается, то так и будем делать. Только все это надо согласовать с командиром.

Добров утвердил действия разведки и в сумерки подтянул отряд поближе к железной дороге. А сам с опергруппой обосновался у той самой ели, с которой вели наблюдение Груздев и Крошка. С наступлением темноты саперы проползли к мосту и разминировали его. Гитлеровцы настолько замерзли, что теперь за насыпью прыгали не три, а четыре, а у пулемета лежал только один солдат, изредка запуская ракеты.

Как только ракета потухла, разведчики двинулись: группа Груздева на мост, а Крошка – на насыпь…

Через полчаса отряд полковника Доброва уже шел вдоль заснеженной дороги, заворачивая на Попляски.

Справа слышался бой.

– Что это? – спросил Груздев Крошку.

– Там Королево. Видимо, наши партизаны вам помогают.

Вскоре разведчики увидели немецкую колонну, двигавшуюся в сторону Королево. Добров, не дав этой колонне развернуться для обороны, ударил ее с ходу и погнал на Попляски, о чем по радио сообщил комдиву. Генерал Железнов, получив это сообщение, тут же отдал приказ на наступление.

* * *

Поднятый стрельбой генерал фон Мерцель, как ошалелый, вскочил с постели и, еле успев натянуть сапоги, подбежал к окну, рванул маскировку. Но, кроме вспышек выстрелов справа, ничего не было видно.

– Окселенц, оденьтесь, – сзади адъютант держал китель. – Наши отходят. Красные ворвались с севера.

– С севера? – переспросил генерал, всовывая руки в китель. – Не может быть.

Вместо ответа адъютант поторопил шефа, подавая ему шапку и пальто.

Тут распахнулась дверь, адъютант вскинул парабеллум, но, услышав знакомый голос, опустил.

– Машина подана, – с порога торопливо доложил шофер. – Господин генерал, скорее! Русские на окраине!

В это время влетел в избу полковник, начальник штаба, и, еле переводя дух, сообщил:

– Русские прорвали оборону у Александрино и Усадища… Разрешите следовать с вами. Мою машину подбили.

Мерцель напустил на себя спокойствие и, как бы не слыша, что сказал начштаба, скомандовал:

– Карту!

Адъютант развернул планшет и осветил его фонариком.

– Передайте полкам отходить за Вазузу, на Высокое и Холм. КП четыре километра юго-западнее Холма, – не торопясь, вышел и сел в «Мерседес».

Как хотелось сейчас полковнику, чтобы машину вместе с фон Мерцелем разнесло в куски.

8 марта советские войска овладели Сычевкой, а 10-го – городом Белый.

И отсюда, двигаясь друг другу навстречу, шли наперерез отходящим с Бельско – Ржевско – Сычевской дуги войскам армии генерала Моделя. А отходило ни мало ни много, как три армейских корпуса и большое количество всяких частей усиления, страшась, что не успеют пройти здесь восьмидесятикилометровую линию раньше чем на нее выйдут войска Западного и Калининского фронтов. Они шли напропалую, натыкаясь на партизан, и волей-неволей ввязывались в бой.

Все это вызвало тревогу и страх не только у генерала Моделя, но и у самого фельдмаршала фон Клюге. А когда 12 марта пала Вязьма и дивизия генерала Стученко западнее захватила Лукьяново, а генерала Железнова – прижала части фон Мерцеля за Торбеевым к Вазузе, фон Клюге стало просто нехорошо. И выручало его лишь немецкое спокойствие.

– Так, пожалуй, через недели две и Смоленск возьмут? – пробурчал он. И приказал войска 9-го армейского корпуса посадить на рубеже Белый, Дорогобуж, Спас-Деменск, а в его тылу, на реках Вопец, Днепр, Осьма, день и ночь строить оборону, привлекая на это дело без жалости и пощады население.

Несмотря на тяжесть наступления – в пургу, мороз и по бездорожью, и упорное сопротивление врага – советские войска с боями прошли 150 километров, а местами больше и 23 марта остановились перед заранее подготовленным рубежом противника.

Так был ликвидирован ржевско-вяземский плацдарм – последний оплот и надежда Гитлера ударить на Москву. Был сорван и план гитлеровского командования нанесения флангового сокрушающего удара по советским войскам на курском направлении.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Отступающие войска противника из-под Ржева и Белого отходили очень плотно, и им не хватало ни дорог, ни лесных просек и троп и даже колонных путей, пробитых саперами напрямик через поля, рощи, замерзшие реки и болота.

Вместе с ними, а больше всего впереди них, отходили охранные части СС, штурмовые отряды, ортскомендатуры, полиция и разные группы предателей, сформированные в отряды карателей.

На своем пути они все сжигали, а людей расстреливали.

Народные мстители, отходя в глубь Смоленщины, устраивали засады на путях движения врага, нападали на его гарнизоны.

Так действовал и отряд «Дяди Вани». Как только начали наступать советские войска, подрывники отряда спустили под откос эшелон на самой важной трассе Ржев – Вязьма. На другую ночь заминировали основную дорогу, связывающую штаб армии Моделя с Московско-Минской автострадой. А когда войска Западного фронта подошли к железной дороге Ржев – Вязьма и завязали бои за Сычевку и Ново-Дугино, отряд «Дяди Вани» ночью напал на Королево и разгромил там часть, отходящую под напором дивизии Железнова на запад, чем заставил колонну, двигавшуюся из-под Ново-Дугино, остановиться и принять бой. А ночью, когда стрельба затихла, Иван Антонович отвел отряд в глубь леса и повел его на юг. Два часа партизаны шли спокойно. К утру с востока стал нарастать гул артиллерийской канонады, а вскоре донеслась и пулеметная трескотня.

– Что бы это значило? – глядя на комиссара, спросил Иван Антонович.

– Похоже, идет бой за Торбеево.

Иван Антонович остановил отряд.

– Давай прислушаемся и решим, куда курс держать. – Прислушался и больше прежнего удивился: со стороны большака Холм – Издешково один за другим донеслись глухие взрывы.

– А это еще что? – удивился и комиссар. Да не только он, все партизаны повернули головы на запад.

– Стреляют, – вслух рассуждал Иван Антонович. – Значит, там враг. Отсюда, Николай Сергеевич, единственное решение – надо сворачивать вправо и двигать лесом на Вазузу. А с Вазузы – прямиком – на Поповское.

Так и решили. Но тут произошло неожиданное. Не успели свернуть, как кто-то крикнул:

– Немцы!

Раздался выстрел, другой, за ним заговорили автоматы. Отряд шарахнулся в лес, и в мгновение ока просека опустела, лишь на повороте между соснами застряла подвода: лошадь распряглась и удрала в чащобу. А у сосен, спрятавшись за сани, кто-то отстреливался. Потом стрельба прекратилась.

Иван Антонович прибежал к саням. Возле них лежал старик.

– Иван Фомич, как же ты, браток, застрял? – Иван Антонович подхватил старика под мышки и помог ему встать. Но тот не встал. А опустившись снова на колени, бормотал:

– Рыжика, Юрочку, сволочи подстрелили. Лежит и не движется… Ох, горе мое, горе…

Тут комиссар вытащил из-под стонущего Юры еще горячий автомат, взял паренька на руки и понес.

Иван Антонович знал одно надежное место, куда, как он полагал, никто из карателей весной не рискнет пойти. Это был дом его друга лесника в дремучих лесах и топких болотах Устрома. Туда вместе с другими ранеными он и отправил Юру.

Его везла неизменная Сонька, а сопровождал, ставший действительно родным дедушкой, Иван Фомич.

В глухом лесу обоз остановился на обед. Солнце грело по-весеннему. С ветки на ветку перепрыгивала белка.

– Иван Фомич, смотри! – Юра поднял руку, показывая на зверька, и первый раз после ранения радостно улыбнулся.

– Весна, – ответил Иван Фомич, – вот и резвится.

– Дедушка, а мы в отряд вернемся?

– Конечно, вернемся.

– Знаешь что, дедушка, – Юра осмотрелся, – я из банки, что из-под тушенки, бомбу сделал.

– Бомбу? – Зная упорство Рыжика, Гребенюк всполошился. – А где она?

– Не скажу. Отберешь.

– Скажи, не отберу.

– Честное слово?

Глаза Юры скользнули по Фомичу, как бы спрашивая: говорить или не говорить? И наконец он засмеялся:

– А ты на ней сидишь.

Иван Фомич не подскочил – чего, предвкушая удовольствие, ждал Юра, – а приподняв солому, увидел банку, привязанную к переплету розвальней, и только покачал головой.