Лёд и порох

Алева Юлия

Иногда приходится жить дальше, чтобы кто-то другой умирал (с) Ксения Татищева «Пыль и бисер — 3»

 

1

— Ксения, я понимаю Ваши чувства, но господин Тюхтяев не был Вам мужем, так что траур по нему соблюдать странно. — графиня Ольга нервно постукивала кольцами о край чайной чашки. Темно-русые прядки, уложенные в модную прическу, подчеркивали своим совершенством упрек серых глаз.

А по мне так очень странно, если не сказать кощунственно, ходить по балам, когда над моим женихом еще могила не осела. Но Ольге виднее, конечно. И я китайским болванчиком посещаю приемы и вечеринки в честь Рождества и Нового Года. Прошлый сезон был куда как радостнее, с предвкушением чуда, с наивными страхами и трогательными перепалками с Тюхтяевым. Я напоминаю себе, что началось Рождество тогда с двух трупов и чудом сорвавшегося теракта в резиденции моего свекра, графа Татищева, и в целом год в этом отношении не задался, но вспоминается только хорошее. Вот он приносит мне шампанское с соломинкой, когда я мучаюсь в костюме мумии на великокняжеском балу, вот мы препираемся накануне Ходынской трагедии, вот мерзнем в подвале на Большой Морской, похищенные заговорщиками. Там он впервые поцеловал меня, кстати. Слезы бы очистили эту тоску, но их нет. Ни разу не плакала после его смерти. Отомстила и живу дальше — пустая, выжженная, наполненная лишь злостью, как ядовитым газом. Фурия. И стоит закрыть глаза вечером — я вновь оказываюсь в экипаже, чувствую прикосновение его губ и пытаюсь, но не успеваю предупредить его об опасности. Снова и снова мир разлетается на куски, а мне остается лишь боль, которая становится не слабее, но привычнее день ото дня.

В Святки доставили пакет из модного дома Уорта. Все внутренности словно схватила огромная когтистая лапа и выкрутила. Ни я, ни Ольга не вспомнили, что заказ на свадебное платье нужно отменить. Не прикасаясь к пакету приказала Усте спрятать его в сундуке. Это, конечно, знак, но вот чего? Евдокия к вечеру пришла наверх и попросила разрешения перекрестить меня своей семейной иконой, долго плакала. Боятся, что мертвый жених заберет меня с того света что ли? Да я и не против.

Оказалось, что после той ноябрьской трагедии в некоторых изданиях объявление о гибели неизвестного человека у дома графа Татищева мирно соседствовали с объявлением о грядущей женитьбе статского советника М.Б. Тюхтяева и вдовствующей графини Татищевой. Граф успел спрятать все газеты, но по такому случаю я посетила публичную библиотеку и убедилась. Так что платье было уже совсем мрачным напоминанием.

* * *

Ночью, тайком от всех, достала его и подвесила на двери. Я была бы потрясающе красивой невестой — нежно-нежно воздушное кружево цвета пены капучино, невероятная, сияющая светлым золотом фата, пачка кружевных нижних юбок… Ему бы понравилось. Да что там говорить, мне и самой нравилось.

* * *

Признаюсь, боялась дня своей несостоявшейся свадьбы. Думала вообще уехать из города на несколько дней — но куда бежать от себя? С утра навестила запорошенный снегом холмик, на который положила золотой ободок обручального кольца. Размер я определила по памяти, но надеюсь, ему там приятно. Потом заехала в Спас На Крови, но даже там благодать на меня не снизошла. Самое удивительное, что и случившееся на Финском заливе вообще не воспринимается как собственное действие — только как пересказ из третьих уст. Моя история закончилась на татищевском курдонере.

Дома я зашла в ту гостевую, в которой летом выхаживала Тюхтяева, вытянулась на кровати и попыталась восстановить в памяти тот суматошный, но счастливый период. Со стены слегка равнодушно взирала озорница в перьях, а прототип искал смысл в дальнейшем существовании. Вселенная уже не первый раз намекает, что подвиги на любовном фронте мне удаются все хуже и хуже, так что стоит сделать выводы и сконцентрироваться на тех задачах, о которых я думала раньше. Мечталось же победить все плохое во имя всего хорошего? Самое время начинать.

Для воплощения планов опять же требовалось активное мужское участие, и лучше всего на роль проводника подошел бы склонный к мистицизму сотрудник Генштаба, которому дух Суворова начнет давать дельные военные советы. Ну или что-то в этом роде подобрать. И для всех планов нужно вести гиперактивную светскую жизнь, так что Ольга снова оказалась права — пора выходить в люди.

* * *

Очередное шикарное вечернее платье. Синее, с глубоким декольте. Элегантная прическа, глянцевый макияж — едва заметный из микса ужасной местной и инфернальной косметики будущего. Подобрать достойные украшения из Петиного наследства и вперед — на подвиги. Новые мужчины, уже знакомые женщины, а порой наоборот. У кого-то спросить о здоровье любимой собачки, у кого-то про вязку лучшей лошади. Похвалить кружево на платье, выслушать очередные сплетни, расспросить генерала о Крымской войне (и в девятый раз за неделю выслушать описание единственной за карьеру удачной атаки), а вот с этим милейшим юношей можно обсудить толщину полосок на галстуке, модную в этом сезоне. Строго отмеренная доза кокетства, нормированные улыбки, немного лести, немного колкостей. Хороший коктейль, если уж быть честной с собой. Графиня Ольга, моя свекровь, пусть биологически и младше на два года (и на четыре старше по документам), очень довольна. Теперь меня не стыдно выпускать в люди, пусть и самой кажется, что это гламурный выпуск «Ходячих мертвецов». И точно налитая порция вискаря перед сном. Чтобы просто заснуть.

День, еще один. Скоро что ли пост?

Лучше бы работала до сих пор та калитка — наплевав на богатство и положение в обществе, сбежала бы не глядя туда, где ничто не напомнит мне о несбывшихся надеждах и неосуществленных планах. А еще лучше — найти другую, в утро второго ноября — и если не пролезть, так хоть предупредить эту дурочку пропустить бал. Но лимит моих путешествий, видимо, уже исчерпался.

О случившемся со мной практически никто не говорит, но информационный шлейф явно присутствует — флиртуют только отчаянно разорившиеся, игроманы или завзятые дуэлянты. Уж и не знаю, кого бы выбрать. А выбирать кого-то уже точно надо. Одиночество накрывает удушливой лавиной каждый день, и алкоголь от этого не помогает, откровенно говоря. Как справляются эмигранты, я примерно в курсе — несколько моих одноклассников успешно осваивали в свое время самые разные континенты. Но ни скайп, ни сеансы психотерапии, ни транквилизаторы, ни даже занятия йогой мне здесь не светят, а значит нужно справляться как-то самостоятельно и придумывать что-то свое. Даже когда утром пялишься в потолок и нет сил поднять одеяло.

С очередного понедельника пообещала себе начать новую жизнь — без алкоголя и самобичевания. Несколько минут под ледяным душем, часовая прогулка на Лазорке, распланированный до последней минуты день: изучение новостей, деловые встречи с наконец переехавшим сюда купцом Калачевым, старым товарищем и благодетелем, его поставщиками, чай у графини Ольги, литературный вечер у Зданкевичей. И завтра тоже расписываем каждую минуту, чтобы вечером упасть в постель без сновидений.

* * *

А вот как раз у Зданкевичей — святые все же люди, относятся ко мне как нормальной, хотя о беде моей слышали, и не требуют фонтанировать радостью — встретился мне удивительный человек.

Николай Федорович Анненский — брат известного поэта, руководитель статистического департамента городской управы Санкт-Петербурга, этакий картинный красавец с курчавой бородой, растущей вперед почти параллельно земле. В профиль уж очень хорош. Я не имею на него видов, он едва ли не старше Николая Владимировича, но язык подвешен великолепно. Именно он и вещал о грядущем.

То есть начал он с обсуждения какой-то широко известной в этих узких кругах литературной новинки, причем как я ни вслушивалась, не поняла, кто же гениальный автор и о чем вообще речь. Мы тихо переговаривались с женой Зданкевича, Агнессой Витольдовоной. На редкость обаятельная полька, она исхитрялась создать удивительно теплую обстановку вокруг и обожала сплетни.

— О, Ксения, это удивительнейший человек, праправнук того самого Ганнибала, Абрама Петровича. Рассорился с отцом, жутко, по какому-то семейному денежному делу, и вместо чиновничьей службы поступил в университет. Вроде бы даже, — она это уже совсем шепотом произносила. — в народовольцах состоял.

Конечно, где бы еще с твоим мужем знакомство сводить — только по кружкам, да по собраниям. После смерти Тюхтяева я считалась уже безопасной для обсуждения подобных вольных тем.

— Но Вы не подумайте, Ксения, ничего такого. — она осеклась, вспомнив историю двухмесячной давности. — Милейший человек, убежденный пацифист.

Этот самый пацифист как раз воодушевленно обличал падение нравов современной Российской Империи. О, люди, вам еще «Дом-2» не показывают, не на что жаловаться еще.

— Его жена, Александра Никитична, известная детская писательница. Вы же, возможно, сами на ее книгах выросли!

Я невнятно промычала — понятия не имею о чем она писала. Из столь антикварных писательниц только Чарскую слету могу вспомнить.

— Вспомните, Вы не могли не читать «Робинзона Крузо!» Госпожа Анненская как раз переработала его для деток.

О, вот кому надо сказать спасибо за то, что прочитав весьма себе живенькую русскую версию, я как по битому стеклу тащилась через унылый и мрачный подлинник? Уже с большим уважением я покосилась на пятидесятишестилетнюю грузную даму.

— Сейчас у нее частная школа. А Николай Федорович как раз возглавил статистическую службу и пришел рассказать нам о грандиозной переписи населения всей Империи.

* * *

Первая перепись населения в Российской Империи организована несколько иначе, чем мы привыкли — полторы сотни тысяч переписчиков в один день выйдут в народ 28 января и составят всю картину страны. Перепись будет пофамильной, так что вопросов об анонимности больше не возникнет, и секретов от государства тоже. Повезло мне, что легализовалась до этой свистопляски.

— И, господа, дело чести любого образованного человека помочь в такой работе. — продолжал распинаться бородач. — Даже известнейший драматург Антон Павлович Чехов тоже изъявил желание.

Ну раз Антон Павлович изъявил, то мне сам Господь велел. Хоть с кем-то пообщаюсь на вольные темы.

— Николай Владимирович, я хочу поучаствовать в переписи населения. Может быть в Вичугу съездить? — родственников, которым так и не удалось сбыть меня с рук, я навестила ближайшим же утром.

Граф сглотнул и переспросил.

— Что-что ты хочешь?

— Может быть, Вы с кем-нибудь поговорите? — я трогательно промокнула глаза. — Хорошее дело, государственное. И Вам можно будет при случае сказать, что вся семья задействована в таком богоугодном занятии.

— Ксения… — он только начал нависать над столом, как я уткнулась в платок. Черт, вот хоть бы одну слезинку выдавить! А так пришлось луковый сок закапывать.

Товарищ министра внутренних дел присел в свое огромное, роскошное кресло.

— Ну не плачь только.

— Я… Я не могу больше дома. Мне бы немного развеяться… — всхлипываю я и только одним глазом подглядываю.

Граф нервно закуривает и мы в тишине наблюдаем за клубами дыма.

— Может быть тебе в Европу съездить? На воды там куда… Ольга с удовольствием составит компанию… — надумал родственник, добив очередную сигарету.

— Смотреть на скучающих дам, озабоченных надуманными проблемами? — язвительно уточнила я.

— Ну не хочешь же ты пойти по стопам госпожи Блаватской? — родич подхватил иронию.

А что, Елена Петровна по своему времени была прогрессивнейшей женщиной — мало кому в первой половине девятнадцатого века удалось так встряхнуть свет и сохранить место в обществе. О ней сейчас мало кто знает, а я в школе еще реферат написала о знаменитых земляках. Так вот, госпожа Блаватская родилась в Екатеринославе, а в Саратов попала, когда ее деда, Андрея Михайловича Фадеева в 1841 году назначили губернатором. Я видела их дом в девяносто третьем — в моем детстве там уже безликая бетонная коробка книгоиздательства появилась, а сейчас еще можно прикоснуться к гнезду выдающегося российского мистика и теософа. В тринадцать лет девушка отправилась учиться музыке в Париж и Лондон без сопровождающих лиц и (тут я ее очень понимаю) оценила прелести путешествий. В общем-то с тех пор практически не останавливалась. В восемнадцатилетнем возрасте девица выскочила замуж за человека гораздо старше себя, вела себя крайне дерзко и непокорно, и сбежала от него через три месяца. Навсегда, как оказалось. Через Одессу, Керчь и Константинополь совсем юная барышня отправилась в кругосветное путешествие. Задолго до появления отелей all-inclusive побывала в Каире, где изучала местные верования, посетила Грецию, Европу, Средний Восток, Индию. Будучи талантливой пианисткой, покорила Лондон, Нью-Йорк, наравне с простыми колонистами путешествовала на Дикий Запад, открыла для себя Скалистые горы, Японию, Сингапур. Периодически возвращаясь на родину наша героиня не только пристрастила друзей, родственников и знакомых к спиритизму и мистицизму, но и не оставляла тяги к приключениям, побывав в Сирии, на Балканах, в Венгрии. Есть версия, что, переодетая в мужское платье, даже принимала участие в восстании Гарибальди, где получила ранения, которые долечивала потом в Лхасе.

В сорок четыре года вновь вступает в брак с американским на этот раз гражданином, вскоре получает гражданство США и остаток жизни посвящает созданному ею же Теософскому обществу. Прожившая всего пятьдесят девять лет, не имевшая семьи, она оставила после себя множество учеников и последователей, снискала мировую славу и в мое время — практически полное забвение в России.

Так что в качестве примера она мне бы и не помешала, только вот внутренней потребности открывать духовные глубины я что-то не ощущаю. Хотя вот она-то бы поверила в мою сумасбродную историю. А может быть и есть что-то в этом всем — путешествовать, воевать, изучать что-то новое, неизведанное, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями… Но мне хочется вновь забраться в кокон одеяла и ни о чем не думать. Так что глобальные эзотерические открытия покуда пусть подождут.

* * *

— Елена Петровна, конечно, выдающаяся женщина, но я не хочу менять мир, Николай Владимирович. — я покрутила в руках платок. — А вот в Вичуге бы могла с удовольствием обойти крестьянские дома с анкетами. Все же вряд ли у Вас там вдруг началась поголовная грамотность.

Николай Владимирович пожевал губы и вдруг согласился. Даже больше того — за чаем графиня так расписывала мое решение, что заразила подобным социальным волонтерством нескольких своих приятельниц. И тут бы насторожиться, но я все еще пребывала в своей студеной прострации.

С Николаем Федоровичем мы встретились в рабочем кабинете свекра. Я изобразила дежурную улыбку, а тот покосился с легкой досадой и усталостью.

— И вот, сударь мой, вдова графа Петра Николаевича, Ксения Александровна, решила поучаствовать в твоем деле. — рокотал голос графа, а я ела глазами посетителя. И то ли мольба моя сработала, то ли авторитет графа Татищева, но вручили мне означенное количество бланков, нагрудную бляху с эмблемой и личным номером, несколько раз зачитали инструкции и отправили в большое путешествие.

На перроне товарищ министра занял собой все пространство и долго и нудно напутствовал, распространяясь как о пользе дела государственного (я остолбенела — неужели так привык работать на публику, что между чиновниками и мной уже разницу не видит), так и о важности личного участия любого привилегированного сословия в жизни страны. Стоящий рядом невзрачный журналист торопливо конспектировал, графиня Ольга с волнением и нежностью любящей матери взирала на мою скромную персону, а я начала тяготиться этим спектаклем. К чему такое, если до того ни разу подобной помпы не устраивали?

— О, и чуть не запамятовал! — любезный papa картинно хлопнул себя по голове. — Для безопасности тебе, Ксения Александровна, сопровождение полагается.

Точно, не мог он просто так все это спустить. Я старалась собрать брови и челюсти в одно лицо покуда из-за спины родича выткался юноша бледный со взором горящим. Рослый, пусть и ниже Николая Владимировича, тускло-блондинистый, с небесно-голубыми глазами и пухлыми губами, он выглядел как ни разу не бывавший на солнце узник подземелья. Форменный мундир МВД сидел на нем похлеще, чем на мне — платья купчихи Калачевой в первые дни в данном измерении, так что картинка бедного родственника становилась полной. Остался лишь один вопрос — чьего?

— Это племянник вдовы моего троюродного кузена, Марии Аркадьевны Чемезовой, да вы же встречались в Москве во время коронации, помните, Андрей Григорьевич Деменков. — со знакомым уже хищным блеском серых глаз защебетала свекровь и подвела жертвенного агнца поближе ко мне.

Во время коронации меня представили нескольким сотням человек, которых я так и не запомнила. Когда сообразила, что записывать надо — уже больше половины позабылись. Ну была там нескончаемая орда малообеспеченных родственников губернаторской жены, о которых сам властительный чиновник отзывался порой весьма колко, но тогда меня не рассматривали с практической точки зрения. С тех пор я избегала семейных посиделок, зато они сами нагнали даже такую затворницу.

— П-п-поч-ч-чту з-за ч-ч-ч-честь. — неловко щелкнул он каблуками.

Ему лет-то сколько? Двадцать? Эти люди меня вообще за кого держат? Даже если принять во внимание, что о моем биологическом возрасте здесь не знают, да и самой пора бы помнить только одну биографию Ксении Нечаевой, мне уже двадцать шесть. Для женщины — солидный возраст, когда на подобных малолеток уже не бросаются без нужды. Но графиня Ольга твердо вознамерилась устроить всеобщее счастье, невзирая на желания своих жертв.

— Андрей Григорьевич теперь приписан к моему ведомству. — в лице графа мелькнуло что-то, что при должном оптимизме можно назвать смущением. — И тоже очень заинтересован переписью населения.

Отказываться поздно, бежать некуда, и я под несколькими парами глаз подаю руку для приветствия.

Мальчик долго рассматривает ее в недоумении, потом неловко пожимает. И тут звучит спасительный гудок, под который мы спешно грузимся в вагон.

 

2

От столицы до Вичуги путь неблизкий, и стоило бы познакомиться, но я смотрела на своего спутника и не ощущала ничего кроме раздражения. Не будь рядом Усти — прикрылась бы требованиями хорошего тона и сослала в другое купе, но мелко это. Да, конечно, мальчик не виноват, его так же отдали в уплату по семейным счетам, но что тут с сердцем поделаешь? Внутренний голос, очнувшийся от многомесячного стенания по покойнику напомнил, что и Тюхтяева я поначалу тоже без радости воспринимала. Но это ж бред — равнять этих двоих.

— Андрей Григорьевич, а Вы бывали в Вичуге раньше? — я прервала тишину незадолго до ужина.

— Н-н-нет. — выдавил господин Деменков и покраснел еще больше. Отличная пара переписчиков — отмороженная вдовица и заикающийся гимназист.

— Это очень красивое поместье. Там похоронен мой первый муж. — я акцентировала речь на числительном.

— С-с-соб-б-б-болезн-н-н-ную. — он не отрывал взгляда от инструкции к переписному листу. Не очень вдохновляющее чтение, если уж начистоту.

— Благодарю. — я решила не быть сегодня доброй и открыть карты с самого начала путешествия. — А мой второй муж был убит накануне нашей свадьбы.

— М-м-муж? — видимо, об этом Ольга решила не распространяться. И поделом тебе, малыш, если уж тебя приставили попасть в мою постель, то нужно было домашнее задание лучше готовить.

— Жених. В день нашей помолвки. — я буравила его взглядом. — Полагаю, что не очень удачлива в матримониальных делах. Хотя, конечно, два случая еще не тенденция, а лишь совпадение.

Деменков осторожно отодвинул локоть от меня. Правильно, бойся черной вдовы, мальчик, бойся, раз уж родственники твои страх Божий утеряли напрочь.

— А чем Вы занимались до начала чиновничьей карьеры?

Коллежский регистратор — низшая ступень пищевой цепочки в государственной службе, да и туда взяли только по протекции высокопоставленного мужа дальней родственницы, поэтому вряд ли ты покуда этим гордишься. А вот откуда тебя такого принесло?

— В г-г-гимн-мн-мназии уч-ч-чился.

Гимназист. Я только глаза прикрыла.

— И давненько ли окончили? — насчет возраста стало еще интереснее.

— П-п-прошл-л-лоым л-л-летом. — он уже не мог пунцоветь дальше.

И как мы с ним разговаривать-то будем? Есть, конечно, один способ.

— Вам по возрасту алкоголь-то позволителен? — прозвучало как вызов, и мальчик вскинулся.

— К-к-конечно! — гордо выдал он, почти и не заикаясь.

По-моему, здесь нет административной статьи за распитие алкоголя с несовершеннолетними. Ну, я надеюсь, что статьи нет. Теперь меня, если что, выручать некому. Уголки губ опустились книзу и лицо окаменело так, что стянуть его в светскую гримасу потребовало неимоверных усилий. Пока бы уж перестать, но я каждый день его вспоминаю, черт возьми, каждый день и каждую ночь.

После первого штофа вина, которое я лишь пригубливала, наблюдая за спутником из-под полуопущенных ресниц, стало немного проще. Он продолжал заикаться, но робость слегка растерял.

— Нас у папеньки с маменькой четверо осталось. Сестры замуж вышли, а братья маленькие еще. — он с аппетитом набросился на невнятный ужин, который в этом поезде готовили куда хуже, чем в привычном мне курьерском. Или тогда еда больше радовала, а сейчас все, как трава, или растущий организм не особо избалован. Вряд ли мальчонку держат в усадьбе, скорее всего, снимает какой-то дешевый угол, где на провианте экономят.

* * *

Итак, что же у нас есть. По особому блату или как всем прочим нам придется обойти 200 дворов. За один день. Интересный у нас аттракцион получится — 6 минут на семью. Это, мягко говоря, непросто.

— Итак, Андрюшенька, планов у нас — громадье, а времени — маловато. — оповестила я своего напарника за ужином. Мысль о том, что этот субъект может иметь какое-либо собственное мнение о грядущем, мне в голову не пришла.

Собственно Старая Вичуга едва не прошла мимо нас. Во-первых, это, как выяснилось вовсе даже не хиреющий поселок городского типа, каковым он стал в начале двадцать первого столетия, а весьма себе преуспевающий центр прядильно-ткацких мануфактур, с населением крепко за двести дворов, причем предполагаемый уровень грамотности давал возможность многим из жителей заполнять бланк самостоятельно. Подозреваю, что графу моя самодеятельность все же пришлась не по сердцу, так что обеспечил он мне полный пакет погружения в реальный крестьянский мир, выделив более экзотичный маршрут.

На нашу с господином Деменковым долю доставались Вичуга и небольшие поселения, которые в самом ближайшем будущем станут единым населенным пунктом, а покуда еще хранят определенную самобытность.

Села Хреново. Мне уже нравится это название и прямо-таки хочется заиметь прописку в этом месте. Может, поговорить с графом и прикупить сельцо по соседству с родней? И тогда все лето они будут контролировать каждый мой шаг… Отдых получится хреновым во всех смыслах. Но как звучит-то: хреновцы и хреновки, хреновчане, добрую весть принесли мы в ваш дом.

Село Углец. Тоже земной поклон за название. Тут все звучит как песня. И хорошо сочетается с предыдущим населенным пунктом.

У меня хватило ума обдумать будущую работу заранее, и управляющий Вичуги сразу после завтрака встречал нас со старостами чудеснейших поселений.

Оба представителя местной муниципальной власти оказались столь схожи внешностью, что стоило заподозрить чей-то игривый нрав, поскольку фамилии мужчины носили разные.

— Их Сиятельство графиня Ксения Александровна. — важно произносил управляющий, светловолосый статный мужчина лет сорока, явно посолиднее покойника Евлогина. — лично обойдет дворы с переписью.

Две пары глаз угрюмо изучали подол моей юбки. Так пристально, что я не устояла, тоже скосила взгляд — вроде бы чисто все, опрятно.

— Извольте познакомиться, Ксения Александровна! — управляющий Черкасов даже руками разводил как бывалый конферансье. — Староста Вичуги Ветлугин Семен Лукич.

Вперед выступил тот, который стоял слева. Росту невысокого, зато комплекции устойчивой, с окладистой черной бородой и глубоко посаженными темно-серыми глазами под весьма обильными щеточками бровей. Сущий пират прямо посреди Нечерноземья. Была бы кожа потемнее — подумала б на цыганские корни, но тут некоторая почти аристократическая бледность несмотря на активный крестьянский труд — по ладоням видно, что староста не из лентяев.

— Премного благодарны, Ваше Сиятельство, за Ваши труды. — заученно проговорил он. Ну, благодарности тут, положим, как выигрышных билетов в любой лотерее, а насчет меня пожелания включают дорогу дальнюю, да двери крепкие, но пока улыбаемся и машем, Ксения, улыбаемся и машем.

— Рада с Вами познакомиться. — вежливо кивнула и нежно улыбнулась. Не помогло.

— А Степан Михайлович Судаков — из Хреново. Заодно и Углец Вам представит. — этот помладше коллеги лет на пять, зато попухлее в области пояса. А так — точная копия.

— У вас матери в родстве состоят? — не смогла промолчать я.

— Нет. — отрезал старший и я догадалась, что местные семейные секреты мне поведать явно не захотят.

— Ну что ж. — я покосилась на своего спутника, который продолжал лихорадочно штудировать инструкции. — Послезавтра начинается перепись населения. Дело важное, государственное. Мы с Андреем Григорьевичем начнем с Вичуги, потом двинемся в Хреново, а после полудня приедем в Углец.

Мой спутник только кивнул. Мог бы и посерьезнее выглядеть — в век патриархата мое слово весит втрое легче его. Конечно, живи я тут подольше, выстроила бы всех в струночку, но пока надобно работать с тем, что есть.

Управляющий, сочтя свою миссию выполненной, хотел было покинуть поле боя, но я жестом остановила его и пригласила на стол, на котором призывно блестел штоф водки и пара бутылок вина. На них оставалась последняя надежда, и она сработала. Горничная еще дважды метнулась в погребок, и вот раскрасневшиеся старосты уже соглашаются за пару дней оповестить всех жителей быть дома и по возможности кратко и быстро отвечать на вопросы графини. Мужчины некоторое время перебрасываются взглядами, потом кивками вызывают друг друга на разговор, потом постепенно переходят к едва заметным тычкам. Опасаясь за графскую мебель, начинаю пристально смотреть на обоих, держа в памяти, что это не в глазах двоится от выпитого, а два взрослых мужика ведут себя хуже детей.

— А правды ли, что по этим спискам души в Страшный Суд сам Сатана пересчитывать будет? — это заговорил младший пират. Его алкоголь цеплял куда сильнее, и я лично заботилась, чтобы рюмка не пустела.

— М-м-мрак-к-коб-б-бесие к-к-к-как-к-кое! — не сдержался мой напарник. Вот молчал бы лучше.

Я улыбнулась во все лицо, пытаясь за оскалом скрыть панику — подобные слухи могут здорово попортить нам кровь.

— Нет, конечно, Святые Отцы лично благословили это начинание, так что это заради Господа все делается. — уверенно, словно сама при этом присутствовала, продекламировала на всю комнату.

— Ну коли благословение дадено… — протянули гости.

— Дадено-дадено. — кивала я и до синяков отдавливала ногу коллежскому регистратору, который все рвался разъяснить старостам достижения современной науки.

Старост удалось сплавить до обеда, на который экстренно пригласили местного священника. Поскольку этому лгать про массированное церковное благословление на самом высшем уровне бесполезно, я пожертвовала собой и отправилась к святому отцу ножками. Заодно и алкоголь выветрится. Деменков ворчал что-то под нос, спотыкаясь о сугробы, но я уже не напрягала уши расшифровкой претензий. Третьим в нашем тандеме оказался кучер, который помнил еще мое достопамятное путешествие с Евлогиным, и потому взирал на мальчика так, словно тому в гробу уже прогулы ставят.

Церковь Сергия Радонежского сияла медной крышей под скудным зимним солнцем и выглядела так, как показывают в фильмах о екатерининской эпохе, хотя и построили ее в царствование Николая Павловича. Меня лично особенно потрясли огромные полукруглые окна, словно в зимних садах. Шпиль над колокольней почти копировал Адмиралтейство, а однокупольный белоснежный храм в стиле позднего классицизма выглядел элегантно, словно не в глухой провинции построен, а чуть поодаль от Большой Охты. Окружающее храм кладбище само по себе намекало на это сходство.

— Отец Феофан! Какое счастье видеть Вас снова. — я настоятелем мы познакомились еще на похоронах Петеньки, да и с тех пор ежегодно встречались именно во время поминальных молебнов.

— Благословена будь, раба Божья! — по привычке перекрестил меня высокий и худой как жердь настоятель. Борода с моего прошлого визита окончательно утвердилась в белизне, а бледно-бледно серые глаза смотрели уже словно наполовину из лучшего мира. Сдал человек за два с половиной года так, как у нас за десять стареют. Управляющий Черкасов как-то вскользь проговорился, что за год четверых детей схоронил. Пусть и взрослые, но все же кровинушки.

— Как Вы? — вместо заготовленной речи взяла его за руку.

— Да Господним промыслом. — слабо улыбнулся старик. — Вот матушку схоронили в самый Сочельник.

— Соболезную. — что еще скажешь. — Я тоже в ноябре близкого человека потеряла.

Потеряла. Едва рассмотрела и сразу потеряла.

Мой собеседник кивнул и проводил к канунному столу. Там поставила по привычке самую большую свечу в память о Петеньке и еще одну за упокой души того, кого и любить-то по-настоящему стала после смерти. Петина свечка загорелась сразу, а тюхтяевская и из рук выпадала, и разгораться не хотела, так я и расплакалась прямо там, у икон, упав на колени. Священник молча подошел, подобрал свечу и послушная его воле она затеплилась желтым пульсирующим теплом.

— Плохо, когда душа беспокойна. — горестно произнес священнослужитель.

— Думаете, ему там плохо? — вскинулась я, протягивая руку к свече. Огонек моргнул и погас.

— Там всем хорошо. Это Вам тут неспокойно. — разложил Феофан по полочкам мою проблему и вновь зажег пламя. — Душу умершего отпускать надобно, а когда держишь слезами и горем своим — только мучаешь.

Лик Спасителя едва проступал сквозь сумерки и мои собственные слезы, но явно осуждал, вторя тону священника. Мало того, что я послужила причиной его смерти, так и по ту сторону покоя не даю.

— …И пошли ему Царствие Небесное и вечный покой. — произнесли мои губы совершенно отдельно от сознания.

— Вы же Петра Николаевича отпустили. В сердце память храните, но не держите. Вот и эту душу отпустить надобно. — продолжал звучать слегка срывающийся на фальцет голос.

Я отпущу. Обязательно. Не сегодня, наверное, но постараюсь. Помолилась, перекрестилась, встала.

— Отец Феофан, может, зайдете сегодня к нам в усадьбу? — боевой настрой разговора я утеряла и хотела сейчас только плакать. — Там обед хороший приготовят. Вам-то одному теперь, небось, недосуг с кастрюлями возиться?

— Отчего бы и не зайти. — пожал плечами священник.

* * *

Домой возвращаемся молча. Андрюшенька старательно отводит глаза от моих заиндевевших ресниц, но у крыльца подает руку и всячески пытается ухаживать. Не флиртует, но словно разглядев во мне что-то живое, попробовал подружиться.

— Благодарю. — я оперлась на его руку и мы догуляли до библиотеки.

Он помялся рядом.

— В-в-вы в-в-в-все еще ск-к-к-корб-б-бите по м-м-м-мужу? — произнес он, исследуя завитки на ножке моего кресла.

— По несостоявшемуся мужу. — уточнила я.

Он кивнул, но уходить не собрался.

— А Вас ко мне приставили не только присматривать, верно?

Покраснел.

— Ее С-с-сиятельство с-с-ссов-в-ветов-в-вала п-п-п-поч-ч-чаще об-б-бщаться…

Ее Сиятельство отличается садизмом, как я погляжу. А у меня от его физического недостатка уже мигрень начинается, и дабы мы оба живыми вернулись в Санкт-Петербург, что-то надо срочно менять.

Была у меня преподавательница истории экономики в Университете — дама с особо тяжелым характером, совершенно неуемным чувством юмора и полным отсутствием внутренних барьеров, способная увлекательно и без смущения рассказывать о самых омерзительных и непристойных страницах становления крупнейших финансовых и геополитических структур, парировать любые наши шуточки и заставлять чувствовать себя полной безмозглостью, неспособной ориентироваться в собственных лекциях. Вот она однажды продемонстрировала нам всем маленькое чудо, на которое мало кто рассчитывал: в разгар экзамена, на котором уже половина потока сама убедилась в собственной бездарности, а редкие счастливчики ощущали себя выжившими после Хиросимы, на помост вышла моя однокурсница, которую без крайней необходимости не спрашивал никто и ни о чем вообще: на фоне ее заикания у Андрюши просто оперная мелодика. Наша гарпия внимательно слушала попытки несчастной что-то до нее донести, кивала, потом полезла в сумку, достала шариковую ручку, вложила в трепещущие руки и приказала «Разбирайте». Мы изумленно наблюдали, как наша заика совершенно чисто рассказывает билет, не выпуская их рук кусочки пластика. Гарпия удовлетворенно наблюдала, но ошибки, к сожалению, учитывала. Прочие преподаватели не пытались заниматься психотерапией, поэтому Динка очень редко практиковала удобоваримую речь.

Воспоминание об этой истории вдруг резко переместило меня в пространстве и времени. Запах мела, спертый воздух, скрипящие деревянные стулья, ободранная доска — мир, который уже настолько чужд, что и поверить невозможно, что эта девочка в рваных джинсах, съемном (но об том только я знаю) пирсинге в самых невообразимых местах и майке с нецензурной надписью — я. Та точно не хоронила себя рядом с любимым, потому что не любила, зато предприимчива была не в меру. Может пора бы кое-что воскресить от той Ксении, а, милая моя?

— Андрей Григорьевич, будьте добры, помогите мне с этим браслетом. — я рассыпала на стол бусины фиолетового жемчуга. — Соберите на нить, пожалуйста.

Полагаю, что графиня Ольга была очень доходчива в аргументации, так что коллежский регистратор без тени сомнения приступил к делу.

— Как полагаете, Андрей Григорьевич, сможете в наш самый ответственный день проснуться в три часа?

— Ночи? — он даже оторвался от работы.

Я хищно улыбнулась. Да, Евгения Николаевна, не зря мы Вас считали самой нетипичной преподавательницей, если предмет Ваш я запомнила с пятого на двадцать второе, а вот сопутствующая информация мало того что отложилась, да еще и настолько пригодилась.

— Мне, возможно, вообще не стоит ложиться. Завтра после обеда заснете, а к выезду я Вас сама разбужу.

— Да это как-то… — он смущенно вернулся к своим жемчужинам. — Неудобно.

— Все в порядке. Точно так же, как и Ваша дикция. — и оставила его разбираться в несовершенных открытиях в области логопедии.

За обедом с отцом Феофаном мальчик только задумчиво молчал.

— Батюшка, мы с Андреем Григорьевичем помогаем в переписи населения. — распиналась я. — вот послезавтра и приступим.

Судя по выражению лица, он не очень рад такой общественной работе и еще меньше понимает, какое это все к нему имеет отношение. Да самое непосредственное, родной, только ты пока этого не знаешь.

— По крестьянским избам пойдем. Народ же в основном не очень грамотный — вот и поможем бумаги заполнять.

Священник расслабился — роль писаря в его системе координат для скучающей городской бездельницы еще не разрушала картину мироздания.

— Утром мы беседовали с обоими старостами, местным, углецким и хреновским. Так вот те проговорились, будто бы у крестьян бытуют самые невообразимые слухи о целях и задачах переписи. Некоторые их вообще промыслом Люциферовым почитают, только подумайте! За эти дни мы точно не успеем провести разъяснительную беседу, но вот если бы нас сопровождал представитель церкви… — я заискивающе уставилась в суровый лик. Ведь ему тоже скучно здесь.

— Отчего же не сопроводить. — он помедлил перед ответом ровно столько, сколько потребовалось на церемонное поглощение чашки чая. — Так надолго Вы собрались в народец-то сходить?

— Там совсем чуть-чуть. Двести дворов. — я постаралась, чтобы это звучало не так страшно — потому что все мои планы упирались в то, что суток нам катастрофически не хватит.

— Раненько начинать придется. — усмехнулся наш гость в бороду.

Раз шутит, то поддержит. А втроем мы горы свернем.

— Мы с пяти утра начнем и покуда всех не обойдем — не вернемся.

Он придирчиво осмотрел мою команду.

— Непросто это, Ксения Александровна. — с сомнением рассматривал кружевные воланы на юбке.

Да я помню, когда по трое суток в офисе на стульях спала, мотаясь днем по объектам и аврально сдавая проекты ночью. И у нас это не считалось подвигом, а скорее косяком — ибо наш вождь небезосновательно полагал, что такие авралы первопричиной имеют некоторое раздолбайство на старте проекта, когда «времени еще вагон», «гляди чо запилили в инстаграмме», «айда в кофейню» занимают большую часть дня.

— Надо постараться. Крестьянину по весне ради урожая тоже потрудиться приходится. — назидательно свернула я беседу.

Следующий день мы посвятили отдыху перед грядущим трудом. Деменкова охватывала паника, которая потихоньку тонкими щупальцами распространилась и на меня.

Вроде бы полушуточное времяпрепровождение — ну что такое опрос толпы народа за один всего день? — начало приобретать черты эпического провала. А что если мы не успеем, а что если что-то пойдет не так, а если нас элементарно погонят? Как графу сообщать о том, что я запорола все? Страх совершенно детский, но куда ж деваться-то?

Еще раз проверила содержимое новенькой кожаной папки, куда сложила десяток заточенных карандашей, несколько перьев, пару чернильниц-непроливаек. Вроде бы все правильно. Устя в очередной раз продемонстрировала мой наряд — строгое серое платье с элегантной светлой мантильей, казавшейся весьма теплой в Санкт-Петербурге, но вызывавшей некоторые опасения на открытом воздухе, который оказался более чем морозным. Помнится, прошлой зимой тоже мерзла.

Наконец-то решила перестать плодить страхи и попробовать поспать. Среди дня это не очень привычно, но кто знает, как и когда получится в следующий раз. И вот, поворочавшись вдоволь, я все же засыпаю, ровно настолько, чтобы взбеситься от тихого царапания у двери. И простор для догадок мизерный.

* * *

Все эти два аршина и девять вершков мялись у моего косяка.

— Ксения Александровна, я так Вам признателен за то, что Вы для меня сделали. — он краснел, бледнел и терялся всячески. Пряча взгляд от ночной сорочки, которая пусть и выглядит монашеским одеянием, но все же явно более фривольна, чем мои обычные наряды, он ломал пальцы и дрожал голосом.

Нет, ну на что он в самом деле рассчитывает?

— Будем считать, что не мне, а тому, кто научил меня этому фокусу. — До ее рождения чуть больше восьми десятилетий осталось, так что можно начинать благодарить.

— Но я должен… хочу… — все еще рожал свою мысль этот ребенок.

Вот интересно, Ольга решила, что он меня скомпрометирует до крайности — хотя нелепо этого ожидать глядя на действующих лиц, или все же рассчитывала на внезапную страсть в гулкой пустоте зимней усадьбы? Если по себе мерила, то весело будет графу в старости — не зря он уже сейчас всю эту свору паразитирующей родни потихоньку от дома отваживает. Но это в целом дело не мое, да и покуда весьма неактуальное. Актуально лишь то, что мешает мне закрыть дверь.

— А я вот спать хочу, если что. — напомнила я о наших дальнейших планах.

— Извините. — он чуть отступил, чтобы вновь начать пожирать меня взглядом.

Ой, проку мне от тебя в этом походе по скользкой тропе народного просвещения будет чуть. Поэтому можно и похулиганить на сон грядущий. Сделала шаг поближе к жертве, встав так, что почти касалась его грудью.

— Ольга Александровна научила или сам пришел? — бархатным голосом спросила я у мальца, держа за подбородок.

— С-с-а-сам. — проблеял тот.

— И хоть знаешь, зачем к взрослым женщинам по ночам ходят? — я напрочь игнорировала тот факт, что за окном еще не опустились даже зимние сумерки, а режим сна у нас превратился в решето.

— М-м-м.

Правильно, иногда лучше молчать, чем говорить. Особенно когда жуткая совершенно женщина, полуодетая стоит перед тобой. Словно ныряя в озеро с ледяной водой, он задержал дыхание и неловко впился в мои губы, ладонями для верности придерживая бедовую черепушку. Это мой первый поцелуй после… В общем давненько уже, но стало как-то тошно. Можно дать пощечину, можно заорать, укусить в конце-то концов, а можно и иначе поступить.

Я приоткрыла рот, впуская его внутрь себя и движением губ и языка направила так, как сама хотела, выпивая до дна и этот поцелуй, и всего этого несчастного запутавшегося малыша. Несколько секунд спустя он смотрел на меня мутным взглядом, не понимая, что же происходит.

— Вот так оно и бывает, ребенок. Когда дорастешь до этого — выбери себе девочку из хорошей семьи и повтори то, что я только что показала.

Он только кивнул.

— А пока спать иди.

Развернулась на босых пятках и пошлепала к кровати. Сон совершенно сбился и теперь особенно сильно захотелось ощутить совсем другие губы и руки. И стыдно перед мальчиком за свою шалость, и тошно перед другим за это все. Пожалуй, круиз по чужим постелям стоит не просто отложить, а вовсе вычеркнуть из планов на год.

Устя разбудила меня в три и помогла одеться. Ксения Александровна, и что же Вам дома-то не сиделось? Уж ладно ты сама, а детей-то во что втравила?

Второе дите не поднимало глаз.

— Позавтракали, Андрей Григорьевич?

Только головой помотал.

— Зря. Пусть горячее подадут. У нас большой день сегодня.

Он послушно следовал всем указаниям, но робел теперь пуще прежнего. По пути в сказочную деревеньку я наклонилась так, чтобы уж наверняка попасть в поле его зрения.

— Андрей Григорьевич, у Вас нет оснований искать пятый угол при встрече со мной. Мы разобрались со всеми недоразумениями и теперь вполне сможем работать вместе.

Тот только коротко кивнул и сжался еще сильнее.

— Вы всерьез хотели добиться от меня взаимности? — улыбнулась ему я.

Отрицательно помотал головой.

— Тогда зачем себя насиловать? — стало совсем смешно.

Таких у меня тут еще не было. На спор, по идее, благотворительности и страсти — эти случались. Но вот чтобы поперек собственного желания — пока Господь миловал.

— Я… об-б-бещал. — едва слышно сообщил мой спутник своим валенкам.

И я понимаю кому. Вернусь — припомню. Даже ругаться не стану, просто подходящего момента дождусь и припомню.

— Давайте обнимемся и останемся друзьями. — я приветливо, насколько это позволяла ширина возка, распахнула руки и возложила их на плечи остолбеневшего спутника. В щеку чмокнула, конечно, зря, но уж до того забавно смотреть на его пунцовение, что устоять нереально.

Дальше он порой искоса посматривал на меня, но попыток пересечь границы более не предпринимал, так что я выдохнула и начала воспринимать его как Демьяна или Фрола. Захватили отца Феофана и отправились навстречу народу, который так восхищает нашего нового императора. Хоть сравню впечатления, а то речи Государя читала — словно сказочные персонажи у него в подданных были аккурат до семнадцатого года, когда их разом подменили злые силы.

* * *

Семен Лукич лично встречал нас у околицы и пожертвовал собой и своими близкими, как рекламным проектом.

В огромной, по северному широкой избе, состоящей из двух срубов, обложенных кирпичом, навстречу нам высыпали несметные полчища детей, кошек, кур, женщин и подростков.

Ксюха, это только первый дом.

— Итак, изба у Вас, Семен Лукич, из камня, крыта железом, верно?

— Истинно так, Ваше Сиятельство. — степенно, но с некоторым смущением произнес хозяин. Мы уже выяснили, что пусть грамоте староста и обучен, но в письме весьма нескор, так что для сохранения самоуважения он потом за мной все «проверит».

— А живут здесь все? — я обозрела все ширящиеся народные массы: из сеней заглядывали соседи, да и своих только прибывало.

— Нет, это так, поглазеть пришли. — Он шикнул и народ притих.

— Тогда начнем с Вас. — я грациозно пристроила папочку на коленке и принялась конспектировать.

— Возраст у Вас какой? — уставилась на сложную работу мысли. Ну да, эти цифры запомнить нелегко.

— Да уж тридцать семь стукнуло.

Да ладно? Он же выглядит как ровесник Тюхтяеву, если не старше.

— К какому сословию относитесь?

— Крестьянствуем мы. — гордо ответствовал староста.

— Родились здесь?

— Туточки.

— Приписан тут же?

— Истинно так.

— Обыкновенно проживаете здесь?

— А то где же?

— Вероисповедание?

— Православные мы! — он даже ногой топнул.

— Родной язык русский?

— А как же.

Насчет грамотности мы уже условились.

— Ремесло Ваше?

— Земледельствуем.

— А побочное есть?

— Раньше в отход ходил, а теперь как сход старостой выбрал — бросил. Теперича мануфактуру держу небольшую.

То есть почти что пенсия.

— А супруга Ваша?

Он кивнул в сторону старой женщины, прям вот очень старой, со сморщенным в кулачок размером лицом.

— Как Вас величать, голубушка? — обратилась я, но та только нырнула за печь.

— Анною. — ответил глава семьи.

— А по отчеству?

— Ивановна она.

— Возраст?

— Да старая уже, почитай на два года меня старше будет.

Не удержалась, посмотрела на дряхлую тридцатидевятилетнюю старуху. Как хорошо, что та яма была рядом с Фролушкиной лавкой. Переглянулась с Андрюшей — тот тоже немного озадаченно наблюдал за нашим контингентом. Если бы на даче провалилась, то наилучший исход — превратиться к жалкое подобие этого кошмара.

Само собой, неграмотна, местная, ни разу за пределы околицы не выбиралась.

— Дети?

Мне выстроили целую толпу: сыновья двадцати трех, двадцати одного, двадцати, тринадцати, двенадцати, девяти, шести лет, и дочери четырнадцати, одиннадцати, семи и четырехлетнего возраста. Она вообще помнит, когда не была беременна? И кто-то еще говорил о том, что это дворянки изнашивали свой организм постоянными родами, а крестьянки защищались лактационным бесплодием. Так себе защита получается.

Сыновей староста отдавал в школу, а девочкам грамота ни к чему.

— Пятерых уже замуж выдали. — гордо произнес многодетный отец.

Трое старших сыновей уже также были женаты и вместе с женами и детьми жили тут же. Изба мигом перестала казаться просторной.

Но переписали и этих.

— Кто-то еще проживает с Вами?

— Отец мой, Лука Мефодьевич. — вон он на печке дремлет.

— Годов ему?

— Да старый совсем, шестьдесят уж почитай стукнуло.

Тем мощам, которые удалось рассмотреть при свете керосиновой лампы, я б и сто шестьдесят дала. Что-то свежий воздух и экологически чистые продукты пока никого тут не омолодили.

— Семейное положение у него?

— Да уж почитай дет десять вдовствует. — домочадцы с облегчением кивали. Любили тут свекровушку, прямо горячо и пламенно.

Православный, местный, неграмотный. Живет при сыне. Тоже себе официальный статус.

Итого при одной избе старосты насчитывалось 14 мужчин и 12 женщин. Двадцать шесть душ — и это только первый дом. Вряд ли мы вернемся в усадьбу раньше воскресенья. Мы вышли, выдохнули и я поймала себя на том, что опираюсь на своего несостоявшегося любовника.

— Я бы так не смогла. — прошептала ему на ухо.

— Я т-т-тоже. — негромко согласился он.

Дождались старосту и священника и рванули вдоль улицы.

И пошло дело куда бодрее.

— Имя? Семейное положение? Отношение к главе хозяйства? — Пол расставляли сами. — Возраст? Сословие или состояние? Вероисповедание? Место рождения? Место приписки? Место постоянного жительства? Родной язык? Грамотность? Занятие?

Физические недостатки определяли навскидку, лишь изредка уточняя детали. Калечно-увечных детей было немного, разве что совсем младенцы — естественный отбор суров, а с теми, из кого работник не вырастет, в деревне не церемонятся. В паре домов догнивали лежачие старики и старухи, но пропаганду гигиены я отложила на будущий визит, только приказав спутнику отмечать семьи, которым необходим визит врача.

Когда тусклое зимнее солнышко подобралось к зениту, до середины села мы едва добрались. Дурные предчувствия о сорванных сроках как-то неприятно оживились.

— Андрюшенька, я считаю, что 28 января у нас закончится только когда мы в дом вернемся, верно? — громко озвучила я свой рецепт растяжения пространства и времени.

— Конечно, Ксения Александровна. — неуверенно улыбнулся мальчик.

Староста настоятельно приглашал на обед, но туда мы отправили отца Феофана, которого уже начала утомлять роль свадебного генерала. Он, конечно, успевал и благословлять детей, наскоро освящать пищу, но следовало оберегать нашего самого старшего товарища.

Вскоре больше половины ответов можно было уже расставить самостоятельно: информацию про избы писали сами, вероисповедание, место постоянного жительства, приписки и рождения более чем часто совпадали, родной язык и сословие так же не блистали разнообразием.

После полусотни дворов я уже на пороге могла рассказать о семье больше, чем они мне сами могли поведать. Те из мужиков, в чьих глазах бывало поменьше обреченности — или занимались отхожим промыслом, или имели за плечами армейскую службу. Да и то, что Вичуга по сути была богатым торгово-мануфактурным селом, накладывал благостный отпечаток. Женщины же почитай все вызывали состояние липкого ужаса — со следами побоев, как свежих синяков, так и заживших шрамов, выбитых зубов и разбитых скул, к двадцати уже утерявшие всякую привлекательность, безвольными или наоборот, шумно-скандальными привидениями сидели по домам. И дочери их были обречены на такую же долю.

Вдовам было еще хуже — без мужика жить хорошо в городе, да и то, если доход имеешь. В деревне же это крест на благополучии, покосившийся дом, урезанный до минимума надел земли, абсолютная беззащитность перед любым внешним произволом. Работу на фабриках давали из милости, и так же этой милости могли лишить. В любую секунду. Вдовы встречали нашу делегацию обреченно, словно готовые ко всему. Предложи им Андрюша совместный досуг — ни одна бы не возразила, а некоторые и так на него с практическим интересом поглядывали.

Я же разницу во внешности двадцатипятилетней и сорокалетней вдов не нашла. Коли нет взрослого сына — то хоть в петлю лезь.

Вдова, 19 лет. Двое детей своих и восемь от мужа остались. Год вдовеет, но старшие уже помогают, правда и строят ее на правах главы семьи. И не факт, что только словами.

26 лет, пятеро детей. Эта живет со свёкрами, причем не факт, что ей легче, чем остальным.

Сорок лет — а я бы и семьдесят постеснялась дать. Шестеро детей, старшему тринадцать. Остальные семеро умерли в холеру. Да и эти выглядят так, что от врача бы не отказались. Работает поденно, землю обрабатывать не может, оттого надел отобрали.

И были еще, еще, еще.

Вдовец с девятью детьми в возрасте от трех до восемнадцати лет женился на шестнадцатилетней и та уже ходит с огромным животом, обихаживая всех.

Погорельцы. Живут в чужом коровнике их милости. Кормилец обгорел сильно и явно на ладан дышит. Отец Феофан его заодно и соборовал. Четверо детей, и это трое сгорели еще. Будущей вдове двадцать девять.

Кое-где отношения в семьях бывали еще более причудливыми — в паре семей кто их женщин приходился главе семьи женой, а кто снохой, затруднялись определить даже собственно вопрошаемые. Да и принадлежность детей тоже порой вызывала ожесточенные споры, переходящие в драку. Этих урезонивал священник или староста, после чего все шумно каялись и обещали далее не грешить. Ага, в одной горнице несколько семейных пар со всеми интимными подробностями — не согрешат, само собой.

— Семен Лукич, я, конечно, напишу без подробностей, но это ж подсудное дело. — бормотала я старосте в сенях очередного веселого дома.

Коллежский регистратор выдавал годовую норму смущения и ужаса.

— Грешно живут, это верно. — поглаживал староста бороду. — Да эти почитай сроду так. Нет чтобы с одной женой жить — завсегда снохачествуют. И что стыди их, что не стыди!

Начинало смеркаться, когда нам удалось покинуть гостеприимных сельчан, надаривших нам и пирогов, и ягод, и прочей снеди. За плечами у нас остались тысяча тридцать девять человек.

— Уж не побрезгуйте. — выносили нам кульки почти из каждого дома. Поначалу я отказывалась, потом махнула рукой и «забывала» часть гостинцев в сиротствующих избах. Андрюша раскусил меня на четвертом адресе и быстро сообразив, что к чему, уже сам перегружал добро, пока я расспрашивала жителей.

Хреново оббежали быстрее — 64 жителя, 18 мужчин, 46 женщин. Восемь дворов. Запомнилась моя ровесница, овдовевшая тридцатилетняя женщина с восемью дочерями. Лишились кормильца по осени и эту зиму еще протянут, а по весне пойдут побираться. И гнетущая безысходность, которая в Вичуге еще разбавлялась полугородской работой на фабриках и мануфактурах, а тут, в заметенной снегом деревушке, прожигала ледяным пламенем.

— Андрюшенька. — мой спутник стал уже таким же привычным и удобным как писчие принадлежности, которые я ему препоручила. Вдруг подумалось, что удобно было бы иметь такого мальчика на побегушках, когда соберусь с духом заняться бизнесом. Да и на контрасте с этой безысходностью, просто надирало сделать что-то хорошее.

— Да, В-в-ваше С-с-сиятельство. — все же при деле он меньше заикается, что не может не радовать.

— А Вам очень нравится служба в Министерстве? — мы тряслись в возке, придерживая дремлющего священнослужителя. Оставался последний рывок.

— Хорошее место. — сдержанно отозвался мой юный друг.

— Ну, с этим, конечно, не поспоришь. А оклад у Вас большой?

— Сорок три рубля. — гордо отрапортовал ребенок. За каморку свою платит где-то 25–30, еще, небось, и матери помогает, так что ест не каждый день.

Да, жила я раз на сорок один рубль в месяц — до сих пор как вспомню, так вздрогну. И Ольга планировала ему подсунуть жену, которая столько на чулки тратит?

— За пятьдесят я могу нанять Вас личным секретарем. С осени, например.

Он замолчал.

— Мне нужен будет человек, ведущий деловую переписку и учет бумаг.

Ну и помыкать тобой мне понравилось, да.

— Личным секретарем? — тихо переспросил он.

С расширенным кругом обязанностей, хотелось съязвить, но заглянув в щенячьи глаза шутку я проглотила.

— Поработаете, присмотритесь к столице. Возможно, государственная служба не единственное место для самореализации. И жилье у меня есть.

Он задумался. В этом мальчике я видела куда меньше честолюбия, чем было у Пети, а в бизнесе мне бы не помешал такой ассистент.

В Углец въехали потемну. Возможно и стоило начать с этого курмыша в начале, чтобы в соседние деревни попасть тоже засветло, но задним умом мы все крепки.

Староста наш, меньшой пират, сопровождал посланцев из большого мира с куда меньшим энтузиазмом, нежели два дня назад. И пусть полсела смотрела, как картинно благословляет нас отец Феофан, что в Хреново, что здесь, настороженность сопровождала нас на каждом шагу. Деревенька еще меньше второй. Шесть дворов.

— А отчего Вы, Степан Михайлович, так беспокоитесь? — я сфокусировалась на старосте, который разве что копытами не сучил.

— Да здесь народец такой… — он озирался, чуствуя себя явно не в своей тарелке.

А что, народ он везде одинаковый. Можно о советской власти много плохого говорить, но мало-мальское образование они давали всем в кратчайшие сроки. Даже прабабка моя ходила в школу грамотности после своих детей. Читала потом много и очень интересовалась всем происходящим вокруг. А тут апофеоз мракобесия.

В первой же избе нас встретила форс-мажорная ситуация — покуда нас сюда черти несли, одна из жительниц начала рожать, и процесс пошел явно не очень успешно. Младенец родился мертвым, а сама роженица, судя по быстро расплывающемуся под лавкой алому пятну готовилась присоединиться к ребенку. На моих глазах сиротели шестеро детей, жавшихся к бабке. Мужчины в семье стремительно напивались, поминая некрещеного и отпуская новопреставившуюся. Отец Феофан остался в избе, а мы с Андрюшей быстренько решили обойти остальные дома.

Еще один дом, девятнадцать человек, три поколения, и опять не разберешь, кто кому брат, а кому — сын.

Для разнообразии приятная семья, где все не то, чтобы любят друг друга, но живут справно и мирно. Старики, двое их наследников с семьями, семеро детей, от двух братьев.

Вдовья хатка. Двое большеглазых детей и изможденная женщина. Андрей уже не спрашивая отправился в возок.

— Как зовут Вас, голубушка?

— Матреной. — безэмоционально отвечала вдова.

— А по батюшке?

— Тимофеевна. — еще тише. — Чухова.

— Полных лет сколько?

— Двадцать семь.

— Местная?

— Знамо дело.

— Занятие какое имеете?

— Поденно работаю летом. Да и еще кто милостью своей что подаст.

Судя по дому, милостью своей чаще всего блещут мужчины. И вряд ли холостые, разве что в последнем дому кто найдется.

Дети — восемь и пять. А вдовеет седьмой год. О чем-то это должно говорить. И кого-то младший мальчик мне напоминает. За день я насмотрелась на несколько сотен малышей, но похожего видела совсем недавно. Сейчас у Андрюши уточню — этот точно помнит. Вообще, наблюдательный парнишка, нам с Фролом точно пригодится. Оно, конечно, дворянской чести ущерб, но этому деньги надо зарабатывать. Сообразит.

Мы уже все выяснили, но мой напарник все не возвращался. Хозяйка дома уже начала коситься с недоумением. Я не торопясь собрала бумаги, сложила в папку, прислушиваясь к звукам снаружи. Ничего. Пожала плечами, оделась и вышла. Точнее попыталась — дверь горницы открылась легко, а вот с той, что из сеней вела наружу, пришлось повозиться. Вроде бы все в хозяйстве госпожи Чуховой отличалось справностью, а тут такая незадача. Я вздохнула и резким рывком сдвинула тяжелое полотно, и тут же упала, потеряв равновесие. Дверь до конца не распахивалась, оказавшись заклиненной торчащей из полотна палкой. Зато у нас гости — прямо перед моими глазами стоял раскачивающийся бородатый мужик, в распахнутом на груди тулупе.

— Архипушка! Ты чего ж на ночь глядя? — тихо произнесли за моей спиной.

Сковородников, Архип Петрович. Свежеиспеченнй вдовец. И ребенок младший у моей хозяйки — копия его мальчишек.

— Списала? — проревел он. — одну мою бабу списала, таперича хоронить нады. И другу хошь?

Попытался вырвать торчащую из двери палку, оказавшуюся вилами, но не устоял и так же как и я рухнул в снег. Я медленно перевела взгляд направо и долго не могла понять, что же оказалось между зубцами вил и тяжелой дубовой пластиной.

Прямо над моими юбками, видимое даже в темноте на белом-то снегу тянулось красное пятно. Крупные капли стекали по ручке и звучно падали на снег. Кап-кап-кап.

Наколотый вилами, словно большое насекомое, мальчик наполовину прикрыл закатившиеся глаза. Сквозь зубы вытекали струйки крови прямо на тонкую шинель, тонкие пальцы застыли на черенке. На заячьи крики Матрены сбежался народ, мужики вязали убийцу, громко матерился староста, качая головой, отец Феофан начал молитву, а я все не решалась дотронуться до него.

 

3

Станция, другая, третья. Люди на перроне прощаются, плачут, встречают родных и любимых, обнимаются, снова плачут. Жизнь теплым маревом окутывает их, а они даже не понимают, каково это — жить, не неся смерть на кончиках пальцев.

— Ксения Александровна, поешьте… — Устя пододвинула ко мне дымщуюся тарелку, а я все еще видела то крыльцо с вилами и кровавым ручейком на черенке.

Когда я сражалась с дверью, мой партнер был уже обречен, как сообщил приехавший к утру земский врач. Тот тоже промышлял переписью и очень сочувствовал всему случившемуся, даже перекрестился несколько раз, рассматривая эту кошмарную сцену. Уездный исправник, услышав мою фамилию и титул побледнел не хуже Деменкова, и готовился к отъезду на перепись белых медведей, а прочие только в ужасе выслушали мое «Остался еще один дом». Я сама встала и, оставляя кровавые следы, двинулась к последней семье. Пожилая пара с двумя внуками лет 13–14 приняла меня душевно, посочувствовав страстям, которых я натерпелась и сообщив все, о чем я и без того догадывалась — и про адюльтер господина Сковородникова, и про его неумеренность в питии, да и много другой, не очень нужной мне информации. Я пригрелась у печи и не хотела выходить, но коллежский регистратор, который уже никогда не станет губернским секретарем, все еще свисал с двери вдовьего дома, и ему было очень-очень одиноко.

За убийство государственного чиновника при исполнении полагалась смертная казнь и мне было неважно, сдохнет этот человек на плахе или на каторге — это не курсистка Гершелева, за него народные массы не поднимутся. За пару дней я успела сдать бумаги земской статистической службе, где меня встретили как героиню, оформить бумаги на перевозку тела и отправить телеграмму свекру. Так и ехали теперь — мы с Устей в мягком вагоне, а Андрюша, этот неловкий мальчик — в багажном.

Конечно, сам товарищ министра на перрон не пришел, а лично меня встречать особенно-то теперь и некому, но люди в мундирах с благодарностью приняли от меня бумаги и увезли с собой гроб. По зрелому размышлению я решила на похоронах не появляться. С мальчиком попрощалась в похоронной конторе, коснулась губами белого лба. Лицо ему отмыли, и он почти напоминал спящего, только замерзшего. В момент смерти на лице застыло наивное недоумение — он тоже не ожидал такого конца. Это только мне нужно было понимать, куда приводит жизнь любого мужчину, который свяжется со мной. Ди Больо еще не умер, но в сознание не приходит почти с ноября, Петя пророс травой в Вичуге, Евлогин вот тоже неизвестно где схоронен, Тюхтяев на Большой Охте… Я словно метки ставлю по карте Российской Империи своими неудачливыми сердечными тайнами.

К чертям собачьим такие потрясения! Надо о будущем подумать и попробовать все же пережить грядущие катаклизмы. И всячески постараться свести к минимуму общение с добрыми пейзанами, которые с вилами наперевес.

Я умирать буду — не смогу стереть из памяти эту скудную толпу — все население деревеньки, молча и недоброжелательно косящееся на меня. Пустые глаза, безучастные лица, скованные позы. Выли на два голоса мать убийцы и его любовница. Подозреваю, что не притащи мы с собой священника и старосту, а скорее всего именно священника — нашли бы нас с Андрюшей заметенными снегом весной. И крестьянам была абсолютно безразлична я, мальчик этот — они оценивали лишь потенциальный урон для себя от следствия и вмешательства в их внутренние дела. Ведь теперь оба выводка убийцы осиротеют, вдовица точно не справится одна, да и в той семье деткам небо с овчинку будет. Но спасать здесь кого-то у меня категорически не лежала душа.

* * *

— Пусти… — лениво, словно и не особенно хочется. — Нет уж, теперь мой черед! — а этот еще полон сил, чтоб провалиться ему. Пыхтит, елозит по усеянным синяками от кулаков бедрам, время от времени шлепает по животу, плюется. — Ты смекаещь, наших баб он считать вздумал. Вот мы его и сочтем, чтоб впредь неповадно было.

— Проваливай… — это уже третий, который особливо крепко вцепился в грудь, до крови разбив уже губы и мгновенно наливаясь гневом от любой попытки сопротивления.

— Она, кажись, кончилась уже. — четвертый, тот, кого знала, кому доверяла, дернул за волосы, приподнимая голову над лавкой.

— Да что ей сделается? Баба ж… — второй стащил женщину с лавки и поставил на колени.

Господи, почто не пошлёшь милость свою, молилась она, давясь кровью и чем-то еще, горьким и едким.

***

Со всеми своими трагедиями я подзабросила чтение газет, а зря. «Санкт-Петербургские ведомости» сообщили об успешном испытании французской армией субмарины. Прилагались и фотографии чуда техники, которые мне категорически не понравились: уменьшенная копия подводных лодок Второй Мировой войны не оставляла сомнений — источник вдохновения инженера хорошо знаком с победами Де Голля. У меня даже ногти на ногах похолодели.

С чего я поверила в доктрину собственной уникальности? Если границы в это измерение подобны хорошему швейцарскому сыру и страдают пористостью, то лишь вопрос времени, когда мы пересечемся с другими путешественниками. Не все из них смогли бы найти себя в этом мире — он довольно суров к чужакам, но даже один из сотни способен натворить дел больших, чем я. Тем более, что обстановка к тому весьма располагает — кто откажется перекроить трагическое прошлое Родины по своему вкусу, зная, что это пройдет совершенно безнаказанно?

И теперь больше нельзя верить в стабильность будущего. Любая третьеразрядная страна в следующую секунду сможет обрести ядерный потенциал. Да среди родных берёзок вполне могут попасться прогрессивные революционеры и/или монархисты, тоже воодушевленные перспективами.

Первое рвануло предсказуемо: в одном из тихих немецких городков случилась ужасающая эпидемия, за пару часов выкосившая несколько тысяч человек. Конечно, наша разведка не дремала и вскоре засомневалась в бактериальной природе проблемы — в ночь перед мором случился небольшой взрыв на малоприметной фабрике — пожарных так и нашли возле своих повозок. Первые отравляющие вещества начали штамповать не очень удачно. Хочется верить, что автора там и привалило — ибо выживших, по слухам, не нашлось. Хотя вряд ли мой современник обошел бы вопрос о собственной безопасности.

* * *

Но нет худа без добра — военное ведомство засуетилось и графа пригласили на меркантильный разговор.

— У нас предлагают выкупить патент на противогазы за астрономическую сумму. — с восторгом сообщил родственник, улучив момент и затащив меня в библиотеку. Ольга опять наприглашала свору непонятных людей, и я только рада была передышке.

— Экономически целесообразнее брать по 95 копеек с каждого противогаза. — изрекла я, чем озадачила графа.

— Это почему же?

— Одномоментно нам смогут дать не такую уж значительную сумму. А при военных действиях с мобилизацией пусть четырех миллионов человек…. Да с закупкой с запасом…

— Ладно, мысль хорошая, а почему не рубль?

— Потому что скромнее надо быть. — кротко улыбнулась я. — И те же 5 копеек пожертвовать в фонд увечных солдат, например.

Забегая вперед скажу, что даже треть от вырученной суммы заставила меня перестать беспокоиться о завтрашнем дне и значительно повысила матримониальную привлекательность, что позволило Ольге Александровне закрепить на мне сигнальный маячок «Богатая невеста».

* * *

Голоса стихли, но она смогла пошевелиться далеко не сразу. Сквозь отекшие от слез и ударов веки смотрела как лоскуты темно-синего городского платья валялись по всей горнице, еще матушкой расшитая кичка, порванная напоказ, и залитая чьим-то семенем, торчит из-под лавки, из-под черепков парадного блюда. А ведь добрыми гостями в избу заходили.

По опухшим щекам грязными ручейками бежали слезы, да и сама она вся была грязной. Женщина подобрала подол нижней рубахи и оттерла следы. Оказалось невероятно важным собрать всю грязь, оставшуюся от пришельцев, отскрести разводы, запахи, саму память об этом ужасе.

* * *

Приятно, черт возьми, устанавливать собственные правила в доме. Теперь к завтраку мне подавали отглаженные газеты — как и графу. Если Мефодий и считал, что политика — не женского ума дело, то осмотрительно держал мнение при себе.

Мир вокруг меня продолжал ускорять движение к грядущим катастрофам, причем запалив фитили даже в тех местах, о которых я из школьного курса истории не припоминаю ничего подобного. Пока я переживала свое горе, задымилось в Греции.

Весь девятнадцатый век эта территория являла собой очаг войны за независимость. Помнится, эта война доконала лорда Байрона, который угрохал на спасение древней земли все сбережения. Раковая опухоль Османской империи еще в двадцатые годы была вынуждена отступить под лучевой терапией национально-освободительной войны, предоставив краю теплого моря, оливок и сыров сначала автономию в своем составе, а потом и полной независимости, правда не на всей территории: Крит, Самос, Фессалия и кое-что еще пока еще цепко удерживались недобрыми соседями.

Началась свистопляска с выборами королей. Удивительным образом в конкурсе «Выбери лучшего короля» поучаствовали все, кто ни попадя со всех уголков Европы. Перекрестное опыление благородных домов привело к наличию толпищ претендентов, но вначале короткую соломинку вытянул Оттон I из баварской династии Виттельсбахов. Грезя мечтой о великой империи, Оттон воспользовался всеобщей сумятицей во время Крымской войны и почти успел оккупировать Эпир и Фессалию, но тут подоспела турецкая группа поддержки с франко-британским акцентом. Попытка эллинов поддержать русских провалилась. Дальше все пошло веселее, как обычно и случается со странами, куда запустили щупальца англосаксы, так что в 1862 году буржуазная революция отправила Оттона в баварское изгнание, где он и скончался через пятилетку, до гробовой доски упоминая о том, что не отрекся от престола. Это бы упорство потом некоторым другим политическим деятелям!

Британцы же выдали грекам своего мальчика на трон — Георга I из династии Шлезвиг-Гольштейн-Сённерборг-Глюксбургов с приданным в виде Ионических островов. Егорушка обещался не поднимать восстаний против османов, надежно прикрывал интересы британцев в Средиземном море, и даже будучи женатым на Ольге Константиновне, родной внучке Николая I, не мог изменить ситуацию к лучшему.

Старший сын короля, Константин I женился на сестре кайзера Вильгельма Софии, что увязывало за одним обеденным столом лоббистов сразу нескольких противоборствующих европейских монстров. А я еще жаловалась на судьбу, когда мы с Петенькой в Вичугу первый раз приехали.

Бестолковое поведение Георга во время осады Плевны и лихорадочная активность аккурат после подписания русскими и турками мирного соглашения также не упрощали дело. Нерешительность русских войск в Турции и активность Англии заставили в конце концов отступить, так что вновь благоприятное окошко пропало зря. Но в обществе бурлило негодование — греки были уверены, что их обделили при дележе большого пирога, пусть и Фессалия получила свой бело-голубой флаг.

Политический покер на взрывоопасном средиземноморье продолжался. Европейские монархии временами играли в гуманизм и человеколюбие, призывая Османскую Империю соблюдать права христианских меньшинств, но те трактовали это весьма вольно. Уже в 1880-х наместником на Крите был крутой на расправу албанец-мусульманин, который изрядно урезал права местных жителей на самоопределение. В 1895 разгорелся конфликт между христианским губернатором Александром Каратеодори-пашой и военным комендантом острова, итогом которого закономерно стала резня христиан. Каратеодори был смещен с должности, но не из народной симпатии, поэтому вскоре Черный Федор возглавил мятежников, ушедших вглубь острова.

Подобный демарш никто не принимал всерьез — ну психанул мужик, бывает, до тех пор пока в апреле 1896 года повстанцы неожиданно не захватили крупный город Вамос, вынудив турецкое мирное население рассредоточиться по крупным крепостям. В конце мая, пока кое-кто оплакивал свой ходынский просчет, эскадры Великобритании, России, Франции и Германии нарисовались на рейде возле мятежной Кании. Адмиральский совет обещал защиту всем христианам, но турки решили немного секвестрировать остальных, дабы сделать мятежников посговорчивее, отбили Вамос и стерли с лица земли несколько деревень. Самозваное ОБСЕ не смогло игнорировать подобный финт, поэтому мировое сообщество надавило на Стамбул и потребовало протолкнуть некоторые реформы. Турки согласились и начали долгую-долгую бюрократическую работу, призванную замылить любой очаг здравомыслия. В ноябре 1896 года султан объявил критским мятежникам джихад. Все в рамках мирных соглашений, естественно.

21 января 1897 года была объявлена мобилизация греческого флота, 4 февраля турки расстреляли мирную демонстрацию в Кании и понеслось.

Греки, всячески поддерживая своих соплеменников, отправили эскадру к берегам Крита, которая пусть и быстро передислоцировалась, но кое-какое впечатление все же произвела. Зато в ночь на 15 февраля 1897 года на северном побережье Крита внезапно высадился греческий экспедиционный отряд полковника Вассоса из полутора тысяч человек при восьми орудиях. Вассос объявил о присоединении острова к Греческому королевству и начал наступление на Канию. Со стороны полуострова Акрокорити на Канию двинулись местные повстанцы.

Если бы не вмешательство внешних сил, результат этой эскапады многое бы изменил в раскладе, но в тот же день генерал-губернатор бежал на борт русского броненосца, а Канию взял объединенный десант международных сил.

Мятежный полковник был оттеснен вглубь острова, а оставшиеся мятежники продолжали осаду Кании под огнем союзных войск. Тем временем местное население быстро осознало, что все не так однозначно и пользуясь общим бардаком сократило долю мусульманского населения с одной трети до одной девятой. Не в последнюю очередь этому способствовали десятки сожжённых мусульманских деревень в центре острова, который условно контролировался армией Васоса.

Турки также не отличались толерантностью, и число погибших греков уверенно перевалило за полсотни тысяч. Мясорубка работала круглосуточно.

Налюбовавшись этим вволю, союзники 2 марта поставили ультиматум Греции: скорейший вывод войск, гарантии неприсоединения Крита, автономия острова в составе Турции, но ни одна из сторон не горела желанием соглашаться на подобное замораживание ситуации.

20 марта было объявлено об автономии Крита, но кто бы этому верил.

Европейские военные журналисты с упоением рассказывали и о подвигах своих эскадр, и о быте моряков, и о политических подвигах дипломатов, особенно французы жгли. Оттого более уникальным была репортажи с той стороны. И зарисовки мятежников: испачканные в пороховой пыли лица, белые рубахи с распахнутыми воротами, кресты на груди, потрепанные флаги. Мужественные, обреченные, но непокоренные. Соратник Вассоса любезно дал интервью российскому репортеру, порадовав того знанием русского языка. Ах, мама русская, это так трогательно.

«Нельзя победить того, кто не сдается. С нами Бог!»

Где-то я вот такое же интервью уже читала. Лет этак несколько назад, с экрана ноутбука.

— Хакас, черт возьми, Хакас! — я встряхнула газету, которую доселе держала в руках, но глаза точно не обманывали — этот профиль я запомнила еще по телесводкам с одной неожиданной, но изрядно затянувшейся войны. Молчаливый комбриг с чуть раскосыми от сибирских предков глазами и феноменальной выдержкой покорял сердца дам от 14 лет и до гробовой доски и вызывал стойкую идиосинкразию у противника. Конечно, комбаты той войны были куда известнее, остроумнее и популярнее, и просмотров у их роликов было за сотни тысяч, но этот в душу западал — не рисовался, молча сопровождал колонны беженцев и детей, мягко, но непреклонно заворачивал излишне оптимистичных журналистов, посмеивался над попытками вывести его на откровенность. Насколько я помню, даже на момент моего второго «отъезда» он был жив и практически здоров, и уж на Крите ему точно оказаться было не с руки, но факт остается фактом.

Некоторая пассинарность этого человека и его способность уверенно организовать вокруг себя крепкую команду вызывала у меня желание свести более близкое знакомство. Не очень порадует меня его участие в революции — парень точно справится, но кого приведет с собой? Да и что греха таить, интересно было, что там новенького.

К ужину я уже морально была готова ехать в Ретимно. Но XIX век — это не время для милитари-туризма, так что просто заглянуть на огонек не получится. Я разослала приглашения на суаре как горным инженерам, так и некоторым дамам, чьи любовные связи с военными не являлись особой тайной.

Это была моя первая вечеринка после… В общем, первая в выдыхающемся уже сезоне, так что пришлось придумать развлечение, ради которого получилось бы набрать нужный набор гостей, а в голову шли только литературные фанты. И ладно. Пара ящиков шампанского сделала и эту вечеринку очень миленькой.

Большую помощь, как я и подозревала, мне оказали дамы, проболтавшиеся о готовящемся отбытии в полыхающее Средиземноморье двух госпиталей. Под Высочайшем патронажем. Насколько я помню, греческий король женат на тетке Государя, так что могли бы и посолиднее сувенир отправить, но госпиталь — тоже неплох для моего замысла.

* * *

Муж бродил по дому серо-зеленой тенью, не только не прикасаясь к ней, но даже не дотрагиваясь до одних и тех же предметов с женой. Не попрекал, но лучше бы бил, как у других заведено. Все они, ученые, такие.

— Не держи на меня-то зла… — раз она повалилась ему в ноги. — В чем я виновна?

А он обошел кругом и ушел из горницы. Как был, в одной холщовой рубахе. И лишь когда не вернулся с приходом темноты, сообразила, что некуда ему было в холода-то в одно рубахе идти… Да и на снегу вокруг дома следов не было, лишь собака протяжно и безнадежно выла в затянутое тучами небо.

 

4

В начале всей эпопеи навестила могилу своего любимого.

— Привет!

Холмик еще присыпан снежной крупой, смерзшейся серо-белой коростой. Я опускаюсь на колени и устраиваю букетик сухоцветов посередине. Красивые, мне очень понравились, почти как в его гербариях. Перебираю хрупкие лепестки и острые колючки пальцами.

— Я, мой дорогой, уеду. Очень далеко и на неопределенный срок. Ты тогда со мной так же прощался, помнишь? Только вернулся грузом 300 через несколько дней на мой порог, а у меня такого шанса не будет. Но я попрошу графа, чтобы если что, меня к тебе подхоронили. — хоть по ту сторону окажемся вместе. — Нельзя будет официально — Фрол решит вопрос сам.

Подул мокрый ветер, и я зябко поежилась.

- Сердишься? Но мне туда очень надо. Я не могу больше бороться в одиночку.

* * *

— Даже не думай. — грохотал граф, а я осторожно глотала чай. — Тебе Вичуги мало показалось?

Нет, родными березками я тогда наелась надолго.

— Благотворительный прием для страдающих православных Крита — отличная идея. — твердила я одно и то же.

Действительно, правильно поданная мысль о том, что турки безнаказанно вырезают христиан, а греки на Крите исповедуют православие, обязана найти живой отклик в женских сердцах.

— Приемом Ольга Александровна займется с удовольствием, ты поможешь, деньги пожертвуем, но сама останешься дома.

Конечно-конечно.

* * *

Благотворительный прием мы с Ольгой отработали на 110 %. Она описывала страдания матерей и деток, я живописала трагедию православия в целом для мужчин, пригласили даже духовника Татищевых, с которым я доселе практически не пересекалась, за исключением моего ранения, но тут мы смерили друг друга неприязненными взглядами и молча решили сотрудничать. Получилось прекрасно — у нас случилась хорошая пресса, нескончаемый поток дам-благотворительниц и почти сорок тысяч собранных денег, которые мы с помпой пожертвовали фонду Ее Величества Марии Федоровны. Я извернулась и жертвовала лично, так что даже смогла передать записку Ее Величеству. Добрейшей души женщина, не отказала. И невестка ее, Их Высочество Елизавета Федоровна, также откликнулась на мою просьбу, соблаговолив лично написать коротенькую записку с пожеланием терпения, сил и благополучия в моем путешествии. Этой-то запиской я и размахивала перед графом.

— Как ты успела все это провернуть? — он аж пятнами покрылся.

* * *

Когда я впервые поехала в Грецию, мне было около двадцати, и я страстно мечтала увидеть сразу и море, и всяческие руины. Получилось с переменным успехом — на нашем острове исторические события не случились, а экскурсии отменились в связи со стабильно штормовой погодой. Вот на волнующееся Эгейское море я налюбовалась тогда на три жизни вперед. Несколько групп засели в отеле, осваивая all-inclusive и тесный бассейн. Осточертели друг другу до крайности. Лишь за пару дней до отъезда мы любовались омерзительно голубым небом и штилем. Так и уезжали — сердитые, незагорелые и ненакупавшиеся. С тех пор Грецию из турменю я вычеркивала сразу.

Совсем не так путешествовала одна маленькая графиня. В темно-синем дорожном костюме и миниатюрной модной шляпке со страусовыми перьями, тремя чемоданами барахла, пятью ящиками лекарств, я выглядела несколько чуждо в компании господина Джунковского и его команды врачей и медсестер. Старалась быть милой, но здесь палиться не стоит, поэтому с чарующе глупыми шутками выспрашивала у докторов о современных методах хирургии и конспектировала-конспектировала-конспектировала в крохотную надушенную книжечку. У женской половины спасательного корпуса я вызывала отвращение и жеманством, и стремлением выглядеть всегда красивенько, и неуемным флиртом. Но репутация хорошенькой дурочки мне точно поможет в моем проекте, а демонстрация мозгов — нет, поэтому от поиска надежной подруги здесь пришлось отказаться. Устинья только вздыхала, глядя на мое лицедейство.

— Ах, Владимир Федорович, как замечательно, что именно Вы сопровождаете нашу экспедицию! — я чуть закатываю глаза.

Статный штабс-капитан уже не краснел от льстивых комплиментов — после нескольких лет службы у Великого князя Сергея Александровича это неудивительно. Смущение и комплексы остались у русоволосого богатыря по ту сторону гвардейского полка.

— Ваше Сиятельство слишком добры. — он церемонно кланяется.

В нашей поездке я оказалась самой знатной дамой, и это помогало кокетничать с мужчинами, но не способствовало дружбе с дамами, коих и так было всего десять.

Сестры милосердия Иверской обители сильно отличались от однокурсниц моей сестры. С теми я провела немало времени на вечеринках в клубах и при транспортировке их тушек, павших в неравной схватке с зеленым змием. Веселые, зажигательные девчонки со здоровым цинизмом и толикой безбашенности. Люська нашла идеальную среду для своего темперамента, когда выбирала медицину. Маленькая моя, как ты там?

А эти дамы меня просто убивали. В этой общине, не в пример прочим, где выращивали служительниц от младенчества, брали на работу. Жалованье платили, а лет через двадцать беспорочной службы обещали пенсию. Неплохой вариант, если других не предвидится. Тем более, что при таких тесных контактах с ранеными, невзирая на уставные ограничения, был шанс познакомиться с кем-то и выйти замуж. Все же мужчины частенько путают любовь с благодарностью. Правда, войны случались не каждый год, а в обыденной жизни дамы возились с сиротами, калеками и бедняками.

Иверское сообщество организовалось лишь три года назад, так что это была их первая война, и энтузиазма у всех хватало. Тем более, почти для всех это была первая зарубежная поездка. Вот как бы мне не проколоться, ведь по документам я тоже за пределы Поволжья и Центральной России особо не отлучалась.

Так что я оказалась в компании дам в возрасте от 20 до 40 лет, которые пристально следили за мной и явно недружелюбно отзывались. Репутация моя была известна — юная вдова, пролезшая из грязи в князи графини, не особо заботящаяся о репутации, схоронившая жениха и готовая присмотреть следующего камикадзе.

Между нами пролегала широкая пропасть, которую только углубляло кокетство с мужчинами, наличие горничной и разнообразие туалетов. Их мрачная форма с белыми передниками смотрелась откровенно уныло, а чепцы слишком контрастировали с моими шляпками.

Но кое-какие сплетни до меня все же доходили. Сейчас господин Джунковский переживал не самый простой момент в биографии — ему приспичило посвататься к очаровательной даме, обремененной не только эффектной внешностью и прочими дамскими достоинствами, но и четырьмя детьми, и мало бы этого — упрямым мужем, не желающим деликатно самоустраниться с пути чужой страсти. Вульгарно, не правда ли? И покуда влиятельные покровители и покровительницы (а с ними я познакомилась прошлой зимой, и теперь искренне сочувствую упрямцу) обрабатывают почву для воссоединения любящих сердец, наш герой развеивает личные печали в морском круизе.

Половина нашего отряда отправлялась в Фарсалу, к туркам, а вторая — к грекам. Я, несмотря на яростные возражения Владимира Федоровича, оказалась в составе жиденького греческого десанта, состоявшего из двух врачей и четырех сестер. И мы с Устей на правах пятого колеса в телеге.

Интересный подход к гуманитарной миссии. Складывалось ощущение, что весь театр боевых действий — это своего рода тренажер, на котором инспекция европейцев просто ставит оценки. Попутно, правда, кого-то хоронят, но кто же солдат будет считать. Немцы давно уже натаскивали турок и теперь с озабоченностью хорошего тренера наблюдали за успехами своих питомцев. Англичане и французы всполошились, как бы кто не урвал прежде них кусок от Османской империи, а наши вдруг увлеклись миротворчеством. Прежний царь эту ниву возделывал неплохо, но вот от Николая Александровича я ожидала иного.

* * *

Городок Ретимно оказался сферической дырой в вакууме. Вряд ли Сараево сейчас выглядит лучше, но раз все идет к более раннему началу первой мировой войны, стоит запоминать. И я носилась по узким грязным улочкам, фотографируя ракурсы города, наших докторов, инфернальный госпиталь.

Два дня держалась в стороне, потом начала помогать — перевязывать, поить, кормить… Меня все еще воспринимали как назойливую муху, но уже терпимее.

А реалии оказались вовсе не такими, как виделось из уютной чистой гостиной в центре Санкт-Петербурга, и даже не как в фильмах о старых войнах. Нам выделили под прием просторный глинобитный дом, явно несколько лет простоявший без надзора. Окна без стекол, хотя в этом климате это скорее плюс, чем минус, неспособность проводить дезинфекцию — попробуй это сделать по земляному полу, отсутствие поставок лекарств и продовольствия — его тоже пришлось закупать самим, адская жара, неиссякаемый ручеек раненых, полная неспособность что-то изменить. И оторванность от внешнего мира — не было ни газет, ни любых источников информации. Случись всем нашим спутникам на турецкой половине сгинуть — мы бы долго не узнали. Выделенные в помощь полдюжины местных уходили от вопросов, ссылаясь на незнание языка — и это в Греции-то, с русской королевой. В мое время в Турции каждый торговец умеет поддержать разговор на тему флирта и маркетинга. Да что Турция, в Африке русскоязычных выпускников наших ВУЗов найти не проблема, не говоря о Ближнем Востоке. Все же имеет смысл поддержка международного обмена студентами, а я-то раньше считала это пустой тратой денег и времени.

На восьмой день накатила первая волна отчаяния — а что, если это все зря? Шансы найти человека на войне — практически нулевые, особенно если этот человек не горит желанием быть узнанным. Без телефонной и интернет-связи, без знания языка, без навыков выживания на войне — это просто слегка закамуфлированный суицид. Но в Ретимно пока еще не стреляли, так что настоящего страха мы не видели.

Доставляли нам преимущественно греческих мятежников, но встречались и турки. Их, чуть стабилизировав, передавали в миссию Джунковского, а греков пестовали сами. Прошла пара недель прежде чем я услышала то, ради чего и решилась на это рискованное путешествие.

Сестра милосердия Анна Асотова — пухлая большеглазая блондинка лет тридцати с переизбытком ханжества и недостатком личной жизни — перевязывала культю у высокого статного грека. Тот сначала честно строил ей глазки, рассказывая что-то эмоционально-интимное на непонятном большинству из нас языке — курс древнегреческого в гимназиях помогал не всем, а кое-кому вообще был незнаком, а после начал сквозь зубы материться.

— С-с-с. а б…

Сестра Анна поджала губы и продолжила с большим ожесточением.

— Странно, по-моему, на греческом это звучит несколько иначе. — медовым голосом сообщила я, удостоившись уничижительного взгляда медсестры.

— Ваше Сиятельство разве сталкиваются с подобным отрепьем?

— О, милая, с кем только не столкнешься в военном гарнизоне. Да и в родовом поместье моего супруга, Царствие ему Небесное, крестьяне себя не всегда сдерживают.

— И Вас это не оскорбляет? — озадачилась сестра.

— Так ведь больно же ему. Вы бы повязку смочили перед тем как разматывать — он, может, и что другое бы рассказал.

* * *

Дождалась ухода госпожи Асотовой и подобралась ближе к своей жертве. Молодой еще мужик — тридцатника не будет. Хотя они тут рано созревают под южным солнцем, значит еще младше. Так, я подготовилась дома к тому, что английского тут не знают.

- Ποιο είναι το όνομα του διοικητή σας ? — зачитала я из записной книжки, где вывела транскрипцию своей речи.

Он радостно затараторил, вызвав желание повторять «Хенде хох».

- Δεν μιλώ ελληνικά .

На меня озадаченно уставились два огромных, как спелые маслины глаза.

- Πρέπει να τον δείτε. Πες . — и отдала маленькую записку, которая тут же исчезла в глубине одеяла.

— Димитрос.

— Я знаю. — погладила я его по уцелевшей руке. — Знаю.

Вскоре этот раненый исчез, и ни он, ни его одиозный руководитель признаков жизни не проявляли. И ладно бы только они.

Складывалось впечатление, что о нас совершенно забыли еще когда доставивший нас корабль ушел из бухты. Лекарства не подвозились и теперь многие манипуляции совершались с помощью подручных средств и Божьей помощи. В ход пошло и то, что я привезла с собой и несколько раз я подслушала одобрительные разговоры докторов о результатах. Но только тихо, и не для моих ушей, так что признания мы с Сутягиным дождемся не скоро.

Русский гарнизон, который Император посулил греческому королю, оставался миражом, и мы оказались в межвременье. Что происходит на войне — нам не рассказывали: контингент раненых не особо вступал в разговоры, а местные солдаты делали вид, что вообще не понимают наших попыток заговорить. Порой с турецкими парламентерами, доставлявшими нам греческих солдат и забиравших себе подлеченных соотечественников, мы получали отрывочные донесения из второго госпиталя — там было еще краше нашего: расположенный в сыром, покрытом плесенью доме, он щедрой рукой раздаривал медикам и сопровождавшему их отряду Джунковского малярию, лихорадку и прочие радости Османской земли. Непоправимых потерь пока не было, но судя по прорывавшимся эмоциям, депрессовали там люди не хуже нас.

 

5

А ведь могла бы просто нанять специально обученного человечка и передать письмецо. Сейчас же не только собственной шкурой рискую, ьак еще и Устю затащила не пойми куда.

Чтобы окончательно не съехать с катушек и пореже задумываться о чудовищной глупости этой экспедиции я приучила себя и пару присоединившихся сестер ходить купаться на рассвете. Все же быть у моря и киснуть в затхлых комнатах — перебор, пусть даже придется нырять в платьях. Нам изначально выдавали в сопровождение казака Афанасия, но тот перманентно глушил с местными цикудьо, поэтому вскоре мы привыкли к одиночеству. Доктора уже поглумились над сходством названия с классическим ядом, но Афоню не брала никакая зараза. К сожалению, об остальных такого сказать было нельзя. Народ валом укладывался то от диареи, то от тошноты. Я жрала уголь как сахар и молилась. Ну и мыла все по сто сорок раз кипяченой водой, конечно. Приучила Устю обдавать все кипятком и мы пока держались.

Но везение не бывает вечным, и, боюсь, виновна в этом именно моя пляжная прогулка, когда накупавшись я не устояла и сорвала с дерева апельсин. Мне почти искренне сочувствовали, когда третий день подряд я задумчиво лопала одни сухарики и трепетно прислушивалась к внутреннему голосу. К пациентам засранцев не допускали, поэтому душный день пришлось провести в снятой нами мансарде.

Зарево пожара на востоке города я рассмотрела не сразу. Оказалось, что у турок случился прорыв на фронте и местные праздновали это вырезая чудом выживших в январе христиан. Ну конечно, как героически помирать, так я либо блюю, либо готовлюсь к этому. Мы с Устей прихватили все самое ценное и рванули в госпиталь. Как оказалось, вовремя, потому что возвращаться к ночи стало некуда, причем не только нам, но и сестрам. К исходу третьего дня осады госпиталя, которую мы все провели без сна, еды и почти без воды, в город вошел тот самый давно обещанный гарнизон. Всю компанию экстренно, под охраной решили переправить под присмотр Джунковского. И тут нужно знать местную пунктуальность: срочно — это в течении нескольких дней. Ну не позднее недели, хотя бы. Или двух.

Отбытие ожидалось на очередном рассвете, и мы начинали привыкать, что все откладывается, как и вчера, и позавчера, и третьего дня. В этот раз я решительно не могла заснуть, и мы с Устей устроились на кресле под оливой, что росла чуть в стороне от госпиталя. Посидели-посидели и решили напоследок искупнуться. Теперь в городе не было страшно, да и от ворот госпиталя до побережья — рукой подать. Прихватили немного еды, пару покрывал и пошли. Как оказалось, по улице мы шли не одни. Причем это выяснилось, когда мы успели добраться до берега, я разделась и нырнула.

— Хозяйку позови. — раздалось в ночи. — И погуляй пока с Андреасом.

Я бестолково щурилась, пытаясь рассмотреть незваных гостей. Один силуэт был мне очень хорошо знаком, и вроде бы по кустам шевелились еще тени — или это лишь ветер? Так и пришлось идти к берегу в мокром платье, вода стекала по лицу, рукавам и подолу. Позорище. Ну так и он тоже не обязательно красавчик.

Для непосвященных — армия Греции обычно лидирует в рейтингах самой оригинальной формы. Здесь собрали и шапочку с кистями до самого того, и чулки с подвязками, и юбочки-солнце и тапочки с помпонами. Живописно выглядит, но меня терзают сомнения насчет боевых успехов в подобном облачении. Мой гость одевался весьма по-европейски — мышастый сюртук, брюки, заправленные в сапоги, белая рубаха. Оброс бородой — непривычно. На передовой обычно бывал гладко выбритым, со щетиной или бородой там более раскрученные персонажи ходили. А теперь лишь эти раскосые глаза да чуть побитые сединой пряди напоминали того, кто стал очередным лицом той внезапной войны. В моей стране после Великой Войны героев в режиме он-лайн не случалось. И пусть их выкашивали пули и взрывы, но этот, казалось, под Божьим покрывалом ходит.

— Здравствуйте, Дмитрий. — я завернулась в большую простыню, поданную Устиньей, быстро переоделась внутри нее, пожертвовав условностями типа множественного нижнего белья, отпустила девочку и жестом пригласила комбрига присесть. — Выпить хотите?

— Я не пью. — Он чуть сутулясь устроился на большом валуне.

- Зря, тут алкоголь любую заразу убивает. — он молча протянул руку.

— Ксения Татищева. — я едва успела перевернуть ладонь, чтобы пожать.

— А меня, стало быть, знаете, — он наблюдал, как я достаю из корзины бутылку, наливаю нам обоим и, к чести его, не стал дожидаться моего первого глотка.

— Ну, за встречу, Хакас. — пробормотала я. Не сказать, что граппа легко ложится на измученный стрессами желудок, но весь день я лопала сухарики. Хуже уже некуда. — Давно Вы тут, Дмитрий?

— На Кипре-то? — усмехнулся он. — С полгодика будет.

— Вы же понимаете, я не об острове. — я откинулась на покрывало и выдохнула.

— А Вы? — ушел от ответа мой собеседник.

— Четыре года. — звучит-то как жутко. — В общей сложности.

Он с изумлением уставился.

— Это как?

— Через два почти была возможность дом навестить, но я там… В общем, вернулась.

— Как? — он вскочил и бросился ко мне. Наблюдая это заросшее лицо и диковатые глаза потомка Чингиз-Хана, я вдруг вспомнила, что были у него и контузии. Неоднократно. Не реже пяти-шести раз в году.

— В Петербурге дверь была… Только там революционеры бомбу уронили и больше она не работает. — я наблюдала, как чуть подрагивающими пальцами он достает портсигар, извлекает из него сигарету, прикуривает от зипповской зажигалки. Здесь такое не встретишь — как только не спалился на столь явном анахронизме?

— И что?

— Пожила там пару месяцев и вернулась. Здесь у меня тоже… Жизнь.

Разговор не клеился и я, вдоволь наглядевшись на мужика из телевизора, как-то перестала понимать, зачем притащилась к нему.

— Слушай, давай на ты, а? — он перестал сражаться с привычками и уселся в любимой позе — одно колено параллельно земле опирается о другое.

— Не вопрос. — Я потянулась за влажным покрывалом, свернула его подушкой и подложила под шею.

— Там точно больше нельзя пройти? — он смотрел на меня с надеждой малыша, которому впервые рассказывают про то, что Деда Мороза не существует.

— Сумка динамита.

Он понимающе промычал.

— Ты как про меня узнала?

— Там-то? — он усмехнулся. — А здесь в «Ведомостях» очерк был с портретом. Сильное впечатление, конечно. Вот и подумала, что земляка надо повидать.

— То есть ты на войну приехала увидеться? — он странно посмотрел на меня со смесью любопытства и снисходительности звезды к фанаткам.

— Русские своих не бросают. Я здесь за это время еще ни одного своего не встречала — а насчет тебя сомнений быть не может. Да и вообще, любопытно, как оно там все.

— Ты в тринадцатом пропала? — он добивал запас сигарет, и я начала беспокоиться, что же мы будем делать позже.

— Нет, в пятнадцатом. Здесь такая штука — из какого дня ушел — в тот и вернешься. Но сколько потом в своем мире отживешь — настолько сюда опоздаешь. — данный вывод я сделала еще в первые месяцы, и косвенно он подтверждался опытом Феди.

— Стоп. Еще раз. — он отвлекся от огонька сигареты и внимательно посмотрел на меня. Ох, от этого взгляда я раньше… Ой. Но не теперь.

— Навоюешься здесь (кстати с кораблями у тебя отлично получилось), найдешь лазейку, даже если через десять лет вернешься в тот же день…

— В шестнадцатый хочу… Прикинь, эти суки меня в Новый Год выпилили. По машине шмальнули, я в кювет… Тачка полыхает, еле успел выпрыгнуть, а помню ж, что вокруг минное поле… А оно ни разу не минное, и трассы нет. Да что там трассы, тачки не осталось.

— А как ты без документов-то? — вспомнила я свою самую большую головную боль.

— Да ерунда все твои бумажки. Я и сейчас без них обхожусь. Винтовка есть, и ладно. Но поначалу пришлось… Да… — он вспомнил что-то забавное. — А ты?

— Я эпоху изучала там, поэтому устроилась почти гладко. Сначала у купчихи в компаньонках служила, после ее смерти в лавке у купца счета вела. Потом замуж выскочила…

— За купца? — усмехнулся Хакас.

— Нет, за артиллерийского поручика. — показала язык я. Приятно все же сбросить скорлупу условностей. — Овдовела… Теперь вот веду тихую светскую жизнь.

Где-то на море громыхнуло.

— То-то оно и видно. Прогресс толкаешь потихоньку?

— Только если чуть-чуть. Здесь не так легко что-то заработать на инновациях. До Сколково люди еще не доросли. — проворчала я.

— А что дальше думаешь?

— Раньше думала, что еще лет 20 стабильности будет, но недавно у немцев химзавод рванул с какой-то ядреной отравой, значит, наши современники тут случаются. И теперь гарантий нет.

Он откинулся, совершенно по-кошачьи вытянув длинные ноги.

— А знаешь, я вот про разные войны в детстве читал, а эту почти и не знал, только сроки… Раньше думал, что победим тех уродов, на завод свой вернусь. А оказалось, что война сама за мной ходит…

— Ты в курсе, чем она закончится? — поинтересовалась я потому что к стыду своему до сих пор ничего не вспомнила.

— Да продуют греки все… — махнул рукой боевик. — Я тут пробую, бьюсь, а как в учебнике выходит — адмиралы про… все, что можно и нельзя.

— Так что же ты? — удивилась я.

— Не поверишь — втянулся. — Он обезоруживающе улыбнулся.

— Вот и я — втянулась…

Помолчали. Дело шло к рассвету, поэтому собрались и тихо-тихо пошли к госпиталю. Чуть поодаль шли Устя с тенью комбрига.

— Думаешь, революцию переиграть? — спросил он после долгого молчания.

— Раньше считала это важным… Но теперь важно большую войну не продуть. А там уж царизм ли реформировать, или парламентаризм придумывать — видно будет. Причем не мне и не тебе это решать. Знаешь, из двухтысячных все как-то иначе смотрелось. И не то, что одни молодцы, а другие — гады, а беда в том, что десятки миллионов, причем не абстрактных цифр в учебнике, а живых людей, которые еще и не все на свет появились, должны погибнуть, чтобы что-то получилось. Да и теперь нет гарантии, что получится так, чтобы СССР оказался сверхдержавой, если у тех же немцев сидят пара человечков, как мы с тобой, которые знают, где соломки подстелить. Или у итальянцев… Или у французов. Ты только прикинь, какой соблазн — переиграть все так, чтобы лет через тридцать было великое царство Сингапура или Европейский Союз Лихтенштейна…

Мой гость тоскливо посмотрел на пустой портсигар, свистнул, и из темноты появился еще один человек, молча протянувший ему запасы табака.

— Думаешь, что здесь начало Первой Мировой?

— Полагаю, при любом раскладе оно может рвануть где угодно. Вряд ли посреди боя пройдется группа чирлидеров с помпонами и транспарантом «Поздравляем, вы только что начали Мировую Войну»?

Он усмехнулся.

— А знаешь, круто было бы выпилить под ноль Австро-Венгрию… Это же их заботами нам потом…

— Да, что ждать этого несчастного Гаврилу Принципа? Давай прям сейчас начнем. — рассмеялась я, но смех получился коротким и недолгим. — Ладно, поржали и будет. Тебе помощь нужна какая?

— Мне бы пару танков сюда. Не представляешь, как я по своему танку скучаю. — мечтательно улыбнулся Хакас. — Там тосковал по винтовке, когда меня комбат в танк усадил, но сейчас бы год жизни за своего Наф-Нафа отдал. С ним мы бы за неделю все закончили.

— В Стамбуле? — как-то хорошо представилось именно это.

— Можно и в Стамбуле.

— Извиняй, могу только лекарствами. — Позвала Устю и вместе мы передали мятежникам несколько сумок с повязками, углем и первыми партиями антибиотиков. Врачи все же их пока применяли неохотно, то есть вообще игнорировали в большинстве случаев. — Это, конечно, не ядреные порошочки нашего времени, но лучше, чем ничего.

— Спасибо. — По едва заметному жесту из деревьев появилась та же тень и уволокла сувениры во тьму. — Здесь же вроде антибиотиков нет пока.

— Нет пока. И не предвидится. Но если поискать, то кое-что кое-где можно найти. — Жаба душила тратить средства на чужую по сути войну, но так хотелось, чтобы у него все получилось. Хоть у кого-то из нас здесь должно все получиться. — Денег много предложить не могу, но… — достала из закромов кошель с серебряными рублями.

— Ты — прям фея-крестная. — с радостным изумлением он смотрел на мой аттракцион невиданной щедрости.

— А ты, Золушка, останься живым. — я помолчала и добавила главное, для чего и затевала всю встречу. — Когда тут закончишь, приезжай в Питер. Есть у меня задумки кое-какие, но нужны твои знания в технике. Адрес вот. — передала карточку, внимательно прочитанную и сожжённую.

— Да запомнил я все, не боись. Ты тут графиня? Обалдеть, устраиваются же люди. — произнес он в ответ на немой вопрос. — Ладно, с меня же сказочки были? Значит с пятнадцатого до конца шестнадцатого… Ну у нас все по-прежнему, плюс-минус километр. Ваших на Олимпиаду практически всех не пустили — типа из-за допинга. В Египте питерский борт взорвали, поэтому туда туристы не летают. В Турцию тоже — они ваших летчиков сбили в Сирии. У вас в России на днях борт МО лег… С артистами. В Сирию летел — не долетел. Там, кстати, тоже в затяг пошло.

— А мы туда воевать пошли? — недоуменно уточнила я.

— В основном, авиацией. Там и турки, и европейцы… Прям ностальгия берет, когда на эту войну смотрю. В Турции посла вашего убили. Вроде как фанатик. Европейцы от своих беженцев вешаются. Там то в Париже, то в Брюсселе теракты. Бардак, короче. О, ты ж не в курсе — у амеров Трамп победил!

— Где?

— В Белом Доме.

А я думала, тут большие перемены.

— Цирк поехал на гастроли…

— Мост в Крыму строят. Санкции продлевают. Во все виноваты русские. Даже в результатах американских выборов. Ну и нашей войны, само собой, нет. Этот американский гений все свою ракету запустить не может в космос — смешно даже. Что тебе еще рассказать-то?

Для такой сводки надо знать побольше, но тень рискнула проявить инициативу и прошептала на ухо Хакасу несколько слов.

— Я пойду. Был рад встрече. — он обнял меня, такой высокий, широкоплечий, надежный, похлопал по спине. — Обязательно повторим.

И исчез, унося с собой и все наше утраченное будущее, и энергию, с которой он взялся за обреченное дело, и уверенность в своих силах. Словно телек выключили в темной комнате. Может быть, и мне что попробовать, а то голосить, что революция — это стихия, один человек ни на что не способен, а графиня в депрессии, можно бесконечно, но лучше от этих слов никому не станет? Хоть пользу кому принесу.

Наутро я завернула волосы в обычный пучок, надела самое простое платье и вошла в палату. Работать до седьмого, а порой и двадцать седьмого пота, поить, утешать, закрывать глаза. Переезд опять откладывался, но жили мы все теперь во времянке, быстро возведенной на территории госпиталя.

Девицы-медсестры потихоньку теряли столичный лоск и выматывались, засыпая где ни попадя. Поначалу любой знак внимания от сопровождающих мужчин воспринимался как эпохальное событие, обсуждаемое всеми подолгу, а сейчас то одна, то другая исчезали на ночь или с врачом, или с пациентом. Мало того, что сестры, в глазах Усти появилось новое слегка мечтательное и одновременно упрямое выражение.

И я, признаюсь, им всем завидовала. Полудетское увлечение парнем из монитора прошло, как наваждение, так что желания закрутить короткий, но сногсшибательный роман с этим мужчиной не появилось. А ведь могло бы, и возможно встряхнуло бы от сердечной апатии. Когда зимой Ольга пробовала развеять мою печаль другими знакомствами, я не могла переступить через свою трагедию. Ну и с Андрюшей, конечно, нехорошо получилось. Позже, когда начала разумом примиряться с тем, что семьи с Тюхтяевым больше не будет, всех сравнивала с ним, и пока позитивных откликов не нашлось. Это что, только post mortem выяснилось, что мне встретилась Самая Большая Любовь? Или просто покойника не переиграешь?

Трудно поверить, что все мои чувства раньше я воспринимала всерьез. Я порой пыталась вспомнить своих возлюбленных из двадцать первого века, но максимум, что получилось — составить список. И то вряд ли полный. Лица многих с трудом вспоминаю — все же с переключением на местную жизнь все почти получилось. Жаль, что так несвоевременно.

Через несколько дней у нас умирал молодой, но чрезвычайно угрюмый грек, в котором я не сразу признала Андреаса. Опознала только по портсигару. Умирал долго и страшно, с развороченным животом и сепсисом, непрекращающимся кровотечением и инфекцией. Хирурги дважды пытались урезать кишечник, лепить швы на швы, но к утру парень скончался.

Ночью я осталась дежурить снова, слегка подремав днем. Теперь, в форме сестры милосердия, меня уже не принимали за графиню. Да что там, я сама уже смутно помнила, был ли мир за пределами этого недосягаемого моря, жары, мух, стонов умирающих и накопленной усталости. Где-то в тени двора тихо плакала Устя. Я и не заметила, что эти двое тогда успели сговориться.

— Ксюха! — потрепала меня по плечу широкая как лопата ладонь.

Как и в той, другой жизни, его практически не цепляли снаряды, и сейчас он щеголял лишь мелкими ссадинами на лице. Даже не сразу заметила, как морщится при ходьбе.

- Ты как тут? — полушепотом спросил, косясь на пост, где дремала маленькая и тихая, как мышка чахоточная сестра Дубровцева. Как можно было тащить ее в такую дыру, я не понимала, ведь по их уставу нужно было иметь лошадиную выносливость, но девочка по мере быстро угасающих сил все пыталась что-то делать. Ее было искренне жаль.

— Бывали дни и лучше. — потянулась я и быстро вышла вместе с комбригом за порог. Там, за стволом древней, как местные руины, оливы, мы укрылись от посторонних глаз. — Прости за своего. Тут все бились как могли.

— Да я еще там понял, что 200. - он снова закурил. Вообще, дымит как паровоз.

Я достала из его пальцев сигарету и потушила о ствол. Экологически неправильно, но не топтать же тоненькими туфельками.

— Пойдем, осмотрим тебя.

Да, да, я видела полуголого Хакаса!!! И у меня даже фотки есть. Он вскинулся, когда увидел светящийся экран и посетовал, что свой телефон посеял еще в Македонии, через которую добирался сюда.

— А заряжаешь чем, святым духом? — пошутил он и очень озадачился моим подходом к энергетической безопасности.

Пока трое неприметных товарищей грузили из мертвецкой тело погибшего, Хакас практически не морщась терпел ощупывания и перевязку.

— У тебя шрам на шраме и шрамом погоняет. — я изучала его тело словно карту сокровищ — мой же ровесник, практически, а видок как у пробной версии Франкенштейна.

— Мне говорили, что это только украшает. — улыбнулся пациент. И да, я не святая, мне тоже в это очень даже верилось.

На мой скромный, не подкрепленный рентгеновским исследованием взгляд он сломал пару ребер. Травма неприятная, но сравнительно легкая, и подобное бинтовать меня уже хорошо научили. Вообще, здесь я неплохо поднатаскалась в работе младшего медперсонала, и теперь при необходимости смогу стать не только чтецом фармацевтического справочника, но и полноценным ассистентом медика.

— Все же попробуй беречь себя — я домотала бинт вокруг его торса и завязала кончики.

Он только фыркнул в ответ.

— Что там слышно? Мы тут как в жопе мира торчим, без интернета, газет, радио, вслепую. Толку-то от русской королевы — язык никто не знает, или делают вид, что не знают. — ворчала я.

— Да п…а — в общем-то исчерпывающая характеристика ситуации, которую ни одно средство массовой информации процитировать не сможет.

— А конкретнее?

— Русская эскадра обстреливает греческий лагерь и все хором требуют уйти. Греками рулит принц Константин, женатый на сестре кайзера. А кайзер своими офицерами укомплектовал турецкую армию. И теперь все это одно большое болото.

— Значит скоро замнут все. Получается, что люди погибли зря. — я оглянулась на госпиталь. — М…ки они там все.

— Да, — согласился он. За эти дни осунулся, лицом потемнел, но азарта не утерял.

— Возвращайся в Россию. Там интереснее. Скоро дедушку Ленина из ссылки выпустят — сходим посмотрим. Я прямо чуть-чуть не успела до ареста. Опять же, там живые классики по улицам ходят. — Я передохнула и вернулась к своей любимой песне. — Попробуй пока получить местные документы. В России с этим не так чтобы очень просто.

— Живы будем, не помрем. — обнял меня на прощание человек-легенда и исчез.

* * *

Как только наше доблестное руководство таки собралось «вот завтра, как Бог свят!» выезжать, пришло трагическое известие — турецких соратников накрыла очередная волна малярии и скончался наш вождь, доктор Ланг. Сестры плакали, мужчины курили, я испугалась. До сей поры смерти здесь происходили как неизбежный риск выбравших путь воина. Смешные наши недуги казались издержками акклиматизации, но смерть своего человека пугает и быстро ставит на место.

* * *

Нас перевозили несколько дней по жутким совершенно дорогам, Россия показалась уже недосягаемым раем, и есть ли он вообще?

Перед отъездом нашего госпиталя в мою каюту доставили корзину с вином, лепешками и другими прелестями местной кухни. Кусок козьего сыра был обернут бумагой, на которой карандашом нацарапали танк, крушащий Голубую мечеть. Мы в школе рисовали рейхстаг так же — с взрывами, ошметками.

* * *

Вначале и особой боли-то не было Так, словно камышинкой уколоться. Раз обычные настои трав не помогли, ни пижма, ни подорожник, ни какие-то чудо-смеси, живот нагло рос, порождая все больше и больше ненависти, Саввишна достала спицу, прокалила на свече и под бормотание наговора просунула между ног.

Может, что и изменилось, но с зимы она не ощущала себя ниже пупка. Хоть кулаком бей — пусто. И под крестом — так же.

Похоронить мужа было сложнее, чем пережить насилие. Удавленника не принимала церковная земля и лишь за золотой червонец удалось сговориться с могильщиком, чтобы вырыл могилу неподалеку от дома. Теперь она ежедневно могла навещать его, минуя осуждающие взгляды деревенских. И поначалу это казалось облегчением, равно как и то, что все сударушки-подруженьки разом забыли дорожку к ее жилью, но потом накатила тоска, волчья, отчаянная тоска.

Без мужа оказалось еще хуже, чем под его горьким взглядом. И боль только толкала дальше в яму отчаяния.

* * *

«Ксения Александровна, приезжайте. Д.Кустов.»

Кто такой Д. Кустов я поняла не сразу, хотя обратный адрес как бы намекал. Что такого могло случиться, если Фрол с Антуаном (или уже не с ним) были тут не первый месяц, я даже не представляла, но вряд ли Данилка бы так шутил.

Поехала налегке — с одним чемоданом, ридикюлем и Устей. Та стоически воспринимала необходимость путешествий, а после Крита вообще стала более любознательной, и порой я ловила ее за чтением.

Поступила на этот раз красиво, по-барски, взяв извозчика и отправившись к самому респектабельному отелю города — гостинице Зейферта, «России». Чуть улыбнулась, вспомнив, как восхищалась еще пару-тройку лет назад роскошными дамами и господами, выходившими из этих апартаментов. В мои двадцать она уже сгорела и мрачным остовом под маскировочной сеткой вздымалась над центром города.

На встречу с Данилой отправилась незамедлительно, как только разместились. Это был мой четвертый приезд в Саратов, если считать две транспортировки из другого мира, но сейчас я поймала себя на мысли, что совсем отвыкла от него. Когда-то, еще до замужества, это был целый мир, которого мне вполне хватало. А теперь, после всех приключений и войны, все выглядело маленьким, наивным и бесконечно беззащитным перед натиском истории.

Мимо лавки Фрола, где уже поменяли вывеску, я прошла с упавшим сердцем — скучала все-таки по тому наивному и простому периоду.

 

6

Фабрика купца Калачева облагородила пункт моего прибытия. Теперь там не было заколоченных окон, напротив — стекла сияли в солнечном свете. Ни души не было вокруг, но судя по аккуратно прибранному двору и следах повозок — дело шло на лад.

Я поднялась на крыльцо и потянула тяжелую дверь. Сразу за ней на меня обрушился гомон голосов — швеи пели, переговаривались, туда-сюда носили короба с материалами и готовыми пакетами. Я поймала за руку совсем юную остроглазую девочку с мышиного цвета косой.

— Голубушка, где бы управляющего найти?

— Данилу Петровича-то? Так в конторе он. — и махнула рукой в сторону длинного полутемного коридора.

Я дошла до самого конца, прежде чем обнаружила приоткрытую дверь.

— Данила Петрович, Вы уж и до отчества доросли? — ехидно спросила у быстро возмужавшего владельца стола.

Тот мигом сбросил маску серьезности.

— КсеньЛяксандровна! — взмыл над столешницей. Вытянулся, что твоя оглобля.

Мы обнялись, и я снова почувствовала тоску по тому, что ушло. Как будто здесь прошло мое детство, а яркая взрослая жизнь, пусть и оказавшаяся столь жестокой — отгородила от людей, вытянувших меня в самые безысходные времена.

— Какой ты стал, Данька, красавчик. Настоящий джентльмен.

— Стараюсь. — Он даже чуть покраснел. — Хозяйство-то большое. Вы с Фрол Матвеичем когда все это задумали, я не верил, что выйдет, а вот как обернулось.

Он, безумно гордый собой, показал мне оба этажа, заполненных опрятно одетыми женщинами, короба с готовой продукцией и пару подростков, подписывающих почтовые карточки. Неплохо.

— Как матушка твоя, довольна?

— Да! — расцвел Данила. — теперь не ходит полы мыть, домом занимается.

— Данила, я тебя, конечно, очень рада повидать, можешь и сам ко мне приезжать, если захочется на столицу посмотреть. Но что такого срочного случилось?

Он стукнул себя по лбу.

— Зарапортовался совсем. Вы же просили сообщить, если кто к Вам или Фрол Матвеевичу с Вашим рекомендательным письмом явится.

Что-то душно в комнате.

— Да, конечно.

— На той неделе барыня пришла в лавку. Солидная такая. На Вас похожа. Ей там сказали, что Фрол Матвеич уехал, и я за него.

Я, похоже, белела лицом и синела ногтями.

— Сомлели? — он протянул мне чашку с водой. — В общем, я с ней потолковал, письмо Ваше видел, почерк узнал. Она с дочерью и с вещами, только одеты по-иностранному и почти без денег, вроде.

— Где? — каркнула я.

— Я разумею, — прошептал он мне на ухо, — что у них бумаг нету. Поэтому пока тут поселил. На чердаке. Чтоб не видал никто.

— Данила, я всегда знала, что ты далеко пойдешь с таким умом и предприимчивостью. — проговорила я, чуть опираясь на стол. — Пошли.

На чердак я поднималась по темной лестнице с воодушевляющей пустотой в голове. Если родня меня решила навестить, как я им скажу, что это билет в один конец?

Толкнула окрашенную белилами дверь и оказалась на пыльном чердаке. Где-то в глубине белели два тюфяка, на которых свернулись женские фигурки, одна из которых тут же вскинулась на звук, а вторая так и осталась неподвижной.

— Мама?

— Ксюша, я уже и надеяться перестала. — вполовину исхудавшая женщина в длинной юбке и широкой черной рубашке бросилась на шею.

Ее черные густые волосы оказались щедро прорежены сединой, чего я точно помнила, раньше не было. У нас в роду женщины седеют только от стрессов. Что с ними произошло?

Я только кивнула в сторону безжизненной коротко стриженой спутницы.

— Беда у нас, Ксюша.

* * *

Люся успела поработать в клинике пластической хирургии, причем не косметической, а такой, настоящей пластики, когда из ничего восстанавливается лицо. Или делается совершенно другое. В свое время она с ума сходила от возможностей трансформации внешности, так что своим делом увлеклась всерьез. И так уж вышло, что не смогла отказаться от заманчивого предложения поработать в частном порядке. Не ведущим хирургом, нет, кто ординатору-второгодке доверит новое лицо делать. Сейчас бы голову свернуть хирургу, который ее на это подписал, но у того давно налажена бесперебойная поставка дров под сковородку.

Изначально намеченное омоложение оказалось на практике полной реконструкцией лица после взрыва детонировавшей раньше времени бомбы, предназначенной пассажирскому самолету. Три месяца, проведенные в незабываемых полутюремных условиях под контролем людей с автоматами, позволили Люсе научиться двум вещам — выхаживанию пациента в походных условиях и медитации, ибо ничем другим страх смерти не заглушался. Когда пациент полностью поверил в успех лечения, хирурга расстреляли тут же, а у Люси началась совершенно немедицинская карьера.

Их взяли на границе с Киргизией и долго делили между государствами. Позже потерпевшая стала обвиняемой и еще несколько раз сменила этот статус в зависимости от политической обстановки, актуального следователя и запросов адвоката. Папу Сережу вызвали к руководству еще в самом начале этой тягомотины, высказали официальное мнение насчет секс-джихада дочери полковника полиции и тот не нашел ничего лучшего, чем пустить пулю в висок из табельного оружия. Бедная мама разрывалась между лечением дочери после этой поездки, арестами и похоронами. Пришлось опустошить заначки, продать и родительскую и мою машины, дачу. Как-то раз, когда Люську выпустили под залог нашей старой квартиры, они ночевали на моей кровати и мама приняла историческое во всех отношениях решение.

— Я нашла твой дорожный список, немного вот расширила — она кивнула на четыре гигантских чемодана.

А я не могла отвести взгляда от совершенно безжизненной Люськи. Той самой егозы, которая планомерно отравляла мне всю сознательную жизнь больше не было. Девушка бессмысленно смотрела в потолок, не обращая на меня особого внимания.

* * *

Мысли носились в голове подобно курице с отрубленной головой. Но самая первая — как перевезти через полстраны женщин без документов.

— Мы тут купили у антикваров кое-что… — мама порылась в одном из чемоданов и достала паспорт на имя крестьянки Смоленской губернии 55 лет. Малость просроченный, ну и ладно.

— А наш взяли?

— Конечно.

Зашибись. Ксения Александровна Нечаева и Ксения Александровна Татищева едут с крестьянкой Когужевой. И ладно, где наша не пропадала.

— Мама, два дня побудешь ее горничной, хорошо?

— Конечно, доченька.

Я кубарем свалилась с лестницы, обняла Данилу и рванула в чес по магазинам. Траурный наряд для дальней родственницы прикупила у той же портнихи, что и обшивала раньше меня, там же справила дорожную шляпку и перчатки. Белье одолжу свое, а то какая-то подозрительно голая родственница у меня.

Маме все-таки решила прикупить одежду уровня экономки, в конце концов мало ли кто кем работает. С траурной повязкой на рукаве обе они олицетворяли скорбь.

Устя невозмутимо выслушала информацию, что в гостинице мы даже не заночуем, а называть наших гостий следует при людях и наедине по-разному. Обожаю эту девочку.

Даниле напоследок я положила в карман жилета пятидесятирублевую ассигнацию и выдала разрешение больше не ждать гостей.

* * *

В поезде пришлось вести себя настолько омерзительно, капризничая по мелочам, начиная с чистоты вентиляционной решетки в купе и заканчивая прической проводника, поминутно стращая всех своим родственником, что железнодорожные служащие наше купе обходили по дальней дуге. Еду Устя принесла из вагона ресторана сама. К середине пути мне попался похожий на старого тюленя начальник поезда, с которым я начала наоборот напропалую кокетничать, чем сбила с толку, так что на моих попутчиц у него времени явно не хватило.

В купе я зарывалась лицом в коротко остриженные рыжие прядки и боялась поймать безучастный взгляд. Люська реагировала на внешние раздражители и порой даже отвечала на вопросы, но смотрела словно с того света.

— А ты тут как? — наконец мы отвлеклись от ужасов начала двадцать первого столетия.

— Я? — ох, с чего бы начать, чтоб не так жутко было. — Вернулась накануне Пасхи тогда. За полтора месяца граф такой шорох навел! Фохта обвинил в моем убийстве.

— Да? — мама смогла слегка улыбнуться. — Как у него дела?

Да кто бы знал-то.

— Мам, тут два года прошло с моего возвращения, так что быстро не перескажешь, откровенно говоря. — я даже не знала с чего начать. Родителей же обычно успехи радуют, так что… — Я дом построила. Собственный, в Петербурге. Мы с графом немножко бизнесом занимаемся, так что денег хватает.

— Замечательно! — порадовалась родительница.

— Федю я с прошлого года не видела. — скажу, как есть, что уж там. — Он не очень порадовался моей помолвке, поэтому мы сейчас мало общаемся.

— Ты опять замужем? — изумилась мама.

— Нет. Мой жених… Он очень хороший человек, тебе бы понравился.

— Но? — это «но» слишком явственно звучало.

— Он служил в Министерстве внутренних дел, вместе с графом. Дружили даже. — я с нежностью вспомнила наши встречи летом, когда Тюхтяев отлеживался в моей гостевой после ранения, а граф приехал его искать, и когда я моталась между домом и Моховой после, и все наши фармацевтические аферы. — В день нашей официальной помолвки одна революционерка взорвала его экипаж. Так что я не замужем.

— О, Ксюша. — мама обняла меня. И даже Люська зашевелилась и прижалась теснее.

* * *

Все, решительно все складывалось хуже, чем я могла ожидать. Казалось бы, воссоединение семьи — это то, о чем я мечтала здесь с самого первого дня. И мало того, что цену за это они заплатили адскую, так еще сейчас слишком высока вероятность того, что я лишусь своих близких.

До утра я просидела с бумагами мамы и сестры, и вердикт вынесла за завтраком, когда смирилась с необходимостью посторонней помощи. В который раз жалею, что нет тут гугла нам в помощь, но работать придется с тем, что есть. До чего же тяжко одной-то… В прочих моих начинаниях за спиной всегда были люди: Фрол, Петя, Федя, граф, Михаил Борисович. Я наращивала броню, но разлад с Фохтом, смерть Тюхтяева и запутанность ситуации с моими барышнями сделали невозможной опору на привычные ценности. Или кое-что еще осталось?

Пару часов и целю корзину смятой бумаги спустя удалось сочинить относительно внятное приглашение на чай. Отнести это на Гороховую доверила Устеньке и наказала ждать ответа.

«Почту за честь» — размашистым почерком пересекало лист казенной бумаги. Вот четыре года здесь живу, а все еще восхищаюсь этими манерами. Почтет за честь. Провела пальцем по завиткам почерка. Соскучилась все же. Несколько платьев перебрала, прежде чем выбрала неумеренно декольтированный наряд. Программа-минимум на сегодня — разведать обстановку, а максимум — вернуть его обратно. Так что собираемся как на войну. И таблеточку не забываем принять на всякий случай.

Дорогого гостя я принимала, предварительно отправив родственниц на прогулку в Ботанический сад. Лишние встречи сейчас точно ни к чему.

— Здравствуйте, Федор Андреевич! — я давно его не видела, и сердце почти не екало, разве что самую малость.

— Здравствуйте, Ксения Александровна. — Похудел, чуть осунулся, тени под глазами, новые морщинки у плотно сжатых губ.

Мы оба ели друг друга глазами, но дальше дело не пошло. Устроились в кабинете, за плотно закрытыми дверями.

— Чем могу служить? — полюбопытствовал гость.

— Мне очень нужна Ваша помощь.

Его зрачки на мгновение расширились, чтобы потом сузиться до точек.

— Хорошо, я постараюсь. — очень вежливо и отстраненно. Ну что ж…

— Федор Андреевич… — осторожно тут не подведешь к таким новостям, так что лучше валить сразу в кучу. — Ко мне приехали родственники. Оттуда. И мне нужно их легализовать.

— Анна Степановна? Людмила Сергеевна? Сергей Викторович? — его лицо осветилось целой палитрой эмоций. Да неужели ты всерьез им рад?

— Да. То есть без папы. Там у нас случилось несчастье… — даже думать тошно о том, что им пришлось пережить одним. — Короче говоря, они тут насовсем. И мне нужно как-то это оформить, чтобы ни одна душа не подкопалась.

Он сменил радостное изумление на подозрительный прищур.

— То есть как оформить?

— Просто. — ну не притворяйся, что ты тупее, чем выглядишь со стороны. — Им нужны документы. На одном паспорте Ксении Нечаевой два раза мы выехать не сможем.

Он искоса рассматривал меня. Можно подумать, сам святой. Да я бы обратилась туда же, где добывала паспорта для Красноперовых, но одно дело прислуга, которой мы уже поменяли их вполне легально, еще покуда за мной Тюхтяев ухаживал — стоило только погрустить демонстративно, и без особых вопросов ребята стали добропорядочными жителями Санкт-Петербурга, и совсем другое — те, кого я планирую превратить в собственных родственников не только биологически, но и юридически.

— Подделка документов здесь куда более серьезный проступок, Ксения Александровна… — слегка высокомерно и чересчур нравоучительно начал он.

— Да и там за него по голове не гладят, но я ради Вас рисковала. — неспортивный прием, и он покраснел. Скажем так, стал пунцовым от ушей до кончика носа, а губы, напротив, побелели.

— Ну хорошо, сделаем мы им документы. Какие-нибудь. Но как Вы объясните их внезапное обретение? Абсолютно все знают, что Вы сирота. Да и более подробный интерес к Вашему прошлому тоже не очень хорошая идея. — я верю, что это разумные доводы, но сейчас мне другое нужно, и уж точно, не так высокомерно изложенное.

— Не хорошая идея?! Так я с удовольствием и Ваши выслушаю. — огрызнулась я, чем окончательно все испортила.

— Вы до сих пор не понимаете, что уже не в Вашем времени находитесь! — он приложил кулаком поручень кресла. — Здесь совсем иные критерии порядочности и законопослушания.

— Ах, теперь я еще и не порядочная, по Вашему? — да что он вообще себе позволяет?!

Дальнейший наш разговор протекал бурно, с обоюдными упреками, местами на повышенных тонах и предсказуемо закончился едва пойманной ладонью, уже готовой исправить симметрию окраса его скул.

— Прекратите истерику! — рявкнул он.

— Не смейте так со мной разговаривать! — прошипела я в ответ, немного побарахталась, добившись лишь того, что обе мои руки оказались в его железной хватке.

Мы оба тяжело дышали, смотря в глаза друг другу несколько очень длинных секунд. Его, стальные и холодные, с расширенными зрачками, обычно остужали любую мою вспышку. А если не помогает гипноз, то есть другие варианты.

На этот раз он даже не раздевал меня. Юбок все-таки слишком много, но их пышность позволяет без затруднений задирать повыше. Особенно если очень, очень хочется. Придерживая мои запястья над головой, другой рукой расстегнул свою одежду и обрушился с неизвестной доселе яростью. Без прелюдий, ласк, нежностей. Даже без поцелуев. Холодный и какой-то дикий взгляд порой заставлял сомневаться в его психическом здоровье, а он вколачивал меня в обивку дивана все сильнее и сильнее. Больно это, если самой не хочется.

Мне наша прошлая близость как-то иначе запомнилась. Не было в нем этого, и я упивалась нежностью и ласками, а сейчас что? В какой-то момент скрестила ноги на его спине, прямо поверх сюртука и чудом высвобожденной рукой провела по шее. На эту нечаянную ласку он отреагировал совсем непредсказуемо, перевернув меня на живот, срывая с себя верхнюю одежду, и задирая многострадальные юбки выше головы, продолжил это звериное дело в пугающем молчании. От пальцев на спине точно останутся синяки, да что там синяки — оставалась бы вообще эта спина живой. Кто ты, человек, и что сделал с моим Фохтом?

Очень некстати вспомнились слова врачей о возможных осложнениях после операции. Еще огорчила мысль о том, что придут мои барышни домой, тут мой отодранный и придушенный труп, этот тоже небось не выдержит позора, застрелится, а они у меня совсем непристроенные, и деньги Фролу и Наташеньке завещаны все еще…

Потом стало просто больно и страшно, потому что я не знала уже своего партнера, и потянулись неприятные минуты, покуда все не закончилось, и он не рухнул рядом.

Кожу саднило так, что кажется сомкнуть ноги невозможно. Чулки порваны на коленях в лоскуты, платье тоже… не очень хорошо перенесло произошедшее. Это игры в маньяка что ли, а меня не предупредили?

Я попыталась присесть и встряхнуться.

— Вот это что сейчас было? — спросила у спины своего любовника. А голос-то предательски подрагивает. Вместо ответа он свернулся калачиком. Одно слово — псих.

— Простите меня. — внезапно глухо раздалось из-под Фохта. — Я потерял над собой контроль…

Хорошее определение. Да это же почти изнасилование было, и если бы я в какой-то момент захотела прекратить, не факт, что была бы услышана.

— После того как мы… Вы… Я не могу иначе.

Это что, он наш разрыв винит в том, что из фантастического любовника превратился в хищника? И кому же повезло проверять его изменившиеся пристрастия? Странно, но ревности я не испытывала, скорее соболезновала несчастным.

— Федор Андреевич, давайте-ка выпьем.

Я прохромала к глобусу, достала бутылку коньяка, рюмки, налила почти не дрожащими руками и подала ему, избегающему даже случайного взгляда.

Выпили, помолчали. От алкоголя стало теплее и храбрее. От того, что предстояло сделать, подкашивались колени, но, если я намерена впредь использовать Фохта в собственных интересах — надо рискнуть.

— Проводите меня? — я по пути к лестнице собирала разные фрагменты гардероба. Даже воротник у платья исхитрился оторвать.

— Я постараюсь помочь вам всем, но не стоит ждать чудес. — произнес он, так и не сдвинувшись с места.

— Но нам нужны именно чудеса, Федя.

Судя по звукам, он чуть помедлил перед побегом. Что ж, подождем — целее будем.

На столе я обнаружила записку. «Простите. Ф.» И это была не первая версия, если посмотреть на мусорную корзину. В тех еще и про любовь что-то встречалось. Что же у тебя в голове-то, Федя?

 

7

Поскольку Федор как-то не очень активно вращался в среде изготовителей фальшивок, пришлось снова обратиться к заветной книжечке, доставшейся мне в наследство от погибшего жениха. И начался наш с Демьяном чес по городскому дну, увенчавшийся двумя сомнительными паспортинками, зато на настоящие имена моих красавиц. Вот почему они не успели появиться при Тюхтяеве? Там, конечно, сложно было бы объяснить все, но зато легко решить проблему. А тут вроде как все знакомы, а толку-то.

* * *

Через пару дней господин Фохт пригласил меня на обед строгой лаконичной запиской, словно не было ничего. И ладно бы только амнезия — он согласился выбраться со мной во внешний мир, пусть и на деловую встречу.

Я выбрала густого ежевичного цвета платье времен моего полутраура, шляпку с плотной вуалью, сумочку подороже и ждала к означенному часу.

По дороге мой герой помялся, а потом уточнил.

— Сколько денег Вы готовы потратить на это?

— А сколько надо? — оно понятно, что бесплатно такие вещи не решаются, но хотелось бы хоть что-то сохранить от имущества.

— Я нашел подходящего человека, но нужно около двадцати тысяч. Он их проиграл…

Да, у нас в семье так любят игроков…

— Но он хотя бы дворянин? — треть дома за титул не так уж дорого.

— Потомственный. — язвительно бросил господин Фохт, чьи собственные дворянские корни отличались особой зыбкостью.

* * *

В полутемном углу кондитерской «Вольф и Беранже» нас ожидал сухонький нервно оглядывающийся господин с седенькой бородкой клинышком и сияющей лысинкой.

— Госпожа Ксения, имею честь представить Вам Михаила Михайловича Шестакова.

— Ах, сударыня, я так счастлив встретиться с Вами…

— Взаимно, сударь. — я грациозно опустилась в кресло, заказала кофе и миндальное пирожное.

— Господин Шестаков пребывает в затруднительном положении… — начал было Федор.

— Я погиб. Я совершеннейшим образом погиб и раздавлен. — бормотал наш собеседник.

— Не стоит гневить Господа. Вы живы, пребываете в здравии, вокруг много хороших людей, способных стать надежными друзьями… — мне некогда долго готовить почву.

— О, сударыня, друзья появляются тогда, когда все благополучно. — горько проговорил мой будущий отчим.

Вот интересно чувствовать себя почти что богом, решая за взрослых людей их судьбу и зная, что именно по твоей воле все в конце концов и сложится. Завораживает.

— Возможно, брак с достойной женщиной с хорошим приданым стал бы лучшим исходом в Вашей ситуации. — осторожно произнесла я.

— О, я не смею и надеяться, что Господь смилуется надо мной. Кредиторы… Это ужасная напасть… Пришлось заложить именье, а кто согласиться на такую партию?

Брачный контракт он подписал, не глядя ни на что, кроме цифры в тридцать тысяч. Я трижды повторила о необходимости удочерения Люськи, но он только бормотал, что счастлив получить и жену, и милую крошку в придачу.

* * *

А я возвращалась домой, готовая к любому приему, потому что нареченная господина Шестакова еще не была в курсе своей участи. Мы уже пообедали, дамы мои пытались чем-то себя занять, а слов у меня подобрать не получалось. Да и как сказать «Мама, я тут подумала и решила выдать тебя замуж»?

* * *

— Замуж? — грохотала мама, потрясая полотенцем, которое до того прикладывала к Люськиному лбу.

— Зачем? — повторяла милая крошка.

— Все будет хорошо. — тоном проповедника Свидетелей Иеговы вещала я. — Ты выйдешь за него замуж, и он удочерит Люську. Таким образом у вас обеих появятся совершенно законные местные документы. Потом всем семейством отправитесь в путешествие. Ты, мама, отдашь ему приданное, и потеряешь его в Монте-Карло. Сами попутешествуете немного, полгодика, и вернетесь сюда. Даже если паче моих ожиданий, наш новый родственник доберется до России, по условиям брачного контракта он не будет требовать от вас вообще ничего. Но и вам от его наследства ничего не обломится, скорее всего. Тем временем мы с господином Фохтом продумаем Вашу легенду понадежнее, которая объяснит, где я вдруг нашла родню. Но вы обе станете дворянками независимо от наших изысканий.

— Ксюша. — поморщилась мама. — какой-то слишком заверченный план. Может попроще?

— Попроще никак.

* * *

Плотно повязанный черный платок, черное платье мешком висит на исхудавшей после того раза фигуре. Кровотечение за два месяца унялось, но до сих пор детоубийство отзывается слабостью и головокружением. Да и в амбар зайти жутко. По ночам матица скрипит, словно тело мужа до сих пор кулем свисает прямо посреди балки. Похоронили его на отшибе, но на могилу она больше не ходит — хватает и того, что дух его ежечасно напоминает о себе упавшей утварью, лопнувшим стеклом, скрипом половиц.

* * *

Вариант с настоящей госпожой Нечаевой предполагал аккуратное извлечение тела из могилы, показательную эксгумацию пустого захоронения и много разных других малоприятных и вопиюще противозаконных процедур. Первую отправился собственноручно делать Фохт.

Он вернулся быстрее, чем я ожидала, и взирал на меня с суеверным ужасом.

— Откуда Вы знали?

Я лишь непонимающе смотрела на него поверх чашки с дымящимся шоколадом. Он всячески избегал моего дома, так что столичные кофейни пришлось изучить досконально.

— Могила Анны Ильиничны Нечаевой пуста. — тихий голос раскроил купол мироздания и куски шумно летели мимо моего лица.

Когда официант убрал осколки чашки, а я привела себя в порядок в дамской комнате, вернулась к своему спутнику.

— Точно?

— Сам копал. — буркнул он. Так и вижу франтоватого Федю с саперной лопаткой наперевес.

Вот и замечательно. Где же ты теперь ходишь-бродишь, матушка?

— Тогда сможете это все подтвердить под присягой. — нашла я хотя бы одну светлую сторону в данном повороте — А где же она тогда?

— Ваша проницательность отдает мистикой. Я пообщался со священником, и он дал мне понять, что барыня добровольно покинула семью, а Ваш батюшка просто пытался замаскировать свой позор.

— С каждой минутой все лучше и лучше. — я нервно смяла салфетку и начала искать, куда бы ее пристроить, а то комок на столе, это так вульгарно. — А куда наша матушка делась потом?

— Не могу знать. Но у своих родственников точно не появлялась, так что или под другим именем проживает в любой точке мира, или опять же под любым именем может быть похоронена. — он с сочувствием наблюдал за моими маневрами, сжалился и осторожно отобрал скомканную тряпку.

Я вдохнула и выдохнула, несколько раз повторила эти действия. Не помогло. Да и что тут поможет, когда страх разоблачения, задавленный еще в Саратове, три года назад, вернулся во всей красе. Вряд ли женщина захочет предавать огласке такую историю, но понять, что я не ее дочь сможет. Щупальца страха поползли под корсетом, парализуя руки и ноги.

— Ладно, об этом мы подумаем позже. — поднялась и грустью рассмотрела испорченное шоколадом платье. — Федор Андреевич, поехали домой.

Он слегка испуганно посмотрел на меня, думая возразить, но со словами не собрался, так и сели в пролетку, чтобы за несколько минут добраться до Климова переулка.

* * *

После отъезда моих родственниц в доме стало тихо. На половине прислуги царил мир и покой — Марфуша росла удивительно тихой, но смышленой девочкой, Мефодия с Евдокией я пару раз замечала в весьма недвусмысленных ситуациях, так что уже настраивалась на свадьбу — хоть одна-то в этом доме может пройти нормально?

Фохт соблюдая приличия завел меня в холл и почти успел убежать, но я поймала его за руку.

— Не уходите, Федор Андреевич! — он что-то попытался сказать, но кто бы его слушал. — У нас сегодня очень вкусный ужин.

Еду нам подали в тишине и полусумраке зашторенной столовой. На столе свечи, романтично даже — я старалась ради этой мизансцены, очень старалась еще когда не знала, что не смогу остаться одной сегодня.

Доели все, выпили чай, помолчали.

Выжидающе посмотрела на гостя. Его взгляд отрывался от меня каждый раз, когда я оживала, так что странная игра в обиды еще продолжалась. Взрослый же мужик, а поведение — хуже подростка. Данилка уже таких глупостей не делает.

— Хотите остаться, Федор Андреевич? — вкрадчиво спросила я.

— Не думаю, что это хорошая мысль. — исследуя вилку ответил он.

— Я о другом спрашивала.

Молчание.

Ну скажи что не хочешь и я отпущу. Больно будет, но в последний раз стерплю как-нибудь. Но ты не скажешь.

Я позвонила в колокольчик и попросила прибежавшую Устю.

— Голубушка, подай нам кофе и сыр в кабинет, а сама можешь быть свободна.

Горничная кивнула и быстро убрала со стола.

Молчание становилось все тягостнее.

— Федор Андреевич, в обозримом будущем научились работать с различными тараканами в головах. Условие решения душевных проблем — разговор о них. Поговорим?

Не отвечает, так хоть и не убегает. Уже прогресс.

Пока мы собирались, в библиотеке материализовался кофейник, сладости и сыр для меня — после Греции я пристрастилась к молочным продуктам. Эх, как там мой современник — не звонит и не пишет же. Да и газеты словно позабыли всю эту средиземноморскую историю. Последнее, что я слышала — это что Греции удалось отжать себе всю северо-западную акваторию Крита. Пусть земля и вернулась туркам, но попасть туда теперь очень неудобно. Не уверена, что это означает «все продули», но судьба моего героя покуда покрыта мраком. Граф мог бы разузнать по своим каналам, но эти расспросы мне дорого аукнутся.

Я покосилась на нервно озирающегося надворного советника. Он избегал смотреть в сторону диванчика, да и я уже склонялась к мысли сжечь его или подарить кому. О, Устеньке в их комнате точно не помешает новая мебель. Решено, хоть одну проблему можно уладить с легкостью и ко взаимному удовольствию. Мне бы вот эту сероглазую неурядицу разрешить столь же непринужденно. О болезненном не хочет, но хоть как-то его разговорить нужно?

— Федор Андреевич, давайте подумаем. — я улыбаюсь приветливо и пытаюсь настроиться на волну того далекого февральского путешествия в самый дальний в жизни господина Фохта городок. — Куда могла скрыться госпожа Нечаева, бросив малютку-дочь?

Он сразу встрепенулся, собрался и снова стал прежним — ироничным, уверенным в себе профессионалом.

— Если с полюбовником убежала — то под чужим именем живет.

— И где же? — уточнила я.

— Скорее всего не в России. — рассудительно произнес мой собеседник. — В начале восьмидесятых такие истории прятали в Европе.

— Само собой, именно в Симбирской губернии, не выезжая в большой мир, она исхитрилась найти столь обеспеченного человека, который мало того, что влюбился в провинциальную клушу, так и увез ее в поисках приключений в Париж, Ниццу или Лондон. — не удержалась от колкости я. Плохо так говорить о названной семье, но пока родители Ксении у меня особой симпатии не вызвали. Ладно, отец-суицидник, но мать за эти годы могла хоть как-то весточку подать, да хоть тайком кровинушку свою навестить? Если не навещала, оно мне, конечно, попроще будет, а если была? То тогда кому-то пора отправляться в долгосрочную поездку по разным отдаленным маршрутам. Заодно и к северам привыкну — не помешает.

— Не обязательно так. — смутился он. — Да и дело не в провинциальности. Вас же Петр Николаевич увез, несмотря на офицерский суд и всеобщее осуждение.

— Так-так-так. А с этого места поподробнее. — меня как ледяной водой окатили.

Фохт покраснел, но слово уже вырвалось.

— Я все время забываю, что в Ваших местах все иначе. Офицер полка, хотя артиллеристы — не гвардия, но, тем не менее, не может жениться без одобрения других офицеров, не может вступать в брак с женщиной сомнительного происхождения, а о Вас и господине Калачеве по городу болтали разное…

— И? — я с трудом проглотила комок в горле.

— Сначала ему не рекомендовали эту поспешную женитьбу. — Федя покраснел еще сильнее, не оставляя надежд на иную причину добрых советов.

— Дуэль… — у меня резко наступила слабость во всем теле. Вот так живешь и не знаешь о себе главного.

— Если быть точным, то четыре. — сухо отметил Фохт.

— Даже так. — горло пересохло так, что каждая буква продирает почти до крови. Машинально начала крутить на пальце обручальное кольцо — после Греции вновь начала его носить и теперь на каждой руке у меня было по напоминанию о своих недолго проживших мужьях.

— Он не скрывал, что готов к любому количеству претензий, а в этом вопросе оказался удивительно удачлив. — словно сюжет мыльной оперы пересказывает. — Пошел слух, что он может быть и прав, так что офицерскому клубу пришлось смириться. Он сам выхлопотал тот перевод в Самару — понимал, что Вам после всего этого будет непросто в Саратове.

Ой, Петя-Петя… Мальчик мой, я тебя не стоила. Зарылась лицом в ладони. Это ж скольким хорошим людям я тут жизни перепортила?

— Я его понимаю, и сам поступил бы так же. — примирительно произнес он.

Ну так поступи уже, что тянем кота за хвост? Встала, подошла к камину, зарылась в его волосы, почувствовала, как напряглись плечи. Все так же стоя за спинкой кресла и памятуя о недавнем инциденте, я осторожно расстегнула жилет, добралась до исподнего, погладила грудь, ощутив одеревеневший пресс. Коснулась губами шеи, и под языком окаменели мускулы на горле, дыхание сбилось, а побелевшие пальцы впились в дерево подлокотников. Только не отталкивай меня сегодня, Феденька, умоляю.

И пусть мы оба уже лихорадочно дышим, и цвет лица сменили неоднократно, при попытке перенести эту увлекательную игру наверх натолкнулась на сопротивление — мой любовник отчаянно отказывался покидать кресло.

— Что случилось? — я села к нему на колени и наши лбы почти соприкасались.

Он долго буравил меня совсем прозрачными сегодня глазами, проигнорировал поцелуй, и даже попробовала отодвинуться. Хотя при нашей расстановке сил это уж совсем безнадежный маневр.

— Мне не хочется думать, что на этой же постели Вы с ним… — наконец выпалил он. Ну надо же!

— На этой постели я только с Вами. — сухо проинформировала я. — Более того, глупо ревновать к покойнику, еще глупее — к тому, к кому Вы сами меня бросили.

— Я не бросал! — вскинулся Фохт.

— А это «Я не могу, служба не дозволяет» к чему было?

Вдруг вспомнилось то совершенно отвратительное утро, когда я ему едва в любви не призналась, а он как раз заявил, что не сможет больше со мной видеться.

Мой собеседник проглотил комок в горле и продолжил, уже спокойнее.

— Вы же сами понимаете, что наши отношения — мезальянс. Графиня и жандарм. Название для дешевого водевиля.

 

8

По правде говоря, эту историю в деталях обсасывало все управление применительно к Тюхтяеву. Состоятельная вдова, сноха экс-губернатора, а ныне — второго лица в министерстве, пусть и ведущая замкнутую жизнь, зато крутившая романы с видными дипломатами — она единогласно считалась слишком хорошей партией для небогатого, незнатного, не галантного и некрасивого, хотя и высоко пробившегося чиновника. Одни сплошные «не» и все же это происходило. На глазах у всех желающих происходило. Поскольку от статского советника любовных страстей не видели ни в одной из столиц ни разу, заинтересовавшиеся ходили смотреть на влюбленных экскурсиями, тем более, что те не скрывали своего увлечения, гуляли по городу, не стесняясь чужих взглядов, бывали в театре, в Кунсткамеру таскались как к себе домой, ужинали у Кюба, смеялись чему-то своему. Подобное поведение опровергало теорию о шантаже или ином принуждении. Полушепотом строились версии о возможной беременности графини (причем в отцы чаще записывали Его Сиятельство) и попытке друга семьи скрыть этот позор — но все говоруны на эту тему быстро и безвестно исчезли с места работы и жительства.

Фохт поначалу отмахивался от этого слуха, как тогда, зимой, но по мере роста числа свидетелей, пришлось признать невозможное. Историю о пешей прогулке через половину столицы — а очевидцы помогли восстановить маршрут этой парочки — несколько дней обсуждали по углам, а затихли лишь когда Тюхтяев додумался привести ее на службу, и Федор малодушно прятался за бумагами, едва не столкнувшись с ними. Графиня нежно улыбалась, позволяла водить себя по всем закуткам, шутила и окончательно вскружила голову одуревшему от такого шквала эмоций чиновнику, да и на прочих канцелярских крыс произвела сильное впечатление. Федор хорошо помнил, как она смеется, с каким выражением заглядывает в глаза, когда хочет, чтобы ее шутку поддержали. Вспылил, конечно, и разбитые о покрашенную казенной краской стену костяшки пальцев не успокоили.

Припоминали в коридорах и то, как после нескольких дней рассеянности и редких появлений на службе Тюхтяев внезапно начал сиять.

Встреча на улице, когда она даже напевала что-то себе под нос, вообще выбила из колеи. Было дело, он ревновал ее к дипломатам, но тогда это больше напоминало игру, сейчас же она ускользала навсегда — это было понятно. Мысль о том, что это он сам вытолкнул ее в чужие руки, надворный советник придушил в зародыше. Просто их отношения — очень сложная история, как и все, что связано с графиней Татищевой.

Гордый взмах кольцом, которое она демонстративно носила поверх перчатки, был адресован именно Фохту, и не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять намек. От мысли, что этот бородатый коротышка, возможно, уже делает с ней все то, что делал сам Федор, а после свадьбы наверняка сделает еще больше, жандарма охватывало тоскливое бешенство.

Раз статский советник даже опоздал на полдня — то есть вообще немыслимое что-то с ним творилось. Один Фохт догадывался где и как провел то утро рыжий змей.

В борделе можно найти любую шлюху и мадам всегда рада угодить влиятельному человеку, так что сыскалась рыжеватая шатенка, фигурой напоминавшая графиню Татищеву, если со спины — то можно было попытаться себя в этом убедить. Купил платье, похожее на то, в котором она заходила в Управление, заставил сделать нужную прическу. В сумерках аж пот прошибал. Первой проститутки хватило на один раз, когда Федор выпустил все раздражение и злость. Ни разу не бил женщин, но то, что сделал с той, даже избиением не назовешь — намотав волосы на кулак, практически разорвал ее, а остановившись, посмотрел в лицо и… Был бы трезвым — ноги бы вообще в том борделе не оказалось, но история не любит сослагательное наклонение, так что приходилось помнить, как вместо поцелуя отшвырнул ее в стену, поняв, что это лишь замена. Плохая замена, как бы ни притворялась. Дал денег потом, чтобы замять дело, и лишь пару месяцев спустя снова столкнулся с ней на лестнице публичного дома. Девица вжалась в стенку и только бормотала «Нет». Вторая была старше и обладала звериным чутьем на неприятности, так что успевала спрятаться. Почти всегда. После каждого визита становилось мерзко на душе и вообще, грязно, но и прекратить это он не мог. Зеленоглазая графиня воспаленной занозой терзала разум. Даже снилась ему, смеющаяся, в той странной одежде, на кухне или во время прогулок по безумному городу будущего.

И об официальной помолвке в Управлении тоже прознали заранее. Эту ночь Федор отмечал в уже привычном публичном доме. Был невыразимо, неописуемо пьян. Настолько, что даже обнял шлюху и сумбурно, многословно признавался ей в любви. Звал, правда, Ксюшей, но кто там знает ее настоящее имя. Стоял на коленях и обещал что-то несусветное… Придя на службу с гудящей головой и почти сформировавшимся желанием тоже жениться — по возможности на пухленькой блондинке — очень удивился царившей суете. Малодушно почувствовал облегчение, когда услышал о гибели Тюхтяева и дико перепугался, поняв, с какой спутницей он мог ехать в одном экипаже.

В управлении обсуждали, что она тронулась рассудком после случившегося, не слышит, не говорит, не встает. Тут он не выдержал и навестил усадьбу Татищевых, не узнав юную графиню даже в упор. В тот визит она молча стояла у окна и смотрела на курдонер — у графа хватило ума поселить ее в комнате с окнами во двор, а тут женщина добрела до стены фасада и рассматривала место трагедии. С таким лицом рассматривала… Исхудала до крайности, кожа туго обтянула скулы, запавшие глаза зияли провалами на потемневшем лице, разве что волосы оставались прежними. Смерть мужа ее тоже печалила, но этот случай словно что-то сломал внутри. Фохт не стал подходить с соболезнованиями и ушел, чтобы больше не возвращаться к этому делу.

День за днем он проходил мимо ее дома, пока однажды не увидел свет. Сорок дней почти прошло, правильно. И не решился войти. Что-то особенное было между этими двоими, не свойственное той Ксении, которую он знал, пугающее.

Побег Гершелевой обсуждали все, но связать труп найденыша и беглую бомбистку смог только Фохт. Внимательно осмотрел лодку, обнаружил застрявшую пулю, и вспомнил, с чем она встречала его той самой первой ночью, поэтому сжег все записи и похоронил все догадки.

Пробовал встречаться с другими женщинами, но в каждой чего-то не хватало. Явные противоположности вызывали раздражение жеманством, манерностью, чопорностью, вялостью. Внешне похожие оказывались лишь обманкой.

Когда услышал о ее поездке на войну — поверил сразу. Именно такая сумасшедшая может пойти на любую авантюру, пребывая в печали. Но остановить не успел и только газеты читать начал чаще. Новости оттуда приходили с большим опозданием, но до сих пор цела еще где-то папочка с вырезками. На смазанных мутных фотографиях он силился, но не мог найти знакомое лицо, но потом все вернулись и вскоре появилась та записка. Мелькнула дикая, наивная надежда, пусть не вернуть прошлое, так хоть его тень, подобие тех беззаботных ночей, но все пошло прахом из-за его несдержанности. Как бы стереть из памяти ту сцену? И из ее памяти — в первую очередь.

— То есть Вас беспокоит, что скажут другие? Осуждения посторонних людей, которые не знают Вас, Ваших талантов, трудолюбия, порядочности? И Вы ради этих мифических сплетников разрушаете себе жизнь? — ошеломленно спрашивала женщина.

С такого ракурса он проблему не рассматривал. А ведь покойный Тюхтяев был кем угодно, но не дураком, не мог не догадываться о пересудах, но, как Ксения изволит выражаться, «забил» на них. И умер счастливым человеком.

Теперь это близкое и невозможное счастье смотрит на него с легкой тревогой и сожалением, а ведь совсем недавно была восторженной и полной радости.

* * *

— Милый мой, в Вашем возрасте уже можно пренебрегать такими условностями. — хмыкнула я.

В этот раз я уже опасалась закрывать двери кабинета, да и оставаться в нем не очень хотелось, а потому нужно было переместиться наверх. И побыстрее, а то решимость моя не резиновая. Улыбнулась, услышав тихие шаги за спиной.

Перед дверью спальни он замер и пришлось взять его за руку. Вот и преодолели страшный барьер, где отчего-то не обнаружилось злобных призраков прошлого…

— Раздень меня. — тихо попросила я.

Вздрогнул, медленно подошел ко мне и неловкими от волнения пальцами расстегнул лиф, застежки верхней юбки, распустил завязки всех трех нижних.

— Полностью. — прошептала я.

Аккуратно, словно провода на бомбе (нет, не надо об этом, Ксюха, только не сейчас), расстегнул крючки корсета, чуть помедлив, спустил бретельки комбинации, и они ускользнули на пол.

— Хочешь поцеловать меня?

Я погладила его подбородок, и, как он тогда на Лиговке, повернула к себе.

Мужчина отрицательно замотал головой.

— Жаль, а я была бы рада. — встала на цыпочки и легонько коснулась его губ. Помедлила и повторила, почувствовав ответную реакцию. Расстегнула его одежду, обнажив торс.

— Видишь, я слаба и беспомощна. — прошептала ему на ухо. — Позаботься обо мне…

Он посадил меня прямо на подоконник и двинулся губами в долгое путешествие по впадинкам и возвышенностям. Когда спустился ниже груди я уже забыла из-за чего мы это начали, а после талии — даже собственное имя. И лишь позже, переплетая наши пальцы в бесконечном танце нежности, поняла, что он вернулся. Сидя лицом к лицу, кожа к коже, губы к губам, я повторяла:

— Смотри на меня, милый мой, смотри.

И на этот раз он видел не свои кошмары, а мои эмоции, спутанные волосы, опухшие обкусанные губы, расширенные зрачки. Его стальные глаза теплеют в кульминационный момент, а рот шепчет лихорадочное.

— Я скучал без Вас, Ксения.

В ответ только коснулась губами пульсирующей сонной артерии. Получилось. Я влезла ему в голову, и пусть все стало немного сложнее, чем раньше, но и надежнее.

Рассматривала его, поняв, что практически забыла эти глаза, скулы, губы, плечи, мышцы на груди и чуть ниже.

— Щекотно. — улыбнулся он и поймал мою ладонь. Так есть вторая, а при изрядной доле ловкости, ноги тоже можно задействовать.

Такой большой, серьезный дядька — а щекотки боится! Да еще как боится, в дугу выворачивается…

— Вы станете моей женой? — произнес он, когда смог сравнительно ровно дышать.

Скользкий момент. Пусть и хочется сказать «да», чтобы этим простым решением зачеркнуть прошедший год, но…

— Нет. — быстро ответила я.

— …Я слишком Вас обидел? — глухо произнесли на другом краю кровати. Он замер и вроде бы начал уходить.

И вот все почти усилия пошли коту под хвост. Он словно ушел под панцирь своих рассуждений. Обняла его, скользнула губами по позвоночнику, дождавшись ответной дрожи.

— Это пройденный этап. — отмахнулась я от всех недоразумений. — Просто мужья у меня долго не живут.

* * *

И так оно потянулось. Федор появлялся пару-тройку раз в неделю, мы проводили прекрасные часы за плотно запертыми дверями. Вот только уголовные дела за обедом не обсуждали. Не могу. Больно.

Фотография Тюхтяева переехала в первый ящик стола, и более мы с Федей об этом этапе моей жизни не упоминали. Перешли, наконец, на «ты».

Разговоры наши вращались вокруг глобального переустройства мира и проектов спасения родной державы от новых угроз. Нелепо это — городская барышня и жандарм, но что же делать? По всему выходило, что книжную историю стоит потихоньку убирать на полку и читать газеты в поисках маячков таких же путешественников, которые чудят у себя. Можно или угробить их и предоставить истории самой заровнять шероховатости, или убедить обойтись без мировых катаклизмов. Я, само собой, ратовала за первый вариант. Проект истребления революционных лидеров по списку Фохта пришлось отклонить, ибо никому не ведомо, кто придет на их место, которое пусто не бывает. Крушение Империи было продуктом организационной усталости системы госуправления, по моему глубочайшему убеждению, и этот процесс можно только чуть замедлить, убирая внешние факторы.

Ну пока большая часть голосований у нас завершалась результатом 1:1, зато мириться после этого было веселее. Можно попробовать подружиться со Столыпиным и позаботиться о его выживании в Киеве, а потом посмотреть, что будет. Он сейчас в Ковно, активно строит карьеру, а скоро двинется губернаторствовать на мою малую родину. Еще можно понаблюдать за будущим начальником Его Сиятельства, господином Сипягиным. Или Плеве. Им, помнится, работа тоже боком выйдет. Хотя лично мне Плеве нравился: была у него разумная идея строить вертикаль губернаторской власти. Если бы под эту систему, да хороших губернаторов подбирать, а не почетные должности для приятных человечков, — цены бы не было парню.

Так что вся наша информированность уходила в пустую болтологию, честно говоря, и это напрягало.

Скоро наши войска пойдут в Китай и снова Император узнает о взятии Пекина из иностранных газет, что поразит его до глубины души: ведь в телеграммах он настаивал на оставлении позиций. И так во всем. Как предотвратить увязание в Русско-Японской войне, пока еще идей не было кроме подбора союзников. Я простодушно предложила подобрать материал для шантажа сотрудников Генштаба, и вот тут натолкнулась на сословные комплексы.

— Ксения, как ты можешь такое предлагать? Это недостойное дворянина занятие. За такое я сам бы вызвал тебя на дуэль, будь ты мужчиной.

Михаил Борисович, ты бы понял, если бы поверил. Если бы выжил. А тут вроде бы не мальчик, но идеализм какой-то пугающий. Для жандармской профессии вообще необъяснимый. Но все-таки голова травмированная, кто знает, что там у него за триггеры.

Так что я предлагаю такую дуэль, в которой не будет проигравших. Он пока еще не утерял способность краснеть и мне нравится его провоцировать… Правда, вот осадок от этих споров порой остается.

* * *

Телеграмма из Баден-Бадена застигла меня врасплох.

«Г-н Шестаков трагически погиб. Выезжаем».

То есть, положа руку на сердце, это Феде я кивала, что Шестаков даст маме полную свободу в соответствии с брачным контрактом, и мы расстанемся хорошими друзьями, но по глазам папочки видела, что человек зашел уже за грань рассудка и следующий эпический проигрыш станет роковым. Именно этим и объяснялась скоропалительная свадьба. Но предположить, что ему паче всех моих ожиданий повезет в картах, и отмечая это дело он сгорит в собственной постели — даже бы не рискнула. Поскольку основная часть выигрыша хранилась в сейфе, то сначала из него вычли стоимость ущерба, но тем не менее, гостиница выплатила маме небольшую компенсацию. Ну как небольшую — восемьдесят тысяч марок это крохи за жизнь любимого супруга и обожаемого папочки, зато расходы на этот брак полностью окупились. А Люська, увидев своими глазами пожар в соседнем номере испугалась настолько, что вышла из оцепенения.

* * *

Мои дамы возвращались на этот раз куда как презентабельнее, чем из Саратова. На Варшавском вокзале я встречала их черных, шуршащих муаром и крепом, усадила в экипаж и двинулась домой. Теперь Люська вполне могла бы номинально считаться моей компаньонкой, жить они все могли со мной на законных основаниях, а что маме некоторое время придется соблюдать траур — небольшая цена за стабильность. Графу я сообщила, что мне их порекомендовала недавно скончавшаяся от чахотки госпожа Дубровцева, бывшая моей верной опорой в Греции. И раз все вопросы прикрыты двумя покойниками, это нам даст небольшую передышку.

* * *

— Мама, насчет госпожи Нечаевой так получается. — я изложила ей последние находки.

— Я и Шестаковой проживу. — она отставила чашку чая.

Действительно, наличие объективных доказательств жизни госпожи Нечаевой может подвести маму под каторгу, если та женщина вдруг появится на горизонте. А так — появилась провинциальная дворянка Шестакова, прожила себе тихо лет тридцать и Слава Богу. Люську выдадим замуж, по возможности за не особо увлеченного генеалогией сироту или бастарда хорошей семьи, и вообще все наладится.

 

9

Люська перебирала наряды и нас это несказанно радовало. Сестра разговаривала, хоть и не так эмоционально, как раньше. Осмотрела дом, и ей понравилось.

— Круто быть графиней, верно? — раньше бы еще ядовитое что-то добавила.

— Не то слово. — как голой попой на вулкане.

— Дом шикарный. Прислуги полно. Мне вот этот твой мальчик понравился.

Демьян не напрягал Люсю — и это был первый мужчина, на которого она смогла нейтрально реагировать, когда тот заглядывал в комнату. Думаю, ключевым фактором было не сногсшибательное сочетание молчаливости и иконописной красоты, а то, что своей ущербностью лакей вызывал у сестры и профессиональный интерес.

— Я когда их нашла, сама чуть дара речи не лишилась. — согласилась я с сестрой.

— Но это же не немота? — она проявила интерес к жизни, и я готова была препарировать парня, лишь бы этот слабый огонек в зеленых глазах не потух.

— Устя говорит, что нет. Сама я его голоса не слышала ни разу. — а вот правда, второй год они у меня живут, теперь уже стабильно получая жалование, и обладая всеми необходимыми бумагами, рекомендательными письмами на всякий случай и небольшим вкладом в банке на Устино имя, но я о них знаю ровно столько же, сколько и в начале. Ну Устя, конечно, попонятнее будет, да и ничто человеческое ей оказалось не чуждо, пусть и закончилось в моем стиле. А Демьян не проявлял физиологического интереса ни к горничным, ни к Фролу, если уж на то пошло. Это удивляло. Все же духовность духовностью, но двадцатилетний здоровый мужчина обычно фонтанирует тестостероном.

— Я вот думаю, что это либо аутизм, либо ПТСР. - вынесла вердикт сестра за ужином, наблюдая сквозь приоткрытую дверь как объект нашего интереса натирает полы в коридоре гостевого крыла.

— Только не угробь его, хорошо? — пошутила я.

— Этого нельзя гробить. Российский генофонд нам такое не простит. — и Люся впервые улыбнулась.

* * *

Муж зачастил. Если раньше он только снился, да напоминал о себе звуками, то теперь выглядывает из зеркала, отражается в начищенной посуде, отбрасывает тень в полутемных комнатах, выглядывает из-за ветвей деревьев.

— Скоро, скоро, родненький. — успокаивающе бормочут бесцветные губы. — Я все сделаю, ты потерпи.

Сомневается, тоскливо вздыхает. А ей бы хоть раз его руки ощутить…

* * *

В конце недели я планировала первый ужин с присутствием посторонних. Начать решила с Фрола.

— Фрол Матвеевич! — Я навестила его в конторе.

Чуть посуровевший после расставания с Рябинкиным, купец был погружен в расчеты. Мы оба взрослели, но если себя не было жаль, ибо многие вещи, откровенно говоря, заслужила, то за него было больно. Оторванный от привычной среды, пока еще не встроившийся в столичный ритм, он замыкался в себе. А я увлеклась семьей и благополучно забыла друга.

— Ксения Александровна! — он широко улыбнулся и утопил мою тушку в своих объятьях. — Какими судьбами?

— Соскучилась. — я устроилась на чуть запыленном стуле. — Как наши финансовые успехи?

Они не особенно радовали. Если почтовая торговля стабильно давала рост продаж и потихоньку охватывала все новые и новые территории, доставка гигиенических средств по столице курьерами тоже шла неплохо, то привычный Фролу ассортимент не радовал. Одну партию чая, огромную, но не очень качественную, мы распродали, пустив слух, что при фасовке в тюк попало старинное жемчужное ожерелье, принадлежавшее китайской принцессе. В два мешочка подбросили по жемчужинке и что тут началось! Но подобные махинации не получится использовать каждодневно.

— С переменным успехом, как Вы изволите говорить. — Он потер лоб.

- Тут такое дело, Фрол Матвеевич. — я вдохнула-выдохнула и постаралась врать как можно меньше. — Господин Фохт помог мне выяснить, что на самом деле моя матушка не скончалась при родах, как все раньше полагали. Оказалось, что она рассталась с моим отцом и сбежала с любимым человеком. Нам удалось ее найти и теперь с моей младшей сестрой они поселились в моем доме. Только у них другая фамилия и вряд ли стоит рассказывать все перипетии их истории, но Вам я доверяю.

— Как в романе! — он даже рот приоткрыл. — Они где-то далеко жили?

— Да, Фрол Матвеевич, очень далеко. — сломала карандаш, который до того крутила в пальцах. — Но теперь все изменится, и жить будут со мной. И я очень хочу, чтобы вы все подружились.

Не думаю, что Фрол совсем уж все, мною сказанное, принимал на веру, но в его системе мира я была своей, причем уже последней частицей прошлой жизни, и менять это неудобными вопросами мы оба не хотели.

Он пришел взволнованный, с тремя букетами цветов. Мои дамы взирали на разрекламированного купца с тревогой. Пусть они уже отработали навыки общения с местными во время медово-пожарного месяца, но одно дело эпизодические контакты с иностранцами, а другое — дома, с тем, кто давно знает меня.

Стол накрыли на четверых, Фохта я сегодня не ждала. Поначалу общение было натужным, но маме удалось разговорить Фрола и вот он впервые на моей памяти выдает длинные монологи на темы торговли, отдыха в большом городе, детских воспоминаний о Пасхе, Рождестве, школьных неудачах. А вот он уже пересел к ней поближе и чем-то тихо беседует.

— Вот как? — спросила я у Люськи.

— Думаю, после нас она очень хотела сына. — глубокомысленно ответила сестра.

С тех пор Фрол ужинал с нами почти каждый вечер. Даже если и меня не было, то мама развлекала гостя искренней заботой.

— Жалко мне его, такой мальчик хороший и такой одинокий.

* * *

Федор поначалу избегал наших посиделок, да и когда начал к ним присоединяться, уже не оставался на ночь. Но даже при таком раскладе в моем пустынном доме стало людно и уютно. Прислуга, поначалу настороженно, хоть и покорно принявшая незнакомок, расслабилась. Причем расслабилась настолько, что вскоре мне пришлось иметь беседу с Мефодием.

— Здравствуй, дорогой! — я принимала его при полном параде в кабинете.

С тех пор, как бдение возле двери они с Демьяном поделили пополам, работа его не очень напрягала.

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство.

— Хочу поинтересоваться твоими планами на будущее, любезный.

Глаза у любезного расширились.

— Нешто выгоните?

— Хотелось бы обойтись. У Евдокии живот скоро в дверь проходить перестанет. Думаешь что? — я строго сдвинула брови. Надо же хоть изредка вспоминать о том, кто в доме строгая хозяйка, несущая погибель?

Горбун покраснел.

— Да как-то ей совестно…

— А тебе не совестно? Жениться сначала, а потом уже остальное — вообще не получается?

Не мне бы разбрасываться камнями в хрустальном доме, но…

— Да я с самого начала готов. И девчонку ее люблю как свою.

Марфушу он носил в клюве, это верно. Даже на Лазорке иногда катал по двору, намотав на седло кокон из одеялец.

— Сегодня к отцу Никифору сходи договорись, денег дам. А пока позови нашу красавицу.

Евдокия зашла с пунцовыми щеками. Если бы не фасон платья, то черта с два бы я догадалась о беременности, но помимо обрисовывавшегося на вторую беременность животика, она начала чудить с солью в еде. И то, что поначалу можно списать на разовую ошибку, потом на совпадение, вызвало подозрения в саботаже моего образа жизни. Хотя прислуга здесь четко видит границы между дозволенным и нет, все возможно. А мой резкий переход от полумонашества к плохо закамуфлированному блуду не мог пройти незамеченным. Как начать разговор, я все еще не придумала, но раз возвращаясь с утренней прогулки на Лазорке застала ее судорожно обнимающей косяк с восхитительной зеленью в лице. Волшебно!

— Доброго дня, милая моя. — все же беременных обижать не стоит, мыши в доме заведутся.

— Спасибо на добром слове, Ваше Сиятельство!

— Как на этот раз будем поступать? — я красноречиво опустила взгляд на уже расставленное в талии платье.

— Только его не выгоняйте. — бросилась мне в ноги и тем смазала монолог строгой хозяйки.

Я гладила ее по голове и утешала.

— Мефодий хороший человек, Марфушу принял как свою, и другого ребенка тоже будет любить. Тебя не обижает. Не обижает же? — повернула ее лицо за подбородок к себе.

Та замотала головой и снова разразилась слезами.

— Ну вот, что еще для счастья надо? — а может быть и мне тоже попробовать?

— А вдруг я опять урода рожууууууу?!!! — завыла Евдокия.

Ну здравствуй, елка, Новый Год.

— Дуся! Если тебя быть во время беременности никто не будет, то история с Марфушей не повторится. Обещаю. — по правде говоря, я не знаю, чем обусловлено такое уродство, но в семье Евдокии проблемных детей не было. Хотя у Мефодия я не узнавала насчет причин его горба. — Да и коли что пойдет не так, тоже вырастим.

В общем, детей в цоколе будет прибавляться и первое время опять же попробуем жить по-прежнему. А там посмотрим.

* * *

Приближалась годовщина смерти Петеньки, и я решила снова навестить Вичугу.

— Люсь, я тебя умоляю, прочитай книгу. — мы уселись в поезд вдвоем, оставив дом на попечение мамы.

— Я читала уже. — буркнула сестра, безучастно наблюдая, как грязные окраины Питера сменялись пока еще зеленой листвой перелесков.

— Ольга Александровна не дура, она очень придирчива к мелочам. Попробуй хотя бы попытаться следовать рекомендациям по поведению.

— Да. — на чело Люси возвращалось уныние.

— Как обращаться к графине? — ну вот как сейчас предугадать любые сложные ситуации?

— Ваше Сиятельство, Ольга Александровна. — отчиталась сестрица.

— Отлично. А к графу?

— Ваше Превосходительство Николай Владимирович. — она помахала передо мной листком со шпаргалками.

— А с французским у тебя как, двигается дело?

В отличие от меня, с трудом освоившей английский, Люська обладает патологической способностью усваивать новые языки. Это ей очень помогло с латынью, и теперь я усадила ее за учебники и наняла репетитора — престарелую француженку мадам Дюбуа.

- Тrès bon.

Отлично. Хоть кто-то в семье сможет соответствовать местным ожиданиям, где аристократы владели тремя-пятью языками и не считали это чем-то невероятно сложным.

Еще предстояло уговорить ее не пренебрегать париком — а то отрастающие волосы вызывают лишние вопросы.

К моему малодушному облегчению, графиня накануне что-то съела и теперь маялась животом, так что наш двухдневный визит прошел в полупустой усадьбе. Дети занимались с гувернанткой, на этот раз немецкого происхождения, Николай Владимирович настороженно смотрел на Люську, опустившую глаза под черной вуалью.

— Рад Вас приветствовать, сударыня, в моем доме.

И потом, уже наедине.

— Ты в ней уверена? Шестаковы — не очень знатного происхождения. Раз уж заскучала одна, то Ольга бы…

Нет, он что, серьезно? Второй раз на те же грабли?

— Она уже в прошлый раз мне нашла потрясающую подружку во всех смыслах, Николай Владимирович. А Людмила Михайловна — не революционерка, родителя только потеряла, Богу угодно таким помогать. Тем более, госпожа Дубровцева, упокой ее Господь, очень за нее просила.

Он пожевал губами.

— Ладно, дело твое. А как настроение у тебя? — вот кто бы тогда Петеньке рассказал о нашей трепетной дружбе.

— Спасибо. Я стараюсь о настроении не думать, а то спугну.

Он улыбнулся.

— Да, прав он был, необычная ты девочка.

И вот теперь интересно, кто из моих несостоявшихся мужей был прав?

Весь остаток времени я молилась — истово, отчаянно, чтобы Люська не накосячила. Похудела за поездку на пару килограммов.

Возвращались домой мы не очень дружно — Люську достало мое постоянное одергивание, и она начала огрызаться. Требовался праздник.

Я пересчитала, кого можно позвать с тем, чтобы и повеселить сестру и не проколоться, и выходило только, что надежных в любой авантюре горняков. Поводом можно было объявить все, что угодно, но у меня же были фотографии. Пусть сам фотоаппарат не пережил возвращение из Греции в Россию, но экспозиция видов Ретимно — прекрасный повод выпить.

Кто первым предложил позвать для антуражности еще и живого грека, я не поняла, но полагаю, что Дмитрий Михайлович Еремеев, так активно поддержавший мою патриотическую инициативу весной. Мы втроем с его невестой отправились в греческое посольство, где представились и сумбурно изложили свою просьбу мелкому чиновнику — поискать, нет ли вдруг в окрестностях Петербурга патриота Греции, охочего до халявной выпивки.

— Госпожа Татищева, вся наша страна признательна Российской империи и Вам лично, за сотни спасенных жизней. Все семьи солдат вспоминают русских госпитальеров в своих молитвах. — торжественно произнес маленький человечек за столом и громко крикнул что-то по-гречески. Вскоре из недр мраморных коридоров неслышно выткалась широкоплечая фигура с кошачьей грацией.

— Господин Хакасидис назначен к нам внештатным консультантом по культуре. — представили нам пришедшего. — У него как раз есть русские корни и он с удовольствием поддержит Ваше торжество.

А я тупо улыбалась от уха до уха, словно в один день случились Рождество, Новый Год, Пасха и именины.

— Мы знакомы с графиней. — Хакас в строгом костюме поклонился и поцеловал мне руку. Научился это делать очень красиво.

— Господин Хакасидис, я имею честь пригласить Вас на вечеринку в память о событиях этой весны. В пятницу, в 7 пополудни.

Он улыбался одновременно и мне, и невесте Еремеева, внося аромат какой-то нерафинированности и дикой мужской силы. Как бы до дуэли не дошло.

— Конечно, почту за честь.

* * *

Горные инженеры помнили размах гулянок в доме с трилистниками по прошлому году и лицом в грязь не ударили. Спиртное лилось рекой, фотографии все вскоре позабыли и пьянка понеслась. Мама по причине траура не присутствовала на мероприятии, пережидая его в своем крыле, Фохт прогуливал горняков из-за должности и сомнительного социального статуса, зато мы с сестрой отрывались за долгие месяцы огорчений.

- Ксюха! — жарко зашептала мне на ухо сестра. — Это что за мужик?

Я отследила ее взгляд, споткнулась о смеющиеся чуть раскосые глаза и стало вдруг жарко-жарко. Словно две намагниченные иглы в доме, полном народа, эти двое шли навстречу друг другу. А ведь еще недавно, по ту сторону наших путешествий, Люська вовсю глумилась над моей симпатией.

— Это, моя дорогая, подданный Греческого Королевства господин Димитрос Хакасидис.

— Гонишь! — восхищенно проскулила Люська. — Это он?

— Он. — обреченно согласилась я.

— Вот я верила, что он тогда не погиб.

Бежать было некуда.

— Господин Хакасидис, имею честь представить Вам Людмилу Михайловну Шестакову, мою младшую сестру. Родную. — подчеркнула я и брови изумленно взметнулись над невозможными глазами.

- Графиня, Вы преподносите мне один дар за другим.

Их поведение было совершенно неприличным, парочка негромко обсуждала что-то свое весь прием и к исходу вечера он обязан был бы сделать ей предложение, но определенно, женщинам нашего рода с местными мужиками не везло. А Люся подтвердила, что и с неместными тоже. И ведь стоило проваливаться в позапрошлый век, чтобы так увлечься современником.

 

10

Неделю спустя на литературные чтения свежего романа англичанина мистера Стокера мы с Люськой пошли в компании грека. Поржали, конечно, комментируя сюжет о сложной романтической страсти и кровососах, чем заслужили репутацию людей циничных и придирчивых.

Потом Хакас провожал нас домой, и естественно не смог отказаться от ужина.

Из распахнутых окон библиотеки хриплый баритон вытягивал родное, о том как где-то далеко зима заметает дома, а тихий (это точно моя сестра?) голос Люськи добавлял, что над возлюбленным идет снег, льдом отмеряя каждый новый год.

Спелись.

— Мама, и вот стоило затевать это путешествие с твоим замужеством и вдовством, если вместо ожидаемой светской жизни она закрутит роман с таким же подснежником, да еще со столь насыщенным жизненным багажом? — шипела я родительнице.

— Зато она ожила. — удовлетворенно шептала мама. — А с таким ей даже проще будет: ни врать, ни ломать себя не понадобится.

* * *

Мы завтракали вчетвером и это было вопиющим нарушением всех возможных приличий, но кроме меня о них уже никто не беспокоился. Дима, казалось, не ощущал никакого дискомфорта, влившись в интерьеры моего дома. В мирной жизни он продолжал оставаться огромным, сильным хищником, но моя сестра непонятным каким-то образом исхитрилась его приручить. Вот как? Я же отлично помню парад уродов, который протискивался в родительскую квартиру за ее спиной. Ботаники, хромые и убогие умом всех мастей, непризнанные гении и подраненные трудным детством — все они вгоняли папу Сережу в отчаяние. Сама-то я поступала умнее и до необходимости знакомства с родственниками мои кавалеры просто не дотягивали.

Мама неожиданно тепло общалась с современником, обсуждая экскурсию в Грецию, Люська не выпускала его ладони из своей, а я злобным упырем взирала на эту идиллию, но дотерпела до ухода дорогого гостя.

* * *

— Ты хоть понимаешь, что он ходит по грани? — распалялась я.

Сестра только угрюмо смотрела поверх подушки.

— Он же сегодня жив, а к вечеру — уже не факт?

— Так ты сама говорила, что есть люди войны, для которых это призвание. Твердила, что герои-пассионарии достойны восхищения и истинной любви. — сорвалась Люся. — Сама же в него влюблена была, вот и ревнуешь.

— Люся, ты своего мужчину не теряла вот так, внезапно. Когда он держит тебя в руках, а в следующую минуту его собирают по кускам. — глухо произнесла я, разом успокаиваясь.

— Так твой даже не воевал. Нет ни в чем гарантий. А этот вообще в посольстве служит. Куда уж безопаснее-то? — аргументировано отбивалась сестра.

— Поступай как знаешь. — закрыла за собой дверь и сползла по косяку. Я стала старой в 31. Меня здесь очень щадила жизнь, позволяя многое, щедро отсыпая удачи в любых аферах и давая быть глупышкой, но плату брала живыми людьми.

— Люби кого хочешь, но мать не позорь. — прошипела я в замочную скважину. — Хотя бы о помолвке объявите. А свадьбу запланируйте, когда год пройдет со смерти Шестакова. Я не заставляю тебя выходить замуж, но другие пусть верят.

— Кто бы говорил! Ты, когда Федю в следующий раз будешь тайком выпроваживать, себе это повторяй.

Зараза!

* * *

— Мама, пусть встречается с кем хочет, но соблюдает местные приличия. Это же как пароль и отзыв. Как только ошибешься — провалишься. Я — вдова, пользуюсь покровительством влиятельного человека, поэтому на меня посмотрят сквозь пальцы. А она — девица, ей даже поцелуя на людях не спустят.

— Ксюш! — мама устало посмотрела на меня. — Я понимаю, что за эти годы тебе пришлось не только гладко и сладко, поэтому ты и сердишься. Но Люсе трудно принять то, что ты теперь ведешь себя как глава семьи. Думаю, нам с ней стоит пожить отдельно.

— Мам, я не этого хотела. — опешила я. — Вообще о другом речь.

— Понимаю. Но на расстоянии вам с ней ладить будет проще.

* * *

И ведь съехали. В шикарную квартиру из пяти комнат с высоченными потолками в доме Риц-а-Порто на Большой Морской. Сложные чувства у меня возникают до сих пор при этом адресе.

Люська демонстративно перестала со мной разговаривать, маме нравилась роскошь просторного дома, Хакас смущенно пожимал плечами, но хотя бы не обижался.

— Дим, при всем уважении, надо как-то обозначить ваши отношения. — шипела я для надежности ухватив его за жилетную пуговицу.

— Брось, я уже почти уговорил ее на помолвку. Она же упирается только потому, что ты первая предложила. — Он широко улыбнулся.

И это взрослая уже женщина. Хотя и я не всегда умнее себя веду.

— А сам ты?

— Заведу дом — женюсь. Всегда хотел именно такую.

Подумать только!

— Сначала ты мне понравилась, думал тоже ненормальная, как я, но она — это просто бомба.

Ага, смерть всему живому.

И всем было понятно, что конфликт глупый и на пустом месте начался, но дело пошло в затяг.

* * *

Больше всех радовался этому Федор, которого мой балаган несколько напрягал. Будучи единственным ребенком в семье и крайне замкнутым по натуре человеком, он явно жаждал уединения.

— Ксения, но это же хорошо, что теперь вы не ссоритесь с Людмилой. — уговаривал он.

— Мы не миримся, если живем врозь. — бурчала я.

Зато с ним мы практически мирно зажили. Иногда мне снилось, что все тем же составом вы задержались в том, постперестроечном Саратове и теперь можем выбирать, куда поедем на выходные, кто маринует шашлыки, и что там идет в кино, что понравится всем четверым. Наивно, правда? И я позволяла себя еще понежиться с этой мыслью, пока не открою глаза или пока мужчина рядом не попробует разбудить.

Он хорошо сошелся с Хакасом, на этот раз проигнорировав момент с недворянским происхождением. Возможно, у мужчин он это считал меньшим недостатком, да и Димка вряд ли в подробностях расписывал свое пролетарское прошлое. Военные успехи привели нашего современника к званию капитана, а это уже котировалось и в русской армии. Порой они часами обсуждали битвы, сравнивая стратегии и тактические приемы со столетним перерывом. Общим местом у них стала вторая мировая, которую не застал ни один, но читали оба. Со стороны это так смешно, что хотелось подарить им уже коллекцию солдатиков и пусть развлекаются на полу у камина. Как дети малые.

Фохт много работал и старался сделать карьеру, как я догадываюсь. Все же честолюбив сверх меры. Когда его повысили в должности, пусть и не в чине, пришел поздно, с цветами, пьяный и счастливый.

— Ты еще будешь мной гордиться! — горячо шептал он мне на ухо. Такой взрослый, а столько комплексов.

— Я уже восхищаюсь. — смеялась я.

— Хочу семью с тобой. Детей. И чтобы гуляли в парке вместе. — бормотал он сквозь сон. Наверняка наша скрытность была приятно интригующей в самом начале, а теперь уже изрядно напрягала.

Я смахивала слезы. Какая семья, какие дети: один прожил два месяца в браке, второй не дотянул до свадьбы, значит, третий помрет, как только дам согласие. Терять Федю было жалко.

* * *

Повод для встречи с семьей выдался, когда ко мне прибыл поверенный господина Шестакова и поинтересовался местоположением вдовы. Я с удовольствием составила компанию стряпчему и выяснила, что маменьке Бог послал именье Громово в Белозерском уезде Новгородской губернии.

— И чем это именье примечательно? — мне сразу стало интересно, насколько оно перезаложено, но оказывается, отчим успел расплатиться за него маминым приданным.

— Там, конечно, лет пятнадцать не жили, но дом крепкий. Земли пахотной немного, 180 десятин, зато лес, несколько озер. — вещал поверенный, словно продавал его за процент от сделки.

Ну теперь у нас Люська невеста с приданным.

* * *

Первая же добыча принесла столько удовольствия! Не зря мужчины так любят охоту. Азарт загонщика пьянит не хуже южного вина. Зверь не подозревал о своей участи до момента падения в ловушку. И шел вальяжный, самодовольный. Когда под ним провалился пол крысоловки, глаза изумленно раскрылись, но и только то. Вроде бы лапы себе переломал — скулил несколько суток подряд.

Бросила ему селедки — чтоб с голоду не сдох, а жажда посильнее была. Сначала брезговал, а к утру сожрал. Еще пару фунтов надо скормить, а там уж дело до воды с горькой солью дойдет.

Она улыбнулась отражению в зеркале — словно ожила прежняя, распустила волосы, осмотрела фигуру — зря так себя изморила — у охотника должно хватить сил на большого зверя.

Зажарила куренка и одна слопала, облизывая все косточки. Засыпала с улыбкой под скулеж зверя.

* * *

В тот злополучный день я отправилась к графу выведать ситуацию с танками и их перспективами. Все же Хакас до сих пор тоскует о боевом друге, да и помнит еще как его сделать, так что стоит ускорить данное дело. Приятно приходить в усадьбу как к себе домой, теперь уже не обязательно отсиживать часы у Ольги — можно сразу заворачивать в библиотеку. Граф засел в курительной комнате, и судя по дыму коромыслом, выходить еще долго не планировал, так что я успела заскучать и урыться в стопку свежих газет. Не чета многим информационным агентствам моего времени — десятки названий, несколько основных ходовых языков — и ведь сам все читает, без словарей. Не перестаю восхищаться этим человеком — умный, эрудированный, великодушный… Может и зря позапрошлой весной пресекла все возможные поползновения?

Подобно хорошему бизнесмену конца двадцатого века он успевал ознакомится с множеством газет, как российских, так и иностранных. Где бы я еще французские новости обнаружила, не будь такого хозяйственного родственника, да и большая часть портретов Хакаса встречалась именно в иностранной прессе. Сегодня моему вниманию предстали пара прусских газет, одна австрийская (что при моем нулевом немецком одинаково), Time, три московских, четыре местных и еще ворох провинциальной прессы.

В Хуммельсхайне скончалась Фридерика Амалия Агнесса Ангальт-Дессауская в замужестве герцогиня Саксен-Альтенбургская. Тоже прославилась активным уходом за раненными. Французы не первый день обсасывают историю, о том, как моноплан «Авион III» Клемента Адера пролетел аж 300 метров. С учетом того, что эта вольная версия последствий неосторожной интимной связи огромной летучей мыши и небольшой подводной лодки без акцента на аэродинамику тащила две паровые машины и пару хлипких винтов — уже огромное достижение. Но картинка впечатляет — фильм ужасов просто. Немцы захватили китайскую бухту Цзяо-Чжоу. Вот ведь, неуемные какие… Мало им было греческих приключений, так теперь еще и на Дальний Восток потащились.

В Санкт-Петербурге с нетерпением ждут открытия Центральной электростанции. Теперь, глядишь, и у меня дома керосинки и свечи окончательно уйдут в прошлое, а то игрушечные электростанции работают уж очень с перебоями.

Приемы, светская хроника влиятельных европейских семей — это я привычно пролистываю — не моего полета птицы.

Прислушиваюсь к раскатистому татищевскому смеху, и понимаю, что придется еще немного поскучать.

Провинциальные газеты — такие милые и наивные… Все неуловимо схожи друг с другом и напоминают Саратовский Листок, который связывал меня с внешним миром в девяносто третьем.

Вологодские губернские ведомости от 23 октября затесались. Тут отмечено назначение на пост городского головы коллежского асессора Андрея Носкова по протекции Министра внутренних дел. И интересно так отмечено — столбиком из крестиков и галочек. «Восхитительный идиот».

Успеваю ухмыльнуться, прежде чем понимаю, что именно вижу, и когда это читаю.

Воздух вдруг стал густым-густым киселем, а мир вокруг совершенно хрустальным — стоит пошевелиться и рассыплется. Все рассыплется. Я даже закашлялась от нехватки воздуха, в глазах потемнело и пришлось хвататься за стол и жадно дышать ртом. А перед глазами широкая сильная ладонь, в которой перо словно утонуло, аккуратно выводит этот орнамент. Сверху вниз, слева направо. И еще язвительно хмыкает при этом, раз этакие комплименты выдает.

Нужно ущипнуть себя — и я чуть надрываю кожу ногтями — значит, не сон. Может быть просто бред: такое давно уже и не снилось, Тюхтяев редко заглядывал в мои грезы после того, как в постели с камышами обосновался Федя. А сейчас вот накатило калейдоскопом воспоминаний — язвительные комментарии чуть хриплым голосом, сухие горячие губы на шее, эти теплые глаза, способные прожигать до пяток, жесткая, словно сухая губка, борода, ловкие и умелые руки на разных частях моего тела, замерзшие щеки тем вечером. Погост на Большеохтинском кладбище. И самая большая идиотка в Империи — я, поверившая в его смерть.

23 октября 1897 года. Триста пятьдесят четыре дня ада. Триста пятьдесят четыре чертовых дня лжи.

Пытаюсь вздохнуть — а на лице словно мокрая тряпка, кислорода совершенно не хватает, и я глотаю воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Не может это все происходить на самом деле. Сон, наивный и страшный в своей беспощадной жестокости. Тюхтяев мертв, я по недоразумению Господнему жива, и это просто чья-то шутка.

Я же подсунула раз Феде свой опыт шифрования, и он не только не разгадал, но с недоумением уставился на тайнопись. А ведь не самый последний в ведомстве чин, значит владел этим секретом только один человек, который слишком активную переписку завел с того света.

И если еще можно допустить существование другого эксперта в этом шифре, то вряд ли у него будет то же язвительное остроумие. Или я просто схожу с ума. Несколько раз провела ладонью по газете, надеясь смахнуть наваждение, но буквы были весьма себе четкими. Потерла мокрым пальцем — чернила. Темно-синие.

Перерыла все остальные газеты — больше никаких особых тайных пометок нет. Но теми же чернилами отмечены некоторые статьи, подчеркнуты фамилии — так я уверена была, что это граф работает. На автомате взяла его перо, обмакнула в чернила — темно-фиолетовые. Не синие, как тут. И в моей подарочной ручке — тоже другие. И на прочих заметках — сплошь засилье всех оттенков чернослива.

В курительной комнате послышался шум, так что пришлось быстро прятать газету под подвязки чулка, натягивать на лицо маску приветливости, прятать трясущиеся руки, менять тему разговора и импровизировать.

— О, Ксения Александровна! — ворвался конъячно-сигарный вихрь. — Позвольте представить Вашей Светлости вдову моего сына, графиню Татищеву, Алексей Александрович.

Раскрасневшийся огромный человек с бородой-лопатой, в котором безошибочно угадывалось сходство с покойным Императором, подавлял и роскошную обстановку, и хозяина. Я на автопилоте сделала глубокий реверанс и выдавила улыбку. Если сконцентрироваться на каждом отдельном действии, то можно и от катастрофы отвлечься. Улыбайся так, чтобы он знал: ты родилась для этой встречи и всю жизнь просыпалась только чтобы он еще раз оценил размер груди под платьем.

— Хороша! — уронил самый сухопутный адмирал, бросил долгий раздевающий взгляд и ушел. Граф отправился провожать, я засеменила следом.

В любой другой день это был бы выдающийся повод, Небом посланный шанс. Пусть с госпожой Скобелевой я не потягаюсь, но нашла бы чем его заинтересовать. Да мехом наизнанку бы вывернулась, но заинтересовала бы. Опять же, она не так чтобы очень долго проживет — я историю этой семьи давно знаю, спасибо господину Акунину — заинтересовал в свое время. А князь же будет командовать провальной японской операцией, и ежели вывести такого из игры — все переиграется, да и вполне возможно, что к лучшему.

Ну что им стоило войти на несколько минут раньше, до знакомства с прессой? А теперь я только об одном и могу думать.

— Ты хотела о чем-то поговорить? — спросил граф после отъезда высокородного посетителя.

Поначалу наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц, а теперь вот дыхание выровняла, можно и голос подать. Я же полюбила тебя, папуля, доверяла как никому здесь, а ты так со мной. Если эта заметка от того самого автора, то ты мне врешь с самого взрыва, год почти. Видишь мою боль и продолжаешь лгать.

— Я посоветоваться с Вами хочу. — начала новую наскоро спланированную игру. Пусть ты, родственничек, и профессионал в интригах, в этот раз я тебя за ушко да на солнышко выведу. Дипломатические игры тогда простила, но сейчас не отступлю. — Скоро годовщина… Думаю, стоит заказать хороший памятник Михаилу Борисовичу. Как полагаете, это уместно?

Огорчился.

— Ксения, ты же понимаешь, что это неприлично. У него семья есть, как сестра решит, так и сделают. Если так хочешь, сможем съездить завтра на Охту.

И так каждый раз, стоит лишь завести речь о покойнике. Юлит, изворачивается и отгораживается могилой.

— Конечно. Спасибо. — Я кротко посмотрела снизу вверх сквозь две крупных крокодильих слезы.

 

11

Вечером я ушла в себя, пытаясь собрать в одну кучу всю имеющуюся информацию. Где же я ошиблась? Когда поверила, что он мертв?

Те дни всегда воспринимались как месиво обрывочных кусков времени, без звуковой дорожки. Белым шумом укрытый калейдоскоп лиц, назойливый уход, переезды — сначала с курдонера в госпиталь, потом обратно в усадьбу, уже со скандалом — граф не захотел сдавать меня в приют для скорбных умом.

Так что же было? Если отвлечься от горя и боли, какие у меня остаются факты?

Вот мы с Тюхтяевым с упоением целуемся на диванчике кареты. Все прекрасно, да хоть третья мировая война начнется — я не обращу внимание. Экипаж замирает, раздается деликатный