От воспоминания этого, особенно от выражения «зеленая улица», к нему прицепившемуся, Гелий тоже отбрыкнулся, быстро отпрянул в сторону, не попал под него – оно пронеслось мимо, успев, правда, задеть его и как бы ослепить на миг намекающим блеском роковых созвучий и значений… как вдруг из расспросов сиделки, покачивавшей головой…

Могучая Грета спросила его в этот момент, не хочет ли он горячего чайку. Он снова помотал головой.

– Держитесь, голубчик, скоро, надо надеяться, будет «скорая»… сейчас вам лучше, поверьте мне… сначала мы подумали, что вы просто назюзюкались, потом – что вам… чуть было не матюкнулась… что вам – каюк… в какой все же загаженной языковой атмосфере живем мы и наши дети… теперь вам гораздо лучше… вы уж держитесь… ко тенок ваш налопался и спит… вы сердечник?… могу я вам чем-нибудь помочь?…

Он молчал, сжав зубы, чтобы они не стучали от дрожи, и Грета от него отошла. Тогда он снова прислушался. Продолжали разговаривать друг с другом несколько человек.

– Мария Ивановна, давайте не ссориться вообще, а особенно в такой день, – сказала Грета. – Вы ж ведь совсем не такая злюка, какой стремитесь казаться.

– Как же мне с тобой, с демократкой, не лаяться, когда ты со своей напарницей доказываетя тут, что Страшный Суд, дескать, давно уже состоямшись, а все наше дело житейское – есть каторжное наказание! Вишь, чего захотели? Нет уж, сударыня, легко вы все хотите отделаться. Не отделаетеся. Не состоялся. Но подготавливается. Нам такое еще предстоит, что коронки золотые на кое-каких зубах поплавятся, а из других свинцовые пломбы прямо повылетають вместе с глазами, и кишочки наши птица-ворон на когти будет наматывать. По-нашему будет, а не по-вашему. И не надейтеся, пожалуйста, прошу вас и достаточно вас уверяю, да и рази ж это вечная каторга, если я вас чайком сейчас угощу гуманитарным? После Судного Дня чайку никто уже не выпьет с американским сухариком и с японским леденцом. Сказано: и все питание ваше телесное существенно преобразится, согласно Небесной продовольственной программе.

– Вы неправильно поняли Грету Клементьевну. Она вовсе не желала выдать историю, то есть предварительное следствие перед Страшным Судом, за развернутое наказание после Страшного Суда, но пыталась…

– Ну вот, заладили свое интеллигентское: туда-сюда, сюда-туда, все менжуетя и менжуетя, быстрей у цыгана кобылу купишь, чем с вами договоришься. Ишь ты, наказание себе устроила – матерщинников проклинать-отлучать. Судья нашлася.

– Я вам скажу так: если понести наказание, то и нести его лучше бы всем вместе, чтобы никому не было обидно. Я тебя пожалею, а ты меня, а там глядишь – и всех уже простили. А грешить мы уж постараемся по старинке, по отдельности, потому что справедливости при жизни быть не может. Она явится при понесении всеми нами долгожданного наказания…

– Да и где такое видано, что мафия на брежневских «Чайках» летает и от улиток французских понос хватает, а мы сосульку вшивенькую гложем с кипятком?

Гелий тоскливо пропел про себя последнюю чью-то фразу «а мы сосульку вшивенькую гложем с кипятком», пропел он ее на невесть откуда взявшуюся, душераздирающе народную мелодию и почуял вдруг такое чистейшее родство со всеми этими спорящими людьми, что свары их словесные временно настроили скулящее его сердце на лад веселый, а главное, родственно снисходительный, то есть на тот лад, который неким животным образом примиряет людей зрелых с психопатическим перевозбуждением детей в их детских играх…

– Внучка давеча является под утро и бесстыже заявляет, что пензию на конфеты и прочие жизненные сладости будет она мне выплачивать, с этой вот знаменательной минуты, в валюте, стерва такая, и что мы, дескать, не Надежда отныне Звягина, но блистательная Сонька Мармеладова… однова, мол, бабка, живем, где была справедливость, знаешь, кто вырос?… Где уж Надьке, то есть Соньке, при жизни страдать?

– Если эти люди не мучаются и не страдают, то это уже есть последний приговор, бесконечно изобличающий их общее бездушие. Страдают избранные, страдают наказанные, а веселится да похабничает в форсе перестроечного фарса без-ду-ши-е. Ресторанное жулье, сквернословы и биржевики являются натуральными живыми трупами, в соответствии с генитальным… да что ж это бесы прямо за язык дергают!… гениальным Законом Пятиглавова, Мария Ивановна.

– Это что еще за новый у вас головастый такой Закон? «За-а-кон». Что он запрещаеть и что означаеть?

– Пятиглавов формулирует его с неслыханной простотой: сущность абсурда жизни в том, что стало у нас тут слишком много тел на душу населения.

– Будучи о пяти головах, можно было и поумней что-нибудь придумать.

– Вот и главное: очень уж они все умными заделались, очень уж взялись они за нас с тобой думать, и, конечно, тут не только душ, но и голов никаких не хватит не то чтобы на тело населения, а даже и на правительство с поповской шарашкой.

– Так что не облегчайся, умница, в мечте счастливой, что наказание ты несешь, если при тебе матюкаются или если шапку меховую жулик с башки стянул, а цены-то все растуть и растуть так, что дефицит перешел в недоступность покупки. И не тебе судить, в ком есть душа плачущая, а в ком она навек пришиблена жареным поросенком или бараньей ножкой. Страшный Суд намного ближе к нам, чем этот ваш коммунизм. Никакая удачная смерть от него не спасеть. Архангелы любого жулика разыщуть и на дне морском, и во прахе, даже из ресторана выдернуть, где он тыщами бесстыдниц наших Мармеладовых осыпаеть. Всякого Берию с Троцким и Бухариным выковыряють Архангелы из мавзолея. Ага! Воскресять – и как повесткой тыкнуть в рыла бессовестные прямо тем самым лифчиком, понимаешь, и возвестить: без вещей, козлы, – на парашу!…