Столконовение цивилизаций: крестовые походы, джихад и современность

Али Тарик

Эта книга является попыткой автора объяснить, почему большинство людей в мире тоже считает, что необходимо противостоять как религиозному фундаментализму, который сам является продуктом современности, так и фундаментализму имперскому, устанавливающему "мировой порядок", и создать в исламском и западном мирах пространство, в котором свободу мысли и воображения можно будет защищать без страха подвергнуться преследованию или смерти.

Книга производства Кузницы книг InterWorld'a.

— Следите за новинками!

— группа Кузницы книг в Facebook.

 

Благодарности

В последние пятнадцать лет, работая над своими романами, в частности сборником «Исламский квинтет», я все время думал о муллах и еретиках и неистребимом духе раскольничества и эротизма в истории ислама. Эта книга должна была называться «Муллы и еретики», однако первая половина названия без моего на то позволения 11 сентября 2001 года решилась нанести непоправимый вред населению Нью-Йорка и Вашингтона. Поэтому я решил, что нужна несколько иная книга. Уже недостаточно было просто растревожить замшелую память исламских фундаменталистов. Президентом США Джорджем У. Бушем публично был поставлен важный вопрос, хотя данный им самим ответ на него был несколько неубедителен. На пресс-конференции 12 октября 2001 года лидер 273-миллионного американского народа заявил: «Как я реагирую, когда вижу, что в некоторых исламских странах люто ненавидят Америку? Я скажу вам, как я реагирую — я изумляюсь. Я просто не могу поверить в это, потому что знаю, какие мы хорошие».

Эта та святая вера, которую разделяют многие американские граждане. И это неудивительно. Могущественные империи прошлых веков никогда не понимали, за что на них гневаются их собственные субъекты. Почему же Америка должна чем-то от них отличаться? Эта книга является попыткой объяснить, почему большинство людей в мире тоже не считает американскую империю «хорошей». В схватке между религиозным фундаментализмом, который сам является продуктом современности, и фундаментализмом имперским, установившим «мировой порядок», необходимо противостоять обеим сторонам и создать в исламском и западном мирах пространство, в котором свободу мысли и воображения можно будет защищать без страха подвергнуться преследованию или смерти.

Во время написания этой книги две выдержки из нее появились в лондонском книжном обозрении «London Review of Books», заместитель редактора которого, Жан Мак-Николь, не обрадуется тому, что я вернулся к той манере написания, которую она так старательно правила в «Истории Кашмира». Фрагмент об Ираке в сжатом виде появился в качестве редакционной статьи в «Новом левом обозрении».

Приношу свою благодарность профессору Тарифу Халиди из Кембриджского университета за прочтение и комментирование раздела о зарождении ислама, а также Мехди Киа из «Иранского бюллетеня» за помощь в работе над главой об Иране. Ни на одного из них нельзя возлагать ответственность за мои суждения.

Выражаю также свою признательность Джейн Хидл, Тиму Кларку, Стиву Коксу, Фионе Прайс, Гевину Эвероллу, Нильсу Хуперу и Питеру Хинтону за то, что благодаря им книга быстро вышла в свет.

Тарик Али, Январь 2003 г.

 

Предисловие

Тому, кто блуждает в потемках где-то в Соединенных Штатах

С тех пор как эта книга была опубликована впервые, последствия 11 сентября 2001 года по-прежнему прослеживаются в нескольких направлениях. Мое утверждение, что самый опасный «фундаментализм» сегодня — это «отец всех фундаментализмов», то есть американский империализм, за последние восемнадцать месяцев получило вполне достаточно подтверждений. Совершенно очевидно, что лидеры Соединенных Штатов гораздо больше озабочены «поиском врага», чем реальным состоянием мира. В психологическом смысле американская империя уже создала себе нового врага — исламский терроризм. Поэтому те, кто исповедуют ислам, представляют собой зло, эта угроза является глобальной, и по этой причине нужно бросать бомбы туда, где живут последователи этой религии. В политическом аспекте Соединенные Штаты сразу решили использовать трагедию 11 сентября как мощный рычаг для передела мира. В частности, военными базами США сейчас покрыты все континенты, американское военное присутствие распространяется на 120 стран из 189 государств — членов Организации Объединенных Наций. На местном уровне администрация Буша прикрывает ухудшение ситуации в американской экономике при помощи так называемой угрозы безопасности страны. Приняты целые пакеты специальных мер, основной целью которых стало обеспечение «послушания исламских стран» путем предоставления Израилю режима «карт-бланш», заранее одобрив все его будущие действия. Такого подарка никогда не получали даже американские президенты. Результат всего этого таков: средства массовой информации США в своих ежедневных сообщениях почти не касаются страданий палестинцев. Даже в израильской прессе действия Израиля критикуются гораздо острее, чем в Соединенных Штатах.

Конечно, арабские режимы не подвергают острой критике в арабских странах, и монарху Саудовской Аравии или президенту Египта нелегко публично поддержать войну Ирака против США. Эти страны, как и Сирия, и Иордан, не сделают ничего, чтобы остановить войну. Однако в арабском мире растет напряженность: ни хижины, ни дворцы не хотят новой нефтяной войны. В Каире и Абу-Даби, двух арабских столицах, которые я посетил после 11 сентября, мне не встретилось никого, кто бы поддержал идею нанесения упреждающего удара по Саддаму Хусейну на том основании, что он мог бы, в какой-то момент в будущем, разрешить производство ядерного оружия. Весь арабский мир видит в этой идее классический пример имперских двойных стандартов США. Арабы знают, что единственной страной в регионе, которая обладает как ядерным, так и химическим оружием, является Израиль.

Арабское общественное мнение за последние десятилетия стало как никогда единым. А в становлении этого единого мнения сыграла решающую роль студия кабельного телевидения «Аль-Джазира», став в то же время символом этого единения. Она пробудила массовое сознание в регионе, подвергая безжалостному анализу все минусы, существующие в арабском мире.

Единство было постоянной темой националистического периода арабской политической истории. Первым его выразителем стал Насер со своей мечтой об Объединенной Арабской Республике. Затем последовало поражение в войне, изгнанные поэты — Низар Каббани из Сирии, Махмуд Дарвиш из Палестины и Мутаффар аль-Наваб из Ирака — создавали прекрасные элегии. Египетская примадонна Ум Кальтум пела песни на собственные стихи и была широко известна. В 1991 году война в Персидском заливе деморализовала и раздробила арабский мир. Светские диссиденты продолжали собираться в кофейнях Дамаска, Багдада, Бейрута и Каира, но разговаривать могли только шепотом.

Мечети повсюду стали центрами организации конфессионального сопротивления новому порядку и «Великому Сатане», который подвел под него фундамент. Сеть государственных средств массовой информации продолжала изливать в эфир примитивную пропаганду, а критики правительства слышно не было. А потом, в 1996 году, появилась «Аль-Джазира», канал теленовостей, презревший табу и запреты. Арабские зрители по ночам выключали государственные каналы, а дикторы «Аль-Джазиры» и гости ее ток-шоу стремительно приобретали популярность.

Ничего подобного люди не видели с начала 1960-х годов, когда ангажированные националистами радиостанции в Каире, Багдаде и Дамаске ежедневно подстрекали своих слушателей снести все коронованные головы в арабском регионе. Иорданского короля едва не свергли, а саудовская монархия была серьезно дестабилизирована. При помощи западноевропейских стран обеим государствам удалось добиться стабильности и избежать националистических переворотов, они полагали, что западный мир вряд ли станет платить наличными на рынке, где доминируют американские друзья Израиля, жаждущего войны в Ираке.

Несмотря на крупные трения внутри американского и европейского военно-политического истеблишмента и открытую оппозицию большинства граждан во всем мире, было ясно, что эта война, если не случится ничего непредвиденного, скорее всего, разразится. Ни одна из статей устава Организации Объединенных Наций не может оправдать эту войну, однако международное право редко мешало Совету Безопасности ООН, созданному после «холодной войны», который не так уж часто выстаивал против требований и нужд Соединенных Штатов.

Почему режим в США так рвался вести эту войну? Имеется три основных соображения. Во-первых, Ирак — один из крупнейших производителей нефти — оставался за пределами контроля Соединенных Штатов, во-вторых, иракская армия — единственная сила в регионе, которая могла бы угрожать Великому Израилю. Третье соображение местного характера: обеспечение размежевания демократов и просионистски настроенных евреев. Это является важной тактической целью христианских фундаменталистов, поэтому они не делают никакого секрета из того, что готовы решительно поддержать любое зверство Израиля. В конце концов, в Ветхом Завете ясно сказано, что земля израильская принадлежит евреям.

За те месяцы, которые прошли после того, как впервые была отмечена годовщина событий 11 сентября 2001 года, динамически развивались два взаимосвязанных и доминирующих процесса: подготовка к войне в Ираке и ухудшение экономической ситуации в США. Взаимодействие этих двух процессов будет определять форму глобальной конъюнктуры в последующие несколько лет. Великий президент-мыслитель Буш и его твердолобые советники, кажется, решительно отмежевались от ханжеской формулы 1990-х годов, провозглашенной Клинтоном: американское превосходство + поддержка союзников + постоянное вмешательство в мировые конфликты = захвату власти над миром; что сопровождается напыщенной риторикой о «третьем пути». Похоже, теперь эта формула отброшена. Оставим в стороне моральную сторону вопроса, почему несправедливая война может стать справедливой на том основании, что ее поддержит Совет Безопасности ООН; ясно, что Соединенные Штаты могут легко и просто получить поддержку вторжению в Ирак. Французам и русским дадут взятку, а китайцам предложат несколько мелких концессий на Тайване, тем самым побудив их проголосовать за войну или воздержаться. Однако Чейни и Рамсфилд отлично знают, что англо-американские бомбовые рейды в Ирак в течение пятнадцати лет остаются в Совете Безопасности ООН безнаказанными. Эти страны являются лидерами единственной в мире империи и, в случае маловероятного вето в Совете Безопасности, будут вести себя соответственно.

С тех самых пор, как Верховный суд США санкционировал победу Буша на выборах, контроль над мировой нефтью, кажется, поглотил всю энергию американского государства. Это основная причина войны против Ирака. Все разговоры об «оружии массового уничтожения» — это сказки, сочиненные с тем, чтобы напугать граждан у себя дома и в Западной Европе. Немногие в Европе верят в то, что Ирак несет угрозу какой-либо стране. В последний раз он применял химическое оружие против Ирана и собственного курдского населения в 1980-е годы, и это оружие было поставлено в Ирак Соединенными Штатами. Рональд Рейган, чтобы выразить одобрение Белого дома, послал тогда в Багдад специального курьера, некоего мистера Дональда Рамсфилда, который теперь отвечает за Пентагон.

Хотя множество апологетов США в европейской прессе бурно отрицает тот факт, что это война из-за нефти, а не благодеяние, которое «принесет демократию» в Ирак, их единомышленники в Соединенных Штатах страдают оттого, что у них таких иллюзий нет. Зато есть Томас Фридман, непотопляемый флагман средств массовой информации США, который отказывается набрасывать плотный покров на реальность.

«Действительно ли война, которую команда Буша готовится развязать в Ираке, будет войной из-за нефти? Я отвечаю коротко и ясно — да. Любая война, которую мы начнем в Ираке, будет — целиком или частично — войной из-за нефти. Отрицать это смехотворно… Я говорю, что возможная война в Ираке — это война за нефть, потому что иначе объяснить действия команды Буша невозможно. Почему они выходят против Саддама Хусейна с 82-й воздушно-десантной дивизией, а против Северной Кореи — в лайковых дипломатических перчатках, тогда как Северная Корея уже имеет ядерное оружие и ракеты для его запуска, есть сведения о том, что она с легкостью продает опасное оружие любому желающему, более того, она держит под прицелом своих ракет 100000 американских солдат и имеет лидера, который обращается со своим народом гораздо более жестоко, чем Саддам?»

Значит ли это, что мистер Фридман против такой войны? Оставьте эту мысль: «У меня нет проблем с любой войной из-за нефти, если мы сопроводим ее какой-нибудь реальной программой сохранения энергии». Являлось ли целью этой специальной колонки вовлечение «зеленых» в войну против Ирака? Если да, такой стимул был не нужен. Немногие из западных лидеров потребуют обещания «программы сохранения энергии». Они жаждут и счастливы войти в любой кровавый круг, лишь бы только авансом были розданы «гуманистические» обещания.

На деле Фридману не нужно отправляться в Юго-Восточную Азию, чтобы отыскать государство, которое сейчас намного опаснее, чем Ирак. Отличный пример имеется на Ближнем Востоке, и не так уж далеко от Ирака. Это страна, которая регулярно вторгается в соседние государства, ни во что не ставит резолюции Совета Безопасности ООН, оккупирует территории, которые ей никто не позволял красть, угрожает жителям этих территорий, соотнося их с понятием унтерменш (недочеловек), и обладает целым арсеналом ядерного и химического оружия. Однако Израиль — великий неприкасаемый для американской политики. После 11 сентября и Конгресс, и Сенат США согласились с резолюциями, предоставившими Израилю режим «карт-бланш», заранее одобрив все его будущие действия.

В арабском мире тоже не все однозначно: эксцентричный эмир Катара, дающий средства и обеспечивающий штаб-квартиру арабского телеканала «Аль-Джазира», разрешил США построить в Катаре самую крупную в регионе военную базу, которая хвастает недавно законченной взлетной полосой длиной в 13000 футов для приема тяжелых бомбардировщиков. Нет сомнений, что Ирак атакуют именно с этой базы, хотя комментаторы «Аль-Джазиры» осуждают агрессию США.

Идея о создании полунезависимой сети арабского телевидения была впервые высказана журналистами Всемирной службы Би-Би-Си («ВВС World Service») и получила поддержку британского Министерства иностранных дел. Было подписано соглашение с компанией «Радио и телевидение “Орбита”» («Orbit Radio and Television Service»), взявшейся создать программу новостей на арабском языке на канале «Орбиты» специально для стран Ближнего Востока. Однако «Орбита» принадлежит Саудовской Аравии, поэтому финансирующие ее люди не дали разрешение на то, чтобы в новостных бюллетенях критиковали саудовского короля. Проект закончил свое существование в апреле 1966 года после передачи ролика о публичной казни. Би-Би-Си с потерями отступила, а ставшие ненужными арабские журналисты начали поиски нового пристанища. Им повезло, поскольку их поиски совпали со сменой правителей в крошечном арабском государстве Катар.

В 1995 году Хамад бен Халифа Аль Тани, сын старого эмира, пообещав модернизировать государство, сверг своего отца-традиционалиста. Он начал с драматического жеста, отменив Министерство информации. Когда его проинформировали о крахе предприятия Би-Би-Си, он предложил журналистам штаб-квартиру в городе Доха и 140 миллионов долларов, чтобы возобновить работу телеканала. Отец и дед Хамада сообща имели 452 автомобиля, в том числе несколько штук, собранных вручную специально для них. По сравнению с этим собственная телестудия не должна была показаться дорогим удовольствием; к тому же она принесла эмиру такой престиж, которого он никогда не имел. Вдохновленный результатом своих действий, Хамад на муниципальных выборах 1999 года разрешил женщинам голосовать и выдвигать свои кандидатуры наравне с мужчинами. Это был выстрел из ружья по саудовским лучникам, который и был воспринят как таковой.

В сущности, ни один из журналистов, которые пришли на работу в новый канал, не был уроженцем Катара. Родившийся в Сирии Файзал аль-Касим, самый неоднозначный телеведущий «Аль-Джазиры», а ныне один из самых уважаемых журналистов арабского мира, изучал драматическое искусство в Гуле и. десять лет был якорем спасения арабской службы Би-Би-Си. Его шоу «Противоположное направление» отличается политическими дебатами и конфронтацией такой интенсивности, какую редко встретишь в западных телепередачах. Когда я встретился с аль-Касимом в Абу-Даби, он только что закончил давать интервью местной газете и отбивался от других журналистов и поклонников. Я спросил, становится ли меньше жалоб на его шоу: «Жалобы никогда не прекратятся, — ответил он. — Люди не могут поверить, что я сам выбираю гостей и сюжеты. Никакие власти никогда не пытались повлиять на меня или подвергать меня цензуре, и я намного свободнее, чем был даже на Би-Би-Си».

Вначале правительство Катара каждый день получало как минимум одну официальную жалобу на канал от правительств других арабских стран, в первый год — больше сотни. Каддафи отозвал из Катара своего посла после того, как канал показал интервью с лидером ливийской оппозиции; Ирак пожаловался, когда канал назвал сумму, которая была истрачена на церемонию празднования дня рождения Саддама Хусейна. Тунис разгневался, когда канал заявил о нарушении прав человека на его территории; иранские газеты обиделись за «пятна на белых одеждах» аятоллы Хомейни; в Алжире в нескольких больших городах отключили электричество, чтобы не дать своим гражданам посмотреть программу, в которой алжирская армия обвинялась в участии нескольких массовых убийствах. Арафат возражал против того, чтобы интервьюировали лидеров «Хамаза», а «Хамаз» в свою очередь был разгневан появлением в «Противоположном направлении» израильских политиков и генералов. В 2003 году корреспондент «Аль-Джазиры» в Газе был арестован палестинскими властями за то, что сказал больше, чем им было нужно.

Правительства Саудовской Аравии и Египта бесила критика, которую позволяли себе диссиденты на канале «Аль-Джазира». Оба государства, как лояльные союзники западных стран, имели на Западе сравнительно хорошую прессу. До 11 сентября для того, чтобы привлечь внимание Запада к Саудовской Аравии, требовалась как минимум гибель в королевстве гражданина любой западной страны, однако интерес к такой новости быстро пропадает. В течение прошедшего десятилетия саудовцы потратили сотни миллионов фунтов на то, чтобы сохранить империи западных и арабских средств массовой информации и их наемных работников на стороне, а град упреков «АльДжазиры» воспринимали как предательство. Эр-Рияд и Каир оказывали мощное давление на Катар, чтобы заткнуть телестудии рот, однако эмир игнорировал эти протесты, а его правительство опровергало все заявления о том, что канал является инструментом внешней политики Катара.

В первые годы работы «Аль-Джазиры» и Вашингтон, и Иерусалим осторожно, но приветствовали новый телеканал. Томас Фридман отпраздновал рождение телеканала по полной программе. «Он знаменует, — заявил Фридман, — зарю арабской свободы». Эхуд Яари в «Иерусалим Репорт» отзывался о канале с такой же теплотой: «Из скромного низенького сборного дома крошечный Катар теперь производит продукт, который в арабском мире в большом дефиците, — свободу. Мощные видеосигналы канала, — продолжал он, — постепенно изменяют культурный и политический порядок на Ближнем Востоке».

11 сентября положило конец этим панегирикам, особенно после трансляции «Аль-Джазирой» нескольких интервью с Усамой бен Ладеном и его «заместителем» египтянином эль-Завахири. Трансляция этих интервью на западном телевидении была запрещена на том нелепом основании, что в них могут содержаться закодированные инструкции бен Ладена для будущих атак террористов. На самом деле они были запрещены потому, что мягкие черты бен Ладена разрушали созданный средствами массовой информации образ его как воплощения зла.

Теперь на Катар оказывают сильное давление, принуждая его что-нибудь сделать с «Аль-Джазирой». Посол США Морин Квинн вручила министру иностранных дел составленную в достаточно сильных выражениях жалобу, которая не имела особых последствий. В октябре Колин Пауэлл был послан в Катар с целью припугнуть эмира, но эмир вновь встал на защиту прессы и подчеркнул, что государство не может вмешиваться в то, что, как он сказал, является «частной коммерческой деятельностью». Американских официальных лиц, которые встретились с руководителями «Аль-Джазиры», вежливо выслушали и сказали им, что канал с удовольствием возьмет интервью у американского президента или его единомышленников: Тони Блэра и представителей администрации Буша Кондолизы Райс и Колина Пауэлла. Им было предоставлено неограниченное время для разъяснения своей точки зрения. Сказать, что эти передачи совсем не оказали влияния на арабское общественное мнение, было бы преувеличением.

Когда началась бомбардировка Афганистана, «Аль-Джазира» стала единственной телевизионной сетью, посылавшей из этой страны регулярные сообщения. Вот тут-то и начался головокружительный взлет ее популярности. За материалом, отснятым этим каналом, охотились, покупали его, тщательно редактировали и показывали по Си-Эн-Эн, Би-Би-Си и всем крупным европейским телеканалам. Потом в Кабуле разбомбили здание, которое канал использовал как временную телестудию, как раз в тот момент, когда журналист Би-Би-Си, воспользовавшись ее оборудованием, начал передачу в прямом эфире. Он оказался на полу, а зрители у экранов своих телевизоров оказались живыми свидетелями «второстепенной бомбежки». Когда силы НАТО в 1999 году избрали целью белградскую телестудию, Клинтон и Блэр признали, что эта бомбардировка была преднамеренной, и оправдывали ее тем, что из телестудии транслировалась «намеренно искаженная информация». Катар вряд ли можно было отнести к категории врагов, поэтому 50 «независимых» экспертов были гораздо осторожнее, когда дело дошло до объяснений причин бомбардировки в Кабуле. Они заявили, что здание было избрано целью, поскольку была получена информация, что в нем обосновались боевики, принадлежащие к «Аль-Каиде»; специалисты не знали, что там находится база «Аль-Джазиры».

То огромное влияние, которое получила «Аль-Джазира», связано с освещением этим телеканалом американской «войны с террором». После того как израильские танки, в очередной из множества раз после 11 сентября, вошли в Наблус, канал рассказал о следующем инциденте (здесь приведено описание событий по материалам палестинской правозащитной организации «ПРАВО»): Халеду Сифу (41 год), который женат и имеет четверых детей, позвонили на сотовый телефон. Чтобы слышимость была лучше, он вышел на балкон. В тот момент, когда он стоял на балконе, израильские солдаты убили его выстрелом в голову. Услышав выстрел, Мухаммад Фарония, который женат и имеет шестерых детей, вышел на балкон. Израильские солдаты открыли огонь по Мухаммаду Фарония, ранив его в грудь и брюшную полость. Брат Мухаммада, Махмуд Фарония, старался спасти брата, но израильские солдаты наставили на него оружие и не дали ему этого сделать. Мухаммад истек кровью и умер. По свидетельствам очевидцев, израильские солдаты намеренно оставили Мухаммада Фаронию истекать кровью в течение почти девяноста минут.

Ежедневное освещение «Аль-Джазирой» историй, подобных этой, резко отличается от новостей, которые показывают в Европе, не говоря уже о Соединенных Штатах. Канал Си-Эн-Эн завоевал популярность во время Войны в Заливе благодаря работе его собственного корреспондента Питера Арнетта, который оставался в Багдаде и сообщения которого о жертвах среди гражданского населения и бомбежках невоенных объектов приводили власти США в бешенство. В результате правительства западных стран сейчас намного тщательнее контролируют доступ к информации во время военных конфликтов. Более того, они готовы остановить всякого, кто освещает события, о ходе которых они стараются умолчать.

Однако, потерпев неудачу в попытках обуздать «Аль-Джазиру», США сейчас пытаются имитировать ее успех. Поскольку война в Ираке неминуема, были планы открыть на Аравийском полуострове спутниковый канал на средства Информационной службы США, к сведениям которого можно будет добавить специальную информацию Си-Эн-Эн и Всемирной службы Би-Би-Си. Израильтяне уже реализовали собственную версию такого канала, но без особого успеха.

Тот, кто придерживается мнения, что арабам промывают мозги, и все, что нужно, чтобы направить их на путь истинный, — это регулярно вводить им дозы Буша и Блэра, — игнорирует существующую в регионе реальность. Однако «заговор» простирается намного дальше.

— Как они назовут свой канал? — спросил я Файзала аль-Касима. — «Империя»?

— Нет, — сказал он, — название для него уже есть. «Аль-Хакикат».

Это переводится в точности как «Правда» и напоминает о советской газете.

Существует, однако, и новая возможность. Как только американцы преуспеют в оккупации Ирака, в «Правде» не будет никакой нужды, поскольку после небольшой перенастройки грубый «Голос Багдада» станет сладким «Голосом Америки».

Никто и нигде в арабском мире не поддерживает эту войну. Все единодушны в том, что если война начнется и американцы ее выиграют, то, вместо того чтобы устрашить арабский мир, это приведет к быстрому росту массовой поддержки террористических группировок. Многие арабские интеллектуалы видят в Израиле того библейского осла, челюсть которого позаимствовал американский Самсон, чтобы сокрушить реальных и воображаемых врагов Империи. Существует также распространенное мнение, что открытие «третьего фронта» этой бесконечной войны может иметь гораздо более серьезные последствия, чем те мифические террористические движения в Афганистане, которые уже дестабилизировали Юго-Восточную Азию и Саудовскую Аравию. Последствия вторжения в богатое нефтью арабское государство с тем, чтобы создать там марионеточный режим, не поддаются количественному исчислению.

Каков же балансовый отчет «войны с террором»? С помощью его же пакистанских создателей режим «Талибан» был свергнут без серьезной борьбы, хотя под бомбами погибло около трех тысяч ни в чем не повинных афганских мужчин, женщин и детей. Для западных стран эти жизни — ничто, по сравнению с жизнями тех американских граждан, которые погибли в Нью-Йорке и Вашингтоне. В Кабуле не будет построено никаких мемориалов невинным жертвам. Пытки и массовые казни узников этой «антитеррористической» войны не заставляют либеральных сторонников «гуманных войн» даже пошевелиться. Однако, помимо всего прочего, главная цель военной операции, которая состояла в захвате («живым или мертвым») Усамы бен Ладена и его сообщников и их физическое уничтожение, до сих пор не достигнута. 16 июня 2002 года «Нью-Йорк Таймс» сообщила: «Как заявили официальные лица, секретные расследования наличия угрозы со стороны “Аль-Каиды”, которые ведут сейчас ФБР и СИС, привели к выводу, что посредством войны в Афганистане не удалось снизить угрозу Соединенным Штатам. Напротив, эта война, вероятно, усложнила борьбу с терроризмом, распылив потенциальных нападающих по более широкой географической области».

Империалистическая оккупация Афганистана не привела ни к стабильности, ни к миру, ни к процветанию в регионе. Символичен тот факт, что ставленник США, глава афганского правительства Хамид Карзай, попросил и получил личную охрану, состоящую исключительно из американских солдат. Он не чувствует себя в безопасности под охраной афганцев, принадлежащих к его собственному племени. Доверия не хватает всем. Те фракции Северного альянса, которые правят за пределами Кабула, не любят Карзая и разделались бы с ним за одну ночь, если бы могли это сделать, не боясь ответных авианалетов. Чтобы спасти этот режим, Соединенные Штаты должны будут сохранять постоянное военное присутствие в стране. Другими словами, демократия, права человека и социальные гарантии сейчас так же недостижимы для Афганистана, как и много лет назад.

«Более широкая географическая область» включает в себя и соседний Пакистан. Новый военный диктатор страны генерал Первез Мушарраф является верным союзником Вашингтона, 19 сентября 2001 года он пришел на телевидение, чтобы проинформировать народ Пакистана о том, что его страна будет стоять, или вернее, летать плечом к плечу с Соединенными Штатами, бомбардируя Афганистан. Заметно побледневший, моргающий и потеющий, он был похож на человека, который только что подписал собственный смертный приговор; и действительно, с тех пор было уже две попытки покушения на его жизнь. Более того, в октябре 2002 года на официальные посты в двух пакистанских провинциях на границе с Афганистаном были избраны исламисты.

«Война с террором» дестабилизировала Юго-Восточную Азию, однако еще больше укрепила позиции Израиля. Если бы Соединенные Штаты действительно задались целью перекрыть поток рекрутов, текущий в такие организации, как «Аль-Каида», они бы серьезно занялись тем, чтобы положить конец оккупации Палестины. Ариэля Шарона в его стремлении уничтожить политическое единство палестинцев, которое израильский историк-диссидент Барух Киммерлинг назвал «политицидом», поддержали Буш, Чейни и Рамсфилд. «Карт-бланш», врученная Израилю Сенатом и Палатой представителей США, является беспрецедентной в истории новейшего времени. Результат налицо. С сентября 2001 года свыше 100000 палестинских беженцев прибыли в Иорданию. Шарон даже не пытается скрывать тот факт, что его целью является тотальная этническая чистка («перемещение») палестинцев с Западного берега. Газа будет превращена в современный эквивалент индейской резервации. Этого он добивается прямой физической силой, делая повседневную жизнь палестинцев, живущих на оккупированных территориях, невыносимой.

Даже если эти планы сбудутся, утверждать, что это поможет разгромить «терроризм» — просто неудачная шутка. Жестокое наказание, которому подвергаются палестинцы за отказ признать Израиль своим сюзереном, каждый день предстает взору арабского мира на экранах телеканала «Аль-Джазира». До сих пор арабы смотрели на это и страдали молча, но их пассивность обманчива. Гнев нарастает, и в каждой столице имеются признаки недовольства, а в Саудовской Аравии и Египте прошли крупные демонстрации. Когда «война с террором» распространится на Ирак, в регионе произойдет всплеск недовольства.

Кроме того, есть еще и собственная «война с террором» полковника Путина в Чечне. Все просто, как азбука: есть маленькая страна, которую лишают права, пожалованного всем бывшим членам Советского Союза. Если Кыргызстан, Украина, Беларусь, Грузия, Армения и Азербайджан имеют право стать независимыми государствами, почему этого права лишена Чечня? Отчасти из-за нефти, а отчасти из-за великорусского шовинизма, за который держится слабый и коррумпированный слой русских политиков, стремящихся сохранить контроль над этой страной. Разрушение Чечни намного хуже, чем все то, что случилось в Косово и до, и после войны НАТО в Югославии. Столицу Чечни Грозный, где жили как чеченцы, так и русские, сровняли с землей. От школ, больниц, библиотек и жилых домов остались сейчас одни воспоминания. Число жертв среди гражданского населения, если не подвергать сомнению имеющиеся цифры, составляет, по меньшей мере, 15000 человек. Обезумевших чеченских националистов, привлекающих внимание к своему делу актами террора, убивают после того, как при помощи химического оружия делают их недееспособными. Многие русские заложники погибли в результате применения химического оружия, которым собственное правительство «защищало» их от террористов. И в этом перевернутом с ног на голову аморальном мире Путина публично поддерживают большой Буш и маленький Блэр. Плечом к плечу в «войне с террором».

После событий 11 сентября Соединенные Штаты получили в западном мире почти всеобщую поддержку, они завоевали симпатии государств и правительств, а также западных интеллектуалов, когда вступили в войну в Афганистане. Это единодушие, подпорченное разногласиями по «палестинскому вопросу», сейчас, в связи с новой войной в Ираке, разъедают серьезные проблемы. Здесь, в отличие от Боснии, Косово и Афганистана, мнение Запада неоднозначно. Немногие европейские лидеры, кроме Блэра и Берлускони, в восторге от новой войны. Вряд ли несогласные послужат США помехой, а некоторые из них закончат тем, что станут поддерживать эту военную авантюру, но они прекрасно осознают, что в Европе ширится массовое антивоенное движение. В Италии и Британии оно мощнее, чем в других местах, однако эта мощная сила вполне может распространиться по всему континенту.

А как насчет тех интеллектуалов, которые раньше критиковали империализм, а теперь попались в ловушку из-за событий 11 сентября? Многие стали теперь громогласными сторонниками американского империализма. В данном случае я имею в виду не Салмана Рушди, Мартина Амиса и прочих, когда-то подвизавшихся в либеральной прессе по обе стороны Атлантики. Они вряд ли переменятся. Решение Рушди позировать для обложки французского журнала, завернувшись в звездно-полосатый флаг, возможно, просто временное помрачение рассудка. Его вновь обретенная любовь к Империи может оказаться такой же кратковременной, как и обращение в ислам. Нет никаких признаков того, что это происходит, однако надежда умирает последней…

Нет, меня больше интересует другая часть общества: те мужчины и женщины, которые когда-то активно работали в левом движении. Некоторые из них совершили стремительный марш-бросок: с отдаленных окраин радикальной политики в прихожие Государственного департамента США. Как большинство перебежчиков, они демонстрируют свою агрессивную самоуверенность. Отточив свое полемическое и идеологическое мастерство в рамках левого движения, они теперь обратили его против своих старых соратников, и именно поэтому они стали полезными Империи «болванчиками». Их используют и выкинут. Те немногие, которые все еще мечтают стать сомалийской, пакистанской, иракской или иранской копиями афганской марионетки, Хамида Карзая, тоже, вероятно, разочарованы. Очередь длинна, трансплантация на другом континенте стоит дорого, и операция может не удаться. А что еще более важно — до власти могут быть допущены только испытанные, проверенные агенты. Большинство бывших марксистов-маоистов-троцкистов еще не прошли освидетельствование и не получили «сертификат соответствия». Чтобы его пройти, они должны полностью переписать страницы своего прошлого и признать, что были неправы, поддерживая в те или иные времена старых врагов Империи на Кубе, во Вьетнаме, Анголе, Индонезии, Афганистане, на арабском Востоке и т. д. Другими словами, они должны пройти тест Давида Горовица. Горовиц, сын старых коммунистов и биограф покойного Исаака Дойтчера, подверг свое мировоззрение самой изумительной чистке, которую видела Америка постсемидесятых годов. Сегодня он — лидер правых полемистов, постоянно развенчивающий мягкотелых либералов, мостящих дорогу для еще более низменных личностей в стане левых.

По сравнению с ним Кристофер Хитченс все еще должен казаться маргинальной и несколько фривольной фигурой, хотя его нынешний соратник Канан Макия, определенно, прошел бы тест Горовица. В отличие от Хитченса, который в 1990 году резко возражал против Войны в Заливе, Макия, англо-иракский фаворит из крыла Ричарда Перла в Государственном департаменте, выбрал тот же самый год для того, чтобы переметнуться в стан противника. Хотя он, во всяком случае, последователен. Поскольку он был сторонником оккупации Ирака на японский манер, то его потряс тот факт, что Буш отказался от роли Освободителя и стал действовать в том духе, которой тогда считался отвечающим жизненно важным интересам США, а именно — оставил Саддама у власти. Но если Макия и был раздосадован таким предательством, то теперь, когда его представляют в ток-шоу по обе стороны Атлантики и в программах новостей как «голос Ирака», он не подает и виду, что был чем-то недоволен. Однако у меня такое чувство, что даже теперь его амбициям не позволяют реализоваться, он стал слишком нетерпелив. Представленный либеральной лондонской газетой «Гуардиан» как «самый выдающийся иракский мыслитель-диссидент», Макия провозгласил: «11 сентября установило целиком и полностью новый стандарт относительно того, чего можно было бы достичь, и если вы в террористическом бизнесе, вы начинаете с того, что много думаете. Вам понадобятся союзники. А если вам понадобятся союзники в террористическом бизнесе, вы обратитесь за помощью к Ираку».

Эта, весьма далекая от того, чтобы быть выдающейся мыслью, абсолютная чушь, высказывать которую постыдилось бы большинство уважающих себя офицеров разведки по любую сторону Атлантики. Но Макия будто бы лишился рассудка. Он так страстно стремится полететь вместе с ребятами из 82-й воздушно-десантной дивизии, что его способность выписывать одно над другим замысловатые утверждения, не подкрепленные какими бы то ни было эмпирическими фактами, не имеет никаких границ. Ни одной разведывательной службе США не удалось доказать, что Ирак имеет хоть какое-то отношение к событиям 11 сентября. Попытки Тони Блэра заставить британских разведчиков изготовить досье, доказывающее эти связи, неожиданно привели к неприятным последствиям для него самого. Может быть, следовало проконсультироваться с «самым выдающимся иракским мыслителем», но поскольку таких связей не существовало, американская администрация, чтобы оправдать войну в Ираке, переключилась на другие проблемы, такие как обладание «опасным оружием».

13 сентября 2001 года Хитченс начал с глубокомысленного заявления, что «аналитический момент» должен быть «на неопределенное время отложен», но тем не менее связал нападения 11 сентября с прежней политикой Соединенных Штатов и критиковал Буша за то, что тот спутал терроризм с войной. Однако очень скоро Хитченс переключился на осуждение тех, кто выступал с такой же, но гораздо более острой критикой, и начал рассуждать о предполагаемых «фашистских симпатиях мягкотелых левых» — Ноама Хомского, Гарольда Пинтера, Гора Видала, Сьюзен Зонтаг, Эдварда Сайда и прочих. В последних своих появлениях на телеэкране он был скучен, как бармен из салуна, и ничем не походил на того критика, который сорвал нимбы с голов Киссинджера, Клинтона и Матери Терезы.

Все чаще разглагольствуя в духе помпезных неоконсерваторов, которых сам же когда-то высмеивал, Хитченс впрягся в телегу самого любимого Пентагоном иракского изгнанника и фаворита нефтяных интересов США, Ахмеда Чалаби. От имени Иракского национального конгресса (ИНК) этот старый мошенник получил в начале 1990-х годов от СИС от 60 до 70 миллионов долларов. Государственный департамент впоследствии обвинил ИНК в неспособности считать деньги и в том, что ИНК истратил слишком много средств на путешествия его лидеров по миру и поддержание высокого уровня жизни для его членов. Комментатор-ветеран Арно де Борчгрейв, которого уж никак не упрекнешь в радикализме, написал о том, как Чалаби обжулил свой собственный Иорданский банк:

«Мысль о том, что Чалаби становится “человеком Вашингтона” в Багдаде, никого так не поражает, как иорданских лидеров — и прошлых, и современных. 9 апреля 1992 года Чалаби был приговорен иорданским судом государственной безопасности к 22 годам каторжных работ по тридцати одному обвинению в растрате, воровстве, нецелевом использовании вкладов и спекуляциях с иорданскими динарами. Суд также вынес суровые приговоры и приговорил к штрафам 16 других людей, в том числе нескольких братьев и близких родственников Чалаби, которые были членами совета директоров его «Петра-банка» или владельцами компаний-филиалов.

Чалаби, осужденный судом короля Хуссейна, был переправлен через границу в Сирию в багажнике принадлежащего королевскому дворцу автомобиля. Чалаби утверждает, что через границу его перевез бывший кронпринц Хассан. Но и водитель, и подруга Чалаби, организовавшие побег, отрицают это…

А вот чего никто не отрицает, так это того, что третий по величине иорданский «Петра-банк», принадлежавший Чалаби, лопнул, а около 300 миллионов долларов, лежавших на депозитных счетах, внезапно исчезли…

За 12 лет, прошедших со дня основания Чалаби банка до банковского краха, этот отпрыск богатой и облеченной властью иракской шиитской семьи завоевал себе репутацию контактами на самом высоком уровне. Когда в 1988 году стоимость динара на черном рынке резко упала, в Аммане каждый знал, что один из самых активных покупателей долларов — «Петра-банк». А когда управляющий Центральным банком Мохаммед Саид Набулши пытался добиться выполнения требования, чтобы банки депозитировали 30 % своих иностранных финансовых активов в Центральном банке в рамках мер по поддержке валюты, «Петра-банк» оказался не в состоянии выполнить это требование.

Следует ли из всего этого то, что Чалаби не способен управлять оккупированным Ираком? Напротив. На самом деле этот растратчик, фаворит Хитченса и иже с ним, как нельзя более подходит на роль самого выдающегося политического лидера нового иракского государства. Чалаби уже пообещал провести после «освобождения Ирака», когда он станет (как считает сам) его лидером, две «реформы»: иракская нефть будет приватизирована и передана американским компаниям, кроме того, в течение трех месяцев он признает Израиль. По крайней мере, у этого старого плута нет никаких иллюзий по поводу того, каковы истинные цели войны, которую ведут его хозяева.

Что объединяет всех лояльных к Империи, так это непоколебимая вера в то, что, несмотря на определенные недостатки, военная и экономическая мощь Соединенных Штатов направлена исключительно на реализацию идеи освобождения от тирании, и по этой причине необходимо поддерживать США в борьбе против всех, кто бросает вызов их мощи. Немногие предпочитают Бушу Клинтона, однако они признают, что это тривиальное самооправдание. В глубине души они понимают, что Империя всегда превыше своих лидеров.

А вот о чем они забывают, так это о том, что империи всегда действуют в своих собственных эгоистических интересах. Британская империя умно эксплуатировала антирабовладельческое движение, чтобы колонизировать Африку, точно так же как Вашингтон гуманно выкручивает руки неправительственным организациям (НПО), чтобы распространить сегодня свои новые войны. Однако чрезмерно ретивые сторонники США в континентальной Европе начинают раздражать Чейни и Рамсфилда. В Вашингтоне смеются, когда слышат, как европейские политики рассуждают о реанимации Организации Объединенных Наций.

Империя укрепляет свою мощь, создавая сатрапов, которые принимают ее экономические приоритеты и стратегический контроль. Неолиберальная экономика, навязанная жрецами Международного валютного фонда, довела страны на всех континентах до нужды, а их население — до грани отчаяния. Социальной демократии, которая казалась такой привлекательной во время «холодной войны», больше не существует. Бессилие демократических парламентов и политиков, которые обитают в них с тем, чтобы что-то изменить, дискредитировали демократию. Дружище капитализм может выжить и без нее.

В то время когда большая часть мира — самыми яркими примерами являются Латинская Америка и Южная Корея — начинает уставать от американского «освобождения», множество либералов словно онемели. Историю не столько переписывают, сколько игнорируют ее существование. Как раз то самое, чего я делать никогда не мог. Даже будучи подростком, я жадно интересовался историей и обнаруживал ее воздействие во всех сферах жизни.

Интересное явление нарушало порядок моих первых визитов в Соединенные Штаты: меня преследовали видения. В отличие от тех, которые являлись Жанне д’Арк, мои видения были призрачного, а не божественного происхождения. Один образ преследовал меня особенно настойчиво. Я смотрел вниз из иллюминатора самолета на обширные пространства и представлял себе тысячи коренных американцев, занятых повседневными делами. Чаще всего они сидели на лошадях, они охотились, или белые захватчики охотились за ними.

Иногда я представлял себе их, спорящих друг с другом в своих селениях о том, как лучше всего дать отпор белым пришельцам.

В первый раз это случилось в конце зимы 1969 года. Я летел из Нью-Йорка в Миннеаполис. Подо мной лежал толстый ковер слоистого снега, перечеркнутый неправильными линиями деревьев, которые напоминали виселицы. Внезапно я увидел беспорядочную толпу темнокожих мужчин, женщин и детей, их тела были одетые в меха и буйволовые шкуры; солдаты в форме гнали их, как пастухи стадо. Я отвернулся от окна и углубился в недочитанный роман, лежавший у меня на коленях. Когда я ближе познакомился с Соединенными Штатами, эти видения начали блекнуть и вскоре исчезли навсегда. От них остались живые воспоминания, но я больше не вижу их во время путешествий.

Почему эти видения посещали меня? Боюсь, по самой банальной причине. Это был кумулятивный эффект всех вестернов, которые я смотрел во время моей напрасно растраченной в Лахоре юности. Это было в пятидесятые годы. Происходила смена «имперской гвардии». Юнион Джек убрался домой. Постколониальный Пакистан стал реципиентом предметов потребления со звездно-полосатой маркировкой. Эти предметы являлись символами жесткой или мягкой власти: Голливуд, Элвис Пресли, кока-кола и военное оборудование.

Мы отчаянно хотели быть современными (а в моем случае еще и антиимпериалистами) и поэтому т. н. мягкая власть жадно потреблялась. Другое дело — как она переваривалась. Я был потрясен, увидев, как много «красных индейцев» регулярно и хладнокровно убивают на экранах кинотеатров «Регал» и «Плаза» в центре Лахора. Они не были для нас «бандитами», и я всегда хотел, чтобы они победили, хотя это и не соответствовало бы исторической правде. Эти видения часто посещали меня. Они вызвали у меня всепоглощающий интерес к истории американских индейцев. Я постоянно выискивал названия их племен в разных энциклопедиях; бродил по букинистическим магазинам и библиотекам, отыскивая все, что было там в наличии. Я очень много думал о них. Позже я прочел, что на языке индейцев сиу «черная гора» звучит как «паха сапа». На моем родном пенджабском языке слово «гора» звучит как «пахар», а «черная» — «сиах». Довольно похоже. Как же эти слова пересекли Сибирский ледяной мост бог знает сколько лет назад? Являются ли они вообще индейскими? Вестерны вызвали множество вопросов, на которые Голливуд никогда не смог бы ответить.

Эти давние мысли о первых обитателях обеих Америк хранились в одной из ячеек моей памяти и вновь впервые изверглись оттуда, когда я посетил США. Чему они научили, эти бесконечные дни, проведенные внутри кинематографической реконструкции жестокого прошлого, истории о когда-то расширявшейся границе? Какую бы сторону вы ни поддерживали, один факт неопровержим. Власть, установленная поселенцами над коренными обитателями Америки, стала результатом чистого принуждения. Согласия не искали и не желали.

Протестантский фундаментализм подогревал стремление первых поселенцев к перемене мест, и эта идеология, вкупе с более совершенной технологией и ремеслами, стала краеугольным камнем в фундаменте колоний в Новом Свете: «Так Господь повелел своему народу изгонять язычников». В 1637 году фанатики предали огню поселение индейского племени пектоов в Коннектикуте. Четыреста человек из этого племени были сожжены заживо, хотя и пытались спастись. Один из колонистов писал: «Это было страшное зрелище — видеть, как они горят в огне… и ужасны были смрад и вонь; но эта победа стоила такой жертвы, и они вознесли за нее хвалу Господу».

Протестанты не ставили себе целью «цивилизовать» язычников. Этой слабости были подвержены католики — испанцы и португальцы, — которые захватили Южный континент. Оба континента были названы «Америка» в честь флорентийского путешественника Америго Веспуччи, который приплыл с испанской экспедицией в Венесуэлу в 1499 году, а впоследствии с португальцами спустился к побережью будущей Бразилии. Они тоже в больших количествах убивали коренных жителей, но тех было около 57 миллионов, а рабочей силы не хватало. Некоторых пришлось обратить в «истинную веру». После этой очистительной процедуры многократно возросло число смешанных браков. Протестанты, которые остались на Северном континенте, были пуританами и придерживались буквальной интерпретации Ветхого Завета. Они искренне верили, что истребление является самым простым и милосердным решением в отношении инакомыслящих. Такова была Божья воля. Уверенность в своей правоте, которой были отмечены имперские авантюры Америки, присутствовала с самого начала.

Через двести лет после массового убийства в поселении племени пекотов некоторые из самых утонченных поэтов, писателей и интеллектуалов Америки создали произведения в таком же ветхозаветном духе. Послушайте, как великий здравомыслящий ум, Оливер Венделл Холмс с важным видом разглагольствует о ценностях цивилизации! Он называл коренных американцев «наброском, сделанным красным карандашом на холсте перед тем, как изобразить на нем в красках настоящее человечество… Негодные, сэр, негодные! Временная раса, сэр, и ничего более… уходящая со сцены в соответствии с программой».

Пишущий в патриотическом духе Уолт Уитмен, как и многие другие граждане «демократии с крепкими мускулами», восхищался расширением границ новой республики.

Что делать Мексике, бесполезной Мексике, с ее предрассудками, ее пародией на свободу, ее тиранией немногих, что ей делать с великой миссией заселения этого нового мира благородной расой? Это нам выполнять эту миссию… Мы со своей стороны взялись увеличить нашу территорию и мощь не с сомнением, а с верой христианина в божественное таинство.

Даже Мелвилла — самого великого из американских романистов — соблазнила эта программа. Однако он, так же как и его друг Хауторн, не мог переварить зверства переселенцев в отношении коренного населения. Подобно Уитмену, он воспевал американо-мексиканскую войну, но нездоровый патриотизм все же соседствовал в нем с более приличными инстинктами, которые требовали защитить права «туземцев». Это неразрешимое противоречие прослеживается на протяжении всего романа «Моби Дик», впервые опубликованного в 1815 году. Корабль, который рыщет в океане в поисках белого кита, называется «Пикуад». Это племя было почти полностью истреблено, а Мелвилл в определенном смысле обессмертил его название. На заключительных страницах его великого романа мы читаем об американском орле, «эта птица небес с пронзительными апокалиптическими воплями» погружается в воду вместе с проклятым кораблем. И «Пикуад», и орел лежат на дне океана. Кит взял Ахаба.

По сути мир не был установлен даже после кровопускания в период Гражданской войны между Севером и Югом: эпической вагнеровской поэме суждено было стать отчасти мифом, отчасти трагедией. Состарившегося Уитмена переполняло мрачное отчаяние. Чем все это кончится? Однако северное и южное государства всегда были спаяны общей судьбой. На их единстве стоит печать из крови индейцев и филиппинцев. Не все раны Гражданской войны будут залечены, но глобальное пиратство стало целительным эликсиром, хотя и не на любой вкус.

Стало легче, когда внутренняя Империя консолидировалась посредством доктрины президента Монро, в которой заявлялось о намерении контролировать латиноамериканские «задворки Империи» в качестве «жизненного пространства» и конечно же доминировать там. Этот процесс установления гегемонии вдохновлял и германских теоретиков Третьего рейха. Доктриной Монро особенно восхищался Карл Шмидт, который черпал воду из того же колодца, чтобы оправдать нацистский порядок в Европе, — «"Grossraum", или «расширение жизненного пространства».

Модель того, что надлежит делать диссидентам, была создана в последнем году девятнадцатого столетия. Более ста лет назад Марк Твен, шокированный шовинистской реакцией на «боксерское восстание» в Китае и оккупацией Соединенными Штатами Филиппин, ударил в набат. Империализм стал проблемой. Ему нужно было противостоять. В результате в 1899 году в Чикаго была учреждена Американская антиимпериалистическая лига, число членов которой в течение двух лет достигло полумиллиона человек. Ее члены-основатели, среди которых были Марк Твен и Т.У. Хиггинсон, подвергались яростным нападкам в борьбе против Л.Э. Райта, второго генерал-губернатора Филиппин. Тот когда-то сражался за Конфедерацию и не нуждался в том, чтобы его учили, как обращаться с филиппинцами.

Журнальные статьи и памфлеты для Лиги писали самые талантливые писатели и мыслители Америки, в том числе Генри и Уильям Джеймс, У.Э.Б. Дюбуа, Чарльз Эллиот Нортон, Уильям Дин Хоулз и Фредерик Дуглас-младший. Они писали эссе, короткие рассказы и стихи и стояли с Твеном плечом к плечу, протестуя против империалистических войн. В ноябре 1916 года, накануне вступления США в Первую мировую войну, «Харпер Мансли», который был тогда, как и сейчас, рупором здравого смысла среди безумия, опубликовал едкое эссе Марка Твена. «Горластая горстка», о которой писал Твен, до сих пор с нами:

«Горластая горстка», как обычно, будет ратовать за войну. Проповедники будут возражать сначала осторожно и осмотрительно; великая и могучая тупая масса нации протрет свои заспанные глаза и попытается увидеть, почему должна быть война, и скажет честно и негодующе: “Это несправедливо и бесчестно, и в этом нет никакой необходимости”.

Тогда Горстка загорланит еще пуще. Какая-то часть честных людей с другой стороны будет спорить, письменно и устно приводить причины, по которым она против войны, и сначала их будут слушать, и им будут аплодировать, но долго это не продлится. Их перекричит Горстка, и антивоенная аудитория начнет таять и терять популярность.

Вскоре вы увидите интересные вещи: ораторов, которых камнями сгоняют с трибуны, орды разъяренных людей, подавляющих свободу слова, и в глубине души действующие всегда заодно с теми, кто побивает камнями ораторов. И вот уже вся нация — и проповедники, и все остальные — испустит боевой клич; сама нация хрипло загорланит и затопчет любого честного человека, который рискнет открыть рот; и вскоре такие рты перестанут открываться.

Вслед за этим государственный муж выдумает дешевую ложь, возложив вину на страну, которая подвергается нападению, и каждый обрадуется этим успокаивающим совесть лживым утверждениям, и будет усердно повторять их, откажется слушать любые опровержения, и, таким образом, скоро убедит самого себя, что война справедлива, и будет благодарить Бога за то, что стал намного лучше спать после этого абсурдного самообмана».

 

Пролог

О трагедиях всегда говорят так, как будто они происходят в вакууме, но на самом деле каждая трагедия обусловлена окружающей обстановкой на местном или глобальном уровне. События 11 сентября не являются исключением. Не существует ни одного точного и однозначного доказательства в отношении того, кто приказал нанести удары по Нью-Йорку и Вашингтону и когда такой план был впервые поставлен на обсуждение. Эта книга не имеет непосредственного отношения к тому, что случилось в тот день. Ливень изображений и описаний в средствах массовой информации сделал эти события самыми реальными, самыми глобальными и самыми освещаемыми актами насилия за последние пятьдесят лет.

Я хочу написать об истории, которая предшествовала этим событиям, о мире, к которому относятся как к чему-то враждебному и запретному в культуре, провозглашающей добродетелью невежество, создающей культ глупости и преподносящей настоящее как безальтернативный процесс, внедряя в наше сознание мысль о том, что мы живем в раю, где защищают интересы потребителей.

Мир, в котором разочарование порождает апатию и по этой причине эскапистские фантазии всех сортов, поощряется власть имущими. Углубляющийся кризис в Аргентине, символ тупика, в который зашел рыночный фундаментализм, достиг пика 5 сентября 2001 года. Его проигнорировали. Последовало восстание, в котором приняли участие представители всех классов. За две недели сменились четверо президентов.

Самодовольство этого мира было жестоко поколеблено событиями 11 сентября 2001 года. То, что произошло, — тщательно спланированное террористическое нападение на символы военной и экономической мощи США, — пробило брешь в безопасности материковой Северной Америки. Это событие, которого не боялись, даже не представляли себе те, кто разрабатывал для Пентагона сценарии военных игр. Психологический шок был беспрецедентным. Субъекты Империи нанесли ответный удар.

Я хочу спросить, почему так много людей в неисламском мире остались равнодушными, когда это случилось, и почему многие радовались леденящим кровь словам Усамы бен Ладена: «Америке волей всемогущего Аллаха нанесен удар в жизненно важные органы», В никарагуанской столице Манагуа люди молча обнимались. В Порто-Алегре, в глубокой провинции на юге Бразилии, большой концертный зал, набитый молодыми людьми, взорвался гневом, когда чернокожий гастролер — джазовый музыкант из Нью-Йорка — настоял на том, чтобы начать свое выступление с исполнения «Боже, благослови Америку». Зрители в ответ скандировали: «Усама! Усама!» Концерт пришлось отменить. Радовались на улицах Боливии. В Аргентине матери, которые годами выходили на демонстрации, чтобы узнать, как и когда местная военщина вернет им их детей, отказались присоединиться к срежиссированному официальными лицами трауру. В Греции правительство запретило публикацию результатов опросов общественного мнения, которые показали, что на самом деле подавляющее большинство греков одобряет нанесение ударов по США, а футбольные болельщики отказались соблюсти две минуты молчания.

До Пекина новости дошли ночью, слишком поздно, чтобы устроить что-нибудь, кроме нескольких праздничных фейерверков. Но в последующую неделю реакция китайцев стала яснее. В то время как Политбюро в течение двадцати четырех часов отмалчивалось, официальное агентство новостей «Синьхуа» показало о событиях 11 сентября в короткой видеозаписи, сопровождавшейся легкой голливудской музыкой, этим видеороликом можно было вполне развлечься в свободное время. Во втором видеоролике изображение событий перемежалось кадрами из «Кинг-Конга» и других голливудских фильмов ужасов. Пекинские студенты, у которых «Нью-Йоркер» брал интервью, открыто выражали свой восторг. Некоторые из них напомнили шокированным журналистам о вялой реакции Запада, когда самолеты НАТО разбомбили китайское посольство в Белграде. Было убито всего шесть китайцев, по сравнению с тремя тысячами убитых в Нью-Йорке, однако студенты твердили, что для них эти шестеро значат не меньше, чем те три тысячи для американцев.

Необходимость объяснить эту реакцию не означает оправдать зверства 11 сентября 2001 года. Это попытка пойти дальше примитивного аргумента США, что «они ненавидят нас, они завидуют нашим свободам и нашему богатству». Дело совсем не в этом.

Мы должны понять то отчаяние и ту фатальную экзальтацию, которые побуждают людей жертвовать собственными жизнями. Если западные политики проигнорируют причины трагедии и будут вести себя так же, как раньше, повторение 11 сентября неизбежно. Моральное поругание оказывает некоторое терапевтическое действие, но как политическая стратегия оно бесполезно. Слегка замаскированные моральными соображениями войны, начатые из мести и в самый острый момент, помогут ненамного лучше. Борьба с тиранией и принуждением посредством тирании и принуждения, сражение с требующим тотального единомыслия жестоким фанатизмом такими же фанатичными и жестокими методами не будет способствовать делу справедливости и не принесет демократии. Насилие может вызвать только новый виток насилия.

Капитализм создал единый рынок, но не стер различий между двумя мирами, которые противостоят друг другу вдоль демаркационной линии, впервые появившейся в XVIII веке и институализированной в XIX веке. Почти весь XX век предпринимались попытки выйти за пределы этого жесткого разделения двух миров посредством революций, войн за национальное освобождение или комбинации того и другого, однако в конечном итоге капитализм оказался хитрее и эластичнее. Победа одного из этих миров превратила его в мировой склад богатств и сосредоточила в его руках неконтролируемую военную мощь. Другой мир, за исключением одной лишь Кубы, управляется элитами, которые либо служат первому миру, либо стремятся ему уподобиться. Такая смычка политики и экономики приводит к фатальным последствиям. Народу, лишенному возможности что-либо изменить, постоянно напоминают о его слабости. На Западе обычным ответом на это является погружение в рутину, которая доминирует в повседневной жизни. В восточном мире люди нервничают и негодуют, чувствуя все большую и большую безнадежность, умножается злоба, разочарование и безысходность. Люди больше не могут рассчитывать на помощь государства, закон покровительствует богатым. Поэтому все больше отчаявшихся людей в поисках чего-то, делающего их существование более значимым, или просто желая разорвать рутинную монотонность, начинают жить по своим собственным законам. Таким образом, в неофитах, готовых на все, не будет недостатка. Пропаганда подвига, а это именно то, за что слабые почитают сильных, будет иметь успех. Это ответ отдельных личностей миру, который их больше не слушает, политикам, которые стали статистами, корпорациям, которых интересует только прибыль, и глобальным сетям средств массовой информации, которыми владеют все те же корпорации и которые находятся от них в такой же зависимости, как и политики. Это то экзистенциальное убожество, которое создает опасность и воспитывает смертельную ненависть. Если эти повреждения не ремонтировать, то спорадические вспышки насилия будут продолжаться и станут только интенсивнее.

Акты насилия зависят не от желания отдельного лидера, как бы харизматичен он ни был, не от структуры отдельной организации, не от существования отдельно взятой страны или фанатизма целого региона, где верующих греют видения о славной жизни после смерти. Насилие, к несчастью, следствие системного кризиса. В разных частях земного шара оно принимает разные формы. И не нужно думать, что основная масса насилия направлена против Соединенных Штатов. Религиозные фанатики всех видов также жестоко обращаются со своими братьями по вере, например к тем, чья религиозная чистота внушает им подозрения, или к тем, кто недостаточно энергичен в поисках Бога и в результате более критичен к предрассудкам или бессмысленным ритуалам.

Существует универсальная истина, которую необходимо осознать и ученым мужам, и политикам: рабы и крепостные не все время покоряются своим хозяевам. Снова и снова в переворотах и восстаниях, которые переживает мир со времен Римской империи, определенная комбинация событий приводит к неожиданному всплеску насилия. Почему в XXI веке должно быть иначе?

Я хочу написать об исламе, его мифологии, происхождении, истории, культуре, его разнообразии и течениях. Почему он не подвергся Реформации? Как стал таким косным? Должна ли интерпретация Корана являться прерогативой исключительно ученых-теологов? Что представляет собой исламская политика сегодня? Какие процессы приводят к господству того или иного течения в мире ислама? Можно ли изменить или расширить границы исламского фундаментализма? Некоторые из этих вопросов изучены, и есть надежда на дальнейшее обсуждение и дискуссии как внутри исламского мира, так и за его пределами.

Во избежание возможного непонимания необходимо сделать короткое признание. Религиозные верования не сыграли в моей собственной жизни никакой роли. С пяти-шести лет я стал агностиком. В двенадцать лет я сделался убежденным атеистом и, как многие мои друзья, вместе с которыми я вырос, остаюсь им и поныне. Однако я вырос в исламской культуре, и это обогатило мою жизнь. Вполне можно быть частью какой-либо культуры, не будучи при этом верующим.

Историк Исаак Дойтчер имел обыкновение именовать себя неиудейским иудеем, идентифицируя себя с вековой традицией интеллектуального скептицизма, символами которого являлись такие мыслители, как Спиноза, Фрейд и Маркс. Я много думал об этом и в соответствующих случаях называю себя немусульманским мусульманином, но этот термин не слишком подходит. Звучит неуклюже. Не следует думать, что исламу не хватает светских интеллектуалов и художников. Только в прошлом веке появились такие поэты, романисты и режиссеры, воспитанные в исламской культуре, как Назым Хикмет, Фаиз Ахмед Фаиз, Абдар-Рахман Муниф, Махмуд Дарвиш, Фазиль Искандер, Наджиб Махфуз, Низар Каббани, Прамудья Ананта Тур, Джабрил Диоп-Мамбети и многие другие. В социальных науках нет никого, равного им. Критика религии всегда безусловна, поэтому интеллектуальная жизнь зачахла, сделав сам ислам статичной религией, обращенной в прошлое.

Я родился мусульманином. Мой дядя по матери, которой всегда считал (впрочем, совершенно безосновательно), что ислам является основным источником моральной силы для нищих крестьян в нашем фамильном владении, бормотал священное откровение мне в правое ухо. Это был 1943 год. Место действия — Лахор, находившийся тогда под властью Британской империи. Лахор был космополитичным городом: мусульмане составляли большинство населения, второе место занимали сикхи, третье — индусы. Силуэт старого города определяли мечети, храмы и гурдварасы. Трагедия была близка, но никто этого не осознавал, через четыре года она предстала в виде кровавого муссона.

В том августе, когда старая Британская империя ушла окончательно, а Индия была разделена на части, мне не исполнилось еще и четырех лет. Государство Пакистан было отдано мусульманам Индии, несмотря на то что большинство из них или не интересовались этим, или вообще ничего не понимали. Слово «Пакистан» буквально означает «земля чистых», что стало причиной большой радости для всей страны, особенно для добровольных беженцев. Лично у меня нет никаких детских воспоминаний о разделении. Совершенно никаких. Конфессиональная чистка, которая ознаменовала этот год для всего северо-востока Индии, на моем детстве отрицательно не сказалась. Лахор изменился полностью, поскольку великий субконтинент был разделен по религиозному признаку. Многие сикхи и индусы были вырезаны соседями. Те, кто выжил, бежали в Индию. Мусульман в городах Северной Индии постигла та же судьба. Такие разделения, как это часто бывает, обусловлены не религией, хотя ее присутствие дополнительно разжигает страсти.

Много позже старая кормилица моего отца, необыкновенно добрая и славная, но глубоко религиозная женщина, которая присматривала в детстве и за мной, часто вспоминала, как взяла меня с собой на улицы Лахора, чтобы приветствовать основателя Пакистана Мухаммада Али Джинну. Она купила мне маленькую бело-зеленую копию эмблемы нового государства с исламским полумесяцем и заставляла меня с энтузиазмом махать ею и скандировать «Пакистан зиндабад!» («Да здравствует Пакистан!»). Впоследствии я никогда не имел желания повторить подобный эксперимент. У меня всегда была аллергия на религиозный национализм или его постмодернистское воплощение — религиозный космополитизм.

В 1947 году мы жили на улице Рейс Корс Роуд в «защищенной» части города, которую британцы обычно называли «цивилизованной». Она была изолирована от густо заселенного старого города. Этот город был построен вокруг старого форта задолго до того, как последний из Великих Моголов, Аурангзеб, построил мечеть Бадшахи (Королевскую мечеть). Некоторые самые древние индуистские храмы также располагались в Старом городе, и там же был погребен пепел великого сикхского правителя — махараджи Ранджита Сингха. Медленно, как это всегда бывает с большими городами, Лахор расширялся, и к Старому городу присоединялись новые кварталы, разрослось кольцо пригородов. Вблизи новых вокзалов специально были построены кварталы для железнодорожников. Вокруг них выросли промышленные предприятия, а за ними — торговые ряды, потом здания Верховного суда и правительства, за которыми располагались «цивилизованные кварталы» с их чистенькими бунгало и большими лужайками. Этот Лахор был административным центром старой провинции Пенджаб, которую британцы имели обыкновение называть «наша военная сила» или «наша Пруссия».

Старый город, со своими узкими улочками, переулками и базарами, которые специализировались на разных потребительских товарах и изделиях, включая еду, всегда волновал гораздо больше. Он, казалось, совсем не изменился со времен Средневековья, и мы, дети, бывало, часто воображали процессию слонов, которые несут могольского императора в его дворец-крепость, а местные торговцы соперничают друг с другом за то, чтобы именно их товарам было отдано предпочтение в тот вечер, когда император отбирает деликатесы для трапезы.

Чувствовалось, что это — настоящий Лахор. Именно здесь в 1947 году произошло больше всего убийств. Мы находились очень далеко от обезумевших толп, но те, кто жил на краю «цивилизации», иногда слышали вопли жертв. Ходили разговоры о том, что добрые мусульмане укрывают у себя окровавленных сикхов — и мужчин, и женщин. Однако я никогда не слышал криков и не видел крови, а что до этих историй, то их рассказывали гораздо позже.

В моей семье никого не убили. Мы никуда не собирались бежать. Нас не постигла судьба множества беженцев, которые устремились в обоих направлениях. Нам посчастливилось. Мы всегда принадлежали к идеальной, незамутненной «земле чистоты». Нас миновали травмы, трагедии и безграничный страх, который поразил миллионы сикхов, мусульман и индусов в те страшные времена.

Немногие политики с обеих сторон предвидели такое развитие событий. Джавахарлал Неру, со своим националистическим романтизмом, представлял себе независимость исключительно как «назначенную встречу с судьбой», которую долго откладывали, но даже он никогда не предполагал, что эта встреча захлебнется в крови. Основатель Пакистана Али Джинна искренне верил, что новое государство будет маленькой копией светской Индии, с одним-единственным отличием. Здесь мусульмане будут составлять большинство, а сикхи и индусы — лояльное и в целом довольное меньшинство. Он действительно считал, что сможет по-прежнему каждый год наведываться в свое любимое поместье в Бомбее.

Джинна был потрясен разгулом варварства, хотя сполна заплатил за все только Ганди. Ганди был одним из самых религиозных националистических лидеров, настаивавший на использовании индуистских верований с целью привлечь на свою сторону индийских крестьян. Ганди был убит фанатиком-индуистом Натурамом Годзе за то, что после разделения защищал права ни в чем не повинных мусульман. Это прошлое разъедает настоящее и омрачает будущее. Политические наследники повешенного Годзе уничтожили детей Неру и Ганди, сегодня они развернулись в Нью-Дели. Простые политические события окутаны ядовитым религиозным туманом. История, в отличие от культуры Индостана, обычно не склонна к сантиментам.

Я любил Лахор. К тому времени как я пошел в среднюю школу, мы переехали с Рейс Корс Роуд в собственные апартаменты в большом доме, который мой дед со стороны отца построил для его пятерых детей. Хотя этот дом находился на Николсон-Роуд, от него было очень близко до крошечных улочек и магазинчиков Кила Гуджар Сингх, района, построенного вокруг маленькой сикхской крепости; здесь преобладали сикхи. Названия улиц не изменились, я никогда не спрашивал себя, что случилось со всеми этими сикхами. В раннем детстве я увлекался запусками змея и игрой в крикет с уличными мальчишками. Еще не поздно было узнать, что праздник Базант, когда в небе Лахора реют змеи разных цветов и форм, а участники праздника стараются запутать веревки и сбить чужого змея, является продуктом индуистской мифологии, которой уже тысяча лет. Но для детей главным было не происхождение баталий воздушных змеев, а качество купленной веревки. В Старом городе были мастера по изготовлению специальных веревок для змеев. Веревка покрывалась смесью мелко истолченного стекла и клея, а потом оставлялась на ночь высыхать. Я был слишком занят, выясняя, достаточно ли у меня денег для покупки на рынке веревки самого лучшего качества, для того, чтобы беспокоиться об истории.

Моя семья — выходцы из Северного Пенджаба, к югу от Пешавара и Хайбер-Пасс, поблизости от древнего города Таксила. Мои предки принадлежали к семье, издавна владевшей землей и принадлежавшей к племени хаттаров. Как и другие люди их положения, они вынуждены были принимать ту или иную сторону в борьбе за власть в Северной Индии. В своих мемуарах император Джахангир жаловался на их грубость, невоспитанность, заносчивость и, что важнее всего, на их упорный отказ платить ему дань. Это описание похоже на правду. Часто семья разделялась по вопросу о том, кто должен править Пенджабом, причем та или иная часть семьи поддерживала разные стороны. В определенном смысле это было гарантией того, что, кто бы ни был у власти, недвижимость семьи останется в безопасности. Была ли это давняя феодальная хитрость или результат кровной вражды собственников, я так никогда и не узнаю. Может быть, это было одновременно и то, и другое. Мне точно известно, что в 1840 году соперничество между двумя братьями — Сардаром Карам-ханом и Сардаром Фатех-ханом — привело к тому, что первый (мой прапрадед) был убит своим младшим родственником.

Они вдвоем отправились на охоту и попали в тщательно подготовленную засаду. В результате лошадь Карам-хана вернулась домой с окровавленным седлом. Тело было найдено через несколько часов. Как только весть об убийстве распространилась, соседний землевладелец, опасаясь, что следующими по списку будут потомки Карам-хана, приютил у себя вдову с пятью сыновьями и организовал убийство Фатех-хана. Через неделю сыновей Карам-хана взял под свое покровительство генерал Эбботт и обеспечил им защиту Британии. Старший сын, Сардар Мохаммед Хайят-хан (мой прадед с материнской стороны) остался верен новым правителям. Он собрат своих соплеменников и вместе с кавалерией сражался плечом к плечу с британцами во Второй афганской войне. В этой книге я не буду много писать о нем.

Другая ветвь семьи, «потомки Каина», которые в семейном фольклоре презрительно именовались «меньшими ханами», выступили против британцев на стороне сикхов и были разбиты. Ставший главой семьи Сардар Мохаммед Хайят-хан постарался, чтобы это поражение было надлежащим образом увековечено. Благодарные колониальные власти зафиксировали его отделение от «порченых» родственников. Успех ударил ему в голову. До этих пор семейный обычай требовал, чтобы землевладельцы не выставляли напоказ свое богатство, а жили скромно. Брат Мохаммеда Хайята, Гуляб-хан, хотел продолжить эту традицию, но не устоял. В самом центре старой деревни Вах был построен роскошный особняк, который крестьяне могли видеть за много миль. Мой отец как-то рассказал мне о встрече со старой крестьянской женщиной, которая описывала Мохаммеда Хайята как обыкновенного позёра с «большой головой и большим половым членом». Это описание всегда задевало моего отца, который считал его серьезным преуменьшением.

Индией можно было управлять только с согласия туземных вождей и правителей. Могольские императоры быстро усвоили этот урок. Акбар хотел создать новую религию, которая объединила бы индуизм с исламом. Еще более религиозный Аурангзеб даже не пытался осуществить повальную исламизацию своей армии, более того, некоторые самые способные его военачальники были индусскими вождями.

Когда британцы столкнулись с индийскими реалиями, то поняли, что долго здесь не продержатся без заключения серьезных союзов, несмотря на все свое превосходство, поскольку раджам практически не требовалось британское присутствие.

Мой дед Сикандар Хайят-хан, лидер Объединенной партии (объединенного фронта мусульманских, индийских и сикхских землевладельцев), был в 1937 году избран премьер-министром Пенджаба, одного из двух регионов, где партия Индийского национального конгресса Ганди и Неру почти не имела поддержки. Он непоколебимо верил в федеральную Индию, где все меньшинства надлежащим образом защищены. Мой дед умер от сердечного приступа в декабре 1942 года в возрасте сорока девяти лет, но в последний год пребывания на своем посту он успел подписать пакт с Джинной, цель которого состояла в том, чтобы не допустить всплеска жестоких религиозных эмоций со стороны Мусульманской лиги. Если бы он прожил дольше, то, вероятно, попытался бы предотвратить разделение Пенджаба. Но преуспел ли бы он в этом?

Фактически даже Джинна уже в июне 1946 года был готов согласиться на создание федерации, послав в Индию миссию лейбористского правительства. Именно Индийский национальный конгресс сделал принятие этого решения невозможным. Эта неудача привела к тому, что как раз за год до разделения в Восточной Индии начались стычки между индусами и мусульманами. В течение четырех дней августа 1946 года в Бенгалии было убито около 5000 человек, а почти втрое большее количество людей получили ранения. Обстановка в Пенджабе тоже накалилась, поскольку страх победил разум.

В апреле 1947 года моя мать, активный член Коммунистической партии, беременная моей сестрой на последних месяцах, оказалась дома одна. Внезапно в парадную дверь громко постучали. Она поспешила открыть ее и испугалась. Перед ней стоял огромный сикх. Он увидел тревогу на ее лице и все понял. Он хотел только спросить, где находится дом, расположенный на нашей улице. Моя мать показала ему где, сикх тепло поблагодарил ее и ушел. Она сгорала от стыда. Как могла она, радеющая за благо всех людей, отреагировать таким образом? Лахор на протяжении многих столетий был истинно многонациональным и космополитичным городом. Теперь и его граждан поразило безумие.

Джинна представлял себе Пакистан как слияние неразделенного Пенджаба и неразделенной Бенгалии, к которым должны быть присоединены Зинд, Белуджистан и Северо-Западная пограничная провинция. По этому рецепту в Пенджабе было бы 40 % индусов и сикхов, а в Бенгалии — 49 % индусов. Это было утопическое решение. Как только разгорелись конфессиональные страсти и соседи стали резать друг друга (как и в Боснии пятьдесят лет спустя), сохранить эти провинции едиными стало очень трудно.

«Мне нет дела до того, что вы мне мало даете, — заявил, как сообщается, Джинна в марте 1947 года последнему вице-королю, лорду Маунтбаттену, — до тех пор, пока вы даете мне это полностью».

Цена разделения оказалась очень высокой: два миллиона убитых, одиннадцать миллионов беженцев. Один из самых талантливых писателей субконтинента Саадат Хасан Манто на языке урду написал шедевр, озаглавленный «Тоба Тек Сингх», рассказ о психиатрической больнице в Лахоре во времена разделения. Когда целые города подверглись этническим чисткам, как чувствовали себя сумасшедшие? Душевнобольным индусам и сикхам сказали, что их перевезут в Индию. Пациенты — индусы, сикхи и мусульмане — разволновались, не желая расставаться, они обнимали друг друга и плакали. Индусов и сикхов заставили сесть в грузовики для перевозки в Индию. Один из них, сикх, был до того переполнен яростью, что, когда транспорт добрался до границы, он отказался перейти ее и умер на демаркационной линии, которая отделяет новый Пакистан от старой Индии. Когда реальный мир поражает безумие, только сумасшедшие остаются нормальными. Душевнобольные понимали, что совершается преступление, и понимали это куда лучше, чем политики, которые на него согласились.

Годом позже, в 1948 году, другой, но сравнимый с этим процесс должен был преобразовать арабский мир. Право на существование получило еще одно конфессиональное государство — Израиль. Вновь сторонники разделения разгромили сторонников объединения. И в Пакистане, и в Израиле отцы-основатели государства были далеки от конфессиональной политики. Мохаммед Али Джинна был известный агностик, который нарушил большинство запретов своей религии. Бен-Гурион и Моше Даян заявили, что являются атеистами. Но все же религия использовалась как главный мотив при создании этих двух государств, что шло в разрез с желаниями фундаменталистов. Партия «Джаммат-э-Ислами» и ее аналог у иудеев противились образованию этих государств. Впрочем первая быстро отрегулировала свои позиции по данному вопросу, а вторая осталась враждебной к созданию государства Израиль и зачастую выказывала гораздо большую симпатию к обездоленным палестинцам, чем к своим светским противникам.

Масштабы резни в Палестине были не те, что в Южной Азии, однако агрессивность и безжалостность, с которой палестинцев сгоняли с их земель, нанесли такую рану, которая никогда не заживет. Несмотря на все ужасы разделения, ни один из беженцев не остался без государства или без дома. Всех беженцев приняли либо в Индии, либо в Пакистане, а многие из них даже получили от государства компенсацию за утраченную собственность.

Палестинцы, изгнанные сионистскими поселенцами из своих деревень, стали людьми без государства, до конца дней своих обреченными на изгнание или на жизнь в невыносимых условиях в лагерях для беженцев. Ничто не имело такого воздействия на общественное мнение в Пакистане до триумфа Гамаля Абделя Насера в Египте. Это было в 1956 году, когда Израиль присоединился к Великобритании и Франции, чтобы захватить Египет. Тогда я впервые отметил, какое значение имеет это новое государство на Ближнем Востоке для всего региона. До того момента история геноцида евреев затмевала проблемы и беды палестинцев, которые недооценивали или игнорировали.

Я начал осознавать масштаб этой катастрофы, когда в 1967 году в первый раз посетил палестинские лагеря в Иордании и Сирии. Это было через несколько недель после Шестидневной войны. Я был глубоко потрясен ранами, нанесенными палестинским детям, условиями, в которых беженцы принуждены были жить, и историями, которые рассказывали матери, сестры и жены. Ни одна из женщин, с которыми я разговаривал, в этих лагерях, не закрывала лицо, и только немногие покрывали головы платками. Именно тогда я впервые серьезно подумал о двойной трагедии, которая свершилась. Страдания европейских евреев — от погромов в царской России до тотального уничтожения в Освенциме и Треблинке — лежат на совести буржуазной цивилизации. Палестинских арабов заставляют расплачиваться за эти преступления, в то время как Запад вооружал и материально поддерживал Израиль, очищая свою совесть.

Несколько десятилетий спустя я записал беседу с Эдвардом Сайдом в Нью-Йорке. Мы согласились с тем, что для двадцатого столетия определяющим стал 1917 год. Для меня эпохальным событием была Русская революция, для него Декларация Бальфура. Коллапс первой и триумф второй тоже как-то связаны с тем, что произошло в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года.

 

Часть I

Муллы и еретики

 

1

Одно атеистическое детство

Я никогда по-настоящему не верил в Бога. Даже самое короткое время и даже в возрасте от шести до десяти лет, когда я был агностиком. Это неверие было инстинктивным. Я был уверен, что вне нас нет ничего, кроме Космоса. Возможно, это происходило оттого, что мне не хватает воображения. В нежные благоухающие жасмином летние ночи, задолго до того, как в мечетях разрешили использовать громкоговорители, достаточно было наслаждаться тишиной, смотреть в мерцающее небо, считать падающие звезды и внезапно проваливаться в сон. Призыв муэдзина ранним утром был похож на будильник с приятным звонком.

Если ты неверующий, у тебя много преимуществ. Когда работавшие в доме слуги, родственники или двоюродные братья грозили мне Божьими карами — «Если ты будешь так делать, Аллах разгневается» или «Если ты не сделаешь этого или того, Аллах накажет тебя», — я никак не реагировал. Ну и пусть гневается и наказывает, бывало, говорил я себе, но Аллах никогда этого не делал, и я думаю, что именно эта пассивность с его стороны и укрепила мою веру в то, что его не существует. Вот вам пример развития в раннем возрасте скептицизма в качестве побочного продукта вульгарного эмпиризма.

Мои родители тоже были неверующими, также неверующим было и большинство их близких друзей. В нашем доме в Лахоре религия не играла почти никакой роли. Конечно, были и те, кто исповедовал ислам, но даже они делали это как-то скромно и без всякой суматохи. Во второй половине прошлого века большая часть образованных мусульман приняла современный способ жизни, они осознали, что организованная религия является анахронизмом. Тем не менее отделаться от старых привычек было трудно: поборники добродетели скромно совершали омовения и возносили пятничные молитвы. Они также ежегодно постились в течение нескольких дней, обычно как раз перед появлением молодого месяца, отмечающего конец священного месяца Рамадана. Я сомневаюсь в том, что в больших городах весь месяц постилось больше четверти населения. Жизнь в кофейнях шла своим чередом. Многие говорили, что постились для того, чтобы получить преимущество при раздаче бесплатной еды, которая скупо выдавалась в конце каждого дня поста в мечетях или на кухнях у богачей. В пригородах цифры были несколько ниже, поскольку работать на открытом воздухе без пищи, а особенно без воды, когда Рамадан совпадает с летними месяцами, очень тяжело. Однако окончание Рамадана праздновали все.

Однажды, думаю, осенью 1956 года, когда мне было двенадцать лет, я подслушивал одну послеобеденную беседу у нас дома. Детей, как и слуг, считали глухими и не замечали, что было нам на руку, и мы накопили уйму информации, не предназначенной для невинных детских ушей. В данном случае мою сестру, двоюродных братьев и сестер и меня хорошенько попросили заняться чем-нибудь где-нибудь в другом месте. Мы в смежной комнате начали хихикать, когда услышали, как одна тупоголовая тетя с хриплым голосом и костлявый дядя громким шепотом ругают моих родителей: «Мы знаем, что вы неверующие, но этим детям нужно дать шанс… Их надо научить нашей религии».

Рано я расхихикался. Несколько месяцев спустя, был нанят наставник, чтобы учить меня Корану и исламской истории. «Ты здесь живешь, — заявил отец. — Тебе следует изучить эти тексты. Тебе следует знать нашу историю. Впоследствии ты будешь поступать так, как захочешь. Даже если ты отвергаешь все, лучше точно знать, что именно ты отвергаешь».

Совет достаточно разумный, но в то время я расценил его как лицемерие и предательство. Как часто в нашем доме слышал я разговоры об идиотах, чаще всего, родственниках, с их предрассудками, которые ненавидят Сатану, толком не зная, что это такое, и почитают Бога, а у самих просто нет мозгов, чтобы в чем-то сомневаться. И вот теперь меня заставляли изучать религию. Я вознегодовал и решил саботировать этот процесс.

До меня в то время не доходило, что решение моего отца, должно быть, связано с каким-то эпизодом из его собственной жизни. Быть может, он вспомнил религиозный эксперимент, которому был вынужден подвергнуться в том же возрасте. В 1928 году, двенадцатилетним мальчиком, он сопровождал свою мать и ее старую кормилицу (самую старшую и самую доверенную горничную моей бабушки) в паломничестве с целью выполнить хадж. Тогда, так же как и теперь, женщины могли посетить Мекку только в том случае, если их сопровождало лицо мужского пола старше двенадцати лет. Мужчины из семьи, но постарше, категорически отказались. Моему отцу, младшему мужчине в семье, не оставили выбора. Старший его брат, самый религиозный член семьи, никогда не позволял отцу забыть это паломничество. Его письма, адресованные моему отцу, всегда приходили с приставкой аль-хадж (ходжа, паломник) перед именем адресата, что всегда вызывало взрыв веселья за чайным столом.

Десятилетия спустя, когда все поры саудовской элиты начали сочиться нефтедолларами, мой отец часто вспоминал нищету, свидетелем которой стал во время хаджа, и страшные истории, которые рассказывали многочисленные паломники, они не были арабами, и их ограбили по дороге в Мекку. В «донефтяные» времена ежегодное паломничество было одним из основных источников дохода для местных жителей. Часто они пополняли свои скудные средства за счет хорошо организованных нападений на временные жилища паломников. Сама церемония свершения хаджа требует, чтобы паломник пришел в Мекку, завернутый в кусок простой белой ткани, без всякой другой одежды: все ценности нужно было оставлять снаружи. Местные банды особенно умело воровали часы и золото. Вскоре более опытные паломники сообразили, что собой представляют эти «чистые души» Мекки, и начали принимать меры предосторожности, и разразилась война умов.

Путешествие в Святую землю не оказало особого влияния на моего отца. А возможно, как раз оказало, поскольку через несколько лет он стал ортодоксальным коммунистом и оставался таковым всю оставшуюся жизнь. Его Меккой стала Москва. Возможно, он думал, что, занимая мои мысли религией в столь юном возрасте, вызовет и во мне подобную трансформацию. Мне нравится думать, что его истинным мотивом было именно это, а не потворство недалеким членам нашей семьи, компании которых он искал очень редко, поскольку их присутствие всегда очень его утомляло. Ему всегда казалось странным, что молодые и здоровые мужчины и женщины могут тратить так много энергии на ерунду и без всяких угрызений совести проводят так всю жизнь.

Позднее я стал восхищаться своим отцом потому, что он отошел от того, что всегда называл «бессодержательностью феодального мира».

У отца появился интерес к политической теории и практике деятельности политической партии, который заставил его почувствовать и осознать лежащие в основе того и другого реалии, то есть сделать выбор, которого сегодня в исламском мире не существует.

Поскольку я не читал по-арабски, Коран можно было изучать только посредством зубрежки. Это поразило моего отца как нечто до предела безвкусное, однако предложенное им решение усугубило пытку. Он предложил, чтобы, перед тем как начинать курс обучения Корану, я выучил его священный язык. Я отказался наотрез, оправдывая свое филистерство тем, что это давно был священный язык. О своем отказе я теперь жалею, но свою ошибку так и не исправил.

В назначенный день прибыл мой наставник, Низам Дин, и началась учеба. Благодаря его героическим усилиям я до сих пор могу процитировать первые строки Корана на священном языке — «Алиф лам мим», — а затем священную фразу, означающую: «Эта книга не подлежит сомнению». Низам Дин, к моему величайшему восторгу, сам не был глубоко религиозен. С девятнадцати до двадцати девяти лет он отращивал бороду. В 1949 году он принялся за работу, сбрил бороду и бросил религию ради дела борьбы с империализмом, став поборником левой политики. Как многие другие, он сидел в колониальной тюрьме, и стал сторонником еще более радикальных идей. Однако он никогда не забывал Коран. Еще в декабре 2000 года он часто говорил, что концепция правды в этой книге действительно очень сильна, но ее так и не реализовали на практике, потому что ислам разрушили муллы.

На начальной стадии обучения Низам Дин обнаружил, что, заучивая стихи из Корана, я скучаю, поэтому он даже не пытался обучать меня исламской истории. А жаль! Он мог бы дать им какое-нибудь необычное толкование; хотя, может быть, и даже скорее всего, он сам мало знал о реальной истории ислама.

Отведенные на обучение часы обычно тратились на обсуждение новейшей истории: националистическая борьба против британского империализма, происхождение терроризма в Бенгалии и Пенджабе, героизм сикхского террориста Бхагата Сингха, который бросил бомбу в здание Законодательной ассамблеи Пенджаба в знак протеста против репрессивного законодательства и массовых убийств в Джалианвала Багх в Амритсаре в 1919 году. Попав в тюрьму, он отказался просить о помиловании.

В тюрьме он отрекся от терроризма как тактики борьбы и стал ближе к традиционному марксизму. Британцы тайно мучили его и казнили в Центральной тюрьме Лахора, в пятнадцати минутах ходьбы от того места, где Низам Дин рассказывал мне его историю. «Если бы он остался жив, — говорил, бывало, Низам Дин, — он стал бы национальным лидером, которого британцы по-настоящему боялись бы. А теперь посмотри на нас. Только потому, что он был сикхом, мы даже не отметили его мученичество памятником».

Он рассказывал о тех добрых старых временах, когда во всех деревнях, которые теперь находились в Пакистане, жили индусы и сикхи, и об их жизни. Многие его друзья-немусульмане уехали в Индию. Мы часто обсуждали политиков и никогда не прекращающийся политический кризис в Пакистане.

«Они пигмеи, — говорил мне Низам Дин, еще более повышая свой и без того высокий голос. — Ты понимаешь, что я говорю, Тарик-джи? Пигмеи! Посмотри на Индию. Видишь разницу? Ганди был гигант. Джавахарлал Неру — тоже!» За эти годы я узнал от Низама Дина об истории, политике и повседневной жизни гораздо больше, чем за все время обучения в школе. Многое из этого легло в основу моего мировоззрения, кое-что — полезно и ныне. Но наставнику явно не удалось увлечь меня религией.

Эту задачу добровольно взял на себя мой молодой дядя с материнской стороны, который еще в юности отрастил бороду и искал убежища в религии. Его еженедельные визиты в наш дом, о которых он не предупреждал, когда я как раз возвращался из школы, ужасно меня раздражали. Мы шагали по саду, и он елейным голосом рассказывал мне версию исламской истории, которая была так же неубедительна и тупа, как он сам. В нее входили рассказы о бесконечном героизме, о том, как пророк восходил к святости и о карающем Аллахе. Когда он заводил свою волынку, я, бывало, смотрел, на бумажных змеев, которые, паря в полуденном небе, захлестывали веревки друг друга, и мысленно переигрывал проигранную игру в шарики или предвкушал первый крикетный матч, которой Пакистан должен был сыграть против Вест-Индии, думая о чем угодно, кроме религии. Через несколько недель дядя сдался, объявив, что гены неверующих во мне слишком сильны, чтобы их можно было победить. В глубине души этот хитрый змей лелеял надежду, что хоть что-то из того, чему он меня учил, все-таки останется. Он был не прав. Не осталось ничего.

Летом, когда жара на равнинах становилась невыносимой, а школы на два месяца закрывались, мы уезжали к подножию Гималаев, в Натиагали, а потом на крошечный изолированный горный курорт, располагавшийся прямо на хребте в густом сосновом лесу, на который смотрели со всех сторон гималайские пики. Сама природа здесь подчеркивала малые размеры всего прочего. Я подружился с пуштунскими мальчиками и девочками из пограничных городков Пешавар и Мардан. Даже дети из Лахора, которых я редко видел в зимние месяцы, летом становились моими друзьями.

Дружба крепла, поскольку атмосфера гор расслабляла, социальных барьеров не существовало. Я приобретал вкус к полной свободе. У нас всех были любимые места, в том числе и таинственные кладбища с английскими именами на могилах. Меня всегда волновало то, что смерть уносит таких молодых. Была заброшенная деревянная готическая церковь, которую обожгла молния. Из нее открывался один из самых замечательных видов на долину внизу, и мы, дети, время от времени назначали там встречу.

А потом мы увидели сожженные дома. Почему они были сожжены? Я расспрашивал местных жителей, те отвечали небрежно:

— Они принадлежали индусам и сикхам. Наши отцы и дядья сожгли их.

— Для чего?

— Конечно, для того, чтобы они больше не вернулись.

— Но почему?

— Потому что мы теперь Пакистан. Их дом был в Индии.

Но почему же все-таки, настаивал я, когда они жили здесь веками, точно так же как ваши семьи, говорили на том же языке, несмотря на различных богов? Обычно местные в ответ глупо ухмылялись и пожимали плечами. Странно было думать, что индусы и сикхи жили здесь, в нижних деревнях, и были убиты. В этом идиллическом мире убийства и поджоги казались нашим юным умам абсолютно абстрактными. Мы знали об этом, но не могли до конца понять, и поэтому не сосредоточивались на этих ужасных событиях, о которых вспомнили гораздо позже. Друзья из Пешавара часто говорили об индийских и сикхских пуштунах, которые эмигрировали в Индию. В тех местах, где жили пуштуны, на ничейной земле между Пакистаном и Афганистаном, осталось немного индусов, и законы племени их защищали. Так же было и в Афганистане (до прихода моджахедов и «Талибана»).

Одним из самых любимых моих уголков в Натиагали было пространство между двумя огромными дубами. Отсюда можно было видеть, как солнце заходит за Нанга Парбат (эта гора занимает третье место после Эвереста и К2), и снег, покрывающий этот пик, становился оранжевым, а затем алым. Холодные ночи были, наверное, еще прекраснее: небо и облака здесь казались гораздо ближе, чем на равнинах. Когда над пиком Нанга Парбат восходила полная луна, она заливала своим светом всю долину. Здесь мы вдыхали ветер, приходящий из Китая, смотрели в направлении Кашмира и любовались луной. Глядя на все это великолепие, было непонятно, зачем кому-то понадобились многослойные небеса за небосводом, и один самый главный, седьмой слой, которой принадлежит нам одним — исламский рай? В пустыне, наверное, весь мир видится совсем по-другому.

Эти виды наполняли голову романтическими фантазиями, а не религией. Целыми днями вся наша компания, и мальчики, и девочки, лазала по горам, побуждая диких обезьян к войне за сосновые шишки, которыми мы в них кидали. Местные жители всегда предупреждали нас, чтобы мы не бросали в них камнями. Существовала легенда о том, что в XIX веке офицер британских колониальных войск застрелил обезьяну. Однажды, когда он прогуливался по окрестностям, обезьяны заманили его в засаду и насмерть забили камнями. История о смерти была достаточно реальной, но трудно было поверить в легенду об обезьянах-убийцах. Женщины этого региона были очень привлекательны, но при этом они не закрывали лицо, так что гораздо более вероятно, что этот англичанин приставал к одной из них и был так жестоко наказан ее родственниками мужского пола. Однако пахари («люди гор») всегда это яростно отрицали: «Ты думаешь, мы могли бы убить белого человека и остаться в живых?» Это осталось для меня неразгаданной тайной, которую можно будет раскрыть будущим летом.

Мы возвращались домой уставшие и довольные, мечтая о ланче. Днем был теннис, прогулки, бридж и конечно же первая юношеская влюбленность. Ночью по лесам в поисках добычи рыскали гепарды и леопарды. Где же во всей этой круговерти найти место для религии?

Однажды, к моему ужасу, моя мать сообщила мне, что, для того чтобы завершить мое обучение Корану, нанят местный мулла из соседней горной деревушки. Она заранее отмела все мои возможные возражения: он будет объяснять, что означает каждый стих. Это была пытка. Мое лето было на грани катастрофы! Я стонал. Я охал. Я протестовал, молил и кипел. Это было совершенно бесполезно. Мои друзья жалели меня, но поделать ничего не могли. Большинство из них подвергались тому же ритуалу.

Муллы, особенно в сельской местности, были объектами едких шуток; в подавляющем большинстве, их считали нечестными, лицемерными и ленивыми. Многие считали, что муллы растят бороды и выбирают духовные занятия не потому, что стремятся к праведной жизни, а просто для того, чтобы зарабатывать на кусок хлеба. Если муллы не были прикреплены к какой-либо мечети, они жили на добровольные пожертвования, гонорары за обучение Корану и получали бесплатно еду. Однако, анекдоты, которые рассказывали о муллах, касались в большей мере их сексуальных аппетитов, в частности, склонности к маленьким мальчикам определенного возраста. Мулла являлся обычным персонажем рассказчиков и кукольников, которые странствуют по деревням, — это жадный и похотливый злодей, который использует религию, чтобы удовлетворить свои желания и амбиции, унижает бедных крестьян и обманывает их, в то время как перед местным господином пресмыкается. А все их разглагольствования о добродетели и чистоте служат прикрытием собственных пороков.

В тот ужасный день мулла пришел к нам и плотно позавтракал. Его представил мне старый слуга нашей семьи Худа Бакш («Благословение божье»), который служил еще в доме моего деда и часто сопровождал нас во время поездок в горы. Благодаря своему положению и возрасту он позволял себе такую фамильярность, которая не дозволялась другим слугам. «Благословение божье» был бородат и свято верил в святость и величие ислама, он регулярно молился и постился, но к муллам относился с глубокой враждебностью, считая их жуликами, извращенцами и паразитами. Тем не менее «Благословение божье» не смог сдержать улыбки, когда мулла, человек среднего роста лет под шестьдесят, обменялся со мной приветствиями. Небо было безоблачным, покрытые снегом вершины Гималаев были отчетливо видны. Мы сели за садовый столик, чтобы погреться в теплых лучах солнца. Я вдыхал роскошный аромат поджаренных на солнце сосновых игл и земляники.

Когда этот бородатый человек начал говорить, я заметил, что он почти беззубый. Рифмованные стихи тотчас же потеряли для меня свою магию. Те немногие искусственные зубы, которые у него были, шатались. Я начал размышлять, случится ли это, и это случилось: его так взволновало какое-то фальшивое чувство, что искусственные зубы шлепнулись на стол. Он улыбнулся, подобрал их и вставил обратно в рот. Сначала мне удалось сдержаться, но потом я услышал сдавленное хихиканье со стороны веранды и сделал ошибку, обернувшись. «Благословение божье» спрятался за большим рододендроном, чтобы послушать, как идет урок, и теперь давился беззвучным смехом.

Тут я извинил сам себя и ринулся в комнаты. Так кончился первый урок.

На следующей неделе «Благословение божье», по случаю того, что приближался его шестидесятый день рождения, разрешил мне задать мулле вопрос до того, как начнется урок. Я так и сделал. «Вы купили свои искусственные зубы у местного мясника?» — спросил я с невинным выражением лица и невероятно вежливым голосом. Мулла попросил меня уйти: он пожелал повидаться с моей матерью наедине. Через несколько минут он тоже ушел и больше не возвращался. В тот же день попозже ему послали набитый деньгами конверт в качестве платы за мою наглость. «Благословение божье» и я отпраздновали отбытие муллы в кофейне на базаре великолепным горным чаем и домашним печеньем.

Подобные попытки приучить меня к религии никогда больше не повторялись. Впредь единственной моей религиозной обязанностью было раз в год замещать моего отца и сопровождать слуг мужского пола, живущих в нашем доме, в мечеть на молитву по случаю окончания месяца Рамадан, это происходило вполне безболезненно.

Через несколько лет, когда я приехал учиться в Великобританию, первыми людьми, которых я встретил, оказались ярые рационалисты. Скорее всего, я прошел бы мимо киоска «Гуманистической группы» на ярмарке Фрешера, не будь там прыщавого молодого ирландца, одетого в выцветший вельветовый жакет темно-бордового цвета, с копной нечистых темно-коричневых волос, стоявшего за столом и мелодичным голосом с легким придыханием распевавшего: «Разделайтесь с Богом!» Когда он увидел, что я на него глазею, то добавил к своему рефрену слова «и Аллахом». Я подошел к этому «прыщу» и был немедленно завербован, став представителем «гуманистов» в моем колледже. Через некоторое время, когда я спросил, как он узнал, что по вере я мусульманин, а не индус или зороастриец, он ответил, что его песня относится только к мусульманам и католикам. Индусов, сикхов, евреев и протестантов он изначально полностью игнорировал.

То, что мои знания истории ислама остались скудными (хотя те, кто прилежно ее изучал и получил университетские дипломы, знают не намного больше, чем я), было не единственным следствием моих новых обязанностей в рядах «гуманистов». Время шло вперед, а Пакистан — назад. В конце 1970-х годов исламиат (изучение ислама), стал обязательным, и дети до сих пор получают только самые ограниченные знания: крупицы истории среди огромного собрания сказок и мифов.

Мой интерес к исламу дремал вплоть до третьей нефтяной войны (которая более известна как Война в Заливе), начавшейся в 1990 году. В 1967 году во время второй нефтяной войны Израиль, за которым стояли западные страны, потерпел жестокое поражение от объединенных сил арабских государств, от которого так никогда и не оправился. В 1990 году война сопровождалась волной грубой антиарабской пропаганды. Степень пренебрежения, продемонстрированная большинством ученых мужей и политиков противной стороны к исламскому миру, не давала мне покоя. Я начал задавать самому себе вопросы, которые в ту пору казались прямо относящимися к делу.

Почему ислам не подвергся Реформации? Почему Просвещение не коснулось Османской империи? Чтобы найти ответы, приходилось часами просиживать в библиотеках. Я начал с известной долей одержимости изучать историю ислама, а впоследствии путешествовал по тем странам, где ислам проходил становление как религия, уделяя особое внимание его схваткам с западным христианством. Мои штудии и путешествия, которые очень сильно помогли мне в написании первых трех произведений из задуманного «Исламского квинтета», еще не закончены.

 

2

Происхождение ислама

И иудаизм, и христианство, и ислам начались с того, что мы сегодня называем политическим движением. Политике и культуре того периода нужна была надежная система верований, чтобы сопротивляться власти крупных империй, чтобы консолидировать народ или чтобы сделать и то, и другое. Если мы в этом свете взглянем на ранний ислам, то в его истории мало таинственного. Пророк появился как политический лидер, его успехи в качестве духовидца стали подтверждением заявленной программы действий. Философ Бертран Рассел однажды сравнил ислам с большевизмом, утверждая, что оба этих движения были «практичными, социально ориентированными и недуховными, поскольку главной их заботой было сохранение независимости от империи». Христианство же он живописал как, напротив, «персонализированное» и «умозрительное» явление. Применим ли его взгляд к примитивному периоду развития христианской религии — вопрос спорный, но он совершенно неприемлем для описания религии императора Константина. Как только христианство стало имперской религией и империя начала свои обширные завоевания, развитие этой религии пошло по уже знакомой схеме: к XVI веку язык, на котором говорили жертвы испанской Инквизиции и их палачи, был пугающе похож на тот, который звучал на инсценированных Сталиным процессах в 1930-е годы.

Тем не менее Рассел интуитивно угадал: исламу в первые два десятилетия его существования были явно присущи революционные настроения. Я думаю, что это действительно так. Коран своей решительностью напоминает основополагающий манифест какой-нибудь современной радикальной политической организации. Временами его тон по отношению к иудаизму и христианству приобретает характер конфронтации. Именно этот аспект делает историю быстрого развития ислама невероятно интересной.

С чего начать? Возможностей не так уж много, но я решительно отказываюсь от традиции и начну с 629 года после рождества Христова. По новому мусульманскому календарю это 8-й год, хотя этот мусульманский календарь только еще должен войти в обращение. Двадцать вооруженных всадников держат путь к святилищу популярной в Мекке языческой богини Манат. Эти люди и их лидер были посланы пророком, чтобы уничтожить статую богини. В течение восьми лет Мухаммед с трудом терпел существование у Аллаха трех дочерей, языческих богинь ал-Лат, ал-Уззы и Манат. Богине ал-Узза (Утренняя звезда, богиня планеты Венера) поклонялись в основном курейшиты, племя, к которому принадлежал Мухаммед. Манат (богиня судьбы и возмездия) была популярна во всем регионе и была особо почитаемым идолом тех трех сильнейших в Мекке племен, которые Мухаммед страстно желал победить при помощи новой религии. Восьмилетнего перемирия требовала местная политика.

К 8 — му году были одержаны три важные военные победы над силами язычников и евреев. Сражение при Бадре окончилось победой Мухаммеда в борьбе против племен Мекки, несмотря на малые размеры его собственной армии. Эти племена поразила военная сила приверженцев новой религии. Вероятно, в дальнейшем идеологическом компромиссе уже не было необходимости, поэтому однажды на склоне дня, когда спускались сумерки и пустыню начинали обнимать тени, эмиссар пророка со своими двадцатью всадниками прибыл в святилище Манат, чтобы утвердить монотеизм.

Это святилище в Кудаиде располагалось на пути из Мекки в Медину. Хранитель увидел приближающихся всадников, но, пока они спешивались, хранил молчание. Никакого обмена приветствиями не последовало. По поведению прибывших было не похоже, что они явились чествовать Манат и оставить ей священные подношения. Не хранитель встал у них на пути. По легенде, когда командир группы направился к прекрасно изваянной статуе Манат, из ничего возникла обнаженная чернокожая женщина. Хранитель обратился к ней: «Приди, о, Манат, покажи гнев, на который ты способна!» Манат начала рвать на себе волосы и в отчаянии бить себя в грудь, проклиная при этом своих мучителей. Командир забил ее до смерти. Потом и только потом присоединились к нему двадцать его компаньонов. Все вместе они приблизились к статуе и начали рубить ее, пока не уничтожили целиком. С культами ал-Лат и ал-Уззой поступили таким же образом и в тот же день. Аллах заплакал? Аллах возразил? Это же были его дочери! Легенды не смогли отметить никаких возражений в его стороны.

За несколько месяцев до этого события Мухаммед получил откровение, которое он декламировал как часть Корана:

Видели ли вы ал-Лат, ал-Уззу, и еще эту третью — Манат? Они — благородные лебеди; Жди их заступничества; Не пренебрегай их симпатией.
После того как святилища всех трех богинь были разрушены, последние три строки исчезли, и новая версия стала звучать так: Видели ли вы ал-Лат, ал-Уззу, и еще эту третью — Манат? Неужели у вас [дети] — мужского пола, а у Него — женского? Ведь подобное деление [детей] было бы несправедливым. Они [божества] — всего лишь имена, которыми нарекли их вы и ваши отцы, и Аллах не ниспослал насчет них никакого доказательства. Они следуют только догадкам и тому, чего жаждут их души. А ведь к ним пришло наставление на прямой путь от их Господа. Разве человеку [самому] доступно то, чего он возжелает? Ведь Аллах властен над будущей жизнью и здешней. (53.19–25)

Объяснение для широкой публики причин такой перемены в Коране: в первый вариант стиха вселился Сатана, и Аллах впоследствии его отменил. Вероятно, и в то время такое объяснения было неубедительным. Этот эпизод с «сатанинскими стихами» привел к тому, что как теологами, так и историками ислама было придумано множество витиеватых оправданий. Реальность же была гораздо проще. Для того чтобы в VII веке стать истинным духовным лидером племенного сообщества, Мухаммед должен был захватить политическую власть, а на Аравийском полуострове необходимо было еще владеть основами верховой езды, фехтования на саблях и военного дела. Как политик Мухаммед понял, что схватку с политеизмом следует отложить до тех пор, пока он и его единомышленники получат максимально возможную общественную поддержку. Из тактических соображений имело смысл до поры не отрицать популярные культы трех языческих богинь. Отсюда все те сомнения и двусмысленности, которыми отмечено первое десятилетие новой веры.

Как только решение установить строгий монотеизм было принято, никаких уступок политеизму больше не дозволялось. Шестьюстами годами раньше Христианская церковь была вынуждена постоянно идти на компромисс с язычеством и в соответствии с этим снова и снова корректировать собственную мифологию. Ее последователям была дана для поклонения женщина, и не просто женщина, а та, что зачала от Бога. Хотя непорочному зачатию Девы Марии далеко до сексуальных приключений Зевса, этот факт говорит о неспособности христианской религии полностью порвать с язычеством.

Мухаммед также мог бы создать пантеон богов и оставить в нем всех дочерей Аллаха или хотя бы одну из них. Это помогло бы привлечь неофитов, однако для Мухаммеда аргументом против такого решения послужили следующие соображения: новая религия должна была решительно отмежеваться от своего главного монотеистического соперника — христианства. Единственность патриархального божества — Аллаха — казалась самым привлекательным выбором; это имело значение не только для демонстрации слабости христианства, но также и для того, чтобы решительно покончить с практикой, которая превалировала в арабской культуре Аравийского полуострова — полиандрией и наследованием по женской линии. Сам Мухаммед был третьим и самым молодым мужем своей первой жены Хадиджи. Поскольку развод был широко распространен и женщины имели право отвергать мужей, предположительно Хадиджа развелась с одним мужем, второй муж погиб, однако доказательства этого слишком поверхностны. После того как Мухаммед стал пророком, полиандрия в его семье стала табу. Хадиджа умерла за три года до того, как появился исламский календарь.

Однако не следует недооценивать влияние древних традиций. То, что позднее историки, следуя за Мухаммедом, называли джахилийя («время невежества», доисламский период, язычество), было во многих отношениях гораздо лучше, чем любой монотеизм оптом и в розницу. Для доисламских племен прошлое воспевали поэты, которые по совместительству были также историками. В одах, разжигающих племенной эгоизм, они искусно смешивали мифы с фактами, будущее не считалось важным и достойным внимания, важнее всего было настоящее. Арабы эпохи джахилийи, как видно из их поэзии, сильно напоминали античных эпикурейцев и жили полной жизнью:

Жареное мясо, яркость красок огненного вина; Поторопи верблюжий караван и прислушайся, Твоей душе хочется объять всю длину и ширину пустыни; Белые женщины как статуи, идущие толпой в богатых платьях с золотой каймой. Богатство, легкий жребий, нет страха голода и болезни, Плачут только струны лютни. Это и есть радости жизни. Человек — добыча времени, а время течет [12] .

Коран противоречит такому взгляду на жизнь:

24. Они утверждают: «Ничего нет, кроме нашей жизни в этом мире. Мы умираем и рождаемся, и губит нас только время». Но они ничего не ведают об этом, а только строят догадки.

25. Когда им возвещают Наши ясные аяты, они приводят лишь один-единственный довод: «Поднимите [из могил] наших отцов, если правда то, что вы утверждаете».

26. Отвечай, [Мухаммад]; «Аллах дарует вам жизнь, затем умерщвляет, потом всех вас соберет в День воскресения, в коем нет сомнения. Однако большая часть людей не ведает [об этом]».

(45.24–26)

Взгляд на жизнь у арабских племен в доисламский период был очень привлекателен, но создать из него религиозный культ, использовать для объединения племен и поднять до уровня универсальной философии бытия не представлялось возможным. Одной из причин был политеизм — обилие богов и богинь. Конечно, это были всего лишь наивные представления человека о сверхъестественном, однако вера в них тесно сплеталась с племенными раздорами и спорами, часто вызванными экономическим соперничеством. В те дни бал правили торговцы, следовавшие с караванами в разные страны, принципы равнялись условиям торговли, а гражданские конфликты были обычным делом.

Мухаммед прекрасно понимал этот мир. Он принадлежал к курейшитам, арабскому племени, которое гордилось своим древним происхождением и считало себя потомками Исмаила. До женитьбы Мухаммед был наемным работником Хадиджи в одном из купеческих караванов и ее доверенным лицом. Он путешествовал по всему региону, вступая в контакты с христианами и евреями, с магами и язычниками всех народов. Мы можем только гадать, эти ли путешествия привели его к божественному озарению и значительно расширили его представления. Академики сейчас ведут горячие споры о том, была ли в ту пору Мекка точкой пересечения торговых путей или нет. Даже если нет, в Мекке в любом случае были собственные торговцы, и они должны были иметь дело с купцами из двух соседних империй-гигантов: христианской Византийской империи и зороастрийской Персии. Успешной торговле с любой из двух империй способствовал «религиозный нейтралитет» купцов из Мекки, то есть не принадлежность ни к одной из двух религий. Правда, в регионе было несколько еврейских кланов, но само определение иудаизма как религии для «избранных» исключало его как вариант консолидирующей религии; иудаизм так и не стал верой, вербующей прозелитов. Именно его замкнутость и привела к развитию реформистского движения, вылившегося в христианство, а это вряд ли было привлекательно для арабов-язычников, даже если бы у них была возможность примкнуть к этой вере.

Духовная сила Мухаммеда отчасти зиждилась на социально-экономическом фундаменте, поскольку он, прежде всего, стремился укрепить экономическое положение арабов, создав свод общих правил. Мухаммед хотел создать племенную конфедерацию, объединенную общей целью и связанную единой верой, которая в силу необходимости должна быть новой и универсальной. Ислам стал тем цементом, который Мухаммед использовал, чтобы объединить арабские племена, с самого начала торговля провозглашалась единственным благородным занятием.

Новая религия символизировала умонастроения одновременно и кочевников, и горожан. Крестьяне, которые работали на земле, считались зависимыми и низшими существами. Это явно видно из хадиса (часть Сунны; буквально — «предание», «традиция»), который цитирует слова пророка, увидевшего лемех плуга: «Этому никогда не войти в дом правоверного, одновременно не унизив входящего». Даже если эту традицию выдумали, она отражает реальность определенного исторического периода.

Конечно, новые правила было практически невозможно соблюдать в деревне. Но обязательная пятиразовая ежедневная молитва сыграла важную роль при введении строгой военной дисциплины и способствовала обузданию анархических инстинктов новообращенных кочевников. Она была также предназначена для создания в городах сообщества верующих, которые после молитвы встречались и обменивались информацией к обоюдной выгоде. Такого нет ни в одном современном политическом движении, даже якобинцы и большевики не могли себе позволить встречаться в клубе или партийной ячейке пять раз в день.

Неудивительно, что крестьянам невозможно было сочетать условия своей работы с жесткими требованиями, которые накладывала новая вера. Они стали последним социальным слоем, принявшим ислам, и некоторые отклонения от ортодоксального канона вызрели именно в мусульманской деревне.

 

3

Мировая империя

Военные успехи первых мусульманских армий были отмечены на каждом фронте, скорость их продвижения напугала все Средиземноморье. Тут не было ничего даже отдаленно похожего на раннее христианство. В течение двадцати лет после смерти Мухаммеда в 632 году его последователи заложили фундамент первой исламской империи на землях Плодородного полумесяца. С этого момента началось распространение ислама по всему региону. Воодушевленные успехами новой религии, ее принимали целые племена. В пустыне выросли мечети, соответственно выросла мусульманская армия. Триумфальные победы этой армии воспринимались как знак того, что Аллах всемогущ и стоит на стороне правоверных.

Такой впечатляющий успех был обусловлен целой комбинацией факторов. К 628 году нашей эры Персия и Византийская империя уже почти век находились в состоянии воины: этот конфликт титанов ослабил обе стороны, привел к отчуждению провинций в обеих империях и открыл дорогу различным завоевателям. Сирия и Египет были частью Византийской империи. Ираком правила персидская династия Сасанидов. Но вот все три страны попали теперь под власть объединенных сил арабских племен.

Успехи арабов в войнах против искусных и опытных военных машин двух огромных империй нельзя объяснить исключительно их численным превосходством или изощренной военной стратегией. Способность мусульманских военачальников искусно маневрировать кавалерией в сочетании с пехотой, которая очень эффективно действовала в стиле партизанской войны, без сомнения, сбивала с толку врага, который до сих пор встречался только с молниеносными набегами кочевников и не привык противостоять подвижной армии такого масштаба. Однако одно это все равно не привело бы арабов к победе. Решающим фактором оказалась активная симпатия к завоевателям со стороны значительной части местного населения. Большинство, конечно, оставалось пассивным, ожидая, какая сторона возьмет верх, однако это большинство также не собиралось сражаться за старую империю или способствовать ее победе.

Благоволение объединившихся арабских племен к новой религии нельзя объяснить только ее призывами или обещаниями райских наслаждений. Именно удобства этого мира стали мотивом для десятков тысяч людей, которые стекались отовсюду, чтобы сражаться под командованием Халида ибн аль-Валида и участвовать в завоевании Дамаска. Поэт IX века, Абу Таммам, описал в стихах:

Нет, не ради Рая бросаешь ты кочевую жизнь: Я считаю, ты томишься по хлебу и финикам.

Этот взгляд полностью разделяет Ахмад аль-Баладури, выдающийся арабский историк того же времени, чьи сообщения относительно арабских завоеваний обычно считают самыми авторитетными. Он цитирует слова Рустума, побежденного персидского военачальника, защищавшего свою страну от нападений арабов, адресованные арабскому посланнику:

«Я понял, что ничто не побуждает вас к тому, что вы делаете, кроме вашей скудости и нищеты».

В 638 году, вскоре после того, как мусульманские армии взяли Иерусалим, халиф Омар посетил этот город, чтобы продиктовать побежденным условия мира. Патриарх Иерусалимский Софроний, которой приветствовал его, был поражен простотой этого мусульманина и полным отсутствием помпезности. Омар, как и другие мусульмане того времени, был одет скромно. Дорожная пыль покрывала его одежду, борода была неухожена. Простота его внешнего облика поразила патриарха. В хрониках записано, что он обернулся к слуге и сказал по-гречески: «Воистину вот та мерзость запустения, о которой говорил пророк Даниил, стоя на сем священном месте».

«Мерзость запустения» недолго царила в Иерусалиме. Стратегические победы над Византией и персами были достигнуты так легко, что правоверные стали донельзя доверчивыми и преисполнились чувством гордости за собственное предназначение. В конце концов, именно они стали тем народом, лидер которого получил самое последнее и самое ясное сообщение от Бога. Арабское завоевание Персии лишило власти правящую там династию, а завоеватели унаследовали богатство и культуру Персидской империи. Только теперь арабы впервые увидели желтый металл, известный под названием золота. Баладури пишет об арабском солдате, который продал молодую женщину высокого происхождения, доставшуюся ему в качестве военного трофея за сущий пустяк: 1000 динаров. Когда его попросили объяснить, почему он так глупо поступил, он ответил, что «никогда не думал, что существует число больше, чем десять сотен».

Германские племена, которые взяли Рим, сохранили свою власть и социальные привилегии, однако их культура полностью растворились в более высокой римской культуре, а позднее они приняли христианство. Арабы, которые захватили Персию, также обнаружили, что контролируют иную социальную структуру и чуждую культурную среду. Они тоже сохранили свою монополию на власть и военную службу, а кроме того, временно запретили смешанные браки. Чудеса Персии наверняка околдовали их, но все же не настолько, чтобы отказаться от своих обычаев, своего языка и новой веры. Именно то, что Мухаммед видел в универсальной религии предтечу универсального государства, соответствовало материальным интересам арабских племен. Их также не соблазнила и перспектива стать правящей элитой христианской или персидской империи и ради этого отказаться от арабского языка, перейдя на греческий или персидский.

Это вовсе не означало, что они отказывались изучать цивилизацию, которую покорили, и приспосабливаться к ней. Результатом арабского завоевания Сирии и Персии стал культурный синтез, посеявший семена новой исламской цивилизации, быстро впитавшей утонченное искусство, литературу и философию эллинистической культуры. Именно многонациональный состав и широкая пропаганда, популистская и эгалитарная пропаганда династии Абассидов внутри ислама, дали ей возможность одержать верх над узким национализмом Омейядов, хотя последний принц, этой династии бежал в Аль-Андалуз и основал в Кордове халифат, который соперничал с Багдадским халифатом за статус мирового центра ремесла, науки и культуры.

Развитие медицины — науки, в которой мусульмане впоследствии добились замечательных успехов, — является интересным примером того, как распространялись, переплетались и вызревали знания в первом тысячелетии. Еще за два века до зарождения ислама город Гондешапур (ныне Худжистан) в Юго-Западной Персии приобрел репутацию безопасного убежища для интеллектуалов, которые подвергаются репрессиям в родных городах и бежали оттуда в поисках свободы. Несториане из Эдессы бежали сюда в 489 году, когда была уничтожена их школа. Сорок лет спустя, император Юстиниан издал декрет о закрытии школы философов-неоплатоников в Афинах. Ее студенты и преподаватели долго добирались до Гондешапура с целью обосноваться в этом «оазисе свободы». Весть об этом городе ученых дошла и до соседей, из Индии, а по некоторым данным и из Китая, сюда прибывали ученые и философы, чтобы поучаствовать в диспутах с учеными греками, евреями, арабами, христианами и сирийцами. Хотя круг обсуждаемых предметов был широк, большинство прибывших привлекали именно философия и медицина.

Теоретические инструкции по медицине дополнялись практикой в бимаристане (больнице), таким образом, граждане Гондешапура получали лучшую в мире медицинскую помощь. Первый араб, заслуживший титул врача, Харис бин-Калада, впоследствии был принят при дворе персидского правителя Хосрова Ануширвана, и писцы зафиксировали их беседу. В соответствии с этой хроникой, врач советовал правителю воздерживаться от переедания и неразбавленного вина, пить каждый день больше воды, не заниматься сексом в нетрезвом виде и принимать после еды ванну. Считается, что именно Харис бин-Калада первым начал ставить клизмы при хронических запорах.

К 638 году, когда арабы захватили Персию, уже сложились медицинские династии, соответственно началось обучение арабов в медицинских школах, а затем во все концы разрастающейся империи разъехались врачи-арабы. Договоры и документы также потекли потоком. Ибн-Сина и ар-Рази, самые великие мусульманские врачи и философы, очень хорошо знали, что истоки их медицинских знаний находятся в маленьком персидском городке.

В то время как из семян, привезенных из Эдессы и Афин, в Гондешапуре вырастало «древо знаний», прежде всего медицинских, преемники Омара развивали военные успехи. Из Египта арабские войны двинулись в разных направлениях по всей Северной Африке, заложив основу африканской империи в городе ал-Кайраван в Южном Тунисе, Карфаген стал мусульманским городом. Арабский правитель Ифрикии Муса ибн-Нусаир завязал первые контакты с континентальной Европой. Посматривая на земли за морем, он получил обещания военного союза от графа Хулиана, губернатора Сеуты, который поддерживал его действия. Второй человек после Мусы, молодой берберский неофит Тарик бин-Зияд, собрал армию из 7000 человек и на судах графа Хулиана привел ее к берегам Европы, с тех пор скалы, к которым причалила армия, получили название Джабал ат-Тарик. Это было в апреле 711 года. Меньше ста лет прошло со дня смерти Мухаммеда. Еще раз мусульманским армиям помогла непопулярность местной элиты. В июле того же года вестготский король Родерик был разбит армией Тарика.

Местное население стекалось под знамена завоевателей, которые могли избавить его от жестокого вестготского правителя. К осени пали Кордова и Толедо. Когда стало очевидно, что Тарик скоро захватит весь полуостров, его завистливый господин Муса бин-Нусаир, взяв с собой 10000 воинов, покинул Марокко, чтобы присоединиться к своему победоносному подчиненному в Толедо.

Две мусульманские армии вместе двинулись маршем на северо-восток и взяли Сарагосу. Теперь почти вся Испания находилась под их властью, в основном благодаря тому, что население упрямо отказывалось защищать старый режим. Оба мусульманских лидера планировали перейти Пиренеи, а оттуда совершить марш-бросок через всю Францию и взять Париж. Таковы были их планы. Кроме того, оба завоевателя не пожелали получать позволение халифа в Дамаске на правление на завоеванных территориях.

Вместо того чтобы испросить позволения у халифа в Дамаске, они просто проинформировали его о своих успехах. Разгневанный такой бесцеремонностью по отношению к властям, глава всех правоверных послал гонцов с известием, что завоеватели Испании должны незамедлительно явиться в Дамаск. Вместо того чтобы чествовать героев, халиф позаботился о том, чтобы остаток жизни они провели в опале. Они больше не увидели Европы. Другие люди пошли вперед, чтобы вести борьбу, но стимул уже был утрачен.

Стремительной исламизации Европы скоро был положен конец. В сражении при Пуатье в октябре 732 года войска Карла Мартелла отметили окончание первой волны мусульманского наступления на запад, нанеся солдатам пророка сокрушительное поражение. На юге Франции остались исламские морские базы, в частности в Марселе и Ницце, но с того времени присутствие ислама было ограничено Иберийским полуостровом. Веком позже арабы взяли Сицилию, угрожая захватить и материковые области, но это им не удалось. Палермо стал городом «сотен мечетей», но римляне пережили этот мусульманский рейд, не утратив «чистоты и неприкосновенности». Ксенофобы Северной Италии и по сей день называют сицилийцев «арабами», и это прозвище нельзя считать комплиментом.

В 938 году Санчо Толстый, отчаявшись найти средство от ожирения, покинул свой холодный, продуваемый ветрами замок в северном королевстве Наварра и отправился на юг в Кордову, столицу Кордовского халифата. Тогда это был не грязный провинциальный город, который цыгане в произведениях Лорки называли «далеким и одиноким». Халиф Абдар-Рахман III сделал этот город центром науки и культуры в Европе. Его главный соперник находился не в континентальной Европе, а в отдаленной Месопотамии, где другой халиф из династии Аббасидов правил Багдадом. Оба города славились своими школами и библиотеками, музыкантами и поэтами, врачами и астрономами, муллами и еретиками, а также, конечно, тавернами и танцовщицами.

В Кордове царила настоящая свобода. То, что власть исламских правителей не была навязана силой, привело к честному соперничеству в Андалузии трех религий, своеобразному синтезу, от которого ислам также получил очень большую выгоду. Благодаря своим философам, ученым и еретикам город постепенно приобрел специфическую славу. В Багдаде об «андалузской ереси» говорили со смесью ужаса и восхищения. Страсть к экспериментам, характерную для Андалузии, можно наблюдать также в памятниках архитектуры.

Интерьер Великой мечети в Кордове поистине впечатляет. Настолько впечатляющий лес колонн и ощущение бесконечности пространства могли создать только архитекторы, которые понимали этот город и принимали участие в духовной и интеллектуальной жизни, кипевшей внутри городских стен. Невозможно не думать о том, каким было это пространство до того, как его изуродовали добавлением христианского алтаря, органа и элементов барокко — пухлых херувимов, тяжелой резьбы по дереву и кованого железа. У меня внутри все перевернулось в знак протеста против этого насилия, которое в буквальном смысле затемняло интерьер и препятствовало потоку света. Что чувствовали жители Кордовы, когда это было сделано, чтобы ознаменовать победу одной веры над другой? Возможно, у них не было времени, чтобы выразить ужас и отвращение, ведь их собственная жизнь тоже резко изменилась. Многие жители Кордовы для того, чтобы получить возможность остаться в городе, приняли христианство. Другие предпочли изгнание и на кораблях переправились в Марокко. Судьба Великой мечети, должно быть, не входила в список приоритетов жителей, оставшихся в городе, многие мусульмане, обратившиеся в христианство, за которыми шпионила Инквизиция, имели основание избегать посещения своих старых святилищ. А после того как был построен этот кафедральный собор, они должны были молиться там, чтобы показать свою лояльность новой религии. Перевернулось ли все у них внутри при первом взгляде на это уродство?

Когда Карлос I Испанский в 1526 году посетил Кордову, он упрекнул своих священников: «Вы построили то, что можно видеть повсюду, и разрушили нечто уникальное». Замечание достаточно благородное, однако Карлос не осознал того, что мечеть сохранилась единственно потому, что внутри нее находится христианская церковь.

Строительство церкви погубило ощущение бесконечности пространства, разорвало оазисы каменных пальм, выпаленных в краснобелом цвете. Появилась своеобразная плотина, которая мешает потоку посетителей переходить с одной стороны мечети на другую. С годами я повидал почти все великие мечети мусульманского мира, посетил множество церквей и восхищался синагогами самой необычной отделки, однако ничто так не подействовало на меня, как мечеть в Кордове. Не является ли это ощущение актом протеста мечети против ее изнасилования вызывающим отвращение христианским собором? В этой мечети есть что-то магическое: ее географическое положение, ее активное нежелание закрываться, ее связь с реальным миром и, конечно, ее история. Возможно, это та самая история, которая движет и мною, но я сопротивляюсь этому объяснению. Конечно же ответ кроется в гениальности архитекторов.

Архитекторы, которые построили эту мечеть, сделали это с величайшим тщанием, чтобы создать такое чудо, они должны были пропитаться атмосферой этого города. Их произведение представляло культуру, которая стремится в метафизическом смысле слова к пустоте. Эта мечеть — символ абсолютного вакуума. В Кордове пышные детали возвышают пустоту, все дороги ведут в пустоту. Наличие реальности подтверждается ее отрицанием. С другой стороны, мечеть в Кордове строилась как политическое и общественное пространство, а не только как вместилище слова Божьего.

В воздухе Кордовы до сих пор раздается эхо тех острых и длительных дебатов, во время которых снова и снова обсуждали и анализировали Коран. Поэт и философ ибн-Хазм часто сидел среди этих священных колонн и безжалостно критиковал тех верующих, которые отказывались подкреплять свою правоту аргументами. Они часто кричали ему, что диалектика запрещена. «Кто ее запретил?» — спрашивал ибн-Хазм в ответ, подразумевая, что тот, кто наложил этот запрет, и есть враг истинной веры. Попытка примирить разум и священную веру стала отличительной особенностью «андалузской ереси», к которой в Багдаде и Каире относились с большим подозрением.

Прошли сотни лет, прежде чем Реконкиста уничтожила эту культуру и создала «чистое» европейское самосознание. Падение Гранады в 1492 году ознаменовало завершение этого процесса. Первой попыткой европейцев решить «арабскую проблему» стало этническое вытеснение мусульман и евреев с Иберийского полуострова. Не следует думать, что был разрушен совершенный мир, никаких совершенных миров никогда не существовало. До этого религиозное и политическое единство в Андалузии было ослаблено гражданскими войнами.

Те, кто следовал в исламе твердой линии берберского фундаментализма, реминисценцией которого в более поздние века стало ваххабитское движение, в разные времена в соответствии со своим особым видением ислама разрушали дворцы и уничтожали священные реликвии, убивали и христиан, и евреев, и мусульман. Все это говорит о том, что такой вещи, как однозначно единая вера, вообще не существует. Оппозиционные течения существуют внутри всех трех крупнейших религий. Однако в истории ислама были периоды, которые можно назвать «золотым веком», и это тот «золотой век» живет в каждом из тех, кто воспитан исламской цивилизацией.

Ислам всегда процветал за счет контакта с другими культурными традициями. Его происхождение тесно связано с иудаизмом и христианством. Его защитники в древние времена использовали методы толкования слова Божьего, которые создали и разработали философы-космополиты в школах Александрии. Отношения между неоплатониками и суфистами были как прямыми, так и подсознательными. Далеко не все знают, что после гибели античной цивилизации именно «исламский ренессанс» в эпоху раннего Средневековья сохранил и отшлифовал мысль древних греков. Исламская цивилизация добилась впечатляющих высот в практических искусствах и науках, которые через несколько веков во многом послужили основой европейского Ренессанса и дали начало идеям, которые лежат в основе современной западной культуры. Эта своеобразная смесь цивилизаций, образовавшаяся при взаимопроникновении культур во времена Кордовского халифата и арабской оккупации Сицилии, оставила вехи в истории и географии, как исламской, так и европейской цивилизации. Путь из Древней Греции в Западную Европу так или иначе проходил через исламский мир. «И действительно, — пишет М.И. Финли, выдающийся историк Древнего мира, — если бы не разобщенность и военные столкновения, которые появились внутри ислама, возможно, что ни Восточная Римская, ни Западная Римская империи вообще бы не выжили».

 

4

Иерусалим, Иерусалим

Как же отозвалось христианство на феноменальные успехи своего новоявленного соперника? Наступающие арабские армии стали самой динамичной силой в борьбе за Средиземноморье и лежащие за ним земли. К концу первого тысячелетия исламский мир протянулся от Средней Азии до Атлантического побережья. Его политическое единство было нарушено вскоре после победы Аббасидов. Возникло три крупных военно-политических центра: Багдад, Кордова и Каир; каждый из них имел собственного халифа. Вскоре после смерти своего основателя религии, пророка Мухаммеда, ислам разделился на два основных течения: суннитское и шиитское. Сунниты правили в Аль-Андалузе, на территории Магриба, современных Ирана и Ирака и в регионах за Оксусом. Каирский халиф из династии Фатимидов принадлежал к шиитам и заявил без всяких на то оснований, что происходит от четвертого халифа Али и его жены Фатимы, дочери пророка Мухаммеда; отсюда и название династии. Первые четыре халифа правили частью Северной Африки и территорией Магриба до тех пор, пока войска Фатимидов под командованием легендарного берберского военачальника Джавара в 969 году нашей эры не захватили Египет.

Традиции в каждом из этих исламских центров были различны, более того, каждый имел собственные материальные интересы и нужды, которые определяли его политику альянсов и сосуществования с неисламским миром. Религия сыграла главную роль в построении новой империи, но ее быстрый рост создал условия для раскола среди правоверных. Багдаду не хватало военной силы при том, что бюрократии нужно было управлять поистине громадной империей. Сектантские течения тоже сыграли разрушительную роль. Цель создать монолитную и всесильную исламскую цивилизацию прекратила свое существование, и уже в начале десятого столетия, а может быть, и раньше (это следовало бы проверить), эта идея уже не имела почти никакого значения.

Западное христианство готовилось отправиться в Первый крестовый поход на самодовольный мусульманский мир, раздираемый внутренними конфликтами, с целью «освободить» Святую землю, а заодно награбить столько богатств, сколько возможно, и привезти их в Европу. Тридцатилетняя война между суннитами и шиитами истощила обе стороны. Многие правители, политики и военачальники в обоих лагерях погибли или сошли со сцены как раз в те годы, которые непосредственно предшествовали крестовому походу. «Этот год, — писал историк Ибн-Тагхрибирди в 1094 году, — называют годом смерти халифа и его военачальников». Смерть халифа вызвала вооруженную борьбу за власть в обоих лагерях. Этот новый раунд интенсивных военных столкновений еще более ослабил арабский мир. Через два года напали франки. Их жестокость, твердость и решимость потрясла раздробленный исламский мир. И он быстро распался на части.

В 1099 году после сорокадневной осады крестоносцы взяли Иерусалим. Масштабы резни, которую устроили там христиане, потрясли весь регион. Убийства продолжались два дня подряд, за это время была уничтожена большая часть мусульманского населения — и мужчины, и женщины, и дети. Евреи сражались бок о бок с мусульманами, чтобы защитить свой город, но жестокость крестоносцев вызвала панику. Чтобы провести последний ритуал, старейшины велели всем, исповедовавшим иудаизм, собраться в синагоге и вознести коллективную молитву о спасении и мире. Это была фатальная ошибка. Крестоносцы окружили синагогу по всему периметру, подожгли здание и следили, чтобы все иудеи сгорели заживо. Тяжелое жирное облако жестокости победителей бросило густую тень на весь регион, и так продолжалось в течение целого столетия. Ровно через девятьсот лет после этого зверства — одного из самых мерзких преступлений, совершенных религиозным фундаментализмом, — Римский папа извинился за крестоносцев.

Новость о страшной резне в Иерусалиме распространялась по исламскому миру медленно. Халиф аль-Мустазир предавался отдыху в своем дворце, когда почтенный кади Абу Саид аль-Харави, с чисто выбритой в знак траура головой, прибыл в Багдад и, отстранив охрану, стремительно вошел в покои халифа. Он оставил Дамаск три недели назад, и путешествие в изнуряющую жару под палящим солнцем пустыни не способствовало хорошему настроению кади. Сцена, которую он увидел во дворце, не была ему приятна. Его слова были записаны арабскими хронистами:

«Как смеешь ты дремать в тени самодовольной безопасности, ведя такую же легкомысленную жизнь, как садовые цветы, в то время как твои братья в Сирии не имеют никакого прибежища, кроме седла верблюда и брюха стервятника? Кровь пролилась! Прекрасные юные девушки опозорены… Доблестные арабы смирятся с оскорблением, а храбрые персы примут бесчестье… Никогда мусульмане не были так унижены. Никогда их земли не опустошались так безжалостно…»

Хронисты описывают, как взрослые мужчины начали причитать и плакать, особенно когда кади описывал судьбу Палестины и падение Иерусалима. Эта речь поразила всех присутствующих, однако сам аль-Харави остался равнодушен к этому всплеску эмоций: «Самое никчемное занятие для мужчины — проливать слезы, когда сабли ворошат угли войны».

В течение последующих ста лет крестоносцы селились в этом регионе. Многие мусульманские властители, считая, что франки собираются здесь остаться, начали сотрудничать с ними как в военной, так и в торговой сфере. Мягкость цивилизации, на которую напали крестоносцы, возымела на них некоторое влияние. Некоторые из их лидеров порвали с христианским фундаментализмом и помирились со своими соседями. Однако большинство продолжало терроризировать мусульман и евреев так, что о жестокости завоевателей ходили ужасные слухи.

В 1171 году некий курдский военачальник Салах ад-Дин (Саладин) сверг династию Фатимидов в Каире и был провозглашен султаном Египта. Через несколько месяцев, после смерти самого чтимого им господина и союзника Нур ад-Дина, этот молодой курд отправился со своей армией в Дамаск. Ему дали полную власть над городом, и он стал его султаном. Город за городом присягали ему на верность, багдадский халиф дрожал от страха. Он был уверен, что Багдад тоже падет под натиском молодого завоевателя, и вряд ли победитель примет халифа под свое покровительство. Саладин знал, что дворянство относится к нему неоднозначно, что сирийская аристократия возмущена тем, что он «низкорожденный» курд. Лучше всего было не провоцировать их, поскольку в тот период молодому завоевателю было необходимо единство в рядах своих подданных. По этой же причине Саладин никогда не приближался к Багдаду и всегда относился к халифу с почтением.

Объединение Египта и Сирии, которое символизировали молитвы, вознесенные во имя того же самого халифа в мечетях Каира и Дамаска, стало основой объединения необходимого для нападения на крестоносцев. Курдский лидер терпеливо начал военное предприятие, которое до сих пор казалось невозможным, и от которого уклонились его предшественники: он создал объединенную мусульманскую армию для освобождения Иерусалима. Вопреки общепринятому мнению, значение джихада как «священной войны» было не слишком большим. После первых побед джихад постепенно превратился в военный клич, мобилизующий и призывающий к битве. Именно варварский фанатизм Первого крестового похода укрепил Саладина в намерении укрепить собственные тылы при помощи ислама.

«Посмотрите на франков, — призывал он своих воинов. — Смотрите, с каким упорством и смелостью они сражаются за свою религию, тогда как мы, мусульмане, не выказываем никакого энтузиазма в ведении священной войны». Престиж франков был так высок, что мусульмане называли франками всех западных европейцев.

Долгий марш Саладина, в конце концов, закончился победой. Иерусалим был отвоеван в 1187 году и вновь стал открытым городом. Евреям были предоставлены государственные субсидии, чтобы они вновь отстроили свои синагоги. Христианские церкви никто не трогал, более того, убийства из мести категорически не допускались. Как пятьсот лет назад халиф Омар, Саладин провозгласил свободу вероисповедания в Иерусалиме. Однако его неудачная попытка взять Тир оказалась тактической ошибкой, которая дорого обошлась мусульманам. Римский папа Урбан снарядил Третий крестовый поход, чтобы отобрать у «неверных» Святой город, и Тир стал важной военной базой крестоносцев. Их лидер, Ричард Плантагенет, вновь оккупировал Акру, казнив пленников, утопив город в крови, однако Иерусалим выстоял. Его не смогли взять. В течение последующих семисот лет этот город, за исключением одного короткого и не имевшего особых последствий периода, оставался под властью мусульман. За все это время на его тротуары больше не пролилось ни капли крови.

В XX веке произошло серьезное изменение в истории города: успешная борьба сионистов при поддержке Великобритании за создание национального еврейского государства вновь дестабилизировала Иерусалим. Результатом этого стало насильственное удаление мусульманского населения с ряда территорий и новое кровопролитие. Сейчас, когда пишется эта книга, статус Иерусалима остается спорным, его население разделено на два лагеря, и доводы разума опять оттеснены грубой военной силой.

Крестовые походы оставили глубокий след в самосознании и европейцев, и арабов. В июле 1920 года французский генерал Анри Гуро стал правителем Дамаска. Сирия досталась Франции при дележе военной добычи после Первой мировой войны, которая привела к распаду Османской империи. Одним из первых деяний генерала после того, как он вошел в город, был визит на могилу Саладина возле Великой мечети. Здесь он потряс весь арабский мир своей грубостью, попросив внимания и заявив: «Саладин, мы вернулись! Я здесь, и это навсегда поставит Крест выше Полумесяца».

Во французском посольстве во время гражданской войны в Ливане, в 1980-е годы, произошел более комичный случай, связанный с Крестовыми походами. Однажды группа видных местных христианских деятелей явилась во французское посольство без предупреждения и потребовала встречи с послом. Когда им любезно предоставили такую возможность, самый старший из посетителей на превосходном французском языке объяснил, что все они — прямые потомки франкских рыцарей, которые первыми явились в этот отсталый регион в двенадцатом столетии. По мере того как посетители рассказывали семейные предания, посол, казалось, проникался сочувствием. Снисходительная улыбка освещала его лицо, поскольку уже не в первый раз эхо прошлого звучало в его кабинете. Но тут посетители «бросили бомбу»: они заявили, что поскольку их предки были французами, они пришли потребовать, чтобы им и членам их семей были выданы французские паспорта для возвращения на историческую родину. Вот тут Его превосходительство повел себя совсем иначе. «Господа, — заявил он, — в те времена, о которых вы говорите, Французской республики не существовало. По этой причине я должен отказать вам и на этом закончить нашу встречу».

 

5

Османская империя

Крестовые походы разрушили мир, который и без того уже был ослаблен. Победы Саладина временно приостановили процесс распада, однако поврежденные внутренние структуры халифата не подлежали восстановлению, а на границах исламской цивилизации появились новые захватчики. Армия монголов под предводительством Хулагу-хана в 1258 году осадила Багдад. Военный вождь монголов предложил халифу сдаться, обещая в этом случае пощадить город. Глупый и тщеславный халиф, остававшийся таковым до конца, отказался. Монгольские армии взяли город, разорили его до тли и казнили последнего халифа из династии Аббасидов. Халифату пришел бесславный конец. Погибла целая культура, так как багдадские библиотеки были преданы огню. Монголы часто вымещали свою злобу на более развитые цивилизации, разрушая сокровищницы их знаний. Багдад так и не вернул себе былую славу столицы исламского мира.

В других местах этого региона ситуация была различной, поскольку местные правители сохранили свои вотчины, однако центр исламского мира постепенно сместился в направлении Босфора. К середине XV века ислам распространился по трем континентам при помощи военной силы и торговых отношений; это произошло не в силу какого-то мастерски составленного плана, однако результат был именно такой.

Мусульманские армии проникли в Индию еще в VIII–IX веках через Афганистан и по Инду, в то время как население южного побережья Индостана выращивало пшеницу; под влиянием арабских торговцев переход в новую религию становился массовым. В этом процессе, вероятно, сыграли одинаковую роль как неудовлетворенность местными религиями, так и простота ислама. Комбинация монотеистического универсализма и равенства всех верующих перед лицом Бога, придуманная Мухаммедом, привлекала тех, кто изнывал под бременем жесткой кастовой системы и религиозной иерархии.

В последующие века та же самая модель была применена в Синдзян на северо-западе Китая, на скрещении трех главных сухопутных торговых путей. В этот период флоты мусульманских купцов достигли Индонезийского архипелага и Южного Китая, а также западного и восточного берегов Африки. К XIV веку «центр тяжести» исламского мира сдвинулся в направлении Босфора. Рим устоял, но Константинополь пал. До этого армии Дамасского и Багдадского халифатов осаждали столицу Восточной Римской империи уже четыре раза. Однако всякий раз город выдерживал осаду. С 1300 года эмират Анатолия медленно, но верно вгрызался в византийскую территорию. А в 1433 году давняя мечта стала реальностью, и древний город Бизантиум, впоследствии Константинополь, приобрел новое имя: Стамбул. А новый правитель Мехмет II основал династию, позаимствовав для ее названия имя своего предка Османа, жившего за сотню лет до того.

Накануне полного краха исламской цивилизации на Иберийском полуострову османская династия отметила свое воцарение началом нового завоевательного похода в Юго-Восточную Европу. В течение следующего столетия османы захватили Венгрию, поглотили Балканы, основательно разорили Украину и Польшу и угрожали Вене. Испанские католики дрожали от страха, а андалузские мусульмане надеялись, что, одержав победы, османы смогут привести свой флот в андалузские порты и помочь братьям по вере. Однако джихад на Европейском континенте, как во времена Саладина, больше не входил в планы империи. Однажды в разгар Крестовых походов Саладин посетил Средиземноморское побережье и конфиденциально поделился с одним из советников мыслью, что единственный способ решительно избавиться от «франкской чумы» — это захватить и цивилизовать их родную страну. Саладину хватило Иерусалима. Мехмет II удовлетворился Константинополем.

В течение всего XV–XVI веков большинство мусульман жили под властью трех империй — Османской, Сефевидской (Персия) и Могольской (Индия). Большинство мусульман признало султана Стамбула халифом, и он начал заботиться о святых городах — Мекке и Медине. Стамбул сделался новым центром исламского мира. Подданными султана стало подавляющее большинство арабов. Хотя священным языком оставался арабский, придворным языком стал турецкий. На турецком языке говорила правящая фамилия, а также администрация и военная элита всей империи, хотя основная часть религиозной, научной, литературной и юридической терминологии была целиком заимствована из персидского и арабского языков. Турецкий язык стал языком поэзии и государственного управления.

Османское государство, просуществовавшее пятьсот лет, было во многих отношениях замечательным образцом государственного устройства. Здесь имели право на существование многие религии, признавали и защищали права христиан и иудеев. Множеству евреев, высланных из Испании и Португалии, на землях Османской империи дали убежище, и, по странной иронии судьбы, большинство евреев с удовольствием возвращались в арабский мир. Они селились не только в Стамбуле, но также в Багдаде, Каире и Дамаске. И исправно служили империи.

Такие привилегии предоставлялись не только еврейским беженцам. Во время Реформации османские султаны предоставляли убежище и защиту протестантам из Германии, Франции и Чехии, гонимым мстителями-католиками. В данном случае у султанов существовал дополнительный политический мотив. Османская империя следила за развитием событий в Европе и упорно преследовала свои интересы, заключая множество дипломатических и торговых союзов, а также соглашений в сфере культуры, с крупным европейскими странами. Однако Римского папу Порта рассматривала вовсе не как нейтральную сторону и к антикатолическим бунтам относилась весьма благосклонно.

Османский султан, в свою очередь, сделался главной фигурой европейского фольклора — его часто демонизировали или вульгаризировали, — однако он сам всегда осознавал свое место в истории, о чем свидетельствует следующее «скромное» обращение Сулеймана Великолепного, которой правил с 1520 по 1566 год, к французскому королю:

«Я, который есть султан султанов, суверен суверенов, раздающий на лике земном короны монархам, тень Бога на земле, султан и суверенный господин Белого моря и Черного моря, Румелии и Анатолии, Карамании, земли Рум, Зулькадрии, Диярбекира, Курдистана, Азербайджана, Персии, Дамаска, Алеппо, Каира, Мекки, Медины, Иерусалима, всей Аравии, Йемена и многих других земель, которые мои благородные праотцы и мои славные предки (да воссияет Аллах над их могилами!) захватили силой своих армий и которые мое августейшее величество заставило подчиниться своему пылающему мечу и его победоносному лезвию, Я, султан Сулейман-хан, сын султана Селима, сына султана Баязида: тебе, который есть Франциск, король земли Франции».

Терпимость, проявляемая по отношению к иудеям и протестантам, почти никогда не распространялась на еретиков внутри самого ислама. Муллы исламской империи заботились о том, чтобы расправа в таких случаях была скорой и жестокой. «Помни Мартина Лютера», — предостерегал кади султана. Реформацию можно было поддерживать, потому что она вела к раздорам внутри христианства, однако сама мысль о «мусульманском Лютере» была неприемлема. Однако, по мнению большинства мусульман, османы сохранили религиозное наследие предков, расширили границы этой религии и создали на арабском Востоке новый универсум — османское арабское государство, объединившее весь регион при помощи власти государственной бюрократии, осуществлявшей контроль над всей административной и финансовой системой страны. Даже в тех провинциях, где османские бюрократы узурпировали власть, как албанец Мухаммед Али в Египте, основные структуры государства оставались неизменными.

Что же это было за государство? И как ему, принимая во внимание все его недостатки, удалось так долго не поддаваться распаду? Три основные черты были характерны в той или иной степени, как для Османской империи, так и для других мусульманских империй того периода. Во-первых, это отсутствие частной собственности в деревне, где тот, кто обрабатывал землю, не владел ею, а тот, кто владел землей — то есть государство, — не обрабатывал ее. Во-вторых, существование сильной и не наследственной бюрократической элиты во всех административных центрах. В-третьих, профессиональная армия с элементами рабства.

Первые академии гражданской службы в Европе были созданы османами. Они уничтожили традиционную племенную аристократию, запретив собственность на земельную недвижимость, превратив правителей империи в единственную династию, обладающую полубожественной властью. Так было в теории, и хотя на практике многие ловкие бюрократы находили способы обойти эти правила, основной структуре государства никогда ничего не угрожало. Обеспечивая этот порядок, османы создали гражданскую и военную академии, слушателей для которой выбирали во всех провинциях империи. Эта система — девширме — вынуждала христианскую семью на Балканах или где-то в другой части империи расставаться с сыном, который становился собственностью османского государства. Ему давали кров, его кормили и учили до тех пор, пока он не достигал соответствующего возраста, чтобы поступить в эту академию для обучения в качестве воина или чиновника. Таким образом, самые высокие посты в империи нередко занимали черкесы, албанцы, славяне, греки, армяне и даже итальянцы.

Традиционная нелюбовь кочевников к сельскохозяйственным работам однозначно определила «городской уклон» династий, которые правили обширным пространством, однако можно ли считать эту нелюбовь единственной причиной отсутствия земельной собственности у мусульманского дворянства? Было ли это просто результатом местных условий? История позволяет предположить иное.

Несмотря на то что сейчас имеется тенденция изучения разных мелких деталей и национальных особенностей различных регионов исламского мира, факт остается фактом: в очень разных местных условиях, в халифатах Кордовы, Багдада, Каира и Стамбула, а позднее в империи Великих Моголов в Индии, никак не поощрялось создание мелкопоместного земельного дворянства, а также развитие крестьянской или общинной формы собственности не землю. Халифы не способствовали также и формированию капитала, что позднее, возможно, привело бы к индустриализации.

Те исследователи, кто ищет мелкие детали, могли бы указать на разнообразие сельскохозяйственных технологий, которые арабы применяли в Испании; это можно было бы посчитать доказательством того, что сельскохозяйственные работы вовсе не являлись табу для мусульман. Однако общеизвестно, что в Испании обрабатывались участки земли вокруг небольших городов, где землю культивировали жители этих же городов. Землю в деревне арендовали у государства посредники, которые затем нанимали крестьян для ее обработки. Некоторые из этих посредников богатели, но они жили в городах, где эти денежные излишки быстро таяли. Недостаточно динамичная политическая структура, сильно зависящая от военной касты и дополненная жесткой социальной субординацией в деревне, не могла достойно отреагировать на политический и экономический вызов Западной Европы.

Основная причина того, что Османская империя развивалась, несмотря на трудности, вплоть до Первой мировой войны, заключается в том, что ни один из трех хищников, высматривающих жертву, — Британская империя, императорская Россия и империя Габсбургов — не соглашался делиться военной добычей. Единственное решение, как оказалось, заключалось в том, чтобы поставить Османскую империю на колени. Затянувшаяся смертельная агония укрепила слабый турецкий национализм, ставший эпилогом того, что когда-то было моделью многонациональной империи. Самые ужасные зверства имели место во время Первой мировой войны, когда были безжалостно вырезаны сотни тысяч армян, а их собственность была конфискована, однако этот процесс начался гораздо раньше.

Конец империи можно было предвидеть уже с середины XIX века. Нарастание радикального национализма начало ощущаться и в центре и на периферии османских земель еще в XVIII веке. Молодые турецкие офицеры, на которых оказала огромное влияние Французская революция и философия Конта, начали устраивать заговоры против режима в Стамбуле. Параллельно с этим на территории империи распространялось и более жесткое учение пуританского толка, которое проповедовал Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб, который постепенно получил большое влияние.

 

6

Радости ереси

Ислам однозначно запрещает существование духовенства. Все верующие перед лицом Аллаха равны. В мечетях не допускается никакой иерархии, и в принципе любого мусульманина можно попросить обратиться к верующим после пятничных молитв. Можно отвлеченно порассуждать, как развивался бы ислам, если бы первое столетие его истории прошло в более суровых условиях, но перед таким выбором он никогда не стоял. Напротив, исламские лидеры очень скоро оказались главами больших империй, вследствие чего должно было победить великое дело импровизации. Разрешенная версия Корана была опубликована через много лет после смерти Мухаммеда, ее точность гарантировалась третьим халифом Османом. Эта версия считалась подлинником, хотя такие современные ученые из числа «неверных», как Патриция Кроун, не обнаружили «никаких надежных доказательств существования Корана в какой бы то ни было форме до последнего десятилетия VII века…».

Но даже если оставить в стороне вопрос о датах, все равно необходимо учесть, что предписания Корана, достаточно подробно регламентирующие некоторые ситуации, явно не учитывают все правила социального и политического поведения, необходимые для гегемонии ислама на завоеванных землях. Поэтому и появились хадисы, основанные на том, что именно пророк, его соратники и жена говорили когда-то некому Иксу, который предал все это некому Игреку, который, в свою очередь, записал эту традицию. В христианстве тоже был подобный опыт, однако он ограничился четырьмя Евангелиями, которые были отредактированы и в них были сведены к минимуму противоречия в описании сотворенных чудес или других эпизодов.

Ту удивительную игру в «испорченный телефон по-арабски», которая началась на Аравийском полуострове, а затем переместилась в Дамаск, нельзя было ограничить ни четырьмя, ни даже пятью тощими томиками. К счастью, пророк в своем достойном восхищения самоуничижительном ордонансе отказался от возможности творить чудеса. Он выступал в роли вестника, доносящего открывшееся ему Слово до широких масс. Это освободило новую религию от обязанности вести счет чудесам, однако некоторые хронисты не смогли удержаться от желания посоревноваться с христианами, хотя их продукция была еще менее убедительна, чем христианская. А жаль! Арабы с их богатым и безудержным воображением могли бы создать замечательную литературу в этой области, оставив Моисея, Иисуса и всех прочих чудотворцев далеко позади. Ранние биографы Мухаммеда прочно связывали с его именем чудеса, правда, эти чудеса не могли составить конкуренцию чудесам Моисея и Иисуса.

Потребность создавать традиции привела к появлению нового ремесла, которое обеспечило работой сотни ученых и книжников в течение VII–VIII веков, несмотря на то что большинство из них не годились для этой цели из-за отсутствия необходимой интеллектуальной базы. Этот факт вызвал горячие споры о подлинности определенных традиций, что в свою очередь привело к появлению разных течений внутри ислама. Приверженцы разных течений нанимали ученых и богословов, способных помочь доказать их правоту. Позднее мистики суфии обнародовали собственные традиции, в которых подчеркивали то, что сами хотели услышать. «Никакого монашества внутри ислама», — это звучало достаточно достоверно. Но вот действительно ли пророк говорил: «Молись пять раз в день, но сначала привяжи своего верблюда»? Если да, то что под этим подразумевалось? Намекал ли пророк на то, что некоторые правоверные могут воспользоваться временем молитвы, чтобы украсть верблюда у собрата по вере? Или на то, что следует беречь верблюда от похищения его неверными? Или это просто предупреждение владельцу, который должен побеспокоиться о том, чтобы верблюд не отправился вслед за хозяином в мечеть с тем, чтобы там нагадить? Или это изречение имеет какой-то иной смысл? «Война хадисов» продолжается до сих пор, и в связи с этим возникает главный вопрос: являются ли подлинными все они вместе взятые и каждый в отдельности? Специалисты спорят об этом уже больше тысячи лет, однако никакого соглашения до сих пор не достигнуто, да его и не может быть, несмотря на то что за прошедшие века исламские ученые и богословы уменьшили количество приемлемых традиций и назвали самых надежных авторов.

Важна, однако, не подлинность традиций, а та идеологическая роль, которую они играли в исламском мире. Суннитские традиции изначально бросают вызов шиитской «ереси», шиитское течение возникло из-за разногласий о преемственности после смерти пророка. Мухаммед умер в 632 году, и его сподвижники решили избрать преемника. Они выбрали предводителем Абу Бакра, а после его смерти Омара. Али, зять Мухаммеда, возможно, и обиделся, но не протестовал. Гнев Али вызвало избрание третьего халифа, Османа. Осман из клана Омейя был представителем племенной аристократии Мекки. Его победа вызвала раздражение у старых приверженцев и сподвижников пророка, они предпочли бы видеть халифом Али. Если бы новый халиф был моложе и энергичнее, противоборствующим сторонам, возможно, удалось бы как-то примириться, но Осману было за семьдесят, поэтому старик поспешил назначить на ключевые посты во вновь завоеванных провинциях своих близких родственников и членов своего клана. В 656 году сторонники Али убили его, после чего Али был назначен новым халифом.

Все это вылилось в первую исламскую гражданскую войну. Два старых соратника Мухаммеда, Талха и аз-Зубайр, призвали войска, верные Осману, к восстанию. К ним примкнула юная вдова пророка Айша. Сражение разыгралась близ Басры, и Айша, взобравшись на верблюда, призывала своих воинов разбить «узурпатора». В этом сражении, которое известно под названием «Битва верблюда», победила армия Али. Талха и аз-Зубайр погибли в этом сражении. Айшу взяли в плен и вернули в Медину, где она была помещена под домашний арест.

Впоследствии противники Али, Омейяды, разбили его в другом сражении, применив более искусную военную тактику. Решение Али прибегнуть к третейскому суду и признать свое поражение разозлило часть его же сторонников, желавших придерживаться бескомпромиссной конфронтации с противником. Один из них в 660 году убил Али возле мечети в Куфе. Халифом был признан противник Али, блестящий военачальник из клана Омейядов — Муавия, однако сыновья Али отказались подчиниться его власти. Они потерпели поражение и были убиты в сражении при Кербеле сыном Муавии Язидом. Это поражение привело к перманентному расколу внутри ислама. С этого времени шия'т (партия) Али стала создавать собственные династии и государства, наиболее яркими примерами которых являются средневековая Персия и современный Иран.

Шииты разработали собственные традиции, часть из которых является откровенно оскорбительной по отношению к Айше и Омейядам. Целью этих обычаев была дискредитация Айши, поскольку она фактически возглавила вооруженный мятеж против законно избранного халифа Али. Сторонники Али распустили слухи, что малодушный халиф Осман, который обнародовал первую разрешенную версию Корана, выбросил из нее целый ряд стихов, потому что их можно было трактовать в пользу сподвижников Али. Один из хадисов, приписываемый Айше, утверждает, что в устной форме Корана, из уважения к Ветхому Завету, рекомендовалось «забивать камнями до смерти» в наказание за супружескую неверность, тогда как в обнародованной Османом версии предполагалось, что достаточным наказанием за это является хорошая порка.

Было бы удивительно, если бы в этой наэлектризованной до предела атмосфере интеллектуальной войны и конкретных военных действий — войны одних хадисов против других, войны между различными школами интерпретации Корана, споров о подлинности самого Корана — не появились в изобилии ереси и скептицизм. Достойно удивления то, что на протяжении первых двенадцати веков существования ислама и еретиков, и скептиков терпели в больших количествах. Только тех, кто бросал прямой вызов Корану, обычно хватали и казнили, как еретика IX века из Йемена, изобретшего собственный набор хадисов, признанный в то время богохульными и подрывающими моральную репутацию пророка. И произведение, и его автор были без жалости уничтожены.

Однако многие поэты и философы спорили, расходились во мнениях и в поисках знаний переходили границы и «вдавались в ересь», обогащая тем самым исламскую цивилизацию. Муллы с их возмущенными протестами часто оставались не услышанными правителями, что являлось показателем того, что в то время ислам был уверенно развивающейся религией. Андалузские философы в своих спорах обычно не выходили из установленных исламом рамок, хотя в XII веке Ибн-Рушд (1126–1198), философ из Кордовы, время от времени переходил дозволенные границы. Известный латинскому миру под именем Аверроэс, Ибн-Рушд был сыном и внуком кади, другой его дед был имамом Великой мечети в Кордове.

Сам Ибн-Рушд тоже был кади в Севилье и Кордове, хотя ему пришлось покинуть Кордову на волне возмущения ортодоксального духовенства, его книги сжигали, а ему самому было запрещено входить в Великую мечеть. Схватки с ортодоксальным духовенством не только обостряли интеллект Ибн-Рушда, но и заставляли его соблюдать осторожность. Когда этот философ просвещал султана Абу Юсуфа, задавшего ему вопрос о том, что есть Небеса, Ибн-Рушд ответил не сразу.

Абу Юсуф настаивал: «Это субстанция, которая существует в вечности, или она имела начало?» И только когда выяснилось, что правитель знаком с древней философией, Ибн-Рушд ответил ему, объяснив, почему рационалистические методы главенствуют над религиозными догмами. Философ слишком хорошо знал, что приверженность материализму может привести его на плаху, однако решился довериться своему правителю, который поощрял его интеллектуальные изыскания. Когда султан сознался, что нашел работы Аристотеля непонятными, и пожелал, чтобы их объяснили коротко и ясно, Ибн-Рушду пришлось написать целую серию книг, комментирующих труды Аристотеля. Эти «Комментарии» привлекли внимание христианских и иудейских теологов. Основная масса работ Ибн-Рушда, написанных на арабском языке, была потеряна или уничтожена, сохранились только отрывки. То, что осталось, сохранилось в основном в латинских переводах, которые внимательно изучали в эпоху Возрождения, однако это только крошечная часть всех сочинений Ибн-Рушда. «Комментарии» выполняли двойную функцию: автор не только попытался систематизировать громадную часть работ Аристотеля и познакомить исламский мир с рационализмом и антимистицизмом, но и пойти дальше и придать рационалистической мысли самостоятельную ценность.

Двумя столетиями раньше персидский ученый Ибн-Сина (980—1037), родившийся близ Бухары, заложил основы изучения логики, естествознания, философии, политики и медицины. Он критиковал «Логику» Аристотеля за то, что она слишком далека от реальной жизни и вследствие этого не имеет реального применения. Ибн-Сина был настолько искусным врачевателем, что его работодатели, исконные правители Хорасана и Исфагана, спрашивали его совета в решении политических вопросов. И он, как впоследствии Макиавелли, давал советы, которые заставляли некоторых из его покровителей гневаться. Это значило, что ему частенько приходилось спешно покидать рабочее место, в такие периоды он исчезал из общественной жизни, зарабатывая на хлеб исключительно врачеванием. Его книга «Канун аттибб» («Канон врачебной науки») представляет собой сборник существовавших в то время медицинских знаний, дополненных собственными теориями Ибн-Сины и описанием лекарств, приготовленных им за многие часы постоянной клинической практики. Эта книга стала основным учебником по медицине во всех медицинских школах исламского мира, а отдельные ее главы до сих пор используются в современном Иране. «Китаб альинсаф» («Книга указаний и наставлений»), в которой давались ответы на 28000 различных философских вопросов, была утеряна при разграблении Исфагана еще при жизни Ибн-Сины. Автор отдал единственную копию своей книги в местную библиотеку.

Именно философские идеи Ибн-Сины, содержащиеся в других работах и распространявшиеся в основном в отрывках, привлекали внимание к метафизическим вопросам о субстанции и бытие, о существовании и сущности. В последующие века труды Авиценны добрались до Западной Европы, где вокруг его идей разгорались горячие споры. Философ подвергал сомнению воскресение тела, но не души (возможно, уступая ортодоксальному исламу), что стало одной из причин, по которым двумя указами от 1210 и от 1215 годов запрещалось изучать его работы в Сорбонне. Через пятнадцать лет милостивый Римский папа, Григорий IX, отменил это запрещение.

Ибн-Хазм, Ибн-Сина и Ибн-Рушд были типичными выразителями определенных направлений полуофициального мышления первых пяти столетий исламской истории. Ограниченность религиозном ортодоксии особенно раздражала последних двух философов, однако, как впоследствии Галилей, они предпочли мученической смерти жизнь и осторожное продолжение своих исследований. Были и другие, гораздо более смелые и радикальные философы, которые бросали вызов величественному зданию ислама.

Багдадский еретик IX века ибн ар-Раванди написал несколько книг, в которых подверг сомнению основные принципы «большой тройки»: основных религий, в которых присутствует единое Божество. В этом он пошел гораздо дальше, чем секта мутазилитов, к которой одно время он принадлежал. Мутазилиты считали, что можно соединить рационализм с верой в единого Бога. Некоторые из них не признавали божественное откровение и утверждали, что Коран был создан людьми и не является священной книгой. Другие резко критиковали Коран за то, что он плохо сочинен, что ему недостает последовательности, и что язык его «нечист». Они утверждали, что только разум диктует необходимость подчинения Богу. Самые радикальные члены этой секты осуждали пророка за недостаток благочестия и то, что он имел слишком много жен.

Объясняя, как устроен мир, мутазилитские мыслители приводили рационалистические аргументы, соединяя идеи греческой философии с гипотезами, основанными на собственных исследованиях и наблюдениях. Необходимости в Коране они при этом не испытывали. Чтобы объяснить существование физического мира, они создавали рационалистические теории: все тела они считали состоящими из скоплений атомов; разграничивали понятия материи и случайности; считали, что все явления можно объяснить неотъемлемыми свойствами атомов, из которых состоят все тела. Они без конца рассуждали, стараясь понять строение Вселенной и ее движение. Неподвижна ли Земля? Если да, то почему? Какова природа Бога? Находится ли в центре Вселенной священная пустота?

Замечательно то, что в первой половине IX века эта секта на тридцать лет завладела государственной властью. Три халифа, сменявших друг друга после аль-Мамуна, заставляли государственных чиновников, теологов и кади соглашаться с тем, что Коран был создан человеческими существами и не является божественным откровением. Эти халифы приказывали подвергать публичной порке тех теологов, которые отказывались порвать с взглядом на Коран с точки зрения ортодоксального ислама. Такая демонстрация власти разума не внушала любви к государственной власти, и этот период скоро подошел к концу. Мутазилиты рассеялись по мусульманскому миру, однако, осознав опасность, таящуюся в их философии, стали осторожнее.

Трудно удержаться от рассуждений о том, что могло бы случиться, если бы они остались у власти. Если бы их идеи развивались дальше, кажется очевидным, что они смогли бы положить конец сомнениям в самом существовании Бога. При сравнении исламских мыслителей XX века, творения которых серьезно изучают в крупных религиозных школах и семинариях в Каире и Куме, с философами IX века оказывается, что последние были гораздо более продвинутыми. Бедность современной исламской мысли резко контрастирует с духовным богатством религиозной философии IX–X веков в исламском мире. А имамам, которые учат детей методом зубрежки в жалких школах-мечетях в городах Западной Европы и Северной Америки, возможно, слишком трудно признать даже существование мутазилитов. Это является одной из трагедий современного ислама.

Не вызывает удивления то, что в богатой интеллектуальной атмосфере середины IX века раздавались критические голоса, подобные голосу Ибн ар-Раванди. Его размышления о природе пророков, пророчеств и чудес, в том числе Мухаммеда, были разгромными для религии. Он утверждал, что религиозные догмы всегда стоят ниже разума, потому что только через разум человек может добиться чистоты и морального достоинства. Жесткость его нападения на ортодоксальное духовенство сначала поразила, а потом объединила исламских и иудейских теологов, которые безжалостно осудили его идеи. Ибн ар-Раванди ответил им, продемонстрировав, что чудеса являются просто результатом ловкости рук умелых фокусников. Откровения, которые составляют Коран, он считал явной подделкой. Для него Коран был не то, что не откровением, но даже и не оригинальным сочинением: далекий от того, чтобы считаться литературным шедевром, Коран изобилует повторами и совершенно неубедителен. Ибн ар-Раванди начал свою жизнь верующим мусульманином, а закончил ее атеистом. Его жизненный путь был, должно быть, очень труден. Он был одинок, ни одна из его оригинальных работ не уцелела, и почти все, что известно о нем и о его работах, дошло до нас исключительно благодаря его критикам среди мусульманских и иудейских богословов, посвятивших опровержению его ереси целые тома.

Абуль-Ала ал-Маари (973—1058), поэт-философ из Алеппо, ослепший в результате оспы в четырехлетием возрасте, возместил свою ущербность, развив потрясающую память. Знание жизни и осознание того, как изобретательны могут быть человеческие существа, принося ближним невероятные страдания, превратило его в скептика и пессимиста и, что для мусульманина обычно не характерно, заставило его предпочесть общество животных обществу человеческих особей. Мир состоит «либо из просвещенных подлецов, либо из религиозных дураков». Два года, проведенные в академии в Багдаде, не смогли избавить его от сомнений. Он начал сочинять катрены — рифмованные стансы из четырех строчек, — которые впоследствии были адаптированы его персидским почитателем Омаром Хайямом. В то время как стихи Хайяма ласкали слух, а скептицизм его выражался косвенно, ал-Маари имел обыкновение выражать свой скептицизм, критикуя религию, что называется, в лоб:

Что есть религия? Девица, которую стерегут так строго, Что никто не может ее увидеть. Цена ее приданого сбивает с толку жениха. Я слышал много догм, но ни одно слово из них Так и не приняло мое сердце.

Во взглядах ал-Маари на пророчество отчетливо заметно влияние Ибн ар-Раванди:

Пророки тоже приходят проповедовать среди нас, А есть те, кто учит с кафедры. Они молятся, они поражают, они уходят, А наши невзгоды остаются, как галька на пляже.

То, что ал-Маари знал тексты Ибн ар-Раванди, стало очевидно из его эпической поэмы «Послание в царстве прощения», написанной белыми стихами и описывающей рай и ад. По мнению испанского ученого Мигеля Асина Паласиоса, именно она вдохновила Данте на создание «Божественной комедии». В «Послании о царстве прощения» ал-Маари ведет диалог с Ибн ар-Раванди, именно ар-Раванди обращается к Богу с такими словами: «Ты раздал своим созданиям средства к существованию, как пьяница, не скрывающий своей скаредности. Сделай так человек, мы бы сказали ему: “Ты мошенник! Тебя надо проучить!”»

Ответ потрясенного ал-Маари является явным притворством: «Если бы эти два куплета встали во весь рост, они бы превзошли своей порочностью высоту египетских пирамид». Он сам выражает подобные чувства, хотя остерегается обвинять непосредственно Бога:

И где властвовал Принц, теперь пронзительно воет Ветер, пролетая через придворные покои: Здесь, провозглашает он, обитал властелин, Который не слышал рыдания слабых.

Самая неоднозначная книга ал-Маари «Параграфы и периоды» сильно беспокоила его почитателей, которые боялись за жизнь поэта, поскольку эта книга являлась пародией на Коран. Однако поэт, который из любви к животным сделался вегетарианцем, умер естественной смертью в восемьдесят пять лет. Поскольку он был принципиальным противником размножения, то единственным наследством, оставленным им миру, стали его труды. Однако испытывал ли он отвращение к сексу? В его поэзии совершенно отсутствует тема плотской любви, что для того времени редкость.

Поэты Багдада, в особенности Абу Нуваз, славились своими эротическими стихами и внушали современникам истинное восхищение, декламируя свои стихи и при дворе, и в тавернах. Многие истории из «Тысячи и одной ночи» были написаны именно в этот период, кстати, в некоторых из них появляется в качестве персонажа Абу Нуваз.

Современница ал-Маари из Кордовы, Баллада бинтал-Мустакфи, написала целый цикл смелых стихотворных обращений к своему любовнику, которые вышила на рукавах своего платья, щеголяя в нем на публике:

Означает ли разлука то, что мы не сможем встретиться? Ах! Все любовники имеют такие же трудности. Для меня это — зима, время недоверия, Что только подогревает мое желание и страсть…

Литературный салон аль-Валлады стал одним из самых любимых мест встречи литераторов того времени: поэты и философы, мужчины и женщины приходили сюда, чтобы послушать эротические стихи и любовные оды, большинство которых так никогда и не были опубликованы. В этом салоне часто вели споры не только на литературные споры, в том числе о толковании сновидений.

Сны играли важную роль в доисламской арабской культуре, а их толкователи были очень уважаемыми, и их услуги высоко ценились. Впоследствии ислам не запретил этот обычай. В конце концов, первое откровение, которое было дано Мухаммеду, снизошло на него во сне «с прозрачным светом зари». Ибн-Сирин, первый и главный мусульманский толкователь сновидений, родился через несколько лет после смерти пророка. «Большой тасфир снов» Ибн-Сирина был опубликован через несколько лет после его смерти в 704 году; также в нем собраны короткие истории из жизни автора и рассказы о его деятельности. Эта книга не удостаивается Фрейдом упоминания в ссылках, что свидетельствует о том, что венский мастер, вероятно, не знал о ее существовании.

Толкование снов, которое предлагает Ибн-Сирин, поражает оригинальностью и предельной откровенностью. Читателю выпадает редкая возможность полюбоваться картиной социальной и сексуальной практики ислама I века. В толкованиях снов на удивление часто появляются такие понятия, как гомосексуализм, инцест, скотоложство, трансвестизм. У хорошего толкователя должно быть объяснение всему, всякий сон чем-то полезен, за исключением «мокрых» эротических снов, которые являются «делом Сатаны». Временами Ибн-Сирин слишком близко подходил к границам дозволенного моралью, как видно из следующей истории:

Один мужчина пришел к Ибн-Сирину и сказал: «Я видел странный сон, и мне стыдно его рассказывать». Ибн-Сирин попросил его записать свой сон. Человек написал следующее: «Я три месяца не был дома и во сне увидел, что вернулся домой. Я увидел, что моя жена спит, а два барана сцепились рогами над ее интимными местами, и один из них уже забодал своего противника до крови. После этого сна, вернувшись, я стал избегать жену и не знаю, что думать, несмотря на ту любовь, которую я к ней испытываю». Ибн-Сирин ответил: «Не избегай ее больше. Этот сон говорит о свободной и чистой женщине. Когда она узнала, что ты скоро вернешься, то хотела побрить свои интимные места и в спешке порезалась… ты должен пойти к жене и убедиться в этом». Мужчина возвращается к жене и пытается дотронуться до нее, но она резко отталкивает его со словами: «Не подходи ко мне, пока не расскажешь, почему ты избегаешь меня». Мужчина рассказал ей всю правду о своем сне и словах толкователя. «Он сказал правду», — заявила жена и положила руку мужа на вату поверх раны, нанесенной во время бритья.

Через семьсот лет после смерти Ибн-Сирина тунисский шейх ибн Мухаммед ан-Нафзави написал «Благоуханный сад», сборник эротических рассказов, стихов, медицинских советов и комментариев о значении снов. Духовные лица осудили эту книгу как «бессмысленное сочинение одержимого сексом маньяка», соответственно это произведение подрывает устои религии гораздо сильнее, чем это может показаться при первом его прочтении. А критика Эдварда Сайда в адрес тех, кто «неправильно» читает эту книгу — Сайд назвал это «соблазнительной деградацией знания», — полностью оправдана.

«Благоуханный сад» — многогранное произведение. Это, помимо всего прочего, еще и жалящая критика религиозного лицемерия, которая так же уместна сегодня, как и в XV веке, во время написания сборника. Например, в открывающем книгу коротком рассказе содержится оценка жуликоватого лжепророка Мусейлимы и сцена его совращения женщиной по имени Саджах из племени тамим, которая объявила себя пророчицей. Оба персонажа являются реальными историческими фигурами. Мусейлима, вождь влиятельного в Восточной Аравии племени ханифа, заявил, что Аллах говорит и его устами, и, вследствие этого, предложил Мухаммеду разделить власть на Аравийском полуострове. Мухаммед отверг это наглое предложение, а его последователи осудили Мусейлиму как лжепророка. Саджах, являвшаяся вождем племени тамим, находилась под влиянием христианских идей, которые в своих проповедях смешала с язычеством. Саджах и Мусейлима объединились, чтобы бороться с преемниками Мухаммеда. Оба они были побеждены. Мусейлиму убили в одном из сражений, а Саджах вернулась в свое племя и приняла ислам. Древние мусульманские историки, в том числе и обычно сдержанный ал-Табари, предпочли представлять их политический альянс как обычный сексуальный союз. По версии ан-Нафзави, эти двое встречаются, испытывают сексуальное влечение друг к другу, и Мусейлима, не в силах сдержаться, делает ей непристойное предложение:

Спальня готова, прошу тебя, пойдем туда, Ляг на спину, я тебе что-то покажу, Возьми это, наклонившись или сидя, опираясь на ладони и колени, Возьми две трети этого или все это целиком, как захочешь!

Книга была адресована некому визирю, но ее тон и стиль предполагают, что она была написана в основном для того, чтобы ее читали на площадях и городских рынках, а также брали с собой за границу читатели-путешественники. Даже у арабской аудитории, которая знала суть этой истории, от смелости третьей строки отвисла бы челюсть. Ведь Мусейлима предлагает Саджах заниматься любовью в таком положении, которое в точности соответствует положению при исламской молитве. Тот факт, что Мусейлима и Саджах были неверными, нисколько не уменьшал подрывной силы этих строчек.

Хотя «Благоуханный сад» был написан в XV веке, в нем недвусмысленно упоминается о женской сексуальности: лесбиянство считается приемлемым, а мужчинам дается совет не быть эгоистичными, стремясь к наслаждению. А вот при описании средств, усиливающих половое чувство, ан-Нафзави разочаровывает:

«Тщательно приготовь лущеный горох и лук вместе и посыпь растертым в порошок пеллетером (горьковато-сладкий корень, который растет в Магрибе) и имбирем. Съешь надлежащее количество этого, и ты обнаружишь, что сексуальное удовольствие становится удивительно интенсивным».

Это неправда.

 

7

Женщины против вечного мужского начала

Положение женщин в исламе было создано искусственно. Здесь Коран высказывается недвусмысленно. В главе под названием «Женщины» признается женская сексуальность, и именно по этой причине считается необходимым введение целого набора суровых социальных и политических ограничений, которые определяют поведение женщин в частной и общественной жизни. Хотя некоторые разделы этого текста можно трактовать довольно свободно, основополагающий стих не оставляет места никаким сомнениям:

«Мужья — попечители [своих] жен, поскольку Аллах дал одним людям преимущество перед другими и поскольку мужья расходуют [на содержание жен] средства из своего имущества. Добродетельные женщины преданы [своим мужьям] и хранят честь, которую Аллах велел беречь. А тех жен, в верности которых вы не уверены, [сначала] увещевайте, [потом] избегайте их на супружеском ложе и, [наконец], побивайте. Если же они повинуются вам, то не обижайте их. Воистину, Аллах возвышен, велик. (4.34)

Через несколько глав Аллах в своей безграничной щедрости признает исключительные потребности пророка в этой области жизни и мудро предоставляет ему карт-бланш:

«О Пророк! Воистину, Мы дозволили тебе [брать в] жены тех [женщин], которым ты уплатил их вознаграждение, твоих невольниц, дарованных тебе Аллахом, дочерей твоих дядей со стороны отца, дочерей твоих теток со стороны отца, дочерей твоих дядей со стороны матери, дочерей твоих теток со стороны матери, которые выселились [в Медину] вместе с тобой, а также верующую женщину, если она по доброй воле выходит за Пророка [и] если Пророк хочет жениться на ней. [Последнее] дозволено только тебе, но не другим верующим. Мы знаем, что Мы предписали им (т. е. остальным верующим) относительно их жен и невольниц, [исключение сделано для тебя], чтобы ты не чувствовал неудобства. А ведь Аллах прощающий, милосердный». (33.50)

Мухаммед сообщил об этом откровении своей жене Айше. Она была женщиной великого ума и всегда испытывала страстный интерес к политике и государственным делам. Она попросила мужа объяснить, почему Аллах считает, что все правоверные непременно мужского пола. Этот неожиданный вопрос вызвал немедленный сдвиг в «половых вопросах», все последующие откровения адресуются уже как мужчинам, так и женщинам. Айша, хорошо информированная о последнем «официальном заявлении с Небес», дает, как обнаруживается в одном из хадисов, саркастический ответ: «Воистину, ты, господин, торопишься получить свое удовольствие».

В другом хадисе, записанном Бохари (том IV, стр. 91), процитированы слова Мухаммеда, произнесенные после его очередного общения с Всевышним. Пророк «заметил, что ад населен в большинстве женщинами», и, в соответствии с другим хадисом, признался в том, что «если бы мне было дано право приказать кому-то подчиняться иному господину, кроме Аллаха, я бы, конечно, приказал женщинам подчиняться своим мужьям, поэтому велики права мужа над своей женой». Поскольку большинство этих традиций придуманы, то дело здесь не в том, говорил ли пророк в действительности эти слова или нет, а в том, что люди верят в то, что они были сказаны, и поэтому они являются частью исламской культуры.

Традиции, подобные этой, свидетельствуют о том, что ранний ислам, которым бесконечно восхищаются исламские фундаменталисты сегодня, оказался не в состоянии до конца покорить женщин. Этому процессу сопротивлялись все слои общества, как высшие, так и низшие. В решающих схватках, как интеллектуальных, так и военных, женщины играли важную роль. В 625 году во время сражения при Ухуде, в котором мусульмане потерпели сокрушительное поражение, жена влиятельного языческого вождя из Мекки, Хинд бинт-Утба, напутствовала своих воинов так:

Мы отвергаем этого распутника! От его Аллаха мы отрекаемся! Его религия нам отвратительна, и мы ее ненавидим!

Первый сподвижник пророка и будущий халиф Омар отвечал с разоблачительной находчивостью:

Да проклянет Аллах Хинд, Выделяющуюся среди Хиндов Своим большим похотником, И пусть он проклянет вместе с ней и ее мужа!

При жизни Мухаммеда и в течение многих десятилетий после его смерти женщины сражались бок о бок с мужчинами, несмотря на их предполагаемую неполноценность. Они также боролись за сохранение своей независимости. Сукайну, внучку четвертого халифа Али и вдохновительницу шиитского ислама, как-то попросили объяснить, почему она такая раскованная и веселая, в то время как ее сестра, напротив, суровая и серьезная. Говорят, она ответила в том смысле, что ее назвали в честь прабабушки, жившей в ту пору, когда ислама еще не было, а ее сестре досталось имя бабушки-мусульманки.

Ислам стремился подавить политическую и сексуальную анархию, которой отличалась джахилийя. Мухаммед обладал скорее политическим, чем религиозным гением. Религия, как позволяет предположить диалог пророка с Аишой, выполняла обычно инструментальную функцию. Прежде всего, Мухаммеду нужно было государство, чтобы продвигать свои убеждения. Отряды вооруженных мужчин и женщин были первым, самым примитивным обликом нового государства. Однако чтобы стать действенным, новый порядок должен был стать обрядовым. Перед лицом соперничающих монотеистических религий и язычества разум должно было изгнать. Верующие никогда не признавали и не признают это, но факт остается фактом: при создании любой новой системы кодекс норм поведения гораздо более важен, чем собственно вера. Последняя необходима, чтобы регламентировать поведение, но как только эта цель достигнута, новая общность становится достаточно единой и сильной для того, чтобы сопротивляться всем соблазнам. В мире, где не было наций и национальностей, исламский мир приблизился к тому, чтобы заменить современное понятие «национальности» и стать основой формирования универсальной общности. Если некоторые разделы Корана читаются как документы, целью которых является отмежевание ислама от иудаизма и христианства, то другие его разделы состоят из детальных предписаний поведения в социальной, экономической и сексуальной сферах жизни, что было крайне важно для нового государства.

За те века, на протяжении которых ислам распространялся по свету и создавал империи или сообщества, протянувшиеся от берегов Атлантики до Китая, его институты и обычаи вплетались в ту бесшовную ткань, которой становилась мусульманская общность. Расхождение во взглядах не было чем-то необычным, однако после первого тысячелетия оно редко преступало границы существующего политико-религиозного космоса. По мнению представителей этой исламской общности, никогда еще не существовало мира лучше.

Крах Османской империи вдребезги разбил это самодовольство, а из черепков так и не вылилась новая форма. Перед лицом современности, которую в исламский мир слишком часто приносили штык и ружье Гатлинга, традиционалисты легко уживались с колониальными властями, сотрудничая с ними. В отличие от Наполеона в Египте, в XIX–XX веках колонизаторы не были заинтересованы в распространении на покоренных территориях ценностей эпохи Просвещения.

Работы Руссо, Монтескье, Пейна, Фурье, Фейербаха или Маркса не входили в учебные планы для неселения колоний. Доступ к ним был разрешен немногим, тем, кто мог себе позволить европейское образование, но таких было мало. Обе стороны устраивало сохранение «культурной» непрерывности ислама. Жесткие статуты, стоявшие на страже неравенства женщин, ревностно оберегались; на женскую половину не было доступа ни колониализму, ни новому капитализму. Семья стала неприкасаемой — надежнейшим убежищем мусульманской общности, что с опасной чувствительностью описал в своих романах Наджиб Махфуз. Сохранение этого аспекта мусульманской общности стало боевым лозунгом фундаменталистов перед лицом империализма. И Сайид Кутб, и Рухолла Хомейни заклеймили те свободы, которыми пользуются западные женщины, как ложные. Лучше быть женщиной, защищенной исламским государством, чем случайным сексуальным объектом, который видится как таковой каждым прохожим.

Во всем этом отражался страх мужчин перед женщинами, беспокойство вследствие того, что сила женского желания виделась ими как неукротимая и опасная; ее нужно было подавлять строгим кодексом поведения, нарушение которого вело к жестоким наказаниям. Это был ярко выраженный страх раннего ислама, что подтверждается высказыванием, которое приписывают халифу Али: «Всемогущий Аллах создал сексуальное желание в десяти частях, затем он дал девять частей женщине и одну мужчине». Эта идея о гиперсексуальности женщин находилась в остром противоречии с христианским благочестием, с его проповедью сексуального воздержания и необходимости законного брака, которую павликанская традиция приняла нехотя, как необходимое условие воспроизводства. Корни такого отношения к женщине уходят в языческое арабское общество, где женщины в торговле, племенной политике и сексуальной жизни играли центральную роль.

Полиандрия, как я упоминал выше, отнюдь не была чем-то необычным. Ислам одновременно стал духовным наследником этой традиции и вывернул ее наизнанку. Существует объяснение этого противоречия. С одной стороны, ислам сексуально озабочен почти так же, как германский рейх. Жизнь купается в сексуальности. Сексуальное есть ритуальное. Здоровая половая жизнь как мужчинам, так и женщинам необходима для реализации общественной гармонии. Мухаммед подчеркивает, как важно вести любовные игры и «пробовать мед друг друга». Однако только мужчины посредством новых законов будут определять и контролировать социальное и юридическое пространство, в котором дозволяется соединение двух особей в половом акте. Неупорядоченность в сексуальных удовольствиях больше не дозволялось. Женщина могла проявлять самую смелую инициативу в постели, но не в общественной жизни. По контрасту с аскетичным патриархатом, характерным для христианства, это был патриархат, который погряз в гедонизме. В «Тысяче и одной ночи» окончание истории всегда тщательно продумано с тем, чтобы удовлетворить самого ортодоксального верующего, однако в большинстве историй и Эрос, и Аллах наравне почитаются Шахерезадой, воспевающей оргазм влюбленных:

Слава Аллаху, который не создал Более обворожительного зрелища, чем два счастливых любовника. Упившись сладострастными восторгами, Они лежат на кушетке. Они сплели свои руки, Они сжали свои ладони, Их сердца бьются в унисон [29] .

Исламский рай является волшебной кульминацией плотского удовольствия, однако уклон в патриархат сохранялся даже после смерти. Небеса в данном случае есть более четкое отражение той жизни, которую ведут на земле богачи. Почтенные старцы вознаграждаются следующим образом: их бороды исчезают, их обеспечивают гардеробом из семидесяти костюмов, каждый из которых меняет цвет семьдесят раз в час. С каждым прошедшим днем старцы делаются все прекраснее, пока само понятие возраста не исчезает. Каждому разрешено иметь семьдесят гурий в дополнение к тем, которых избранный имел на земле. Но как же такой блестящий мужчина собирается выдержать те требующие значительного напряжения удовольствия, которые теперь может себе позволить? Терпение, читатель! Аллах подумал обо всем. Он постановил, что любовь на небесах будет такая же, как на земле, но с одним небольшим отличием: небеса — это место бесконечного оргазма. Каждый пароксизм страсти продлевается, и его минимальная продолжительность составляет двадцать четыре часа. А как насчет старух? Распространяются ли на них те же привилегии? Боже упаси! Выкиньте это из головы.

С распространением мусульманских завоеваний патриархальный кодекс становился все более и более строгим. Новая общность должна быть надежно защищена от более старых и чуждых традиций. Экономические права женщин лишились смысла, поскольку у женщин не было возможности реализовать их в общественной жизни.

Женщины ограждались от присутствия всех мужчин, за исключением мужей или близких родственников. Было запрещено (харам — буквально «запрет») входить в те помещения, в которых исламские женщины одинаково заперты как в домах, так и во дворцах. Впоследствии даже в лачугах городских бедняков появились занавеси из ткани, которые не позволяли посетителям мужского пола видеть женщин, живущих в этом доме. По причинам материального характера большинству сельского населения удалось избежать такой искусственной сегрегации. На самом деле именно рождение фундаментализма в конце XX века привело к сегрегации сельского населения в исламском мире, самым известным примером этого мог бы стать Афганистан.

Как относились к этим ограничениям сами женщины? В сфере частной жизни они полностью ниспровергли их. Свидетельством этого являются многочисленные рассказы, а также литература, возникшая в культурах различных исламских стран. Мусульманские женщины в больших городах изобретали изощренные методы нарушения границ своего пространственного и социального заточения. В Сенегале они всегда неохотно носили чадру, в Бенгалии — покрывали головы, но не животы, а на Яве выставляли напоказ и то, и другое. Повсюду они вели тайную жизнь, обычно остававшуюся неизвестной их мужьям и родственникам мужского пола. И далеко не всегда оказывались невиновными, когда дело доходило до разоблачения запрещенных поступков.

Осуждение исламом гомосексуализма почти патологическое. Гомосексуализм неестествен, поскольку нарушает антитетическую гармонию, которой отличается гетеросексуальность. Женоподобные мужчины и похожие на мальчиков женщины осуждаются исламом, поскольку нарушают законы Бога. По крайней мере, в этом отношении три монотеистические религии находятся в согласии друг с другом. Как следует из хадисов, гнев Аллаха вызывают четыре случая отклонения от сексуальной нормы: «Те мужчины, которые одеваются как женщины, те женщины, которые одеваются как мужчины, те, кто спит с животными, и те мужчины, которые спят с мужчинами». Гомосексуалистов-мужчин, как правило, подвергали жесточайшему наказанию: пытке и смертной казни. Напротив, к лесбиянству, некрофилии, мастурбациям и скотоложству относились снисходительно, наказывая строгим выговором с предупреждением.

Принимая во внимание исламский взгляд на мужеложство, как наинизшее из низкого, мать всех извращений, отца всех пороков, деяние, наказуемое смертью (что активно проводил в жизнь Хомейни в Иране после Исламской революции), можно было бы заключить, что эта особенная форма секса станет в исламской культуре маргинальной. На деле же гомосексуализм был и остается обычной практикой как среди мужчин, так и среди женщин в мусульманском мире, где этому сильно способствуют сегрегация и запрет на свободное общение между мужчинами и женщинами. Несмотря на то что в разных странах эти ограничения варьируются, сегрегация в области секса стала частью повседневной жизни. Теоретическое поощрение радостей гетеросексуализма и одновременное наложение жестких запретов на его практику толкает людей, которые в других условиях вряд ли решились бы на гомосексуальные контакты, на занятия этим видом секса. В результате официальные и духовные власти в исламских государствах погрязли в репрессиях и лицемерии.

Первым мусульманским философом, серьезно задумавшимся над дефектами ислама в отношении женщин, стал Ибн-Рушд из Кордовы, о котором уже шла речь раньше. Часто осуждаемый как зиндик (еретик), Ибн-Рушд живо интересовался «женским вопросом» в исламском мире. Его мировоззрение и жизненная философия стали предтечей так называемого «открытого мышления» в Европе; оно не пришло из Европы, а, наоборот, в свое время уйдет в ту Европу, которую создаст Ренессанс. Ибн-Рушд утверждал, что пять веков социальной и сексуальной сегрегации низвели женщин до положения овощей:

«В этих [наших] государствах о способностях женщин не знают, потому что женщин используют исключительно для размножения. Они тем самым поставлены на службу своим мужьям, их функции низведены до воспроизводства, грудного вскармливания и воспитания детей. Все это не дает им заниматься другими делами. Из-за такого положения женщин их считают негодными для большинства обычных дел, выполняемых мужчинами; женщины часто имеют тенденцию напоминать растения. Одна из причин бедности этих государств состоит в том, что ими управляют мужчины [31] .

Прошло шесть веков, прежде чем этот вопрос был поднят вновь. Новым борцом за права женщин стал молодой египтянин Рифаа ат-Тахтави (1801–1873). Он вырос в Египте в правление Мухаммеда Али, наместника султана Османской империи, который добился независимости и хотел модернизировать страну. В состав миссии, которую Мухаммед Али послал учиться во Францию, входил и ат-Тахтави. Здесь он изучал французский язык, труды философов эпохи Просвещения и был крайне впечатлен той степенью свободы, которой пользовались французские женщины. По возвращении он опубликовал две книги об условиях жизни египетских женщин. Как и Ибн-Рушд, он требовал, чтобы мусульманским женщинам было предоставлено равенство с мужчинами в социальной, экономической и политической сферах. Он объявил гарем тюрьмой, которую нужно разрушить, и заявил, что нужно запретить детские браки и дать женщинам возможность получать образование.

Более полувека спустя эстафету ат-Тахтави подхватил египетский судья Кассим Амин, книги которого «Освобождение женщин» (1899) и «Новая женщина» (1901) стали основополагающими текстами арабского феминизма. До победы национализма оставалось несколько десятилетий, еще была возможность последовать примеру Европы и пойти путем прогресса, не компрометируя ислам.

Двадцатый век ознаменовался зарождением и развитием движений за права женщин в арабском мире, а также в Юго-Восточной Азии. Они двигались в одном направлении с развивающимся антиколониальным движением, а позднее как с националистической, так и социалистической разновидностью антиимпериализма. В отношении «женского вопроса» эти движения развивались нестабильно. В начальной фазе развития они требовали для женщин равных политических прав, но не бросали вызов сводам религиозных законов, регулирующих семейную жизнь.

Впоследствии, в постколониальной фазе движения, в большинстве исламских стран женщинам было даровано социальное равноправие, однако исламскому закону — шариату — нигде, за исключением кемалистской Турции и Туниса, вызов брошен не был. Женщины потребовали права учиться, работать и голосовать. В Египте, Ираке и Сирии возможность учиться и работать была им дарована, но поскольку это были однопартийные государства, в голосовании, как женщин, так и мужчин, смысла никакого не было. Несмотря на то что женщины бок о бок с мужчинами боролись за свободу, как только была завоевана независимость, их требования реформировать гражданские кодексы, регулирующие семейные отношения, были полностью проигнорированы. Сохранение этих реакционных мер стало в постколониальный период краеугольным камнем в исламских обществах. Пакистан и Бангладеш даже выбирали на должность премьер-министра женщин, но и они должны были подчиняться законам, по которым женщины являются гражданами второго сорта.

К концу XX века, с угасанием в исламском мире импульсов светских, модернистских и социалистических движений в глобальном масштабе, мир захлестнула волна религиозного фундаментализма. Некоторые завоеванные женщинами права оказались под угрозой в США, Польше, России и бывшей Восточной Германии. Победа религиозной партии в Иране, поражение левых в Афганистане, сохранение ваххабитского режима в Саудовской Аравии, возвышение фундаменталистских политических группировок в Египет и Алжире, постмодернистская защита релятивизма, все это, кажется, снова привело к краху надежд женщин. В век глобализации единственным, что еще защищают, осталась только первичная общность. Но какая именно общность защищается и чьи интересы соблюдаются при этом?

Многие лидеры феминистского движения в мусульманском мире, которые когда-то храбро противостояли и муллам, и военной диктатуре, склонились перед лицом фундаментализма. Нам иногда говорят, что браки по договоренности между родителями и чадра для женщин намного лучше западных браков и постоянного адюльтера, как будто все браки в мусульманском мире заключаются по договоренности между родственниками будущих супругов, а адюльтера там и вовсе нет. Если правители Османской империи принадлежали к одной религиозной и культурной общности с большинством арабов, то почему же арабы объединились с язычниками против османов?

Думаю, что история еще сможет нас удивить. В Иране и Саудовской Аравии, где господствует жесткая религиозная диктатура, вполне может подняться новая волна протеста, поскольку самым лучшим учителем по-прежнему является опыт.

 

Часть II

Столетие рабства

 

8

Памятная весна

Апрель 1969 года. Лахор. Прекрасный весенний день, и не только потому, что зацвела джакаранда. Военная диктатура, которую поддерживал Вашингтон, свергнута студентами и рабочими в результате борьбы, которая продолжалась пять месяцев.

Народ добился этого сам, без помощи какой-либо иностранной державы. И Вашингтон, и Пекин старались сохранить у власти в Пакистане полевого командира Айюб-хана, но им это не удалось. Требования студентов и рабочих установить демократию и социализм завоевали поддержку миллионов. Религиозные фундаменталисты были полностью разгромлены.

После выступлений на митингах в разных концах страны я вернулся в Лахор, чтобы прочитать на «Национальном форуме мыслителей» лекцию о советском вторжении в Чехословакию, выступить против танков, которые раздавили «социализм с человеческим лицом», потому что он обещал демократию. Зал заполняли в основном студенты, хотя были там и про-московски настроенные коммунисты, и весьма энергичные, несмотря на старость, сторонники председателя Мао. В то время я активно работал в троцкистском Четвертом интернационале, программа которого в Юго-Восточной Азии была не особенно популярной. Были предприняты попытки настроить этот митинг на определенный тон. Маоисты наняли некоего рифмоплета, который должен был сочинить несколько строчек, прославляющих убийство Троцкого. Я проигнорировал эту провокацию, хотя аудитория была ошеломлена.

Моя критика советского вторжения в Чехословакию была воспринята хорошо. Я противопоставил чешских студентов китайским студентам — красной гвардии (хунвэйбинам) — времен «культурной революции».

Многие присутствующие на митинге студенты испытывали чувство солидарности со своими товарищами в Праге. Промосковски настроенная часть аудитории задумалась, задала несколько вопросов, но в основном хранила молчание. Маоисты как сумасшедшие ринулись в полемику. Они осудили мой анализ ситуации и заклеймили меня как агента западного империализма за предположение, что близится кончина бюрократического социализма, что военное вторжение в Прагу, возможно, стало одним из последних гвоздей, вбитых в его гроб, и что социализм можно укрепить только усилением демократии. Маоисты клеймили позором советских «социал-империалистов», однако утверждали, что популярный чешский коммунистический лидер Александр Дубчек также является ревизионистом и «мостит дорогу капитализму». Последовала безобразная драка за микрофон, в конце которой слово взял какой-то белобородый ветеран.

«Посмотрите на себя, — выговаривал он митингу, — наши дети одержали для нас огромную победу. Они свергли диктатора, а мы все что делаем? Деремся друг с другом». А затем более тихим тоном: «Послушайте, левые силы в Пакистане и так достаточно разобщены». Он повернулся к стойким приверженцам политики Москвы: «Вот здесь наши сунниты». Затем он сурово взглянул на маоистов: «Вот здесь наши шииты». Потом посмотрел в мою сторону и улыбнулся: «А вот этот юный смутьян хочет, чтобы мы бросились в объятия ваххабизма… Дорогой друг, пожалуйста, сжалься над нами».

Митинг разразился хохотом, поскольку подходу старика к делу трудно было не симпатизировать. В то время я имел о ваххабизме самое смутное представление, если не считать имени его основателя. Мне было известно, что это — крайне правое религиозное течение, государственная религия Саудовского королевства, при том, что саудовцы были патронами местной маленькой, но хорошо финансируемой фундаменталистской организации «Джамаат-э-Ислами». Вот этим и ограничивались мои познания. Впоследствии я узнал, что ваххабиты признают авторитет пророка Мухаммеда, но в принципе не одобряют чрезмерное поклонение кому бы то ни было. Они враждебно относятся к почитанию святых и священных реликвий, однако признают авторитет первых четырех халифов-праведников. После этого, по их мнению, ислам начал вырождаться.

 

9

Корни ваххабизма

С XVI века Аравийский полуостров и земли Плодородного полумесяца находились под властью Османской империи. Каир, Багдад, Иерусалим и Дамаск стали османо-арабскими городами под управлением назначенных Стамбулом наместников-бюрократов. Несмотря на то что Мекка и Медина находились под прямым протекторатом халифа, примитивная племенная структура Аравийского полуострова и его географическая изоляция, ибо наземные торговые пути давно исчезли и их сменили морские коммуникации, уменьшили его экономическую и стратегическую привлекательность. Аравией пренебрегали и никогда полностью не включали в Османскую империю. С одной стороны, племена негодовали, с другой стороны, ловко использовали этот недостаток имперского контроля.

Они все еще зависели от торговли, но теперь она в основном удовлетворяла только местные нужды. Старые караванные пути все еще использовались, но, как правило, паломниками по дороге в Святые места. Необходимость кормить этих паломников и обеспечивать их жильем помогала поддерживать местную экономику, но не укрепляла ее. Некоторые племена организовали своеобразный рэкет, быстро росло межплеменное соперничество, поскольку количество денег было ограничено.

Именно в таких условиях зарождение новой секты возвестило о переменах в регионе. Вдохновителем нового движения стал Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб (1703–1792), сын местного теолога, родившийся в маленьком и относительно процветающем городе-оазисе аль-Уйайна. Отец Мухаммеда, Абдул Ваххаб, защищал крайне ортодоксальную интерпретацию мусульманских законов VIII века. Устав ухаживать за финиковыми пальмами и пасти скот, его юный сын начал проповедовать, призывая вернуться к «чистой вере» старых времен. Он выступал против поклонения пророку Мухаммеду, осуждал тех мусульман, которые молились в гробницах праведников (четырех первых халифов), критиковал обычай возведения надгробий, подчеркивал «единство Бога» и осуждал всех не суннитов и даже некоторых суннитов (в том числе халифа в Стамбуле) как еретиков и лицемеров. Все это обеспечило политико-религиозное оправдание джихада, к которому призывала секта, против других мусульман, особенно «еретиков-шиитов» вместе с неправедной Османской империей.

Эти взгляды не были особенно оригинальны. Жесткое пуританство в исламе всегда имело своих защитников. Сами по себе взгляды аль-Ваххаба не могли бы причинить вреда. Именно его социальная программа — наказание поркой, забивание камнями до смерти за адюльтер, отрубание конечностей ворам и публичная казнь преступников — создала к 1740 году серьезные проблемы. Религиозные лидеры в регионе резко возражали, когда он начал на деле следовать тем предписаниям, которые проповедовал. Эмир Уйайны, которому эти глупости надоели и который опасался народного восстания, попросил проповедника покинуть город.

Следующие четыре года аль-Ваххаб путешествовал по региону, посетил Басру и Дамаск, чтобы собственными глазами увидеть тот «разброд и шатание», которые внесло в чистый ислам «османство». Он не был разочарован. Повсюду, где он побывал, он заметил отступления от истинной веры. Аль-Ваххаб встретил священнослужителей с такими же умонастроениями, они поощряли его веру и поддерживали убеждения. Теперь аль-Ваххаб еще более решительно вознамерился вернуть исламу первоначальную чистоту. Это постоянное возвращение назад к «чистоте», или «золотому веку», было абсолютной фантазией, но служило распространению идей секты. Невозможно создать движение обновления без очищения той веры, на которой оно зиждется.

«У фанатиков свои мечты, — писал Джон Ките, — с помощью которых они ткут рай для секты». Английский поэт-романтик имел в виду религиозные пуританские секты, которые возникали до, во время и после Английской революции XVII века. Однако эти слова можно отнести также и к проповеднику обновления ислама в пустыне. В 1744 году аль-Ваххаб прибыл в Дирайю, еще один город-государство в оазисе в провинции Неджд. Почва там была плодородна, но люди бедны. Этот город славился своими фруктовыми садами и финиковыми плантациями, а также пользовался дурной славой из-за своего эмира с грандиозными военными амбициями, Мухаммеда ибн-Сауда, которому очень понравилась мысль заполучить проповедника, изгнанного правителем-соперником. Эмир тотчас же понял, что учение аль-Ваххаба подкрепит его территориальные претензии. Воистину эти два человека были созданы друг для друга.

Аль-Ваххаб нашел теоретическое оправдание целям, которые хотел осуществить ибн-Сауд. Последний хотел оправдать перманентный джихад, который, прежде всего, позволит ему грабить другие мусульманские города и селения; он не хотел подчиняться халифу, желая держать свой народ в узде строгой дисциплины и в конечном итоге стать единоличным правителем, объединив под своей властью племена полуострова. После долгих споров эмир и проповедник пришли к особому соглашению — митак, — которое на вечные времена прославят их последователи. Два пункта, вставленные в соглашение ибн-Саудом, указывали, что именно у него было на уме. Духовное учение аль-Ваххаба должно было служить удовлетворению политических амбиций, но не наоборот.

Ибн-Сауд быстро сообразил, как заразительно обаяние проповедника. Решив монополизировать как этого человека, так и его учение, эмир потребовал безоговорочного обещания; ни при каких обстоятельствах, никогда не должен аль-Ваххаб присягать на верность и предлагать свои услуги какому-либо другому эмиру в этом регионе. Каким бы невероятным бы это ни было для религиозного человека, страстно защищающего идею универсальности ислама, коим и являлся аль-Ваххаб, он согласился на такое ограничение. Второе требование эмира было невероятно циничным. Как бы отрицательно проповедник к этому ни относился, он не должен мешать правителю собирать дань со своих подданных. В этом пункте Мухаммед аль-Ваххаб также согласился с требованием своего правителя, заверив его, что все равно скоро отпадет необходимость собирать дань, ибо «Аллах обещает более существенные выгоды в форме гханима (трофеи от битв или поединков), взятого в битвах с неверными».

Это соглашение было скреплено браком. Дочь аль-Ваххаба стала одной из жен ибн-Сауда. Так была заложена основа того политического и конфессионального союза, которая будет в дальнейшем формировать политику на всем Аравийском полуострове. Эта комбинация религиозного фанатизма, милитаристской безжалостности, политической подлости и циничного использования женщин для заключения брачных альянсов, подкрепляющих политические соглашения, стала основой правления той династии, которая господствует сегодня в Саудовской Аравии.

К 1792 году военные силы Саудовской Аравии подавили сопротивление соседних правителей и покорили города Эр-Рияд, Эль-Хардж и Эль-Касим. Новая власть начала свое победоносное шествие по всем направлениям. Соперничающим племенам не удалось объединиться и оказать ваххабитам сопротивление, что позволило преемникам ибн-Сауда угрожать священным для мусульман городам.

В 1801 году они совершили налет на Кербелу, самый священный для шиитов город, были убиты пять тысяч его жителей, ограблены жилые дома и святыни, после чего грабители с триумфом вернулись домой. В 1802 году они оккупировали Эт-Таиф и вырезали его население. В следующем году они взяли Мекку и велели шарифу Мекки отдать приказ разрушить увенчанные куполами гробницы пророка и четырех первых халифов. Он так и сделал, гробницы были восстановлены только после того, как Османская империя разгромила армию ваххабитов. Ваххабитская доктрина отвергала возведение гробниц.

Как долго терпел Стамбул ваххабитский мятеж? Крупнейшая военная база султана располагалась в Египте, однако его власть здесь всегда была нестабильной. Крупная аристократия Нижнего Египта постоянно бросала султану вызов, поэтому ему постоянно нужно было пребывать в напряжении. Однако султан не обращал внимания на все эти угрозы, пока налоги регулярно поступали в казну империи. Его активность сдерживали также новые процессы, начавшиеся в Западной Европе — в эпоху расцвета капитализма начался век современного империализма. Новые завоеватели начали делить мир.

Одно из самых замечательных в истории купеческого капитализма предприятие начало свою экспансию на Востоке. В 1600 году была основана Ост-Индская компания. Чуть более чем через сто лет после этого путешественник с Иберийского полуострова, дон Мануэль Гонсалес, оставил нам описание первой штаб-квартиры глобализации:

«На южной стороне Лиденхолл-стрит, немного к востоку от Лиденхолла, стоит великолепное здание Ост-Индской компании, недавно построенное, с выходящим на улицу каменным фасадом. Однако этот фасад, будучи узким, не дает никакого представления о той пышности, которая царит внутри здания, занимающего огромный земельный участок. Планировка контор и складов превосходно продумана, и вряд ли в Сити найдется что-либо подобное вестибюлю и залу заседаний Ост-Индской компании».

Колоссальная валовая прибыль на товары Ост-Индской компании заставила Адама Смита написать в «Богатстве народов» колкий пассаж о том, что монополию этой компании оплачивают те люди, которые покупают ее товары. Однако они платят также «за те экстраординарные потери, причиной которых служат мошенничество и злоупотребления, неотделимые от управления делами этой крупной компании».

Когда английское и голландское государства наделили свои торговые компании почти суверенной властью (в том числе и правом иметь собственные вооруженные силы), «мошенничество и злоупотребления» распространились в Индии, где никакие азиатские торговцы, в том числе и купцы Османской империи, никогда не имели таких привилегий. После того как купцы под охраной вооруженных отрядов разведали удобные торговые пути на новых территориях, Ост-Индская компания, штаб-квартира которой была расположена в Калькутте, продвинулась вглубь Индии. После сражения у Плассей в 1757 году, в котором победили британцы, Ост-Индская компания захватила всю Бенгалию. В течение нескольких лет на полном пансионе компании в форте Дели жил император из династии Моголов, а компания быстро расширяла свое мощное влияние на запад от Бенгалии. Голландцы к тому времени уже оккупировали часть Цейлона (название государства и острова Шри-Ланка до 1972 года. — Прим. ред.) и многие острова Индонезийского (ныне Малайского. — Прим. ред.) архипелага.

В 1798 году Наполеон задумал завоевать Египет, что было первым шагом к противодействию британской экспансии в Индии. Укрепившись на захваченных территориях, французы планировали двинуться на восток и установить связи с мусульманскими правителями Майсура, противниками Британии. Но это у них не получилось. После безрезультатной военной кампании в Сирии Наполеон вернулся во Францию, оставив на Востоке двух своих генералов. Один из них погиб в следующем году, тогда как его коллега перешел в ислам и стал Абдаллахом (буквально «раб Аллаха») Мену. В 1801 году в результате британской интервенции в Египте была восстановлена власть Османской империи, а после трехлетней оккупации Египта британскими войсками французы были окончательно вытеснены оттуда. Новые европейские империи находились еще в младенческом состоянии, однако самые дальновидные функционеры Османской империи уже могли мысленно представить себе крах всего исламского мира.

Одним из них был Мухаммед Али, молодой офицер в армии Османской империи, албанец по происхождению, женившийся на македонке. Мухаммед Али прибыл в Египет в 1801 году в качестве командира албанского подразделения армии Османской империи, готовый сражаться с французами. Он слышал о том, что в Каире французы перехитрили местную элиту, возведя местных священнослужителей в статус народных представителей, принимали их советы и пожелания, в общем, вели себя более благожелательно по отношению к местным жителям, нежели администрация империи. Что еще важнее, эмиссары Французской революции вонзили кинжал в самое сердце ненавидимой народом налоговой системы, которая разоряла деревню.

Сборщики налогов Османской империи были самыми непопулярными из государственных бюрократов. Назначенные собирать налоги с крестьян, которые работали на земле, они вели себя как настоящие деспоты, обращаясь с крестьянами, словно с крепостными, в то время как сами жили в роскоши. Эта система государственного контроля гарантировала регулярное поступление налогов в казну империи, остальное не имело значения. Вскоре Наполеон издал закон от 16 сентября 1798 года, согласно которому была установлена цена на землю, крестьянам дано право владеть землей, на которой они работают, и передавать ее по наследству, и введены регистры землевладения. Структуры Османской империи и империи Великих Моголов вполне сравнимы между собой, однако контраст земельной политики, которую британцы вели в Бенгалии, а французы — в Египте, очевиден. Если Париж покровительствовал крестьянину, то Лондон создавал лендлорда.

Мухаммед Али понял, что вытеснение французов стало возможно только благодаря альянсу с британцами, поэтому он начал строить планы заговора с целью переворота. Он установил тесные связи с двумя очень уважаемыми священниками, которые раньше сотрудничали с французами, и дожидался своего часа. После нескольких лет искусной политики в 1804 году ему удалось захватить власть. Султан неохотно назначил его египетским вали. Не порывая официальной связи с верховной властью в Стамбуле, Мухаммед Али де факто стал суверенным правителем Египта. Когда требовалось, он защищал интересы Османской империи, обуздывая племена Хиджаза, совершавшие опустошительные набеги на границы империи. В благодарность за это Стамбул, хоть и скрепя сердце, не предъявлял ему лишних претензий.

Именно воины Мухаммеда Али разгромили в 1811 году ваххабитов, отвоевали Мекку и Медину и изгнали ваххабитов из Хиджаза. В 1818 году сын Мухаммеда Али Ибрагим-паша разгромил саудовско-ваххабитские войска в Неджде и разрушил их столицу Дирайю. Был восстановлен контроль Османской империи над этой территорией, и, несмотря на то что ваххабиты захватили Неджд, чтобы начать джихад против «лицемерных» мусульман халифата, им пришлось искать союза с мощной Британской империей. Прошло сто лет, прежде чем ваххабизм вновь утвердил себя как доминирующую силу в регионе. Еще одна, даже более мощная империя позднее вверила им весь полуостров. Ваххабизм в чистейшей своей форме, лишенный конфессиональной ригидности и политического оппортунизма, стал выгодным инструментом в руках неверных.

 

10

Царство коррупции

Европейский империализм с нетерпением ждал ослабления Османской империи. Британия, Германия и Россия готовы были свернуть друг другу шею в схватке за эту богатую добычу. В 1830 году Франция отобрала у османов Алжир, Греция воспользовалась разложением империи, чтобы добиться независимости, а желания России были сосредоточены на Балканах. Британия доминировала в Египте и активно искала других союзников на Аравийском полуострове. В Западной Европе зашатался непрочный мир, который существовал после окончания Наполеоновских войн. Причиной тому было соперничество внутри империалистического лагеря. Поводом к войне послужило политическое убийство в Сараево, за которым стояли разногласия Австрии и России по поводу Балкан. Германия поддержала своих австрийских родственников. Британия и Франция встали на сторону России.

Султан Османской империи мог бы сохранить нейтралитет, однако решился вступить в австро-германский альянс. В ретроспективе такой выбор кажется глупым, однако в то время он расценивался султаном как ловкий ход с целью вернуть себе высокое положение на международной арене. Ни одна империя не считает, что ее ослабление окончательно. Ни султан, ни Гогенцоллеры не считали США серьезной силой. Никто не мог предвидеть внезапного крушения императорской власти в России и последующей победы Ленина и большевиков. Последнее событие сыграло важную роль в решении Соединенных Штатов вступить в Первую мировую войну. Поскольку в лице Германии США видели единственную силу в Европе, которая представляла угрозу для их интересов, поэтому американское правительство поддержало Великобританию и Францию, хотя и не сразу.

Поражение в конфликте 1914–1918 годов окончательно решило судьбу Австро-Венгрии и халифата в Стамбуле. В течение столетий они часто соперничали, а объединившись в борьбе против нового врага, вместе пошли ко дну. Судьба их доминионов была определена конференцией стран-победительниц в Версале в 1919 году, когда либеральный империалист, президент США Вудро Вильсон, пообещал каждой нации право самоопределения. Это обещание, вкупе с призывами социалистов и коммунистов к восстанию в колониях, имело эффект стремительного вхождения порабощенных наций в мировую историю.

Никому неизвестный индокитаец Хо Ши Мин на встрече в Версале ухитрился выпросить независимость для своей страны, однако Британия наложила вето на участие в Версальской конференции делегатов, представляющих египетское правительство. Это привело к народному восстанию в Египте, которое было подавлено. Лидер восставших Саад Заглул-паша (1850–1927) создал «Вафд» — первую в арабском мире националистическую партию.

Собравшиеся в Версале согласились с тем, что бывшим арабским государствам, входившим в состав Османской империи, нужно предоставить формальную независимость, но под опекой, или т. н. мандатом, империалистических государств. Это положение мало отличается от сегодняшнего положения Боснии, Косово или Афганистана. Эмиссары Лиги Наций присутствовали в этих странах, чтобы убедиться в том, что победители не ограбят друг друга, деля награбленное. Крах Германии, Австрии и России не коснулся двух оставшихся империалистических государств Европы. Они согласились на сделку, сделав предметом торга «национальные» границы. Британия получила мандат на управление Ираком и Палестиной и надзор за Египтом, в то время как Франции достался утешительный приз в виде Сирии и Ливана. Таким образом, Британия получила большой ломоть Машрика (арабского Востока. — Прим. ред.), тогда как Франция сохранила Магриб, к которому была добавлена Сирия.

Крах халифата и империи привел прямо к взрыву национализма. В Ираке и Сирии начались восстания, которые были подавлены империалистическими силами, но неутоленный гнев подспудно тлел во всем арабском мире. Народы в этих арабских государствах воочию убеждались в том, что по сравнению со статусом таких новых стран, как Югославия, Болгария, Румыния и Чехословакия, дарованная им независимость является поддельной. А кроме того, произошла революция в России, перевернувшая весь мир вверх тормашками, провозгласившая Коммунистический интернационал, целью которого являлась мировая революция. Радикальные антиимпериалистические призывы, адресованные «крестьянам Месопотамии, Сирии, Аравии и Персии», достигли ушей интеллектуалов в Каире, Багдаде, Дамаске, Кабуле, Дели и Джакарте. Донельзя самоуверенные Великобритания и Франция вели себя так, как если бы Европа осталась прежней. Они недооценили и стремительное усиление Соединенных Штатов, и революцию в России.

Уже в 1917 году Бальфурская декларация провозгласила необходимость создания в Палестине, подмандатной территории Британской империи, «еврейского национального дома», обязав новое государство не наносить ущерба правам других обитателей региона. Великобритания воспользовалась Бальфурской декларацией для того, чтобы начать аннексию Палестины. Из Восточной Палестины было выкроено маленькое государство Трансиордания (до 1946 года название государства Иордания. — Прим. ред.), которому была дана номинальная независимость. Остальная часть Палестины осталась под прямой властью британцев, которые намеревались основать «еврейское национальное государство». Сионистские организации в Европе одержали громадную победу. Вскоре после этого в Палестину потекла еврейская иммиграция.

Британские и французские структуры в полуколониях имели свои отличия. Империализм Французской республики не пожелал мириться с присутствием в Сирии эмира Фейсала, его попросили покинуть Дамаск. После чего британцы немедленно сделали его королем Ирака. Брат Фейсала, Абдулла, получил трон Трансиордании. Оба они являлись сыновьями Хусейна шарифа Мекки, хранителя священных городов, главы могущественного клана Хашем и прямого потомка пророка. Хусейн провозгласил себя королем Хиджаза, решив, что британцы признают это свершившимся фактом. Однако он оказался неудачным правителем, и через пару лет британцы оказали поддержку более надежному ставленнику, жестокому ибн Абд аль-Азизу ас-Сауду из Неджда, предок которого почти за два века до этого подписал соглашение с аль-Ваххабом. Но сейчас ибн-Сауду не нужен был проповедник. Времена изменились. Османская династия исчезла, а ее место заняли англичане. Ибн-Сауд давно это понял. Поддержку ему оказывал его большой поклонник, арабист и британский агент Г. Сент-Джон Филби, убеждавший эмира следовать путем пророка и объединить рассеянные по полуострову арабские племена.

Бальфур и Филби — эти два имени являются символами тупиковых решений британского империализма. Любят их немногие, однако многие ненавидят. Бальфур проложил путь созданию государства еврейских поселенцев в Палестине. Филби способствовал созданию племенной клептократии на Аравийском полуострове. Если личность и деяния Бальфура пока не удостоились подобного внимания, талантливый романист из Саудовской Аравии, Абдар-Рахман Муниф, нарисовал портрет Филби. Муниф является патриархом писательского сообщества, его сила состоит в способности подняться выше всех местных предрассудков. В его трилогии «Города соли» описывается процесс превращения Восточной Аравии из древней родины бедуинов в нефтяное государство. В отсутствие надлежащей и исчерпывающей истории Аравийского полуострова трилогия Мунифа вдохновляет и многое объясняет, не опускаясь до нигилизма. Именно удивительные психологические озарения объясняют невероятную популярность этого писателя в арабском мире, но за написание трилогии «Города соли» он был лишен гражданства Саудовской Аравии и изгнан из страны. Это писатель, который никогда не станет «официальным», никогда не будет писать только для того, чтобы доставить удовольствие власть имущим или в угоду ура-патриотам какой бы то ни было страны.

В открывающем трилогию романе «Города соли» Муниф рассказывает историю бедуинов из пустыни, которые живут в оазисе Вади-ал-Уйюн. Веками верблюжьи караваны спешили добраться до его свежей воды и прохладного бриза. И вот в начале 1930-х годов в оазис вторглась современность в лице трех американцев, которые появились внезапно и разбили лагерь у ручья. Они — представители нефтяной компании, однако про них говорят, что это друзья эмира, которые пришли, чтобы найти побольше воды. «Потерпите немного, и вы все будете богаты», — говорит местным жителям арабский переводчик американцев. Люди пустыни поражены поведением гостей, которые с криками расхаживают повсюду, собирают в сумки и ящики самые невообразимые предметы, пишут, как одержимые, до поздней ночи. Они не обращают никакого внимания на местных жителей и на их беспокойство. Один из них практически голый лежит возле палатки с закрытыми глазами, не обращая внимания на детей, которые наблюдают за ним. Женщины больше не соглашаются ходить к ручью.

Удивление сменяется тревогой, за которой приходят страх и дурные предчувствия. Молодежь заводит разговор об убийстве неверных, однако старейшины деревни запрещают такие разговоры. Ведь эти люди — гости эмира. Позже мнения старейшин тоже разделяются. Митеб ал-Хатал с самого начала выступает против американцев. Ибн-Рашид заявляет, что они придут в любом случае и сделают всех богатыми, так почему не сотрудничать с ними с самого начала? Общаясь с американцами, он становится другим человеком: забывает острую, пересыпанную поговорками речь бедуинов, складывает ладони вместе в раболепных жестах, перебарщивает с этим и хихикает, как гиена. «Только так можно заставить их понять нас», — объясняет он Митебу. Читая это описание, можно вспомнить египетских президентов Анвара ас-Садата и Хосни Мубарака в компании американских президентов и израильских политических лидеров.

Эти американцы уходят только для того, чтобы вернуться вместе с другими людьми и машинами, и однажды утром местных жителей будят раскаты грома. Бульдозеры набрасываются на фруктовые сады «как голодные волки, вырывая деревья и сваливая их в кучи», а люди остаются «как опрокинутые ветром пугала, сделанные из ковриков и пальмовых веток». Вади-ал-Уйюна больше нет. Его место занял американский лагерь, окруженный колючей проволокой. Вода сквозь вырытые отверстия закачивается обратно в землю, как будто для того, чтобы утолить жажду призрачных орд пронзительно кричащих джиннов, которые горят в огне под землей.

Митеб ал-Хатал скачет в пустыню, чтобы стать легендарным лидером сопротивления, и центр повествования перемещается в прибрежный городок Ханан, куда прибывает и его сын Фаваз, в чисто мужское сообщество. Роман внезапно разливается, словно впадающая в море река, и становится аллегорией процесса глобализации: миллионы людей должны преодолеть целые века за несколько коротких хаотичных лет, путешествуя даже не в экономическом классе, а в грузовых вагонах поезда под названием современный капитализм.

Ибн-Рашид теперь стал нервным служащим американской нефтяной компании, он нанимает местных жителей на работу и держит их в страхе. Рабочие-бедуины, одетые в тесные форменные комбинезоны, пугаются ревущих тракторов до слабости в коленях. Перенося деревянные доски и стальные балки, они охвачены таким страхом и дурными предчувствиями, что постоянно падают и все роняют и вообще совершают все мыслимые и немыслимые ошибки. Гнев следящих за работой американцев для них непостижим.

Муниф дает потрясающие описания: однажды ночью к берегу подходит громадный корабль, сияющий огнями и гремящий музыкой. Погода знойная. Палуба корабля переполнена мужчинами и женщинами. Эти люди практически голые, если не считать прикрывающих их лоскутков разноцветной ткани; они обнимаются и прижимаются друг к другу, смеются и громко поют. Арабские рабочие сидят на пляже, наблюдая за ними, они молчат и задыхаются оттого, что сконфужены этим зрелищем, и оттого, что им горько. Им показывают другую жизнь, которая будит их воображение, однако одновременно это подчеркивает их отверженность. Они молча смотрят, как иностранцы толпами влезают в лодки и входят в построенные арабами дома, куда самим арабам входить запрещено.

В заключительном романе трилогии, «Смена дня и ночи», описан более ранний период, когда регионом правила британская, а не американская империя. Времена изменились, англичанин научился говорить по-арабски, и в пустыне, куда его послали, говорит именно на этом языке. Этот вымышленный отчет о войнах, которые вел Ибн-Сауд, чтобы завоевать полуостров, намного реальнее, чем любое историческое произведение. Прототипами вымышленных героев романа, султана Хурейбита и Гамильтона, являются как раз Ибн-Сауд и Филби.

Во время официальной встречи советников султана этот англичанин, осознающий, что большинство присутствующих не любит его и не доверяет ему, говорит односложно, однако, как пишет Муниф:

«Гамильтон становился другим человеком по ночам, когда советы затягивались допоздна.

«…А Вы знаете, Ваше величество, что британское правительство должно считаться с условиями в регионе и учитывать местную реакцию. Хотя правительство предлагает Вам свою неограниченную поддержку, ясно, что фактом получения этой помощи, а также в силу моего присутствия здесь среди вас, вы можете, сами того не желая, спровоцировать других, или превратить их во врагов Британии. Вследствие этого правительство приватным образом и молчаливо соглашается принять меры, чтобы устранить Ваших соперников. Все, что нам нужно сделать — это найти повод и приемлемые средства».

Гамильтон говорил все это с расстановкой, тщательно подбирая слова. Султан, который ждал этого, не стал терять времени.

С каждым словом султану все больше нравилось то, что говорил Гамильтон: «Если возможно мирно аннексировать этот регион при помощи обогащения племен и шейхов, это было бы предпочтительнее, чем его захват посредством силы. Если мы не сможем сделать это тайно без шума, то удобнее всего было бы сделать это открыто или руками других».

Месяц за месяцем, год за годом они были не двумя отдельными личностями, а сиамскими близнецами с одним телом и двумя головами. Поскольку они разыгрывали свою партию поздно ночью, то дневного и вечернего времени им хватало, чтобы поговорить обо всем остальном: о том, что думает Британия, что думают люди в пустыне; чего хочет Британия и чего хочет султан…»

Аравийский полуостров не захотел, чтобы его взяли без шума. Крупных денежных взяток наличными оказалось недостаточно, чтобы купить двух крупных соперников клана ал-Сауд. Их убрали при помощи военной силы. Британия поставила оружие, и воины Ибн-Сауда очень успешно им воспользовались. Захватив город Хайл и разбив сильных эмиров клана Рашиди, Ибн-Сауд провозгласил себя султаном Неджда. Вся Центральная Аравия была теперь под его контролем. Следуя примеру своих славных предков, новый султан силой взял жен своих побежденных соперников.

Обращение с бывшим эмиром Хайла Мухаммедом ибн-Талалом помогает представить облик будущей Саудовской Аравии. Ибн-Талалу была обещана свобода в том случае, если он прибудет в Эр-Рийяд. Когда же он появился там, его бросили в тюрьму на два года, а потом поместили под домашний арест. После того как домашний арест был отменен, за ним по пятам всюду следовали пятьдесят человек. Один из великих поэтов Центральной Аравии, ал-Они, был сторонником свергнутого эмира, однако ибн-Талалу не разрешали встречаться с ним. Ибн-Сауд боялся, что поэт сочинит стихотворение в честь павшего величия, и это может вызвать бурю, которая понесется по всей пустыне. Поэт и свергнутый принц встретились тайно, но были схвачены. Поэта ослепили и содержали в тюрьме в столь бесчеловечных условиях, что он вскоре умер. Таким образом, ибн-Талала убили по политическим соображениям.

Захваченные города и экономически, и духовно приходили в упадок. Боясь диктатуры ваххабитов, многие их жители бежали в Ирак, Сирию и Йемен. Однако поиски нефти должны были преобразовать в регионе всё и вся. Соединенные Штаты не собирались уступать Британии монополию на скрытые в песках богатства. В начале 1930-х годов американцы, жаждущие получить доступ к источникам нефти, явились в Аравию и вошли в контакт с Ибн-Саудом, который согласился отдать концессию США. Цена была низкая. В 1933 году «Стандарт Ойл» заплатила золотом 30000 фунтов стерлингов. Правительство Соединенных Штатов, боясь конкуренции со стороны Британии, объединило такие компании, как «Стандарт Ойл», «Эссо», «Мексако» и «Мобайл», чтобы создать «Арабско-американскую нефтяную компанию» (англ. Arabian-American Oil Company — ARAMCO). В 1938 году началась добыча нефти.

Позднее, во время Второй мировой войны, эти связи укрепились, а вновь созданная база «USAF» считалась жизненно важной для «защиты Соединенных Штатов». Саудовскому монарху платили миллионы долларов, чтобы помочь «развитию» королевства. Пришлось признать, что правящий режим в Саудовской Аравии является религиозным деспотизмом, однако это непривлекательное качество компенсировалось тем, что Саудовская Аравия должна была стать мощным оплотом империализма в борьбе с коммунизмом и светским национализмом в арабском мире. Неудивительно, что Соединенные Штаты, стоя на страже своих собственных экономических и имперских интересов, предпочитали игнорировать то, что происходило на территории королевства.

 

11

Сионизм. Первая нефтяная война. Сопротивление

Конец Второй мировой войны ознаменовался новым процессом деколонизации. Грандиозный конфликт ослабил старые европейские империи. Германский империализм был разгромлен, но не Францией и Британией. Хребет вермахту сломали советские войска, символами чего стали битвы под Курском и Сталинградом. Экономическая и военная помощь, оказанная Соединенными Штатами, также сыграла очень важную роль. США заявили о себе как о самой сильной экономической державе в мире, но их беспокоил тот престиж и военная мощь, которыми обладал Советский Союз. «Холодная война» началась еще во время Второй мировой войны и пришла ей на смену. Соединенные Штаты, Советский Союз и Великобритания согласились разделить Европу на сферы влияния. Начали с Германии. Сталин получил Восточную Европу и обуздал коммунистическое движение во Франции, в Италии и в Греции, то есть в тех странах, которые входили в сферу влияния англо-американского империализма. Это входило в соглашение. Поскольку по поводу остального мира, а особенно Азии, никакого соглашения не было, США в 1945 году подвергли Японию атомной бомбардировке и оккупировали эту страну. Это вызвало панику и хаос в восточном мире.

Вот в такой ситуации напуганные революциями Соединенные Штаты настаивали на скорейшей деколонизации британских и французских колоний. В 1947 году британцы ушли из Индии. Поражение Японии во Второй мировой войне привело к новой волне революционной борьбы в Индокитае, Малайзии и Индонезии. В континентальном Китае коммунистические армии наносили националистам поражение за поражением, а в 1949 году Мао Цзэдун взял Пекин и объявил о создании Китайской Народной Республики.

В 1948 году Организация Объединенных Наций положила конец правлению Британии в Палестине и согласилась на создание там государства Израиль. Это событие почти не получило отклика в мире. Впервые обретшим независимость мусульманским странам — Пакистану и Индонезии — хватало своих забот. Ирану было все равно. Однако в арабском мире оставаться беспристрастным было невозможно. Оккупация Палестины сионистскими поселенцами оказала негативное влияние на всех. Египтянин, иракец, саудовец, сириец были задеты не так глубоко, как палестинский араб, но каждый из них испытывал чувство утраты. То, что до тех пор было общей культурой мусульман, христиан и евреев, теперь переживало глубокий кризис; это явление получило в арабском мире название аль-Накба — «стихийное бедствие, катастрофа, опустошение». Победа сионистов бросила вызов современному арабскому миру, и некоторые писатели задавались вопросом, не пришел ли конец постоянному присутствию арабов в истории.

В Европе, где левые силы и либеральные антиимпериалисты приветствовали независимость Индии и победу коммунистов в Китае, вопрос об Израиле стал причиной серьезных разногласий. Понятно, что чувство вины за геноцид евреев, особенно в XX веке, было главной причиной той поддержки, которую оказал западный мир идее создания «еврейского дома». Однако коммунистические партии в Европе и других странах, например в Индии, также поддерживали решение Сталина оказать помощь новому государству, в том числе оружием. Было заявлено, что, принимая во внимание характер большинства режимов на Ближнем Востоке, социалистический Израиль станет там центром прогрессивных взглядов. Немногие, а может быть, и вообще никто, не задавались вопросом о том, каким было задумано это государство и какой ценой оно получает право на существование. За пределами арабского мира и даже кое-где внутри него палестинских арабов просто списали со счетов как пасынков истории.

Новое мусульманское государство Пакистан равнялось на Запад, и, независимо от того, что Израиль оно не признало, его лидеры редко упоминали Палестину или ее народ, лишенный всех прав. Также поступало и большинство средств массовой информации. Такое игнорирование задевало нас всех, и 1956 год должен был все это изменить. Совместное англо-франко-израильское вторжение в Египет разбудило нас. Правительство Пакистана поддержало западные страны, однако студенты университета вышли на улицу и двинулись маршем протеста по всем школам, включая и мою. Ирландские братья согласились закрыть школу и разрешили нам присоединиться к массовой демонстрации на улицах Лахора, лозунги которой были направлены против нашего собственного марионеточного правительства. Египетский лидер Гамаль Абдель Насер стал нашим героем. Он выстоял против западных империалистов, он заявил Британии, что собирается национализировать Суэцкий канал, а если бывшим собственникам это не нравится, то пусть удавятся от злости. Вместо этого они постарались удавить Насера, но им это не удалось главным образом потому, что их прямолинейность ужаснула Вашингтон. Насер выжил, а мы вернулись в школу. Именно тогда я в первый раз подумал об Израиле. Газеты осуждали его как создание Запада, сравнивая с кинжалом, вонзенным в сердце арабского мира. Это сравнение казалось довольно точным, но дальше него мои мысли не пошли.

Только приехав в Британию в 1960-х годах, я начал понимать масштабы бедствия, имевшего место в 1948 году. Те, кто занимался моим образованием, оказались, в большинстве своем, социалистами, марксистами или анархистами-либералами еврейского происхождения. Игаель Глюкштейн, который был социалистом-революционером и писал под псевдонимом Тони Клифф, называл себя палестинцем, покинувшим Израиль, потому что не смог смириться с дискриминацией арабов, которая была введена в структуры нового государства на каждом уровне. Особенно злобно он относился к сионистскому рабочему движению за его коллаборационизм и оправдание расизма по отношению к арабам. «Знаете, почему Западу нужен Израиль? — бывало, спрашивал он, и сам спешил ответить. — Нефть. Нефть. Нефть. Понимаете?» Я понимал. Определение, повторение, доступность пониманию — все это должно было привлечь внимание к политическим проблемам Ближнего Востока и внести в них ясность.

Акива Орр, родившийся в Берлине в 1931 году, участвовал в войне 1948 года и выглядел как закаленный в битвах ветеран. Я был рад, что он на нашей стороне. Он давно оставил свой патриотизм, но был хорошо осведомленным человеком и очень много знал. Он прожил в Британии много лет, а в 1990 году вернулся в Израиль. Он живет возле Иерусалима, поблизости от нескольких своих палестинских друзей. Мы иногда разговариваем по телефону и переписываемся по электронной почте. Его гнев стал гораздо сильнее. Он хорошо знает, насколько злобными могут быть националисты, которые маскируются под левых сионистов. Он борется с их идеями уже почти полвека, и они знают, что его страсть и совершенное знание истории израильтян делают его оппонентом, с которым очень трудно справиться.

Джабра Никола — палестинец, предки которого были христианами. Он жил в Хайфе, но последние годы своей жизни провел в изгнании. Он свято верил в палестинское государство, где все граждане имели бы одинаковые права и которое в один прекрасный день стало бы частью федерации арабских социалистических республик. Он не терпел никаких сомнений в том, что именно так и будет. Для него не существовало никаких промежуточных решений, за исключением приспособленческих и оппортунистских. Национализм являлся проблемой. Разве мы не видим, что еврейский национализм сделал с Палестиной? Не следует ссылаться на «особую» природу национализма угнетенных. Национализм есть национализм. Это звучало грандиозно и утопично. Меня было легко убедить.

В последний раз я встретился с Николой в конце 1970-х годов. Позвонил его сын и сказал, что отец хочет немедленно меня видеть. Когда я добрался до больницы Хаммерсмит в Вест-Энде, шел дождь. Старый палестинец умирал, лежа в отделении гериатрии, в окружении других пациентов, которые смотрели по телевизору мыльные оперы. Поскольку большинство из них были почти глухи, какофония звуков затрудняла разговор. Он схватил мою руку и крепко сжал ее. Сила пожатия потрясла меня. «Я хочу умереть, — сказал он с горечью. — Я больше не могу ничего сделать». Потом он отодвинулся от меня и сделал правой рукой жест, выражавший то презрение, которое чувствовал к миру. Кто бы смог винить его? Он ненавидел эту больницу за то, что ему приходилось лежать в ней. Я подумал об апельсиновых рощах, голубых небесах и Средиземном море, которые он оставил. Он, должно быть, думал о том же. Я крепко пожал его руку, сказал ему, что он еще очень нужен, новое поколение нужно воспитывать так же, как он когда-то воспитывал нас, но он сердито затряс головой и отвернулся. Он не был сентиментальным человеком, и я думаю, что я надоел ему потому, что притворялся, будто он может выжить. Через несколько недель он умер. Мы похоронили его на одном из лондонских кладбищ. Еще один палестинец, похороненный вдали от дома.

Сионизм — светский еврейский национализм — был детищем евреев-атеистов, которые чувствовали, что европейский антисемитизм сделал индивидуальную ассимиляцию представителей этой нации невозможной. Евреи могут ассимилироваться только как организованная группа и должны создать свое собственное национальное государство. Теодор Герцель (1860–1904), отец-основатель этого нового движения, рассуждая о том, где быть новому государству, мыслил широко. Он был готов рассматривать Аргентину, Маврикий, Уганду или что угодно еще. Более крайние его последователи, однако, настаивали на том, что еврейское государство может существовать только на территории ветхозаветного Сиона. Отсюда собственно и название движения — сионизм. В соответствии с библейской мифологией, это означает территорию, известную под названием Палестина, которую уже более тысячи лет населяют арабы. Герцель заинтересовался этой фантазией, и сионисты, которых внутри европейского еврейства было ничтожное меньшинство, начали добывать деньги на переселение евреев в Палестину. Чтобы привлечь потенциальных мигрантов, делались всевозможные нереальные обещания и сочинялись разнообразные басни. Одна из ходивших тогда из уст в уста басен гласила, что земли Палестины необитаемы.

За несколько лет до рождения этого сионистского проекта франко-еврейский барон Эдмунд де Ротшильд финансировал, с разрешения султана Османской империи, строительство в Палестине нескольких еврейских поселений. В 1891 году, за шесть лет до того как Герцель основал сионистскую организацию, после продолжительного визита в поселения Ротшильда, еврейский мыслитель Ашер Гинзбург (1856–1927) написал изумительно провидческий текст, эссе «Правда из Палестины». Он предсказал, что продолжение строительства поселений может привести только к конфликту с палестинцами, и предостерег против расистского взгляда на арабов, распространявшегося внутри еврейских диаспор в Европе. Основное значение этой статьи заключается в том, что она уничтожила миф сионистских фундаменталистов о том, что Палестина — это «земля без людей» и предназначена для евреев, «людей без земли». По словам Гинзбурга:

«Нас используют для того, чтобы за границей поверили, будто Палестина в наши дни полностью необитаема, что это пустыня, где ничего не растет, и что любой желающий купить там землю может прийти и купить все, что его душе угодно. В действительности все совсем не так. В тех местах очень трудно найти пахотную землю, которая не возделывается. Только песчаные области и скалистые горы, где можно сажать лишь деревья, да и то при огромных трудовых и финансовых затратах, не культивируются, потому что арабы не хотят работать ради отдаленного будущего. Таким образом, очень трудно найти хорошую землю для продажи. Ни крестьяне, ни крупные землевладельцы не продадут с легкой душой хорошую и чистую пахотную землю… нас используют, чтобы за границей поверили, что арабы — это дикари из пустыни, невежественные, как животные, которые не видят и не понимают ничего, что делается вокруг. Это огромная ошибка. Арабы, как и все семиты, имеют острый ум, и они очень хитры.

Арабы, особенно те, которые живут в городах, видят и понимают цель нашей деятельности в Палестине. Они притворяются, что не понимают этого, потому что не видят никакой угрозы своему будущему в том, что мы делаем, и со своей стороны также стараются нас эксплуатировать… Крестьяне радуются, когда создается еврейская колония, потому что они получают там за свой труд хорошую плату и каждый год будут становиться богаче. Крупные землевладельцы тоже рады, потому что мы платим за песчаную и каменистую почву высокую цену, о которой они в прошлом и не мечтали. Однако по прошествии времени, когда поселения наших людей в Палестине разовьются до такой степени, чтобы можно будет вытеснить, в той или иной степени, туземное население, сделать это будет очень нелегко».

Далее в своей статье Гинзбург объясняет, что предполагаемое государство не может считаться еврейским, если оно становится поклонником «физической силы». По его мнению, диаспора сохранила себя только благодаря своей «духовной силе». То, что должно произойти в Палестине, мало отличается от обычной колонизации:

Соответственно, такое «государство евреев» будет, в конечном итоге, походить на немецкое или на французское, только населенное евреями. Этот процесс уже сейчас, хотя и в небольших масштабах, идет в Палестине. История учит, что во времена Ирода Израильское царство было, конечно, «государством евреев», но еврейская культура была отвергнута и подвергалась преследованиям… Такое государство евреев будет смертельным ядом для нашего народа и превратит его дух в пыль… Это маленькое государство… будет выживать только за счет дипломатических интриг и постоянного раболепия перед теми державами, которые будут доминирующими…

Таким образом, реальностью станет существование народа, который в гораздо большей степени, чем теперь, будет «маленьким отверженным народом, духовным рабом всякого, кому случиться доминировать… Разве не предпочтительно для «древнего народа, который стал светом над нациями», исчезнуть из истории, вместо того чтобы добиваться вот такой окончательной цели?»

Гинзбург осознавал, что если вместо еврейского «культурного присутствия» будет создано политическое образование — «государство евреев», — это неизбежно приведет к конфликту с местными жителями. Так оно и случилось.

Цинизм атеистически настроенных пионеров сионистского государства и та добровольная жестокость, которую они проявили, чтобы помочь Великобритании растоптать первую палестинскую интифаду (1936–1939) стали знаком мрачного будущего. Палестинское восстание было протестом против еврейской колонизации, которую палестинцы давно бы остановили, если бы не военное присутствие Великобритании. Взрыв народного гнева был подавлен британскими войсками численностью 25000 человек и сионистскими вспомогательными силами, которым помогали эскадрильи бомбардировщиков британских Королевских ВВС. Борьба с инсургентами, развернутая Британской империей, была самой крупной операцией такого рода до проведения после Второй мировой войны Малайской кампании. На пике колониального наступления на Палестину Уинстон Черчилль в 1937 году давал показания специальной комиссии по расследованию. Он оправдывал эти действия на основании расового превосходства евреев, которое подчеркнул, применив очень неудачный образ:

«Я не согласен, что собака в конуре имеет окончательное право на эту конуру, даже если она лежит там очень долгое время. Я не признаю этого права. Я не признаю, например, что краснокожим в Америке или чернокожим в Австралии было причинено огромное зло. Я не признаю, что этим людям было причинено зло, исходя из того факта, что их место заняла более сильная раса, раса более высокого уровня раса, мыслящая более широко в мировом масштабе, раса, имеющая право идти таким путем».

Это были обветшалые аргументы защиты имперского разбоя. Удивительно, что Черчилль не провел никаких параллелей с событиями, которые в то время имели место в нацистской Германии, где еще одна «раса более высокого уровня» стремилась заявить о своем превосходстве. Палестинское восстание было окончательно разгромлено как раз тогда, когда на подходе была Вторая мировая война в Европе. В благодарность за поддержку во время разгрома арабского восстания британцы пообещали сионистам собственное государство, но только после войны. Одновременно, чтобы умиротворить палестинцев, они пообещали ограничить еврейскую иммиграцию в Палестину. Это создало напряжение в отношениях с «Иргун Цвай Леум», крайне правым крылом сионистов, которое развязало кампанию террора против британцев. Левые сионисты под предводительством Бен-Гуриона поддержали Черчилля, а волонтеры «Хаганы» помогали выслеживать и вылавливать подозреваемых, намеченных представителями «Иргуна» неблагонадежных людей. Эта внутренняя война иудеев окончилась с началом Второй мировой войны. Теперь эти обе фракции сионистов объединились против британцев.

В 1947 году британцы вернули свой мандат Организации Объединенных Наций. Этот приятный во всех отношениях орган, поддерживаемый Советским Союзом, а на деле находящийся под руководством Соединенных Штатов, согласился на разделение Палестины. Этот план был отвергнут арабскими государствами и разозлил Британию, которая почувствовала, что потеряла слишком большую часть своей империи. Теперь британцы использовали свое влияние в Ираке, Египте и Трансиордании, поощряя эти государства выступить против этого плана. Лондон надеялся, что в результате хаоса сможет вернуть контроль над регионом и спланировать его постепенный переход к независимости с выгодой для себя. Вооруженная чешским правительством при помощи Москвы, израильская армия удивила британцев, разгромив арабские войска.

Израильский лидер Бен-Гурион буквально купил иорданского короля Абдуллу, предложив ему деньги и половину Западного берега реки Иордан, территорию, которую ООН предназначила для палестинцев. Вторая половина была проглочена Израилем. Этот правитель из династии Хашемитов, которого посадили на трон британцы, прямой потомок пророка Мухаммеда и сын хранителя Мекки и Медины, пошел на грязную сделку. Он потребовал оплаты своих «услуг» наличными, проинформировав израильского эмиссара, что тот, «кто хочет напиться, не должен считать стаканы»; это означало, что в обмен на половину Палестины и нейтралитет иорданского короля израильтяне не должны слишком жадничать, отвешивая серебряные слитки. Палестинцы были подло преданы. «Святая Троица», состоящая из британского империализма, Совета Безопасности ООН и иорданского короля, продала их сионистам, которые спокойно расширили свою страну, не боясь мести великих держав. Сделка между Абдуллой и сионистами стала насмешкой над планами ООН, однако Совет Безопасности не предпринял ничего, чтобы предотвратить это.

С момента образования Израиля его сионистские лидеры строили планы удаления из страны живущего в ней населения. Они хотели, чтобы их дом четко соответствовал мифу, распространяемому ими в Европе: Палестина — это «земля без народа». Теперь палестинцы стали «не-народом». С теми, кого не смогли выдворить, обращались как с «недочеловеками». Многие евреи исключили эти неприглядные эпизоды из своей памяти и из исторической памяти Израиля. Разрушив палестинские селения и изгнав из родных мест целые сообщества, большинство граждан нового государства с удовольствием занимались сотворением мифов. Отгородившись от остального арабского мира, они считали, что история палестинского народа никогда не будет проверена, и никогда не будет проведена статистика «вытеснения» арабов. Почти десять лет сионистам удавалось скрывать преступления, которые совершались ими или от их имени.

В истории, рассказанной Иаэль Орен Кан, родившейся в Израиле в 1953 году, нет ничего необычного. Можно только надеяться, что те, у кого имеется такой же опыт, напишут об этом так же просто и честно, как это сделала она. Дочь немецких беженцев, которые в 1937 году попали в Британию, а затем переехали в Палестину, она выросла в мире, где евреев из диаспоры постоянно критиковали за неспособность сопротивляться нацистскому режиму и сравнивали, не в их пользу, с молодыми сионистскими храбрецами, которые куют новое государство. Это был мир, в котором не было палестинцев:

«Я помню себя совсем маленькой девочкой, сидящей на плечах отца, когда мы с ним шли по волшебным фруктовым и цветочным садам. Я бегала вдоль рядов колючих грушеобразных кактусов. Мне казалось, что это похоже на рай. Но разбросанные в беспорядке развалины беспокоили меня. Я не понимала, почему эти дома опустели. Кто покинул этот рай? То место называлось Башит. Я спросила отца, но не получила никакого ответа. Когда этот рай разрушили, и на его месте появились новые дома, и появилось новое название — Азарет, мои вопросы исчезли вместе с ним. Я дружила с израильтянами, которые приехали сюда и забыли о призраках прошлого. Только через много лет, когда я встретила бывших обитателей Башита в лагере для беженцев Рафах в секторе Газа, я узнала от них, что Кфар Мордехай, дом моего детства, был построен на земле Башита. Но я больше не жила там.

Вид лачуг беженцев привел меня в замешательство. Я подумала о новых виллах, которые были построены на их землях, и мне стало до боли горько от беспомощности. Одна женщина, которая приехала из Ибни, городка, расположенного близ Башита, увидела, как мне больно, и утешала меня. В ней было столько сострадания. Потом я узнала, что на месте израильского строительства она потеряла мужа, а израильские пули убили ее сына» [45] .

Жадность и жестокость Бен-Гуриона оставили глубокий след на будущем его народа. Останься он внутри определенных ООН демаркационных границ, и, несмотря на то что несправедливость осталась бы несправедливостью, израильские лидеры и их сторонники в диаспоре могли бы утверждать, что они подчинились решению ООН и будут защищать свои границы от любого вторжения. Но они сделали нечто прямо противоположное. Они тайно сговорились с иорданским королем Абдуллой, украли значительно больше земли, чем дала им ООН, и начали проводить этническую чистку, которую задумали много лет назад. Это всегда входило в планы сионистов. В 1895 году Герцель записал в своем дневнике: «Мы попытаемся мирным путем «выдавить» нищее население за пределы границ через границу, обеспечив ему занятость в транзитных странах, в то время как в нашей стране ему последовательно отказывают в рабочих местах… Оба процесса — и экспроприация земли, и избавление от нищих — должны проводиться осторожно и осмотрительно».

В 1938 году Бен-Гурион, защищая концепцию «принудительного вывода арабского населения» перед еврейским исполнительным агентством, заявил: «Я выступаю за разделение страны, потому что когда мы, после создания этого государства, станем сильной державой, мы отменим это разделение и распространимся по всей Палестине».

Именно это сделало позицию сионистов морально и политически несостоятельной. Воплощая свои мечты, Бен-Гурион надеялся подписать договор о сепаратном мире с королем Абдуллой; тем самым он, возможно, надеялся быстро и окончательно решить «палестинскую проблему». Вместо этого один молодой палестинец, в 1951 году, застрелив Абдуллу возле мечети Аль-Акса в Иерусалиме, временно нарушил планы Бен-Гуриона. Редко когда в арабском мире политическое убийство местного правителя отмечалось с таким открытым ликованием.

Отзвуки этих событий по-прежнему вызывали в Палестине брожение. Через год после устранения Абдуллы группа националистически настроенных полковников, майоров и капитанов объединилась в тайную организацию «Свободные офицеры» египетской армии. Они свергли своего монарха, положив конец династии Мухаммеда Али. Король Фарук, радуясь, что ему сохранили жизнь, без суматохи отбыл на Французскую Ривьеру.

Вскоре после Второй мировой войны британский генерал Алленби заявил: «Англичане могут с легкой душой покинуть Египет; в сущности, они уже создали класс землевладельцев, на которых Великобритания может положиться в проведении своей политики в Египте». Однако сравнительно короткое британское присутствие в Египте затруднило успешное создание индийской колониальной модели на берегах Нила. Память о правлении просвещенного монарха Мухаммеда Али еще не изгладилась. Потомкам богатых землевладельцев в египетской армии обеспечивалось привилегированное положение, но в 1936 году министр обороны, представитель либерально-националистических кругов, используя как предлог введенное Великобританией военное положение, настоял на создании национальной армии. Он положил конец ограничениям при найме офицеров и призвал младших сыновей из городских семей среднего касса и юношей мелкобуржуазного происхождения поступать в военную академию. Это постепенно изменило характер и социальный состав офицерского корпуса. Новые кадры легко становились сторонниками идеологии больших городов — национализм, исламизм, социализм. Основную массу кадров организации «Свободные офицеры» составляли слушатели академии в 1938–1940 годах.

Захват власти организацией «Свободные офицеры» в 1952 году отнюдь не стал «громом среди ясного неба». На протяжении 1949–1951 годов толпы мятежных крестьян громили поместья крупных землевладельцев, в том числе и владения королевской семьи. В ряде случаев крестьяне нападали на личную охрану короля и полицейские казармы с таким современным оружием, которое могли достать только с помощью сочувствующих им военных. Именно коммунистические организации способствовали тому, что крестьянские мятежи перекинулись на промышленные центры и на казармы. С 1944–1948 годов египетские коммунисты преуспели в создании сильных профессиональных союзов и комитетов объединенного фронта в сельской местности, в которых вместе с крестьянами-активистами работали преподаватели и студенты из городов.

«Свободные офицеры» знали об этих движениях, но не всегда в них участвовали. Устроенный ими переворот виделся некоторыми как первый шаг к социальной революции в стране. Свержение монархии взволновало население и послужило спусковым механизмом для ряда таких вспышек народной борьбы, которые выходили за рамки даже самых радикальных планов армейских офицеров. 13 августа 1952 года забастовка рабочих на принадлежавших британцам фабриках была жестоко подавлена новым «либеральным» режимом. Военный трибунал осудил двух главных лидеров рабочего класса, признал их виновными и приговорил к смерти. На следующий день эти два человека были повешены. Месяцем позже наиболее радикальные члены правящего Революционного командного комитета нового режима, желая предотвратить крестьянский мятеж и одновременно нанести урон политической мощи земельной аристократии, объявили о земельной реформе. Они ограничили право владения землей максимум 300 федданами (120 гектарами) и торжественно пообещали, что государство распределит все земли, которые экспроприирует, среди безземельных крестьян в течение последующих пяти лет. Землевладельцы истерически завопили о своих страданиях, набрасываясь на правительство со стихами из Корана, в которых поощряется частная собственность, однако результат их выступлений был равен нулю. Реформа возымела желаемый эффект, хотя десятилетие спустя было отмечено, что между двумя миллионами крестьян распределили всего 10 % конфискованных земель. Жалкий результат.

В то время в духовной жизни страны превалировали два течения. Влияние египетских коммунистов на крестьян, рабочих и значительную часть интеллигенции заставляло националистов нервничать. Репрессии, которые обрушивал на коммунистов предшествующий режим, укрепили их престиж по всей стране. «Свободные офицеры», не имеющие никакой логичной и последовательной идеологии, которую они могли бы противопоставить левым, сблизились с обществом «Братья-мусульмане», с которым некоторые из них имели контакты и ранее.

У общества «Братья-мусульмане» («Джамият эль-Ихван муслимун») интересная генеалогия. Это было движение национального возрождения, подобное тем, которые возникли в Индии после краха стамбульского халифата в 1924 году. Смелое решение Кемаль-паши избавиться от устаревшего института, который оказался неспособным реформировать самого себя, а также отношение к религии разделили исламский мир. Модернизаторы именно этого и хотели, но консервативные теологи и верующие-традиционалисты, которым нравилось выставлять напоказ свое религиозное единение, щеголяя в феске, почувствовали себя брошенными сиротами.

Одним из них был Хасан аль-Банна (1906–1949), выходец из семьи школьных учителей-египтян из Исмаилии. Его до глубины души потрясла светская конституция, принятая Египтом в 1923 году, а отмена халифата годом позже оказалась и вовсе непереносимой. Это настроило его против этих зол современности. Изучая состояние исламского мира, он находился под впечатлением ваххабитского завоевания Аравийского полуострова и не видел причины, препятствующей достижению такого же триумфа на другой территории. В 1928 году он основал общество «Братья-мусульмане», чтобы содействовать продвижению морально-политических реформ посредством образования и пропаганды. Характер новой организации становится ясен из ее основополагающего манифеста, предлагавшего вернуться к политике VII века: «Наша цель — Бог, наш лидер — пророк, наша конституция — Коран, наш путь — джихад, а смерть во имя Бога — наш высший долг». Чтобы бросить вызов конкурирующим ортодоксальным организациям, как языческим, так и монотеистическим, и разгромить их, пророку ислама пришлось создать новую политическую и социально-экономическую систему. Многое ему пришлось разрабатывать буквально во главе мусульманской кавалерии, пока она завоевывала новые и новые территории. Скорость экспансии приводила к необходимости слияния религиозных убеждений и государства, книги и меча, так же как и создания новых законов, которые могли бы стать полным кодексом повседневной жизни. Христианству пришлось ждать императора Константина, и только после этого оно перестало «подставлять другую щеку». Перед исламом философская дилемма такого рода никогда не стояла.

В течение большей части VIII–IX веков ранний ислам был оставлен ради гораздо более либерального и толерантного режима. Чтобы заявить о его возрождении перед лицом опасностей, которые представляли современность и XX век, с одной стороны, нужно было мужество, с другой стороны, такое заявление также означало уход от существующей реальности и ее проблем. Общество «Братья-мусульмане» с самого начала гораздо спокойнее реагировало на врага, чем на «лицемеров», «ренегатов» и «вероотступников» внутри самого ислама.

В первое десятилетие своего существования организация занималась набором кадров и пропагандой. Ее деятельность была направлена в основном против египетских модернистов и коммунистов. В 1936 году лидеры радикальных националистических организаций и исламистов, объединившиеся в партию «Молодой Египет», были приняты как делегаты братской партии на конгрессе нацистов в Нюрнберге. Во время войны, когда армия полевого маршала Роммеля находилась в Эль-Аламейне, в 70 километрах к западу от Александрии, в городе возникли массовые демонстрации из-за недостатка продовольствия, потому что люди считали, что дефицит намеренно создается британцами. Аюдские толпы скандировали слова, отнюдь не предназначенные для укрепления духа британских солдат: «Иллал-амам йа Роммель!» («Вперед, Роммель!») Если бы немецкие и итальянские армии разбили британцев и вошли в Александрию, почти не приходится сомневаться в том, что националистически настроенная толпа приветствовала бы их как «освободителей». Однако следует подчеркнуть, что общество «Братья-мусульмане» и коммунисты к этим приветствиям, скорее всего, не присоединились бы.

Хасан аль-Банна удерживал общество «Братья-мусульмане» от подобной деятельности. Несмотря на то что оно все больше и больше напоминало тайную политическую партию в частности — было создано подпольное вооруженное крыло организации, — братство претендовало на статус социального движения. В коммунистической партии Египта оно видело своего главного врага, и после войны стало сотрудничать с британцами, чтобы ослабить деятельную антиимпериалистическую коалицию под предводительством левых националистов и коммунистов. «Братья-мусульмане» бросили свои кадры в битву с левыми, критикуя это народное движение во имя «чистоты ислама». Его апологеты до сих пор пытаются скрывать тот факт, что Хасан аль-Банна в этот период поддерживал постоянный контакт с бригадиром Клейтоном из британской военной разведки, который служил советником по «восточному вопросу» в британском посольстве в Каире.

В период с 1945 по 1948 год братство развязало тщательно спланированную кампанию террора. Сюда входили политические убийства лидеров националистического и левого движений, подбрасывание бомб в театры и, после рождения Израиля, постоянное подкладывание динамита в конторы еврейских бизнесменов. В сентябре 1948 года «Братья» напали на Харет-эль-Яхуд (еврейский квартал), убив два десятка человек и ранив втрое больше. Целью этого нападения было заставить правительство объявить чрезвычайное положение и приостановить действие конституции, что ослабило бы влияние радикального секуляризма на общество. Решение «Братьев» убить генерала, командующего силами полиции, закономерно привело к суровому обузданию гражданских свобод, однако правительство было вынуждено принять меры также и против организации, ответственной за это убийство. Через три недели после объявления братства вне закона премьер-министр Нукраши-паша был застрелен одним из членов этой организации. «Когда слова запрещаются, — объяснил лидер «Братьев», — начинают действовать руки». Три месяца спустя, 12 февраля 1949 года, начали «действовать руки» противников, и в действие был приведен секретный план, тщательно спланированный в ходе экстренного заседания, Хасан аль-Банна был убит одним из правительственных агентов.

Если отвлечься от их способности завоевывать народную поддержку, исламский джихад против светских националистов и марксистов имеет еще одну очевидную причину: это были сугубо материалистические организации в мусульманской стране. Чего именно Хасан аль-Банна, «Братья» и их многочисленные преемники в наши дни не принимают в принципе, так это материализм: ни как школу мысли, ни как доктрину в узком смысле этого слова, ни как случайность. Материализм — нечто, чему не может быть альтернативы, независимо от того, кто правит государством. Всеобщий материализм — животных, банкиров с Уолл-Стрит, политиков, священников, монахинь, мулл и раввинов — питается одними и теми же подсознательными инстинктами. Мыслящие люди ищут истину в материи потому, что инстинктивно осознают, что больше искать ее негде.

На последних свободных всеобщих выборах в Египте, проведенных в январе 1950 года, либеральные националисты во главе с партией «Вафд» получили большинство, однако британская военная оккупация страны вызвала острые разногласия в лагере националистов. Когда новый премьер-министр сообщил народу, что собирается возобновить переговоры с Британией и подписать договор «о дружбе, торговле и навигации» с США, страна восстала. Только в 1950 году в крупных городах было проведено сорок девять забастовок и массовых демонстраций. Настроение народных масс было очевидно. Британцам пришлось уйти из Египта. Напрасно министр иностранных дел умолял британцев понять, что их продолжительное присутствие в стране создало ситуацию, при которой народ больше не может отличить «патриотизм от коммунистической пропаганды».

Самое радикальное в британской истории лейбористское правительство поступило с имперским высокомерием, которое вызвало восхищенный шепот у их консервативных предшественников. Оно отказалось уйти из Египта до тех пор, пока избранное правительство не согласиться вступить в финансируемый Вашингтоном международный альянс. Боясь революционного взрыва, египетское правительство отвергло предложение о вступлении в НАТО; другими членами этого альянса должны были стать США, Великобритания, Франция и Турция. Объявление об этом в Палате депутатов вызвало взрывы радости во всех крупных городах. В Исмаилии британские войска открыли огонь по мирным демонстрантам.

В течение тех нескольких недель, когда развивались эти события, специальный комитет, состоящий из студентов, рабочих и крестьян, организовывал партизанские отряды и направлял их в зону Суэцкого канала. Не все комитетчики принадлежали к националистам или левым организациям. В этом приняли участие и подразделения, созданные «Братьями-мусульманами», и представители ультранационалистической партии «Молодой Египет». Кто возглавил эту борьбу? Светские националисты и левые силы или религиозные националисты в союзе с правыми? Добровольческие подразделения египетской армии обучали пользоваться оружием и способами сражения. Когда была проведена массовая мобилизация крестьян, сражения стали более интенсивными, и в ряде случаев британцам пришлось отступить.

Тут британское правительство столкнулось с мятежом в своей армии. Солдаты, присланные в Египет с Маврикия, ясно дали понять, что если им прикажут открыть огонь по египтянам, они откажутся это сделать. Несколько сотен человек были арестованы. Те солдаты, которые участвовали в сражениях, были деморализованы, и даже «Таймс» вынуждена была отметить в своей краткой редакционной заметке от 26 декабря 1951 года, что «нервы британских солдат подвергаются тяжкому испытанию. Солдаты задаются вопросом о том, какой смысл сохранять военную базу, которая стала совершенно бесполезной из-за враждебных чувств националистов…»

Шестьсот волонтеров, представители всех больших городов Египта, погибли в ходе этой борьбы. Правительство Египта осознавало, что если останется в бездействии, то народ попросту лишит его власти. Поэтому оно приняло ряд мер: отозвало из Лондона своего посла; объявило, что с любым гражданином, сотрудничающим с иностранными войсками, обращение будет самым суровым; разрешило каждому гражданину носить оружие; пригрозило полностью порвать с Британией и начало прощупывать почву для сближения с Москвой; а также публично обсуждало возможности создания в арабском мире антиимпериалистического фронта. Даже правая пресса требовала выдворения британцев из страны.

Британское правительство в Лондоне не сдало своих позиций. 25 октября египетская полиция в Исмаилии сражалась против британских танков и артиллерии, и вся страна поняла, что египетская армия вскоре будет попросту стерта в порошок. На следующий день весь народ вышел на всеобщую забастовку. Студенты и рабочие промаршировали к центру города, и к ним обратился премьер-министр, который клятвенно пообещал немедленно порвать с Британией и заключить договор с Советским Союзом. Сообщения с выражением солидарности прибыли из Москвы и Пекина, а также Белграда, Джакарты и Нью-Дели.

Переоценив угрозу со стороны левых, монархисты и их советники из британской разведки решили спровоцировать гражданскую войну. В бой были брошены ярые исламисты. «Братья-мусульмане» и их союзники предали деловой район Каира огню. Позднее они начали подстреливать любовников в темных парковых аллеях и пьяниц, возвращавшихся из многочисленных баров Каира. Правительство запаниковало и объявило чрезвычайное положение. На следующий день король распустил правительство. Тысячи добровольцев, которые раньше сражались против британцев и левых, были арестованы. Пожар в Каире тоже имел серьезное значение. Когда лидеров «Братьев-мусульман» попросили объяснить, за что они выступают, те ответили: «…аль-салафийя (фундаментализм), суннизм, истины суфизма, сильную политическую организацию, экономическое предпринимательство и социальную программу».

Через шесть месяцев страну захватили «Свободные офицеры». Из восемнадцати главных полковников и майоров, принявших участие в «военной революции», четверо были членами «Братьев-мусульман» (Садат, Амер, Хусейн, Механна), трое — марксистами (Халед Мохиедин, Рифаат, Саддик), а остальные — националистами. Насер по природе своей был эклектиком. Он начинал в партии «Вафд», затем перешел в «Братья-мусульмане», а закончил как сочувствующий левым. Общим у большинства этих офицеров-интеллектуалов было мелкобуржуазное происхождение, принадлежность к среднему классу. Они много читали, спорили друг с другом и проводили занятия для офицеров с таким же умонастроением, как у них.

Профессор истории в военной академии, Гамаль Абдель Насер оказывал прямое влияние на новых рекрутов. Он часто читал слушателям лекции о былых военных победах арабов и о том «чудесном свете», который исходил от науки и цивилизации раннего ислама в те времена, когда Европа еще блуждала в потемках. Он рассказывал им о том, что когда засияла заря Возрождения, ислам вручил свое наследие Западной Европе, в то время как сам погрузился во тьму и апатию, истощив себя. Слава прошлого замечательна, но ее не вернуть. Теперь нужно вновь созидать и думать о том, как пробудить национальное самосознание арабского мира и модернизировать его. Этот долгий марш невозможен без научных знаний и самых новых идей.

Вскоре после победы «Свободных офицеров» в 1952 году их лидер Мухаммед Наджиб, единственный генерал, принявший участие в перевороте, был смещен, и Насер стал фактическим правителем Египта. Этого удалось добиться, изолировав светские организации левых и заключив де-факто альянс с «Братьями-мусульманами».

Одним из аргументов, которые использовались против левых, был их отказ в 1948 году поддержать войну с Израилем. Арабские коммунисты, следуя указаниям из Москвы, признали право Израиля на существование на том основании, что все нации имеют право на самоопределение. Многие из них были в результате этого интернированы или арестованы. Когда Израиль при помощи короля Трансиордании Абдуллы решился на захват новых земель, взгляды египетских левых полностью изменились. Теперь уже левые видели в Израиле империалистическое государство, но их так никогда и не простили. Пропагандисты общества «Братьев-мусульман» постоянно поминали это «предательство коммунистов».

Египетские коммунисты всегда делились на фракции. С 1920-х годов существовали три соперничавшие группы, однако их внутренние раздоры так надоели Москве, что в 1930 году она исключила их из Коминтерна. В следующем году, после обещания исправиться, их вновь приняли, однако по желанию Москвы было назначено новое руководство Коминтерна. В марте 1932 года назначенные Москвой коммунисты из Египта, придерживаясь ультралевой линии поведения, свойственной Коминтерну того периода, опубликовали проект программы, цветистый и обличительный, однако с весьма скупым «конкретным анализом конкретной ситуации». В нем Египет рисовался большой британской хлопковой плантацией, на которой применяется рабский труд, а землевладельцы и монархи играют роль надсмотрщиков, работорговцев и посредников. «Вафд» представлял собой приверженцев «буржуазно-землевладельческого контрреволюционного национал-реформизма».

Двумя месяцами позже официальный еженедельник Коминтерна «Инпрекорр», комментируя сюрреалистическую природу этого египетского документа, отрицал собственную ответственность и настаивал на другом, более «реалистичном» объяснении: «…в результате временной слабости рабочего движения в Египте полицейские провокаторы и мелкобуржуазные авантюристы преуспели в дезорганизации деятельности египетских коммунистов, отдаляя их от рабочих и революционной борьбы масс».

И учитель, и ученик пришли в чувство десятилетием позже, но одно осталось постоянным: степень влияния египетских коммунистов на массовое движение всегда превосходила их реальные возможности. Фактически число членов партии никогда не превышало 2500 человек. Оппоненты коммунистов из общества «Братьев-мусульман» насчитывали в своих рядах, по меньшей мере, 250 000 членов. Даже если согласиться с тем, что в это число входили не только «активные кадры», но и сочувствующие, разница поразительная. Правда, сила коммунистов состояла в основном в их связях с государственными машинами Москвы и Пекина, но на родной почве они были достаточно слабы. Это объясняет отчасти, почему Насер вскоре после прихода к власти смог так легко отстранить их от власти, предпочтя объединиться с «Братьями-мусульманами». В ретроспективе замечательной кажется именно сдержанность братства. «Братья» не выходили на улицы, чтобы заявить свои претензии на власть; они охотно сотрудничали со «Свободными офицерами», по крайней мере, до 1954 года; их руководитель, Сайид Кутб, отклонил предложение занять пост министра образования.

Продемонстрировав всему миру, разделенному «холодной войной», что он не симпатизирует коммунистам, Насер выступил против «Братьев-мусульман». Именно исламисты настаивали на том, что новым Египтом нужно управлять в соответствии с законами шариата, а все светские законы должны ему подчиняться. Чиновники, как и сегодня, с удовольствием пользовались исламской риторикой, повысили престиж древнего суннитского университета Аль-Азхара, выделяя ему большие средства. Именно чиновники обратили внимание на это требование, их ответ был типичен. Общество «Братья-мусульмане» было запрещено.

Через семь месяцев, 23 октября 1954 года, один из членов братства из мести предпринял попытку политического убийства Насера. Насер уклонился от пули. Несостоявшийся убийца и еще пять человек, причастных к покушению, были арестованы, осуждены и казнены. Несколько тысяч членов этой организации были посажены в тюрьму. Ходили слухи, что братство вновь тайно договорилось с британцами, чтобы ликвидировать лидера Египта, враждебного интересам империализма.

Такой поворот событий подтолкнул правящий режим и левых друг к другу, хотя Насер и его коллеги предпочли сплотить радикально настроенных интеллектуалов внутри силовых структур режима. Он не намерен был больше терпеть соперничающие политические партии и организации. Все эти события в Египте происходили на фоне напряженной международной обстановки. Новый режим был настолько же расположен вступить в альянс с Западом, насколько и его предшественник. То есть Насер был настроен на некий «позитивный нейтралитет» в «холодной войне», предпочитая придерживаться линии, предложенной индийским премьер-министром, Джавахарлалом Неру, который часто посещал Египет в 1952–1956 годах и публично выражал поддержку кампании Насера против британской оккупации зоны Суэцкого канала.

На Бандунгской конференции молодых независимых государств в 1955 году Насера впечатлила поддержка, полученная им от Китая и Индии, и шокировало раболепие ориентированных на западные страны политиков, которые представляли Пакистан, Филиппины и Таиланд. По дороге домой он сделал остановки в Нью-Дели, Карачи и Кабуле. Через несколько месяцев он впервые встретился с югославским лидером Иосипом Броз Тито, который подкрепил аргументы Насера. Тито и Неру убедили Насера остаться за пределами блоков «холодной войны», одновременно оказывая давление на британцев с тем, чтобы те навсегда покинули Египет.

Руководство Египта видело, что исламский мир полностью разделен. В 1956 году большинство правительств исламских стран были марионетками в руках Вашингтона и Лондона: Турция, Пакистан, Иран, Саудовская Аравия, Иордания и Ирак. Сирия была марионеткой наполовину. Только Индонезия и Египет были готовы проводить независимый курс, и обоих ждало суровое наказание за неповиновение.

Первое наказание для Египта было уже готово. В течение нескольких месяцев египетское правительство вело переговоры с Соединенными Штатами и Международным банком реконструкции и развития (МБРР) о финансировании строительства высотной плотины на Ниле у Асуана. Договоренность была окончательно достигнута, но внезапно Вашингтон отозвал его. «Нью-Йорк Таймс» заявила, что лояльные союзники Запада — Пакистан, Иран и Турция — громогласно высказались против того, что «США осуществляет самый крупный единоличный проект помощи в отношении страны, которая не просто нейтральна, но даже время от времени активно выступает против Запада». Эти страны рассчитывали, что им будут предоставлены те фонды, которые были обещаны Египту.

Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес проинформировал Египет об этом решении 19 июля 1956 года. Насер выразил народное настроение: 26 июля 1956 года египетский президент, выступая в Александрии, осудил англо-американский шантаж. «Пусть империалисты удавятся от злости», — пожелал он и сообщил восхищенной толпе, что Египет решил национализировать Суэцкий канал. Доходов от этого хватит на строительство плотины, Египет сохранит независимость своей территории и экономики. Речь Насера была воспринята как перчатка, брошенная прямо в лицо Британской империи у всех на виду. В одну ночь Насер стал героем всего арабского мира и антиколониального движения. В каждой армии исламского мира появились его сторонники. Коронованные особы и ориентированные на Запад политики, следившие за народной реакцией, боялись самого худшего. Как ответит Запад? Британский премьер-министр, сэр Антони Иден, осудил египетского лидера, назвав его «Гитлером на Ниле». Насер хорошо знал британцев и осознавал, что изначально они инстинктивно пустят в ход «дипломатию канонерок». Он знал также, что Запад воспользуется услугами Израиля, поэтому направил послание израильскому премьер-министру Моше Шарету, предлагая полное мирное урегулирование, которое обеспечило бы неучастие Израиля в назревающем конфликте. Шарет готов был прислушаться к Насеру, однако Бен-Гурион настоял, и это предложение было с презрением отвергнуто.

Не дожидаясь разрешения Вашингтона, британский премьер-министр, консерватор Антони Иден, его французский коллега социалист Ги Молле и их добровольный помощник из лагеря сионистов Бен-Гурион разработали план вторжения в Египет и оккупации его территории. 29 октября израильская армия напала на Синайский полуостров. Двумя днями позже англо-французский экспедиционный корпус высадил воздушный десант в зоне Суэцкого канала. Эту акцию на словах поддержали Турция, Иран и Пакистан.

Пока уничтожали египетскую армию, Советский Союз объявил трем государствам-оккупантам ультиматум. На другой же день военные действия были прекращены. На следующей неделе президент США Эйзенхауэр публично обрушился на три страны, которые посмели вести эти действия за спиной Вашингтона, и заявил: «Мы не можем и не хотим извинить эту вооруженную агрессию». 22 декабря британские и французские войска покинули Порт-Саид.

Насер проиграл сражение, но выиграл войну. Его новогодним подарком египтянам стала национализация всех иностранных банков, страховых компаний и коммерческих агентств, принадлежавших иностранным предпринимателям. Польский экономист Оскар Ланге посетил Каир за два года до Суэцкой войны и убедил военных лидеров, что плановая экономика принесет стране и большинству населения существенную выгоду. Последствия западной интервенции предоставили двойную возможность: наказать страны-агрессоры — Британию, Францию и Турцию — секвестрованием их предприятий и одновременно создать основу для плановой экономики. На улицах ликовали. Каир вспоминал слова своего поэта Ахмеда Шауки: «Утро надежды выметает вон тьму безнадежности, наступил долгожданный рассвет».

Образ мыслей после этой первой нефтяной войны был ясно очерчен. Британия и Франция хотели разрушить националистический вариант развития арабского государства, предложенный Насером в Египте, чтобы защитить свои интересы в других странах региона. Британия боялась потерять Ирак, Францию беспокоило зарождение националистического движения в Алжире. Сионистский режим в Израиле хотел ослабить Египет и предотвратить распространение арабских националистических идей. Это поражение вызвало противоположный эффект.

В феврале 1958 года появился союз Египта и Сирии — Объединенная Арабская Республика (ОАР). Это было такое же слияние, которое в XII веке дало Саладину возможность объединить арабов и отвоевать Иерусалим. Историческая память арабского мира очень глубока, и эта новость всколыхнула глубины арабских сердец. Йемен и Ливан проявили интерес к идее вхождения в более широкую арабскую федерацию. Однако Запад уже готовил альтернативу. Иорданская монархия, которая тогда, как и сейчас, функционировала как продолжение Форин-офиса и Госдепартамента, немедленно призвала к альянсу между хашемитскими правителями Иордании и Ирака и ваххабитами Саудовской Аравии. Ваххабиты в Эр-Рийяде были сильно обеспокоены таким поворотом событий, короля убедили передать власть кронпринцу Фейсалу, в котором видели представителя династии ал-Сауд, могущего, если обстоятельства вынудят к тому, стать посредником в сделке с Насером.

В Каире и Дамаске толковали о новом будущем, о различных преобразованиях, если только какая-нибудь из основных стран-производителей нефти станет составной частью ОАР. Такая комбинация поляризовала бы Аравийский полуостров и создала бы прочную основу для объединения арабов, а нефтяные богатства региона можно было использовать для общего блага арабского мира. Это была мечта, желание, казавшееся утопическим, и вот оно, казалось, сбывается, и сбывается быстрее, чем кто-либо мог предположить.

В июле 1958 года националистическая революция в Ираке свалила монархию. Хашемитский король Фейсал и его дядя, ненавидимые народом, были казнены. Ликующие толпы заполнили улицы Багдада, чтобы отпраздновать захват власти Абделем Керимом Касемом и группой офицеров-националистов. Западные страны и их союзники были ошеломлены. Их региональный договор о безопасности, известный под названием «Багдадский пакт», почил вместе с иранской монархией. Теперь стало реальным создание оси Каир — Дамаск — Багдад. Политически агитаторы, обосновавшиеся на радиостанциях трех столиц, начали подстрекать население Иордании к открытому мятежу. Это послание к иорданцам стало популярным: восстаньте и свергните свою монархию, которая брала деньги у сионистов и предала Палестину. Сейчас она является заложником западного империализма и должна быть низвергнута.

Иордания выжила в основном за счет закулисной интервенции западных держав, однако ее население было озлоблено и ожесточено. Мало кто в Иордании сомневался в том, что если бы были разрешены свободные выборы, к власти тут же пришли бы националисты. Однако недостаток ответственности являлся отличительной особенностью не только ориентированных на Запад монархий. Бонапартизм, установившийся в Египте и Ираке при громадной народной поддержке, спровоцировал настоятельно необходимые экономические и социальные реформы, которые принесли выгоды бедным слоям населения. На политическом уровне, однако, было создано косное однопартийное государство.

Оправданий этому было целых три: во-первых, идеологии этих режимов утверждали, что буржуазная демократия является фарсом, поскольку все определяется деньгами, и, принимая во внимание стратегическую важность Ближнего Востока, империалисты постоянно будут тратить деньги на то, чтобы укрепиться в этих странах любым путем. Во-вторых, указывали на Китай и Югославию, чтобы показать, что возможны и другие структуры, служащие подлинным нуждам народа гораздо лучше, чем индийская политическая система. В-третьих, Запад после Первой мировой войны создал в арабском мире целую сеть шахов, султанов и эмиров, а после того, как в странах, которыми они управляли, была обнаружена нефть, Начал укреплять эту сеть.

Гам, где возникала местная демократия, которая пыталась бросить Западу вызов, как это случилось в Иране в 1952 году, британцы и американцы сбросили популярного умеренного националиста Моссадыка и вернули на трон шаха, который раньше изнурял страну. Таким образом, подчеркнутая забота Запада о сохранении демократии была чисто декоративной, поскольку большинство стран-сателлитов Запада во всех частях света, за исключением Европы, представляли собой убогие, коррумпированные и жестокие диктатуры, в которых богатства были сосредоточены в руках олигархов.

Все западноевропейские страны игнорировали реальные нужды арабского народа, особенно в условиях, когда Объединенная Арабская Республика являлась объектом ожесточенных споров. В популярности Насера как антиимпериалистического лидера во всем арабском мире сомневаться не приходилось. Его портреты висели в лагерях палестинских беженцев, в частных домах в Хиджазе, в касбахах Магриба и по всему арабскому миру. Но эта популярность не означала, что все, что он делал в Египте или Сирии, или все, чего он требовал от нового режима в Ираке, однозначно встречало горячее одобрение. Как противник Запада он получил бы подавляющее большинство во время любого плебисцита. Внутри его страны количество его сторонников было гораздо скромнее, а в Сирии и Ираке, несмотря на то что его там поддерживали, он вряд ли выиграл бы выборы без альянса с другими прогрессивными партиями.

Собственная политическая партия Насера — Арабский социалистический союз — была задумана как некий «третий путь» к чему-то среднему между капитализмом и социализмом; предполагалось, что она защищает не интересы какого-то отдельного класса, а «всего народа». Единственным способом проверить, принимает ли народ эти взгляды, было предоставление людям права выбирать парламент по своему усмотрению. Репрессии, направленные против «Братьев-мусульман» и левых, строгий надзор за средствами массовой информации внушали опасения тем, кто не видел ничего хорошего в создании более широкого союза арабских государств. В Сирии и Ираке имелись другие политические организации, которые пользовались у народа популярностью и зарекомендовали себя как антиимпериалистические: партия «Баас» («Возрождение»), социалисты и коммунисты. Даже если бы они и согласились слиться с Арабским социалистическим союзом, различия все равно остались бы. Однако такое слияние не могло быть осуществлено.

В самом Египте правительство было на грани дестабилизации обществом «Братьев-мусульман». В 1964 году «Братья» трижды пытались убить Насера. Ответ режима был свиреп: массовые аресты, за которыми в 1965 году последовала казнь Сайида Кутба и других националистических лидеров. Кутба глубоко уважали даже в нерелигиозных кругах за отказ идти на компромисс, личную честность и неподкупность, за аскетический образ жизни. А последняя книга Кутба «Верстовые столбы», законченная в тюрьме, уже после смерти автора стала бестселлером. Эта тоненькая книжка с кратким изложением идей Кутба изучается верующими до сей поры, ее широко используют как руководство для обучения верующих и исламского духовенства. Это один из самых почитаемых текстов «Исламского джихада» и подобных ему организаций, порожденных обществом «Братьев-мусульман» во всем исламском мире. С точки зрения материалиста книга эта скучна, банальна, совершенно не воодушевляет и интеллектуально убога. Но именно она оказала удивительное влияние на два поколения мусульман, и уже одно это приводит к необходимости познакомиться с ее идеями.

Основные идеи Кутба вкратце состоят в следующем: во-первых, только достойные подражания мусульмане являются первым поколением ислама, потому что они чисты помыслами и духом. В трех последующих параграфах имеется несколько упоминаний о «чистых источниках» как о единственных местах, где мусульмане «утоляют свою жажду». Таким чистым источником является Коран. На протяжении всей своей книги Кутб утверждает, что Коран и только Коран может быть источником знаний и руководством для повседневной жизни. Он цитирует хадис Айши, юной вдовы пророка, которая на просьбу определить характер ее покойного мужа ответила: «его характером был Коран».

Кутб указывает на то, что, хотя в мире преобладали греческая, римская и персидская культуры, «первое поколение» игнорировало все это и полагалось на слово Корана. Поскольку из-за влияния этих чуждых культур сложилась джахилийя (период невежества), то для того, чтобы ее преодолеть, необходимо было изучать только Коран.

Во-вторых, если бы Мухаммед был арабским националистом, он смог бы объединить племена посредством чисто националистических идей и оккупировать римскую и персидскую империи. Однако он предпочел проделать все это во имя Аллаха как единого Бога, который мог бы легко принять персов, римлян, африканцев и вообще кого угодно в то новое сообщество, которое создавал Мухаммед во имя него, при условии, что они поклянутся в верности Аллаху и его пророку.

В-третьих, Мухаммед мог бы легко положить начало какому-либо социальному движению на основе отмены частной собственности, разгромив богатых и перераспределив их богатство между бедными. Как только это было бы сделано, бедные начали бы сбегаться под знамена Аллаха без всякого дополнительного убеждения, однако, как сообщает Кутб читателям, Аллах не повел пророка по этой дороге, ведущей вниз, потому что предпочел некий «третий путь»: «Он знал, что истинная социальная справедливость может прийти в общество только после того, как все дела в нем будут делаться по законам Аллаха, и общество в целом пожелает принять простое разделение богатства, предписанное Им…»

Вырождение ислама началось со второго поколения, которое отказалось от чистоты ислама и начало «пить из загрязненных источников других цивилизаций и традиций». Из этого следует, что только возврат к истинной вере может спасти ислам от полной деградации.

Давайте оставим в стороне синтетический характер самого Корана и его долги Ветхому Завету. Кутб быт занят политической борьбой не на жизнь, а на смерть. Книга «Верстовые столбы» выполнила свою функцию при помощи тонко завуалированной полемики против насеровского представления о панарабском универсуме и против коммунистов, однако как политическая альтернатива высказанная в ней идея была одновременно противоречивой и мрачной. Она призывала вернуться к раннему исламу в том виде, в каком он существует в Коране.

Для того чтобы достигнуть этой цели, необходимо было провести двухступенчатый джихад: «Это движение использует проповедь и убеждение для реформирования идей и веровании; и оно использует физическую силу и джихад для устранения организаций и властей типа джахилийи, которая не дает людям реформировать свои идеи и верования, но силой заставляет их следовать своим ошибочным путем и заставляет служить владыкам-людям, а не Всемогущему Аллаху». Для Кутба джихад является принуждением и убеждением одновременно. Эта книга, по сути своей, фундаменталистский текст. Что, если большинство людей не пожелает жить, как жили прошлые поколения, или принять законы Корана как кодекс своего поведения? Что, если попытки убедить их провалятся? Скрытый смысл этого текста предельно ясен — людей нужно будет принудить. Приверженцы исламского джихада по Кутбу, которые объединились с новобранцами Усамы бен Ладена из числа арабов-ваххабитов с целью образовать Аль-Каиду, верят, что «Исламский эмират Афганистан» был единственной моделью истинного ислама, а «Талибан» — идеал и настоящего, и будущего.

Согласился бы Кутб с такой оценкой? Трудно сказать. Но его смерть и репрессии могли стать только временной отсрочкой режиму. Насер был невероятно самоуверен. Взорвав религиозный экстремизм, он начал теперь разрабатывать стратегию разгрома своих соперников слева. К середине 1960-х годов египетские коммунисты были либо интегрированы в официальные государственные структуры, либо безнадежно деморализованы. Основная угроза гегемонии Насера исходила от сторонников партии «Баас».

Принимая во внимание то, что различные фракции партии «Баас» почти полвека правят Сирией и Ираком, изучение их происхождения представляет не только академический интерес. Эту партию замыслил Мишель Афлак (1910–1989), арабский интеллектуал-националист со склонностью к левизне. По происхождению он был потомком православных греков и родился в националистической семье в Дамаске в 1910 году. Его родители занимались политической деятельностью. Отца сажали в тюрьму и власти Османской империи, и их французские преемники. Мишель Афлак учился в Сорбонне, влюбился в Париж, организовал «Союз арабских студентов» и открыл для себя произведения Карла Маркса. По возвращении в Сирию в 1932 году он работал в тесном сотрудничестве с местными коммунистами и писал статьи для их журнала. Как и многие другие, он считал, что Французская коммунистическая партия выступает за независимость французских колоний. Однако его иллюзии были разбиты в 1936 году, когда правительство Народного фронта сохранило все колонии и колониальную администрацию, а сирийские коммунисты приняли это как свершившийся факт. Через много лет он рассказал в интервью:

«В тот период я восхищался упорством, с которым коммунисты боролись против Франции. Меня, бывало, восхищала жесткость молодых людей из Коммунистической партии. После 1936 года и захвата власти во Франции Народным фронтом Леона Блюма чары рассеялись, и я почувствовал себя преданным».

Теперь Афлак считал, что местные коммунисты верны не идее, а политическим интересам СССР на международной арене, и по этой причине будут ненадежными союзниками в любой затяжной борьбе. Это открытие оттолкнуло его, а также его близкого друга Салаха Битара и других молодых идеалистически настроенных арабских националистов от любого интернационализма. Они были потрясены «империалистической природой» европейского социализма и коммунизма. Для них главный вопрос заключался в том, как добиться свободы и независимости для своих стран. Все остальное было подчинено этой цели.

Именно во время Второй мировой войны Афлак разработал теорию, которая вдохновила его последователей: есть одна арабская нация, один арабский народ, и потому им нужна одна арабская республика. Это единство обусловлено исторически. Ислам и его пророк объединили арабов, как никогда ранее, и этот исторический опыт является сейчас достоянием всех арабов, а не только мусульман. Понятия нация и национальность стали центром ранних работ Афлака. Это, вкупе с его полным разочарованием в европейских левых с их колониальными взглядами, привело к тому, что и Вторую мировую войну он рассматривал строго через призму национализма. Разгром британской и французской колониальных империй был бы благом для арабов.

Националисты, как это подтверждается примером разъяренной толпы в Александрии, надеялись, что Роммель с большим успехом решит их проблемы. Партия «Базе» была создана ровно через год после поражения Роммеля в Эль-Аламейне. После завоевания Сирией в 1947 году независимости партия начала работать в тесном сотрудничестве с социалистами некоммунистического толка, и ее влияние во всем арабском мире стало расти.

В Иордании и Ираке были созданы нелегальные ветви этой партии, ее партийные ячейки действовали в Хиджазе и Йемене. Сирия и Айван в разные периоды были единственными странами, где существовала многопартийная система. Но именно в Сирии эта партия впервые была подвергнута репрессиям и арестовала Афлака, который в 1949–1954 годах сидел в тюрьме. В Париже на него произвела впечатление жесткость французских коммунистов. В Сирии он производил этой «жесткостью» впечатление на новообращенных левых, большинство которых составляли студенты.

Все время пребывания на посту генерального секретаря партии «Баас» (1943–1965 годы) Афлак стремился к тому, чтобы в партии видели панарабскую организацию. Он избегал атрибутов власти, предпочитая просто работать для своей партии. Афлак очень много сделал для того, чтобы египетско-сирийское слияние 1958 года стало возможным, однако взаимная антипатия между ним и Насером оказалась слишком сильна. Оба эти человека были модернизаторами, антиимпериалистами и националистами, выступавшими против капитализма. Оба со страстью отстаивали свои идеи, но в то время как Афлак предпочитал действовать внутри партии, Насер был общественным лидером и одним из тех людей, имена которых стали символом борьбы с империализмом. Он раздражался, имея дело с Афлаком, чувствуя в нем равного себе. Эта антипатия во многом стала причиной того, что сирийцы стремились к созданию автономии, но Насер заявил о своей монополии на власть. Именно произвол Абделя Хакима Амера, вице-президента ОАР и личного представителя президента Насера в Дамаске, привел к распаду ОАР.

После разгрома и распада Османской империи после Первой мировой войны новые государства, поощряемые империалистическими державами, разработали принципы собственного существования на субнациональном уровне, основанные на комбинации местных истории и традиций с современными реалиями. Правители Османской империи внешне объединили арабский Восток, но не создали структур, которые могли бы сделать то же самое изнутри. Как мы можем заметить, Египет после непродолжительной оккупации его территории войсками Наполеона наслаждался определенной полунезависимостью. Впоследствии националистическая идеология оказалась слишком непрочной, чтобы выдержать давнее региональное соперничество. Так было даже там, где империалисты разделили арабский мир, проведя границы самым неуклюжим образом, как, например, в Сирии и Ливане.

Вместе с тем у Аравийского полуострова была и другая история. Игнорируемое Османской империей почти все время ее существования племенное деление создало в этом регионе многочисленные суверенитеты. Несмотря на то что поддерживаемая Британией династия ал-Сауд в конечном итоге захватила полуостров, именно открытие нефти, а также создание американского нефтяного гиганта ARAMCO и гигантской базы USAF в Даране сохранили единство Саудовской Аравии и сделали ее бастионом консерватизма и реакции. Империализм, нефть, а после 1948 года появление государства Израиль вот те три фактора, которые вызвали неудержимый рост арабского национализма. Существование Советского Союза обеспечивало ему определенную опору, за которую он мог уцепиться в трудный момент. Если бы не существовало сионистского государства, арабский национализм, скорее всего, исчез бы с уходом из региона Британии и Франции, и его заменил бы национализм разных стран, защищающих свои интересы.

Соперничество между Египтом и баасистами в Сирии и Ираке сильно ослабило все три государства. Окончательное уничтожение арабского национализма готовилось в Тель-Авиве.

 

12

Заметки на полях главы о поражениях

В 1948 году аль-Накба потрясла и рассеяла палестинцев, оставив их без лидера. Их жизни, в полном смысле слова, находились под строгим контролем арабских государств. Пятнадцать лет ушло на то, чтобы Арабская лига согласилась на учреждение Организации освобождения Палестины (ООП), но это означало только то, что все созданные палестинские соединения интегрировались в армии Сирии, Ирака, Иордании и Египта. В столицах этих арабских государств новая порода палестинцев-изгнанников начала развивать новую идеологию, которая стала радикальной после событий 1956 года. Это были молодые мужчины и женщины, у которых не сохранилось непосредственных воспоминаний об этнической чистке, поскольку в 1948 году они были младенцами или только начинали ходить. Они выросли на рассказах об этом бедствии, и у них развилась коллективная память, которая, в отсутствие непосредственного поражающего опыта, делала их сильными.

Как и весь остальной арабский мир, они делились на националистов и марксистов, хотя, в отличие от этого мира, религиозные течения тут представляли бесконечно малую величину. Это было время, когда возникла организация «аль-Фатх» («Победа»), на ее левом фланге располагался «Народный фронт борьбы за освобождение Палестины» (НФОП), впоследствии превратившийся в «Народный демократический фронт борьбы за освобождение Палестины» (НДФОП). Различие между двумя этими организациями заключалось в их стратегии: «Фатх» выступала за прямые и независимые действия партизанских соединений, а ее соперники утверждали, что Палестина не сможет добиться независимости без целой серии социалистических революций в арабских странах.

В 1965 году партизаны из «Фатх» при поддержке сирийской «Баас» начали проводить акции на территории Израиля. Сионистские лидеры решили дать жесткий отпор. Экономическая и военная помощь (в том числе химическое оружие), которую они получали из Соединенных Штатов и Западной Германии, дала им возможность создать самые мощные в регионе военно-воздушные силы. Население Израиля росло, вместе с ним росла и армия. Верховное командование Израиля было уверено, что сможет захватить остаток Палестины, не подвергая риску существование Израиля. В ответ Сирия, Египет и Иордания подписали военное соглашение, пообещав защищать друг друга в случае нападения.

5 июня 1967 года Израиль напал на Египет и полностью разгромил его военно-воздушные силы. За шесть дней бронетанковые части Израиля захватили Иерусалим и Западный берег реки Иордан, оккупировали Голанские высоты в Южной Сирии и вторглись на Синайский полуостров, дойдя до Суэцкого канала в Египте. Это было полное поражение арабов, вторая аль-Накба, но с гораздо более далеко идущими последствиями.

Иерусалим пал. Многие христианские и мусульманские святыни находились теперь под контролем иудеев. Военные способности Израиля произвели сильное впечатление на Пентагон и Государственный департамент США. Сионистская общность оказалась гораздо более стабильной и мощной их опорой в регионе, чем они полагали раньше. В американо-израильских отношениях наступил резкий поворот. Израиль стал самым надежным союзником Соединенных Штатов на Аравийском полуострове, кроме того, еврейское население США проявило массовый интерес к Израилю.

А как же палестинцы? Израильская оккупация означала, что последние бастионы Палестины — Иерусалим, Газа и Западный берег реки Иордан — теперь должны были напрямую управляться из Тель-Авива. Одержав стремительную победу, израильский режим мог бы предложить какое-либо политическое решение, которое повлекло бы за собой независимость Палестины, но израильтян опьянил успех.

Потрясенные арабские государства отреагировали отказом признать эту оккупацию. Множество палестинцев укрылось в спешно построенных лагерях для беженцев в Иордании и Сирии.

Война 1967 года разрушила политику Насера как популярную антиимпериалистическую силу на Ближнем Востоке. Как отреагировал Египет? Националисты воспользовались этим: 9 июня 1967 года, когда масштаб бедствия стал очевиден всему арабскому миру, толпа, собранная обществом «Братья-мусульмане», двинулась к советскому посольству. Демонстранты обвиняли во всем СССР. Поджог этого посольства виделся националистам как прелюдия к реставрации. Члены старой правящей элиты не теряли времени даром, они состояли в заговоре со старшими офицерами армии. Двумя годами раньше индонезийские военные организовали нечто подобное, чтобы разгромить левых. Таким образом, с самой большой коммунистической партией в некоммунистической стране было покончено. Было убито около миллиона человек. Это событие с восторгом приветствовали исламисты и резиденты Соединенных Штатов по всем странам «третьего мира». В Каире «Братья-мусульмане» давно мечтали о мести. Время пришло. Менее радикальные организации правого толка хотели поскорее забыть «пятнадцать лет социализма». Они знали, что Запад поможет им деньгами, чтобы вновь «обезопасить» нефть, вернуть Египет, а потом наказывать Сирию и Ирак, чотбы эти заблудшие овцы поскорее вернулись в овчарню.

В ту же самую «черную пятницу» 9 июня плачущий Насер обратился к египетскому народу по телевидению с речью по случаю его ухода в отставку. Эту речь транслировали во всем арабском мире. Насер выглядел совершенно разбитым, но не искал «козлов отпущения» и полностью признавал свою ответственность за поражение. Его враги радовались и готовились к переменам, но они и не предполагали, что потерпевший поражение народ может восстать вновь.

То, что последовало, не имеет прецедента, и не только в арабском мире. Лирическое описание египетского историка Анвара Абдель-Малика того, как на арабских улицах ответили на отставку Насера, до сих пор производит сильное впечатление:

«После минутного колебания вся страна пришла в движение. На улицы Каира, заполнив их до отказа, вышло более двух с половиной миллионов людей; все население Танты, города в центре дельты, маршем отправилось в столицу; то же самое случилось в Порт-Саиде, где людей, однако, убедили не покидать в порыве безрассудства город. Из каждого города, городка или деревни, от Александрии до Асуана, от Западной пустыни (египетская часть Ливийской пустыни) до Суэца на улицы вышла вся нация. Ее лозунг нельзя было понять никак иначе: «Нет империализму! Нет доллару! Нет лидера, кроме Гамаля!» Уже после майского кризиса 1967 года люди в Каире и Александрии инстинктивно подхватывали гимн народной революционной битвы 1919 года: «Билади, билади, фидаки дами!» («Мое отечество, о, мое отечество, твоя кровь — это моя кровь!»), теперь он взорвался, как гроза, прорвался через интриги и заговоры и проложил себе дорогу к национальной радиостанции, заявляя о существовании египетской нации и ее решительности…

Кончилось время пассивности. Исчезло ощущение неприкаянности. Люди и их отечество стали наконец едины».

Насеру не позволили уйти в отставку, но он знал, что эта война стала поворотным пунктом в жизни страны. Будучи военным историком, он осознавал масштабы поражения. Будучи политиком, понимал, что в арабском мире что-то должно круто измениться.

Через три года он умер. На его похороны пришли миллионы людей, которые смутно осознавали, что прощаются не только с Насером, но и с его мечтой об арабском единстве.

Советский Союз вновь вооружил египетскую армию и восстановил ее ВВС. Преемник Насера Анвар ас-Садат в 1973 году поразил Израиль, отбросив его назад и нейтрализовав его воздушные силы. Израиль оправился от поражения, однако именно в этот момент Соединенные Штаты и Советский Союз попали в патовую ситуацию. Каждая великая держава не могла позволить другой разгромить себя. Арабам помогало также редкое единство и временное введение нефтяного эмбарго.

Однако дело было не только в более продвинутом оружии, проданном великими державами. В арабском мире существовала более фундаментальная проблема. Это было послание великого сирийского поэта Низара Каббани, стихи которого читались как на базарах, так и в салонах. В стихах, написанных в 1956 году, Каббани восхищался героизмом обычного солдата. Несмотря на военное поражение, которое потерпел Египет, политическое настроение в стране было оптимистичным. Десять лет спустя политический ландшафт изменился.

Сразу после войны 1967 года Каббани сочинил двадцать стихов под названием «Заметки на полях Книги неудач». Он бичевал все арабское руководство, не щадя ни султана, ни полковников. Вторжения поэтов в политику не редки в культурах, которые наказывают несогласных, однако редко отдельное стихотворение производит такое впечатление. Семнадцатый стих особенно разгневал наемных государственных литераторов и тайную полицию всех арабских столиц, но его декламировали и пели по всему арабскому миру.

Осужденный критиками, как справа, так и слева, поэт так и не раскаялся. Он знал, что он не одинок. Он выразил желание миллионов, но не поддался их настроению. Он знал, что безнадежность рождает пассивность или бессмысленную жестокость. Надежда, всегда присутствующая в его политических стихах, вызывает оптимистичные образы, побуждающие к творчеству. Образы, порождающие надежду, в творчестве Каббани всегда сильны и молоды, они обращены к будущим поколениям. Он пишет:

1

Друзья, Старый мир мертв. Старые книги мертвы. Наша речь мертва, она изношена, как старые туфли. Мозг, приведший к поражению, тоже мертв.

2

Наша поэзия прокисла. Женские волосы, ночи, уютные шторы и диваны Прокисли. Все прокисло.

3

Моя убитая горем страна, В один миг Ты превратила меня из поэта, который писал любовные стихи, В поэта, который пишет с ножом в руке.

4

То, что мы чувствуем, не выразить словами: Мы должны стыдиться наших стихов.

5

С восточной напыщенностью, С хвастливым важным видом, но не убив и мухи, Со скрипками и барабанами Мы отправились на войну И проиграли.

6

Наши крики значительнее, чем наши действия, Наши мечи выше, чем мы сами, Это наша трагедия.

7

Короче говоря, Мы носим одежды цивилизации, Но наши души живут в каменном веке.

8

Невозможно выиграть войну С помощью дудочки и флейты.

9

Наша нетерпимость Стоила нам пятидесяти тысяч новых жилищ.

10

Не проклинайте небеса, Если они оставили вас, Не проклинайте обстоятельства. Бог дарует победу тому, кому ее хочет. Но Бог не кузнец, чтобы ковать мечи.

11

Больно слышать новости по утрам. Больно слышать вой собак.

12

Наши враги не пересекли наши границы, Они проползли, как муравьи, через нашу слабость.

13

Пять тысяч лет Отращиваем мы бороды В пещерах. Наша ценность сомнительна, Наши глаза — пристанище мух. Друзья, Сломайте двери, Прочистите свои мозги, Выстирайте свои одежды. Друзья, Читайте книги, Пишите книги, Выращивайте слова, гранатовые деревья и виноградные лозы, Отправляйтесь в страну тумана и снега. Никто не знает о вашей жизни в глубине пещер, И люди считают вас нечистивцами.

14

Мы толстокожие люди С пустыми душами. Мы проводим наши дни, занимаясь черной магией, Играем в шахматы и спим. Разве мы «нация, которой Бог благословил человечество»?

15

Нефть нашей пустыни могла бы стать Кинжалами славы и огня. Мы позорим наших благородных предков: Мы позволяем нашей нефти утекать сквозь пальцы на ногах продажных женщин.

16

Мы носимся по улицам, Волоча людей на веревках, Бьем окна и вырываем замки. Мы хвастаемся как лягушки, Ругаемся как лягушки, Превращаем карликов в героев, А героев в подлецов: Мы никогда не останавливаемся и не думаем. В мечетях Мы лениво припадаем к земле, Пишем плохие стихи и Пословицы И молим Бога о победе Над нашими врагами.

17

Если бы я знал, что это не принесет никакого вреда, И мог бы увидеться с султаном, Вот что я бы ему сказал: «Султан, Твои дикие собаки рвут мою одежду, Твои шпионы травят меня, Их глаза преследуют меня, Их носы преследуют меня, Их стопы преследуют меня. Они преследуют меня, как Рок, Унижают мою жену И оскорбляют имена моих друзей. Султан, Когда я подхожу к стенам твоего дворца И говорю о своей боли, Твои воины бьют меня своими башмаками И заставляют меня есть мои туфли. Султан, Ты проиграл две войны. Султан, У половины наших людей нет языков. Какая польза от людей без языков? Половина наших людей Находится в ловушке, как муравьи или крысы, Спрятавшиеся между стенами». Если бы я знал, что это не принесет вреда, Я бы сказал ему: «Ты проиграл две войны, Ты потерял контакт с детьми».

18

Если бы мы не похоронили наше единство, Если бы мы не разорвали его юное тело штыками, Если бы мы сохранили свои глаза, Собаки не терзали бы нашу плоть.

19

Мы хотим, чтобы молодое сердитое поколение Распахало небо, Взорвало историю, Взорвало наши мысли. Мы хотим получить новое поколение, Которое не простит ошибок, Которое не согнется, Мы хотим получить поколение гигантов.

20

Дети арабской нации, Растите колосья будущего, Вы разорвете цепи. Уничтожьте в головах опиум, Истребите иллюзии. Дети арабской нации, Не читайте о нашем задушенном поколении, Наше дело безнадежно. Мы ничего не стоим, как арбузная корка. Не читайте о нас, Не подражайте нам, Не принимайте нас, Не принимайте наших идей, Мы поколение уродов и фигляров. Дети арабской нации, Вы — весенний дождь, Растите колосья будущего. Вы — то поколение, Которое преодолеет поражение [58] .

Это стихотворение вызвало бурю в арабском мире. Египетское правительство, как бы подтверждая слова Каббани, запретило все его книги, в том числе и стихи, которые пела Ум Культум. Поэту было запрещено въезжать в эту страну. Несколько стран, заискивающих перед Египтом, потребовали, чтобы Каббани был осужден заочно. Через несколько месяцев поэт апеллировал прямо к Насеру, все запреты на его творчество были сняты, и это положило конец делу.

Однако поэт задел болезненный нерв. Я впервые услышал о нем в июле 1967 года, когда посещал Амман, Бейрут и Дамаск в составе делегации из пяти человек от Фонда мира Бертрана Рассела. В начале того же года я побывал в Северном Вьетнаме от лица Трибунала по военным преступлениям Рассела — Сартра. Именно во время заседания этого трибунала в Стокгольме мы получили новость о возможной войне на Ближнем Востоке.

В июне после шестидневного блицкрига Израиля меня попросили приготовиться к поездке на Ближний Восток. Мы должны были поехать с инспекцией в палестинские лагеря беженцев и составить об этом отчет. Мы отправились в Амман в одно из воскресений в августе. Помню, я купил в аэропорту номер «Обсервера» и прочитал, что накануне в Риме умер историк-марксист Исаак Дойтчер. Я в последний раз виделся с ним в Стокгольме, где он был одним из судей Трибунала по военным преступлениям. Он дал мне настоящий нагоняй за случайное замечание, в котором я позволил себе вскользь заметить, что интенсивные и огульные бомбардировки Северного Вьетнама Соединенными Штатами Америки говорят о расизме в этой стране. Дойтчер спросил меня, будут ли они бомбить Европу с целью сокрушить какую-либо революцию. Я ответил, что они, скорее всего, будут бомбить более осмотрительно. Он поколотил меня. Это было тогда, когда я давал свои показания. После этого он отвел меня в сторону, чтобы искоренить националистические замечания, которые он заметил в моих показаниях. Теперь он умер. Его интеллектуальные силы никогда больше не помогут в анализе войны 1967 года. Садясь в самолет до Аммана, я чувствовал себя ужасно одиноким.

Прибыв в столицу пострадавшей от войны Иордании, трудно было удивляться тому, что стихи Каббани все еще остаются предметом горячих дебатов. Палестинцы, которых мы встречали, могли декламировать целые строфы наизусть, только для того, чтобы поддразнить официальных лиц, которые сопровождали нас. Это было то же самое, что и в Дамаске, и в Бейруте. С той лишь разницей, что в сирийской столице мне читал эти стихи Мавафак Аллаф, сотрудник Министерства иностранных дел, объявивший себя другом поэта. У власти находилось самое радикальное крыло партии «Баас», и министры сирийского правительства любили отмечать, что Каббани замечательно точно описал обстановку в Египте.

Именно лагерь в Иордании дал мне первый урок палестинской истории. В этом же году во Вьетнаме я увидел жертв войны уже в огромных количествах, но они находились в своей собственной стране, их лечили собственные врачи, а люди со всего мира присылали им медикаменты и оказывали всевозможную помощь. В этом палестинском лагере я тоже видел детей с ожогами от напалма и фотографировал их, но это был народ без государства; арабский мир игнорировал этот народ и оставил беженцев гнить в передвижных лагерях.

На Западе об этом знали немногие политики; и немногих из них это интересовало. Рассуждая о вине за геноцид евреев во время Второй мировой войны, они спокойно закрывали глаза на зверства израильтян.

В Гражданском госпитале в Дамаске я увидел еще одно свидетельство применения в Палестине химического оружия. Несколько пациентов были обожжены напалмом. Нам рассказывали об исчезнувших врачах, о том, как израильтяне захватили на фронте пятерых врачей из передвижного госпиталя и застрелили их. Я взял интервью у Мухаммеда аль-Мустафы, семнадцатилетнего пастуха из Кунейтры, который рассказывал, как он пас свое стадо, когда израильские солдаты остановили его и других пастухов. Двоюродный брат Мухаммеда, мальчик двенадцати лет, испугался и бросился бежать. Ему выстрелили в спину. Мухаммед также получил пулю. Он умолял оказать ему медицинскую помощь, но его так и оставили лежать на дороге, а двоих его младших братьев увели. Таких историй было не счесть.

Премьер-министру Сирии, доктору Юсуфу Зуайину, не удалось подбодрить меня в те дни, несмотря на то что он сказал все, что только мне хотелось услышать. Он был доктором медицины и во время учебы работал в больницах Уэльса и Шотландии. Мы встретились с ним днем, и он сказал мне, что Сирия скоро станет «Кубой Ближнего Востока», дни Саудовской монархии сочтены, революция под знаменем «Баас» будет продолжаться до тех пор, пока капитализм полностью не исчезнет. «Я могу заверить Вас в этом, — заявил он, — Вам нет нужды беспокоиться. Арабский народ не эмигрирует в Йемен и не будет жить в палатках. Он будет сопротивляться интервенции, и, в конечном итоге, победа будет за нами. Мы должны начать народную войну против оккупантов, учась у китайцев, которые сопротивлялись Японии. Мы не можем соревноваться в вопросах качества оружия с ними или с теми, кто поддерживает их в Вашингтоне и Лондоне, но эту войну может выиграть только народ, а не дорогое оружие. Это будет затяжная война…» В течение следующих нескольких месяцев эти «ультрарадикалы» в сирийском правительстве после непродолжительной борьбы были свергнуты более умеренными политиками, опиравшимися на авторитет Афлака.

В Бейруте я впервые встретился с палестинскими интеллектуалами и в саду старого дома Валида Халиди получил полезные уроки истории. Многие интеллектуалы были в состоянии шока, ошеломленные поражением, едва ли способные внятно сформулировать свои взгляды на будущее. Были и другие, которых я встречал в ресторанах и кафе. Они имели гораздо более твердую позицию, они говорили, что нужно бороться своими силами, не надеясь на султанов и полковников и учась на чужих примерах. А затем следовал неизбежный вопрос: «Слышали ли Вы последнее стихотворение Каббани?»

По возвращении в Лондон я отправился выразить соболезнование вдове Исаака Дойтчера Тамаре и услышал от нее, что за несколько недель до смерти он дал пространное интервью о Шестидневной войне «Нью лефт ревю». Дойтчеры потеряли во время геноцида евреев множество своих родственников. Дойтчер редко позволял эмоциям брать верх над разумом. Тем не менее симпатия к Израилю как к государству беженцев, а не к государству, которое создает беженцев, была для него естественной, поэтому я не ожидал слишком многого от этого интервью. Я был неправ. Он назвал Израиль «Пруссией Ближнего Востока» и сделал леденящее кровь провидческое предупреждение:

«Немцы суммировали свой собственный опыт в горькой фразе: «Man kann sich totsiegen!» («Можно одержать смертоносную победу!») Это как раз то, что делают израильтяне. На захваченных территориях и в самом Израиле сейчас находится почти полтора миллиона арабов, то есть более 40 % от общей численности населения. Отправят ли израильтяне в изгнание такую массу арабов для того, чтобы обеспечить «безопасность» завоеванных земель? Это создало бы новую проблему беженцев, более опасную и масштабную, чем прежняя… Да, такая победа для Израиля хуже, чем поражение. Она не принесет Израилю большей безопасности, она уже принесла ему гораздо больше опасностей разного рода.

Как и предсказывал Исаак Дойтчер, победа Израиля в 1967 году ничего не решила. Палестинцы отказались стать исчезнувшим народом. Новое поколение начало новую борьбу за национальное самоопределение, последнюю из череды освободительных войн, которые начались в XX веке. В современном мире один Израиль остается колониальной державой, государством модели XIX–XX веков. Теперь этот постепенно признало меньшинство израильских интеллектуалов, проявивших мужество. Барух Киммерлинг, профессор социологии из Еврейского университета, недавно опубликовал в семитском еженедельнике «Кол Хаир» от 1 февраля 2002 года свое обращение, назвав его, в подражание Эмилю Золя, «Я обвиняю». Это яростное обвинение руководства Израиля и израильской военщины, причем такое, каких никогда не появлялось в западных средствах массовой информации:

«Я обвиняю Ариэля Шарона в создании процесса, в котором он не только интенсифицировал обоюдное кровопролитие, но и ответственен за подстрекательство к региональной войне и частичную или почти полную этническую чистку арабов на «Земле израильской». Я обвиняю каждого министра от Лейбористской партии в этом правительстве во внедрении в Израиле правоэкстремистского, фашистского «видения» будущего страны. Я обвиняю руководство Палестины, и в первую очередь Ясира Арафата, в той предельной близорукости, которая способствовала осуществлению планов Шарона. Если разразится вторая аль-Накба, одной из ее причин будет руководство Арафата. Я обвиняю военное руководство Израиля, поддержанное руководством страны, в настраивании общественного мнения против палестинцев, прикрываясь необходимостью повышения профессионализма военных. Никогда до этого в Израиле не было так много генералов, генералов в отставке и бывших агентов военной разведки, иногда переодетых «академиками», которые принимают участие в публичном «промывании мозгов» населению. Когда будет создан юридический комитет по расследованию причин катастрофы 2002 года, их действия тоже придется расследовать вместе с действиями гражданских преступников.

Покойный философ Иешуа Лейбовитц был прав — оккупация превратила в руины самую лучшую часть израильского общества и разрушила лежащую в основе его существования моральную инфраструктуру. Давайте остановим это шествие идиотизма и построим заново общество, свободное от милитаризма и принуждения, а также от эксплуатации других людей… И я обвиняю самого себя за то, что зная все это, все-таки недостаточно громко кричу об этом и слишком часто пребываю в спокойствии…»

История Палестины до сих пор не окончена.

 

13

Глупость антиимпериализма

Возникшая после 1973 года тупиковая ситуация продолжалась еще четыре года. Стало известно, что новый хозяин Белого дома, президент-демократ Джимми Картер, поддерживает идею оказания давления на обе стороны на Ближнем Востоке, чтобы достичь соглашения по Палестине. Но не успел Картер и шевельнуть пальцем, как Египет поразил весь мир своим односторонним решением заключить с Израилем сепаратный мир. В ноябре 1977 года президент ас-Садат прилетел в Иерусалим, публично обнялся с премьер-министром Израиля Менахимом Бегином и подписал мирный договор. Израильтяне освободили оккупированные территории, принадлежащие Египту, обе страны обменялись послами, и на мгновение показалось, что этого спектакля будет достаточно, чтобы с такой же легкостью решить все оставшиеся проблемы. Египетское телевидение и радио послушно лгали. Израиль ни тогда, ни потом не скрывал того, что не изменит свою политику строительства еврейских поселений на захваченных территориях и не приостановит этого строительства.

Демарш ас-Садата имел двойную цель. Инфитах («открытая дверь»), как назвали этот процесс, ознаменовал официальный разрыв с основными принципами насеровского прошлого. В международной политике это стало сигналом отказа от нейтралитета, началом военной зависимости и включения в сферу влияния Запада.

Последствия инфитаха на местном социально-географическом уровне были просто поразительными. Огромный государственный сектор уже обеспечил большинство египтян питанием и жильем и дал людям возможность лечиться и получать образование. Этих благ, возможно, было недостаточно, но на лучшее никто и не рассчитывал. Разница в благосостоянии различных социальных слоев в течение всего насеровского периода оставалась относительно низкой. Самое сильное негодование вызывали коррупция и политические репрессии. Это и стало основной причиной недовольства старым режимом.

Ас-Садат решил приватизировать страну без либерализации ее политических структур. Другими словами, никакой критики не допускалось. Египетские левые силы втихомолку негодовали, но были слишком слабы и деморализованы, чтобы протестовать. Светские либералы решили поддержать новый курс, считая, что он принесет с собой демократию. Ничего подобного не произошло. Приватизация и свободный приток иностранного капитала привели к жестокой поляризации классов, которая не нашла никакого отражения в политических структурах постнасеровского государства. При предыдущем режиме политика также находилась под строгим контролем, однако четко обозначившиеся фракции внутри Арабского социалистического союза все-таки откликались на нужды разных социальных слоев населения. Теперь не происходило даже этого. Единственной возможной формой оппозиции могла стать только подпольная деятельность.

Организацией, накопившей наибольшей опыт подпольной деятельности, было общество «Братья-мусульмане» вместе со своими более радикальными дочерними организациями. Члены этого общества уже проникли в армию и теперь решили провести театрализованную публичную акцию, чтобы продемонстрировать свою враждебность режиму. 6 октября 1981 года, через четыре года после инфитаха, когда военный парад приветствовал египетского президента, четыре солдата опустили свое оружие и открыли по трибунам для почетных гостей огонь из автоматов. Они убили ас-Садата и ранили нескольких человек из его окружения. Элита страны носила траур, а нация осталась индифферентной. Большего контраста с похоронами Насера нельзя было и вообразить.

Убийцы были схвачены, осуждены и казнены. С этого времени использование настоящих боеприпасов во время официальных церемоний было запрещено, и не только в Египте. Однако внутренние и внешние условия, которые привели к острому всплеску активности исламистов, остались неизменными. Ас-Садата сменил Мубарак, который вскоре пошел на уступки религиозным экстремистам в социальной и культурной сферах в обмен на сохранение своей изъеденной молью диктатуры. Это укрепило позиции клерикалов и помогло им расширить социальную базу своих сторонников. Однако событие, которое вызвало новый взрыв политико-религиозного пыла в арабском мире, произошло за его пределами.

В 1971 году один тщеславный и самонадеянный монарх, ослепленный хвалами льстецов дома и за границей и не осознававший своей изоляции от народа, решил подражать Сесилу Б. де Миллю. Он захотел отпраздновать день рождения, чтобы прославить Великого Кира и 2500-летие «иранского царствующего дома». Как и все остальное, относящееся к этому событию, дата его проведения также была сомнительна. Причина затеянной феерии была очевидна: придать больше правдоподобия генеалогии «Света арийев», как любил называть себя сам шах. Для празднования выбрали историческое место — развалины древней персидской столицы Персеполиса.

Большинство гостей откликнулись на приглашение шаха — императоры Хайле Селассие и Хирохито из Эфиопии и Японии, менее величественные монархи из Бенилюкса и Скандинавии, а также короли Марокко, Иордании и Непала, принц Чарльз, наследник британского престола, и политики всех мастей. В их число входили занимающийся сомнительными делами Спиро Агню, вице-президент США, председатель Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный, а также член Политбюро Коммунистической партии Китая. Только один из европейских политиков, французский президент Жорж Помпиду, решил остаться в стороне. Насмотревшись в мае 1968 года на баррикады в собственной столице, он видел будущее более четко, чем его коллеги во всем мире. Кроме того, присутствовали многие известные личности из. научного мира и мира кино Соединенных Штатов и Европы, среди них выдающийся британский политический философ сэр Исайя Берлин, хлесткий памфлет которого, «Две концепции свободы», был незадолго перед тем опубликован в Тегеране и удостоился одобрения придворных льстецов. Этот великий человек заранее прочитал в Тегеране лекцию, чтобы отметить это событие. Размеры его гонорара не разглашались.

Если верить средствам массовой информации, все присутствующие провели время очень хорошо. Из Парижа самолетом было доставлено угощение и 25000 бутылок вина. Единственным местным блюдом в меню была черная иранская икра, полученная из рыбы, пойманной в принадлежащей Ирану части Каспия. Всего было истрачено каких-то 300 миллионов долларов — сюда были включены и «расходы» присутствовавших негосударственных знаменитостей, — этих денег хватило бы на то, чтобы кормить целое население какой-нибудь страны «третьего мира» в течение нескольких месяцев.

Кульминацией этого зрелища был чистый китч. Гости были шокированы, увидев, в лучах прожекторов разряженного оккупанта Павлиньего трона, стоящего у могилы Кира. Шах преодолел знакомое актерам волнение и произнес фразу, которую стали повторять на все лады: «Спи спокойно, Кир, ведь мы бодрствуем».

По возвращении в прозаический мир американского кампуса экспансивные ориенталисты сообщили, что после этих магических слов, произнесенных шахом, из пустыни внезапно повеяло свежим ветром. Пока лидеры Запада и Востока чествовали шаха, одним малоизвестным за пределами Ирана представителем исламского духовенства было сделано провидческое предупреждение. Голос Хомейни из Ирака, где он находился в изгнании, прозвучал набатом:

«Следует ли народу Ирана праздновать правление предателя ислама и интересов мусульман, который дает нефть Израилю? Преступления королей Ирана очернили страницы истории… Даже те, кто имел репутацию «хороших», были подлы и жестоки. Само понятие «монархия» в принципе противоречит исламу…

Люди всего Иарана постоянно обращаются к нам, прося разрешения использовать благотворительные налоги, которых требует ислам, на строительство бань, поскольку они остаются без омовения. Что случилось со всеми этими богатыми обещаниями, этими претенциозными заявлениями, что Иран развивается на том же уровне, что и другие развитые страны мира, что народ процветает и доволен? Если такие излишества, как последнее празднование, будут продолжаться, еще худшие беды снизойдут на нас…»

В Иране, где Хомейни был известен и где его боялись, было отмечено, что тон обращения изменился. В 1963 году из своей резиденции в Куме аятолла, разгневанный тем, что и их бедных учеников в медресе — религиозных школах-интернатах — называют «паразитами», предостерегал своего развращенного правителя от мнимых друзей и призывал его изменить свою политику:

«Позвольте мне дать Вам совет, господин шах! Дорогой господин шах, я призываю Вас к воздержанию… я не хочу, чтобы народ преисполнился благодарности, если Ваш иностранный хозяин однажды решит, что Вы должны уйти. Я не хочу, чтобы Вы уподобились своему отцу… Во время Второй мировой войны Советский Союз, Британия и Америка вторглись в Иран и оккупировали нашу территорию. Собственность народа была брошена на произвол судьбы, а его честь подвергалась испытанию. Но Аллах знает, что все были счастливы, потому что Пехлеви [отец правящего шаха] ушел! Разве Вы не знаете, что если однажды произойдет какое-нибудь волнение и столы перевернутся, ни один из этих людей вокруг Вас не останется Вашим другом?»

Этот совет проигнорировали, а священника, который предложил его, выслали из страны. Губительные призывы Хомейни из иракского изгнания, а впоследствии из Франции, записанные на магнитофонных пленках, начали циркулировать по всей стране. Иногда их транслировали в мечетях после пятничных молитв.

С конца 1977 года Иран был охвачен предреволюционным брожением, которое с каждым днем усиливалось. В феврале 1979 года революция победила и, как это ни парадоксально, потеряла свои завоевания. Кульминацией борьбы масс против жестокого и коррумпированного ставленника Запада стало свержение монархии. В решающий момент иранская армия отказалась открыть огонь по народу. Отборные подразделения, созданные для защиты от подобного переворота, отказались повиноваться. Шах Ирана бежал в изгнание, положив конец династии, находящейся у власти самый короткий период в истории Ирана. Тюрьмы были взяты приступом. Политические заключенные, измученные пытками и ошеломленные, с трудом верили в то, что их сторонники победили.

Они ждали почти два года. И в тюрьмах, и за их пределами было очевидно, что шах все потерял, что его уход — лишь вопрос времени, но во время революций самое важное — это именно время. Оно может определить все. Заключенные были готовы к тому, чтобы их освободили.

Ликующие толпы высыпали на улицы. Эйфория была всеобщей. Такие события история уже знала. Парижские толпы у Бастилии в 1789 году. Петроградские рабочие в 1917 году, ждущие, когда с поезда на Финляндском вокзале сойдет их вождь. Правительственные войска царской России в феврале 1917 года, отказывающиеся стрелять в толпу, и их массовый переход на сторону восставших. Пекин в октябре 1949 года, взволнованно и страстно ожидающий, когда Мао Дзедун со своими армиями войдет в город и провозгласит победу китайской революции. Гавана в 1959 году с ликованием наблюдала, как диктатор и его сподвижники-мафиози убегали из страны, а в столицу с триумфом входила партизанская армия. В Сайгоне в апреле 1975 года, куда вошли силы вьетнамских коммунистов, были повержены звездно-полосатые американские флаги, и персонал американского посольства эвакуировался из города на вертолетах.

Кажется, что не было никакой разницы между перечисленными событиями и происходящим в Тегеране в 1979 году. Знакомые образы победоносной революции ввели в заблуждение многих, особенно левых и либералов, как в Иране, так и в других странах: по всей Западной Европе (и особенно в Западной Германии) с начала 1960-х годов проходили кампании солидарности с иранскими политическими заключенными. Когда бы шах ни посещал западноевропейские страны, его встречали демонстрации протеста. Естественно, новости из Тегерана заставляли сильно волноваться европейцев.

Правда, иконой этой революции был бородатый священник, возвратившийся на родину из парижского пригорода. Он был жирондист, своего рода отец Гапон и Керенский в одном лице, которого скоро должны выкинуть в мусорный ящик истории. Священников, конечно же сменят советы рабочих, левые силы в альянсе со светскими либералами Национального фронта или представители прогрессивных армейских офицеров. Преуспеет любой, но не Хомейни!

Представители левых сил в Иране и вообразить не могли, что народ, который участвовал в гигантских массовых демонстрациях, обеспечивших победу революции, может оставаться серьезным, скандируя «Аллах акбар!» («Бог велик!») или «Да здравствует Хомейни!» или поощряя разглагольствования священников в тюрбанах, твердящих о создании Исламской республики. Идиоты из числа западноевропейских левых, которые прибыли, чтобы поучаствовать в судьбоносных событиях, заразились общим пылом и волнением и начали скандировать те же исламские лозунги с целью продемонстрировать свою солидарность. Поскольку они не верили в них, то допустили, что иранские левые и идущие за ними массы также начали лицемерить. Вся эта религиозная истерия была пеной от народного брожения во время революции, ее, несомненно, сдуло бы более свежим и сильным ветром. Это была форма революционной истерии, которую вскоре должна была скорректировать хорошая доза классовой борьбы. Политическая программа Хомейни не соответствовала моменту; только его действия имели значение.

Контуры нового режима обрисовались за три месяца: это было угрюмое и непреклонное лицо исламского якобинства. Ничего подобного не видывали со времен победы протестантского фундаментализма в Англии XVII века. Разрыв во времени имел первостепенную важность. В данном случае это был мятеж против Истории, против Просвещения, «Евромании», «Западофикации» — против Прогресса. Это была постмодернистская революция до того, как постмодернизм вошел в моду. Фуко, один из первых признавший это, стал самым видным защитником Исламской республики в Иране. Как же до этого дошло?

Свергнутый отец шаха пытался громить духовенство посредством репрессий — с любым несогласным из этой социальной группы общались посредством публичной порки. Сын был более осторожен и пытался с переменным успехом подкупить священников милостями и дарами. На самом же деле Проблема была не в духовенстве, а в тех условиях, в которых жило подавляющее большинство населения в городе и деревне. В комфортабельных гостиных иранского общества религия вполне могла стать излишеством и полностью лишиться влияния, однако в каморках прислуги она играла ведущую роль. Шиитская ортодоксия поощряла эскапизм.

Пришествие шиитского мессии, имама XX века, страстно ожидали в деревне, где крестьян буквально уничтожали принуждением и несправедливостью. Однако революция была почти исключительно городским явлением. И действительно, до последнего дня шаху удавалось заручиться поддержкой крестьян против демонстраций, проходящих на улицах городов. Одной из причин этого явления была земельная реформа 1960-х годов, которая дала некоторым крестьянам землю, но остальных вытолкнула в города, обрекая их на тяжкое существование среди протетариата. Этих крестьян лишили их корней, чтобы обеспечить рабочей силой индустриализацию, начавшуюся в 1970-х годах, однако фабрики не смогли поглотить большую часть этих людей, и они образовали маргинальные слои в городе. Именно эти ничем не владеющие бедняки, оторванные от своей исконной жизни бывшие крестьяне, и стали авангардом исламской революции в городах.

Местная церковь и ее даяния обеспечивали им единственный контакт с миром, лежавшим вне их сиюминутных забот. Они ждали от Бога и его земных последователей лучшей жизни, хотя бы после смерти. Они не обязательно следовали всем религиозным предписаниям. Вымотанные за неделю изнурительной работой, они часто расслаблялись посредством бутылки с аракой, не забывая, впрочем, после этого тщательно прополоскать свои рты на тот случай, если по дороге домой они встретят муллу. Шиизм был не менее жесток в наказании адюльтера, чем суннизм, однако, в отличие от суннизма, он смягчал этот удар, узаконивая мимолетные связи: так, по дороге в бордель или гостиничный номер с девицей мужчина мог получить специальный религиозный сертификат, санкционирующий «временный брак».

Кризис иранской экономики в 1975–1976 годах указал на то, что хваленые «реформы» шаха провалились. Паразитическая государственная структура потребляла большую часть богатства, полученного от продажи нефти. Расходы на вооружение были особенно высоки, в то время как в стране было около миллиона безработных, а инфляция выросла до 30 %. Торговцы на базарах были измучены колоссальными препятствиями при получении банковских кредитов и ослаблением контроля за импортом. Они решили поддержать духовенство, чтобы опрокинуть ненавистный режим.

Духовенство воззвало к городской бедноте, обещая установить социальную справедливость, покончить с коррупцией и провести «культурную чистку» в стране. Священники утверждали, что являются единственной альтернативой правящему режиму, ведь и национализм, и коммунизм не оправдали себя. В качестве наглядных примеров приводились Египет и Камбоджа. Итак, оставался только ислам. Он воскреснет вновь, если люди поддержат их. Поскольку коммунизм в то время еще не рухнул официально, исламисты бесстыдно рядились в его одежды. Фраза «бесклассовое общество» часто использовалась наиболее радикальными представителями этого религиозного движения. Большинство громогласных защитников бесклассового общества составляли муджахедины — уникальное порождение исламского мира. В тюрьмах они не желали общаться с муллами и другими пострадавшими за веру узниками, которые в свою очередь отказывались сидеть рядом и есть вместе с «нечистыми» левыми. На каком-то этапе муджахедины так близко подошли к марксизму, что как внутри, так и за пределами тюремных стен отрекались от ислама и провозглашали себя революционными марксистами. Эта группа, «Пейкар» стала третьей по величине организацией иранских левых.

Надежды торговцев базаров, вступление в борьбу безработных и наемных рабочих, а также искупительная идеология шиизма стали той потенциальной силой исламского общества, которой невозможно было сопротивляться. В феврале 1979 года духовенство захватило власть. На этот раз священники знали, что шах никогда не вернется. Следующие полтора года они посвятили созданию своих репрессивных аппаратов, в том числе революционной гвардии, и начали освобождать фабрики, конторы, школы и армейские подразделения от влияния левых. Пока это происходило, партия «Тудех» все еще не могла спрогнозировать свое будущее, она приветствовала репрессии, которым подвергали ультралевых.

В 1951 году все происходило по-другому. Тогда ультралевые в союзе со светскими либералами победили, Моссадык стал премьер-министром, а шах отправился в изгнание. Однако правительству не удалось добиться поддержки общества, чтобы защитить режим Моссадыка от переворота, санкционированного ЦРУ и британской разведкой. Запад вернул обратно самонадеянного правителя и лишил Иран единственного шанса двинуться вперед на своих собственных ногах. В 1953 году старый аристократ, прямой потомок последнего каджарского короля, в конце концов, решил пройти тест на прочность. Гвардия Моссадыка сопротивлялась до конца. Ему самому тоже нужно было сопротивляться, но он надеялся на то, что ячейки «Тудеха» внутри армии выйдут из подполья и защитят его. Их вмешательство было слишком робким и не имело успеха, кроме того, некоторые лидеры партии считали, что как только Моссадык уйдет с дороги, они смогут принять руководство на себя, но это было глупо. Как только шах вернулся, организация «Тудех» в армии была жестоко разгромлена. Партия так никогда и не оправилась полностью от этого разгрома.

ЦРУ потратило более 5 миллионов долларов, чтобы помочь некоторым прозападным священникам собрать наибольшее количество сочувствующих. В конце концов, режим Моссадыка пал. Он совершил то же преступление, что и Насер в Египте, а именно — национализировал иранскую нефть. Британское правительство было разгневано. Моссадык полагал, что Соединенные Штаты предостерегут Лондон от вмешательства, и в течение некоторого времени Трумэну и Ачесону удавалось изображать нейтралитет, советуя обеим сторонам сохранять спокойствие. Макмиллан в своем дневнике отметил: «Ачесон призывает Британию и Персию сохранять спокойствие! Как будто это две балканские страны, которым в 1911 году сэр Эдвард Грей читал нотации!»

На этот раз Лондон победил, играя на страхах Вашингтона перед «холодной войной». Он подчеркивал тот факт, что иранские коммунисты сплотились вокруг режима Моссадыка, и нельзя исключить их будущей победы. Старик был отстранен от должности и помещен под домашний арест. С исчезновением светско-националистической альтернативы шах получил свободу управлять страной по своему усмотрению, при условии, что он останется прислужником интересов Вашингтона в регионе. Что он и делал. Его основной целью было уничтожение иранских коммунистов и их сторонников. Массовые аресты и пытки стали отличительной особенностью этого режима. В 1950-е годы тысячи иранских студентов и интеллектуалов бежали в изгнание. Потом, в 1960-е годы, шах совершил «Белую революцию», проведя земельные реформы и дав женщинам право голоса. Хомейни выступал и против того, и против другого. Он стоял за мятежами 1963 года, что и привело к выдворению его из страны. В буквальном смысле слова. Его привезли на границу с Ираком и выгрузили по ту сторону границы. Это был единственный изгнанник, который использовал свое насильственное выдворение из страны с умом.

Надежды, порожденные революцией 1979 года, у многих интеллектуалов, либералов, радикальных студентов, а также у части представителей непосредственно религиозного движения были вскоре разбиты. Этот новый режим должен был прийти к власти, потому что люди были сыты по горло социальной, экономической и политической ситуацией. Однако надежды на то, что радикализм обойдет духовенство стороной, оказались неуместными. Хотя одна либеральная партия дорого заплатила за неспособность сделать выводы о последствиях диктатуры духовенства, другие организации, которые раньше провозглашали, что «революция умерла, да здравствует революция», все-таки мобилизовали людей против клерикалов. Именно одна из таких организаций набрала почти 150000 голосов в Тегеране на единственных относительно свободных выборах в Ассамблею экспертов, которая должна была разработать новую конституцию. Проблема этих организаций состояла не столько в недостатке понимания природы теократического режима, сколько в неспособности постичь, насколько важна для Ирана демократия на уровне государства, общества и партии.

Левые партии «Тудех» и светские либералы из Национального фронта были, по сути, выключены из массового движения. Но это стало проблемой, а не преимуществом, как надеялись некоторые ультралевые группировки. Это значило, что единственной организованной силой в этом движении стали муллы. Их идеология стала доминирующей. Их победа окончательно решила судьбу всех тех, кто воображал, что борется за демократические права, против угнетения национальных и религиозных меньшинств и за права женщин. Коллапс централизованного государства Пехлеви усугубил движения за самоуправление и автономию в Куджистане, Курдистане, Белуджистане и Азербайджане. Духовенство боролось с ними с энергией, которая намного превосходила энтузиазм старого режима.

Сразу после революции демократия расцвела, вызвав распространение памфлетов, книг и газет, общественных митингов, дискуссий и различных комитетов. Их присутствие, если не их слова, бросало вызов видению Исламской республики священниками и оспаривало «священное право» духовенства править ею, поэтому оно решило навсегда избавиться от этой угрозы, и в этом им помогли неосмотрительные прокламации сторонников секуляризации.

Вмешательство партии «Тудех» после февраля 1979 года было, мягко выражаясь, неэффективным. Своими попытками создать народный фронт с клерикалами они опозорили себя. В марте Хомейни выпустил эдикт, требующий, чтобы женщины прикрывались чадрой. В течение двадцати четырех часов 20000 женщин вышли на демонстрацию, протестуя против этого эдикта. Члены партии «Тудех» осудили «буржуазных женщин» за то, что они маршируют по улицам в знак протеста против Хомейни; они разгромили своих бывших либеральных союзников в Национальном фронте за то, что те защищают свободу прессы; они подвергли острой критике курдов и тюрков за то, что те сопротивляются клерикалам. Ультралевые группы также потерпели неудачу в попытках защитить женщин.

Скоро все они были разгромлены. В 1981 году были арестованы представители ультралевых организаций и моджахеды. Тюрьмы начали переполняться даже быстрее, чем при шахе. В 1983 году лидеры и члены партии «Тудех» были арестованы, точно так же как женщины, представители ультралевых революционных сил, национальные меньшинства курды и тюрки. Систематические пытки и телесные наказания, запрещенные в Иране с начала 1920-х годов, при шахе стали применяться вновь. Его тайная полиция САВАК приобрела дурную славу во всем мире; ее каждый год упоминала Международная Амнистия за грубейшие нарушения прав человека и попрание человеческого достоинства. И опальные представители духовенства, и коммунисты одинаково страдали от рук режима Пехлеви, зачастую томясь в одних и тех же камерах. Теперь духовенство использовало точно такие же методы против своих «врагов».

Шах иногда подкупал своих оппонентов звонкой монетой или изгонял их из страны. Духовенство же желало их публичного унижения.

Они организовывали судебные разбирательства, превращающиеся в шоу, они пытали заключенных до тех пор, пока те не соглашались публично раскаяться, и транслировали их признания по телевидению. Одним из самых печальных эпизодов современной иранской истории является появление старого руководства «Тудеха», ветеранов многих сражений, на телевидении с осуждением своего «сатанинского прошлого» и провозглашением своей приверженности исламу и его шиитской гвардии. Они просили прощения за то, что в прошлом называли религиозных лидеров «реакционерами», «сумасшедшими мелкими буржуа» и «представителями земельной аристократии». Они осуждали написанные ими же книги. Невозможно осуждать жертв издевательств, хотя я часто задаюсь вопросом, не подрывают ли эти вырванные под пыткой самооговоры само учение шиизм, возникший на крови мучеников. Отказ членов «Тудеха» стать мучениками ясно указывает на то, что для большинства из них «обращение» было абсолютно неискренним.

Были и другие активисты ультралевого крыла, которые с огромным мужеством участвовали в народном движении, свергнувшем власть шаха. Они также подвергались пыткам, но они отказывались каяться, и их истязали публично во время массовых экзекуций.

Таково было истинное лицо иранской теократии, однако в первые годы она имела поддержку большинства населения. В проведенном в марте 1979 года референдуме большинство населения проголосовало за Исламскую республику. Некоторые голосовали «за» теократию только затем, чтобы заявить о своей оппозиции шаху. Представители ультралевых призвали к бойкоту референдума. Режим стремился соблюдать видимость легитимности до тех пор, пока не уничтожил всю оппозицию. Это продолжалось всего лишь какой-то месяц после революции, но это было показательно. Светские силы были разгромленны на голову. Именно факт этой поддержки сподвигнул многих представителей духовенства оправдывать террор как революционное выражение народной воли, вспоминая Сен-Жюста и Троцкого.

Падение шахского режима, без сомнения, шло вразрез с интересами США на Ближнем Востоке, но существовало и качественное различие между этими событиями и, например, победой сандинистов в Никарагуа.

Вашингтон был все еще занят проблемами «холодной войны». Гавана, Ханой и Манагуа систематически поставляли США угрозу, которой даже при желании не смогла бы стать Исламская республика. Опасность, исходящая от Тегерана, оказывала негативное влияние на Соединенные Штаты весьма опосредованно. Могли бы возникнуть проблемы в том случае, если бы Тегеран поддержал шиитские восстания в Ираке, Саудовской Аравии и других государствах Персидского залива.

Международная политика Исламской республики взволновала исламистов во всем мире. Они поклялись вести смертельную борьбу против «Великого сатаны» (США) и Советского Союза. Первые защищали Израиль и других врагов «истинного» ислама, например, Саудовскую Аравию. СССР был источником атеизма и материализма. Ни то, ни другое мнение не было ошибочным, но главный удар иранского духовенства состоял в собрании у посольства США многотысячной толпы и в требовании выдачи шаха с тем, чтобы он предстал перед судом. За этим последовало театрализованное представление — «оккупация» посольства и захват заложников. Это была эпическая драма, демонстрирующая потребность отомстить ненавидимому правителю. Но в чем же здесь антиимпериализм?

На самом деле эти вакханалии у американского посольства были призваны прикрыть глубоко реакционные социальные преобразования, которые скоро привели к казням за супружескую неверность и гомосексуализм, тотальному «закручиванию гаек» в отношении левых движений, национальных меньшинств (в частности, война в Курдистане была возобновлена) и моджахедов.

Как могла угрожать империализму подобная социальная структура? Его настоящие враги хотели отменить законы рынка и, набрав силу, сильно сузили глобальное империалистическое пространство: в Советский Союз и Китайскую Народную Республику мировому капитализму хода не было. Куба, выйдя из сферы мафиозного капитала, нанесла империализму тяжелый удар, находясь всего в нескольких милях от материковой части США. Все эти государства направляли свои усилия на создание превосходящей капитализм социально-экономической системы. Само их существование было вызовом империализму. А все, что мог предложить Иран, нельзя назвать иначе, чем «дурацким антиимпериализмом», угроза со стороны которого была ничтожна.

Система, которая заявляет, что уповает на божественный промысел, единственными интерпретаторами которого являются священнослужители, может делать все, что ей нравится. Любые разногласия в рядах духовенства или за его пределами противоречат повелениям Аллаха, который не отвечает ни перед какой другой властью, кроме Бога. Фактическое присвоение Хомейни тотальной власти привело к бегству из страны таких либеральных исламистов, как первый избранный президент Ирана Бани-Садр, и к помещению аятолл-диссидентов фактически под домашний арест. Как долго может существовать режим, основанный на фанатическом иррационализме? Какие социальные силы можно мобилизовать, чтобы свергнуть его? Как только такие вопросы начали задавать шепотом в тюрьмах и частных домах, возникла реальная угроза правящему режиму.

Запад не поощрял прямую военную интервенцию, однако дестабилизирующее влияние тегеранского режима его раздражало. Запад обратился к недружественному соседу Ирана. Саддам Хусейн считался довольно надежным союзником Запада в этом нестабильном регионе. Внутри своей страны он уже помог покончить с Коммунистической партией и превратил в маргиналов наиболее радикальных членов «Бааса». Он был рад наладить выгодные для Ирака отношения с США и Британией. С тех пор как пал шах, Вашингтон и Лондон начали обращаться с Ираком как с самым любимым своим фаворитом.

Вашингтон заботился о безопасности эмиров и шейхов, которые правили государствами-марионетками в Персидском заливе, но особенно его тревожила «стабильность» саудовской монархии. Единственным легитимным правом, которое имели эти правители, было согласие Вашингтона на их правление. Кстати, один из героев произведения «Города соли» задает вопрос, который имеет прямое отношение к ситуации и ответ на который известен всем: «А эмир? Был ли он их эмиром, чтобы защищать их, или он был эмир американцев?»

Именно потому, что все они вместе и каждый в отдельности были эмирами Америки, они начали еще больше бояться, что население их стран подхватит «иранскую заразу». Они знали, что, если дух неповиновения овладеет сердцами людей, их режимы могут пасть и им не помогут ни американцы, ни сектантство, делящее ислам на шиизм и суннизм, которое они грубо эксплуатировали, чтобы разделять и властвовать. Если Вашингтон оказался не в состоянии спасти могучего шаха, как он сможет спасти их?

Именно эти напуганные люди и начали соблазняюще вертеть своими тугими кошельками перед носом жадного правителя из Багдада. Они льстили Саддаму Хусейну и осыпали его золотом. Хор льстецов, которым дирижировала происходящая из правящей семьи Кувейта поэтесса Суад ас-Сабах, пел Саддаму хвалу, сочиняя в его честь оды и прославляя его как «меч Ирака». Его умоляли сокрушить теократический режим в Иране, ему напоминали, будто он нуждался в напоминаниях, что шииты составляют в Ираке большинство, что Кербела, самый святой из святых городов, несколько веков назад был полит кровью замученного Хусейна. Если бы иранцы взяли Бахрейн и Кувейт, это вызвало бы восстание в Ираке и создало бы угрозу Эр-Рияду.

Лидер иракской партии «Баас» сочувствовал, но энтузиазмом не загорался. Его интересовал только один вопрос. Чего хочет Белый дом? Только после того, как его без обиняков заверили, что Вашингтон дает этой войне «зеленую улицу», а Соединенное Королевство готовится удовлетворить возможные требования Саддама о военной поддержке, Саддам Хусейн начал войну против Ирана Хомейни. Как и другие правители стран Залива, Саддам искренне верил, что американцы подумали обо всем.

Ирано-иракская война оказалась тяжким конфликтом. Она продолжалась восемь лет, с 1980 по 1988 год. Ее сражения, являющиеся по сути своей реминисценциями Первой мировой войны, унесли более миллиона жизней мусульман. В 1982 году успешное наступление позволило тегеранскому режиму вернуть все территории, оккупированные Ираком в 1980 году. Руководители партии «Баас» встретились в Багдаде и предложили соглашение о прекращении огня, полностью принимавшее все требования Ирана. Если бы это случилось, Саддама бы свергли. Хомейни, воодушевленный военным триумфом, отверг это предложение. Он считал, что если Исламская республика не распространится за пределы Ирана, она может взорваться изнутри, а многие из интеллектуалов, которые поддерживали теократический режим, высказывались подобным образом публично. Это окончательно решило судьбу оппозиционеров в партии «Баас» в Багдаде.

Однако режим Саддама Хусейна уцелел, избавился от внутренней оппозиции, и Ирак продолжал воевать. Военные суда США вошли в регион, вступили в бой с кораблями иранского военного флота и начали их топить. Совершив акт совершенно ничем не оправданного терроризма, Соединенные Штаты сбили самолет «Иранских авиалиний» вместе с пассажирами. Иранцы, теперь полностью осознавшие, что за Саддамом стоят линейные корабли Вашингтона и великолепное военное снаряжение Британии, в конце концов, запросили мира. Однако режим устоял. Теократическая удавка на какое-то время стала еще туже, хотя противники режима появились даже в рядах духовенства. Самое важное здесь то, что режим все же выжил и его лидерам было отказано в ореоле мученичества. Они не могли обвинить других в том, что сами сделали со своей страной и ее народом. Новое поколение, которое никогда не жило при шахе, сделало собственные умозаключения. Семена грядущей «исламской Реформации» были посеяны самим духовенством.

Первые признаки новых веяний начали появляться на киноэкранах, особенно во время кинофестивалей, и т. н. домах искусства. Затем последовал студенческий мятеж с требованием либеральных реформ.

Женщины начали демонстративную акцию неповиновения требованиям религиозной полиции. Президентом был избран священник-реформатор. Ему удалось добиться от банков выплаты процентов, но не удалось положить конец убийствам студентов и интеллектуалов твердолобыми фанатиками, поддерживающими теократический режим. В 2001 году было проведено 52 уличные демонстрации против духовенства, они проходили примерно раз в неделю; было организовано 370 забастовок, их приходилось по одной на каждый день года; происходили также открытые стычки между молодежью и ненавидимой всеми полицией — по сути дела, сворой коррумпированных садистов. В последние два года молодые мужчины и молодые женщины, сбросившие чадру, демонстративно отмечали праздник Навруз, языческий Новый год, который праздновался еще до возникновения ислама. Таким образом они дразнили полицию, провоцируя ее на самые неприглядные действия. Это было только начало, однако отсюда следует, что люди учатся исключительно на собственном опыте. И этот опыт гораздо лучше учит, чем американские бомбы. Это действительно так, потому что режим никак не может объяснить, почему его лжи отказывается верить новое поколение. Ненависти, которую многие теперь чувствуют к духовенству и его религии, действительно нельзя не заметить.

 

14

Океан террора

В декабре 1987 года на Западном берегу реки Иордан и в секторе Газа началась новая палестинская интифада. Она выбила Израиль из колеи, бросив вызов сионизму, а также сильно удивила правительства других арабских стран. Они думали, что дни священной борьбы остались в далеком прошлом. Интифада бросила вызов инфитаху.

В этот период именно Каббани завладел народным умами. В «Трилогии о Детях Камней» он посоветовал палестинцам полагаться на собственные силы:

Дети Камней Разбрасывают наши бумаги, Проливают чернила на наши одежды, Насмехаются над пошлостью старых текстов… Что сделали Дети Камней? Они принесли нам дождь после вековой жажды, Принесли нам солнце после вековой тьмы, Принесли нам надежду после векового поражения. Самое главное то, Что они восстали Против авторитета отцов. Что они бежали из Дома Покорности. О, дети Газы, Не обращайте внимания на наши передачи, Не слушайте нас. Мы — люди холодного расчета, Арифметики и подчсета. Ведите ваши войны и оставьте нас в покое. Мы мертвы, хоть и не лежим в могиле, Слепые сироты. Дети Газы, Не ссылайтесь на наши писания. Не читайте их. Мы — ваши родители, Не будьте похожи на нас. Мы — ваши идолы, Не поклоняйтесь нам. О, безумные люди Газы, Тысяча приветствий этому безумию! Век политического разума давно ушел, Так научите нас безумию [65] .

Иракский режим громогласно заступился за палестинцев и предоставил им огромную финансовую помощь. Израиль в Государственном департаменте начал мощную агитацию против «этого безумия». Они осознавали, что если палестинцы не захотят, чтобы их сокрушили, найдется какой-нибудь амбициозный арабский лидер, мечтающий о вечной славе, который может рискнуть и использовать ситуацию. У Арафата не было государства. Им можно было управлять при помощи уступок, но что касается «их человека в Багдаде», то был ли он действительно их человеком, или у него имелись личные честолюбивые устремления? Усилия Израиля принесли плоды. Вашингтон убедился в том, что перевооружение Ирака вышло из-под контроля. Это могло нарушить хрупкий статус-кво в регионе. Надо было срочно подрезать Саддаму крылья, но каким образом?

Вторжение Ирака в Кувейт стало буквально ниспосланной Небом возможностью. Каждое иракское правительство начиная с 1922 года предъявляло территориальные претензии Кувейту, который действительно управлялся из Багдада в течение предшествующих двух тысячелетий. Многие признавали, что в споре о нефти Кувейт провоцирует Багдад. Руководство партии «Баас» предложило план восстановления государственного суверенитета, который должен был навечно урегулировать этот спор, однако осторожность Саддама Хусейна, особенно когда в деле был замешан Вашингтон, трудно было поколебать. Он редко решался на что-либо важное без заранее гарантированного одобрения. И на этот раз он поступил так же, задав сакраментальный вопрос: что думает по этому поводу Вашингтон?

Сегодня главные иракские чиновники утверждают, что решающее значение имела роковая встреча Саддама с послом США в Багдаде, Эприл Глэспи. Глэспи была удовлетворена сложившейся ситуацией, ей были известны планы Ирака, и она де-факто дала свое разрешение. Когда 2 августа 1990 года армии Саддама вторглись в Кувейт, маленькое государство сдалось без борьбы. Правящая семья ас-Сабах бежала из страны. Если бы Багдад безотлагательно провел выборы и передал власть какой-нибудь ассамблее, он завоевал бы поддержку масс, однако демократические преобразования на повестке дня не стояли. Народу Ирака слишком долго отказывали в демократии, а разрешать ее кувейтцам было слишком опасно.

Тем не менее советский министр иностранных дел Евгений Примаков вел переговоры о сделке с Багдадом, в результате которой иракский военный контингент был бы в одностороннем порядке выведен из Кувейта, однако это соглашение было заблокировано США. Разваливающаяся и ослабевшая Россия обнаружила, что больше не может ни на чем настаивать. В итоге разразилась Война в Заливе. Теперь на Саддама Хусейна, бывшего союзника Вашингтона, Запад поставил клеймо «арабский Гитлер». Западные средства массовой информации подхватили эту идею, а продажные правители отважного маленького Кувейта стали частью пропагандистской атаки на Ирак. Преступлением Саддама стало нарушение суверенитета соседнего государства. Он попрал международное право и Устав Организации Объединённых Наций, что в действительности так и было, поэтому он должен быть публично наказан. Саддам не понял, что нарушать суверенитет можно только Империи, а подражание ей в этом вопросе не поощряется.

Либеральные апологеты Войны в Заливе утверждали, что она необходима, чтобы защитить истинные интересы иракцев. Ее исходом должен был стать демократический режим в Багдаде, пусть даже после ограниченного периода прямого правления Вашингтона. «Империализм, — твердили средства массовой информации, — разгромит “фашизм” и восстановит демократию, а по этой причине он приветствуется». Этот проект надежно контролировался Вашингтоном, и никаких сбоев не должно было быть. Такое патетическое видение мира в последние недели войны разлетелось в прах. Стало ясно, что ни Вашингтон, ни его прихлебатели в Эр-Рияде и данники в странах Персидского залива, не говоря уже о Дамаске и Каире, не заинтересованы в демократии. Серьезнее всего на установление демократии на Ближнем Востоке смотрел Вашингтон, который всегда был крайне заинтересован в том, чтобы «покончить с вьетнамским синдромом» и установить новое равновесие сил в этом регионе, сломав хребет Ираку и убедив, таким образом, Израиль согласиться на перманентный мир и со своими соседями — палестинцами.

Саддаму преподали урок. Его можно было бы сместить, но «иракскую хунту с железными кулаками», по выражению Томаса Фридмана, нужно было оставить у власти.

Без такого режима или подобного ему, рассудили на Западе, Ирак мог бы стать вторым Ливаном, раздираемым на части этническими и религиозными группировками. А что до демократии, то такую мысль нельзя было даже допускать! Нельзя было подарить Ирану сестричку — новую шиитскую республику. Саудовцы и другие государства Залива, так же как и крупные нефтяные компании, не смогли бы этого перенести. После Войны в Заливе, когда Саддам громил народные восстания, Соединенные Штаты и их союзники смотрели на это сквозь пальцы. Взамен они развернули жестокую кампанию, призванную наказать народ Ирака, надеясь, что это отодвигает его к свержению режима. Но западные политики получили противоположный эффект.

23 мая 2000 года британский министр обороны Джефф Хун на вопрос в Палате общин о масштабах англо-американских бомбардировок Ирака ответил:

«С 1 августа 1992 года по 16 декабря 1998 года самолеты Соединенного Королевства сбросили 2,5 тонны артиллерийско-технического оборудования над запрещенной для полетов южной зоной, в среднем по 0,025 тонны в месяц. У нас нет надежных данных о деятельности коалиции в этот период, чтобы сказать, какой процент это составляет. С 20 декабря 1998 года по 17 мая 2000 года британские самолеты сбросили над запрещенными для полетов южными зонами 78 тонн артиллерийско-технического оборудования, в среднем по 5 тонн в месяц, что составляет примерно 20 % от общей активности коалиции в данный период» [66] .

Другими словами, за восемнадцать месяцев Соединенные Штаты и Соединенное Королевство полили Ирак дождем, состоявшим почти из 400 тонн бомб и снарядов. Тони Блэр сбрасывал смертоносную взрывчатку на страну в двадцать раз интенсивнее, чем его предшественник-консерватор Джон Мейджор. Чем объясняется такая эскалация насилия? В этом нет ничего таинственного. Клинтон 16 декабря 1998 года, в преддверии голосования в Палате представителей после обвинения в даче ложных показаний под присягой и создании препятствий правосудию, санкционировал круглосуточные атаки на Ирак с воздуха. Это было сделано якобы для того, чтобы наказать режим в Багдаде за нежелание сотрудничать с инспекторами ООН, а фактически для того, чтобы попытаться избежать импичмента. Операция «Лис в пустыне», очень уместно названная в честь нацистского генерала, продолжалась несколько часов; были поражены сотни целей.

И после этого огненный шторм, не стихая, продолжался. В августе 1999 года «Нью-Йорк Таймс» сообщала:

«Американские военные самолеты методично атакуют Ирак, и эта ситуация практически не обсуждается в обществе. За последние восемь месяцев американские и британские летчики выпустили более 1000 ракет по 359 целям в Ираке. Это втрое превышает число целей, атакованных за четыре безумных дня в декабре… Кроме того, число боевых вылетов ВВС США в Ирак составляет две трети от того количества вылетов, которые совершили летчики НАТО за 78 дней круглосуточной войны в Югославии» [68] .

В октябре 1999 года американские чиновники в интервью «Уоллстрит Джорнал» заявили, что скоро со всеми целями будет покончено. «Мы снижаемся уже до уборных во дворах». К концу года англо-американские военно-воздушные силы совершили более 6000 вылетов и сбросили на Ирак свыше 1800 бомб. К началу 2001 года бомбардировки Ирака длились дольше, чем вторжение США во Вьетнам.

Бомбардировки были, как ни странно, меньшей частью той пытки, которой подвергался Ирак. Блокада на земле и на море привела к еще большим страданиям. Экономические санкции ввергли в неизмеримые страдания население, уровень питания, школьного образования и социального обслуживания которого когда-то был намного выше региональных стандартов. До 1990 года страна имела ВВП на душу населения свыше 3000 долларов. Сегодня этот показатель едва достигает 500 долларов, что делает Ирак одним из самых бедных сообществ на земле. Страну, когда-то имевшую высокий уровень грамотности и передовую систему здравоохранения, разорили западные страны. Социальная структура страны лежит в руинах, людям отказано в удовлетворении базовых материальных потребностей, необходимых для существования, почва загрязнена начиненными ураном боеголовками. По данным ООН за 2001 год, около 60 % населения не имеет возможности регулярно пользоваться чистой водой, а свыше 80 % школ нуждаются в капитальном ремонте. По данным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН (ФАО) на 1997 год, 27 % иракцев страдают от хронического недоедания, 70 % иракских женщин больны анемией. Чрезвычайный фонд помощи детям при ООН (ЮНИСЕФ) сообщает, что в южных и центральных регионах страны, где проживает 85 % населения страны, детская смертность по сравнению с довоенным периодом (т. е. до Войны в Заливе) возросла вдвое.

Эту дань смерти, вызванную намеренным разрушением нормальной экономической жизни, сейчас оценить точно невозможно. Это задача для будущих историков.

Если верить самому осторожному аналитику, Ричарду Гарфилду, то «по самым консервативным оценкам, число “избыточных смертей” среди пятилетних детей с 1991 года составило 300000, в то время как, по сообщению ЮНИСЕФ, «по данным на 1997 год, от голода и болезней каждый месяц умирает 4500 детей младше пяти лет», соответственно число убитых санкциями детей возрастает до 500000. Смертность от иных причин трудно оценить точно, однако, как указывает Гарфилд, «уровень смертности, по данным ЮНИСЕФ, представляет собой только верхушку айсберга, так как огромный вред нанесен четырем из каждых пяти иракцев, которые встретили свой пятый день рождения». В конце 1998 года координатор гуманитарной помощи ООН Ираку, бывший заместитель Генерального секретаря ирландец Денис Холидей, ушедший со своего поста в знак протеста против блокады Ирака, заявил, что общее число смертей, причиной которых стали санкции, приближается к миллиону. Когда его преемник Ханс фон Шпонек имел смелость включить гражданские потери от англо-американских бомбардировок в свой отчет ООН, режимы Клинтона и Блэра потребовали его отставки. Он вышел в отставку в конце 1999 года, заявив, что считает своим долгом заботиться о народе Ирака и что «каждый месяц социальная ткань Ирака рвется все больше и больше». Эта ткань продолжала рваться в результате санкций «Нефть в обмен на продовольствие», введенных в 1996 году, согласно им Ираку разрешено экспортировать нефтепродукты на сумму 4 миллиарда долларов в год, тогда как сильно пострадавшей социальной системе необходимо минимум 7 миллиардов. После десятилетнего уничтожения экономики Ирака США и Великобритания достигли результата, который не имеет аналогов в современной истории. Эта страна теперь, по словам Гарфилда, «является единственным за последние две сотни лет примером постоянного и громадного роста смертности среди населения численностью в два с лишним миллиона человек».

Какое оправдание можно найти для этой убийственной мести целому народу? В официальных объяснениях постоянно приводятся три аргумента, и они транслируются западными продажными средствами массовой информации: во-первых, Саддам Хусейн — ненасытный агрессор, а захват им Кувейта являлся нарушением международного права и угрозой стабильности в целом регионе; ни один сосед Ирака не будет в безопасности, пока режим Саддама не свергнут. Во-вторых, иракский режим накапливает оружие массового уничтожения и близок к приобретению ядерного арсенала, что представляет неслыханную угрозу для мирового сообщества. В-третьих, диктатура Саддама — пагубная жестокость по отношению к народу Ирака, не имеющее себе равных воплощение политического зла, существование этого режима не может одобрить ни одно порядочное правительство. По всем этим причинам цивилизованный мир не может спать спокойно, пока Саддам не будет устранен. Бомбардировки Ирака и экономическая блокада — единственные средства, с помощью которых можно добиться этого без ненужного риска для граждан западных стран.

Каждый из этих аргументов ровно ничего не значит. Иракская оккупация Кувейта, то есть территории, которые в доколониальные времена часто управлялись из Басры и Багдада, была отнюдь не исключительным случаем насилия ни в этом регионе, ни в мире в целом. Захват Индонезией Восточного Тимора был воспринят Западом с невозмутимостью, а ведь это было как раз в то время, когда из Кувейта бежали представители правящей династии. Еще более показательный пример: Израиль — государство на Ближнем Востоке, изначально построенное на процессе этнической чистки, — долго игнорировал резолюции ООН, определяющие относительно равное разделение территории Палестины, вновь и вновь Израиль захватывал и оккупировал большие области не только в секторе Газа и на Западном берегу реки Иордан, но и Голанские высоты, и «пояс безопасности» Южного Айвана. США и не думали сопротивляться этому экспансионизму, более того, они продолжают поддерживать, снабжать и финансировать Израиль с полного согласия своих европейских союзников, особенно Великобритании. Сейчас уже виден конец этого процесса, так как Вашингтон надзирает за водворением палестинцев в несколько крошечных бантустанов, к удовольствию Израиля. Данный урок состоит не в том, что агрессивная территориальная экспансия является преступлением, за которое можно не расплачиваться. Он состоит в том, что для проведения такой экспансии любое государство должно действовать также и в интересах Запада, вот тогда это предприятие может быть удивительно успешным. Захват Ираком Кувейта был не в интересах Запада, так как возникала угроза, что две пятых мирового нефтяного бизнеса оказались бы под контролем современного арабского государства с независимой международной политикой, в отличие от феодальных вассалов Запада в Кувейте, государствах Персидского залива или Саудовской Аравии. Даешь «Бурю в пустыне»!

Это об экспансионизме. Что до смертельной угрозы от иракской программы вооружения, то здесь дело обстоит почти так же. Пока режим в Багдаде считался Вашингтоном и Лондоном дружественным — то есть в течение почти двадцати лет, когда он сокрушал коммунистов внутри страны и боролся с иранскими муллами, — они выражали не слишком-то много опасений по поводу его военной мощи. Ираку можно было применять химическое оружие, не опасаясь жалоб, ему гарантировали квоты на экспорт и необычные поставки. Ядерный потенциал Ирака, возможно, и представлял для Запада некоторую проблему, но в первую очередь потому, что с 1960-х годов США стремились, в интересах сохранения монополии огромной державы, предотвратить распространение ядерного оружия среди маленьких государств. Израиль, естественно, не подпадал под требования США о «нераспространении ядерного оружия», накопил большой ядерный арсенал, не только не встретив даже самого минимального возражения со стороны западных стран, но и располагая его активной поддержкой.

Как только иракский режим выступил против интересов Запада в Заливе, обладание ядерным оружием, естественно, тут же приобрело для США статус апокалипсической опасности. Сегодня это пугало уже исчерпало все свои способности. С одной стороны, монополия мировых держав на ядерное оружие, на которую они претендовали с завидным упорством, приказала долго жить. Впрочем, это неизбежно должно было случиться после приобретения ядерного оружия Индией и Пакистаном; Иран, без всякого сомнения, должен последовать их примеру. С другой стороны, собственная ядерная программа Ирака настолько тщательно выкорчевывалась, что даже Скотт Риттер, инспектор Совета Безопасности ООН, похвалявшийся своим сотрудничеством с израильской разведкой и совершавший в Ирак рейды, которые послужили спусковым механизмом для запуска операции «Лис в пустыне», теперь утверждает, что нет никаких шансов на ее восстановление и что экономическую блокаду необходимо снять.

И последнее. Есть мнение, что гнусности режима Саддама Хусейна на местном уровне настолько отвратительны, что для избавления от него все средства хороши. Так как Война в Заливе не завершилась победным маршем на Багдад, США и Британия не смогли провозгласить это официально, но давали понять нечто подобное в каждом информационном брифинге и в каждом комментарии на тему войны в Ираке. Никакую тему последователи левых бюрократов не лелеяли так, как эту. Принимая во внимание тот факт, что Саддам — арабский Гитлер и что «фашизм хуже, чем империализм», все здравомыслящие люди должны сплотиться вокруг американских подразделений авиации стратегического назначения. Эта линия аргументации фактически является ultima ratio в пользу блокады; по словам президента США Билла Клинтона, «санкции будут до конца времен или пока существует Саддам». В том, что режим партии «Баас» является жестокой тиранией, сомнений ни у кого не было, но западные канцелярии не хотели этого замечать, пока Саддам Хусейн был их союзником.

Что уникально в описании жестокостей режима, так это бедная фантазия. Большинству курдов в Турции, где курдский язык запрещен даже в школах, а армия изгнала 2 миллиона людей с родных земель во время воины против курдского населения, всегда приходилось хуже, чем курдам в Ираке. Там — каковы бы ни были другие преступления Саддама — никогда не делалось подобных попыток полного уничтожения целого народа, целой культуры. Однако, будучи членом НАТО и кандидатом в ЕС, Турция не страдает от каких-либо, даже самых скромных, санкций, напротив, она во всем полагается на помощь Запада в проведении подобных репрессий. Похищение Окалана уместно дополнить похищением Вануну, которое англо-американские средства массовой информации сопроводили поощрительным репортажем о прогрессе и демократизации Турции. Разве кто-нибудь предлагал послать войска быстрого реагирования к озеру Ван, запретить полеты над Аданой, а тем более нанести упреждающий удар по Димоне?

Если судьба курдов привлекала пристальное внимание за рубежом, репрессии, санкционированные партией «Баас», конечно, не миновали и арабского населения Ирака. А как обстоят дела у надежного союзника Запада, граничащего на юге с Ираком? Саудовское королевство даже не притворяется, что соблюдает права человека так, как их понимают в Гарварде, или проводит выборы так, как привык Вестминстер, не говоря уж об отношении к женщинам, какое не позволялось даже в средневековой России. Но ни за одно государство арабского мира в Вашингтоне не поднимают больше тостов. В убийствах и пытках Саддам никогда не мог сравняться с Сухарто, при котором массовые казни в Индонезии намного превосходили подобные акции в Ираке. Однако никакой другой режим в странах «третьего мира» не удостаивался таких больших похвал Запада, как кровавое правление Сухарто, тогда как все эти годы правление Саддама было объявлено таким большим злом, что его свержение стало моральным императивом всего «прогрессивного» мирового сообщества.

В 1995 году, в то самое время, когда американские и британские военно-воздушные силы стирали в порошок отступника в Багдаде, Клинтон и Гор с распростертыми объятиями встречали своего старого друга из Джакарты.

Блэр посылал индонезийскому диктатору британское оружие вплоть до 1997 года, а перед самым падением Сухарто приветствовал его режим на евро-азиатском саммите в Лондоне, осудив тем не менее бирманскую хунту, число жертв которой было неизмеримо меньше, чем режима Сухарто, но поведение по отношению к иностранным инвесторам менее приемлемое.

Практически все аргументы для оправдания бомбардировок и блокады Ирака хромают на обе ноги, однако существует еще одна очень широко распространенная отговорка. Пусть другие государства являются такими же агрессорами, пусть они еще более активно и результативно занимаются разработками в области ядерного оружия, и точно так же плохо обращаются с большинством собственных граждан, как и Ирак. Ну и что из этого? Нельзя устранить всю несправедливость за один раз, нельзя исправить все зло в мире одним махом, если можно сделать доброе дело только в каком-то одном месте, то почему не здесь? Даже если мы сделаем только одно доброе дело, разве это не лучше, чем не делать добра совсем? Лучше двойные стандарты, чем вовсе никаких стандартов. Такова теперь ортодоксальная казуистика апологетов режимов Клинтона и Блэра, которая применяется в тех случаях, когда отрицать невыгодную реальность, а именно — саудовцев, израильтян, индонезийцев, турок и т. д., становится невозможно. «Нам нужно привыкнуть к идее двойных стандартов», — пишет личный помощник Блэра по международным делам, бывший дипломат Роберт Купер, причем совершенно открыто. Лежащая в основе этого цинизма максима такова: мы будем наказывать за преступления наших врагов и награждать за преступления наших друзей. Не является ли она, во всяком случае, более предпочтительной, чем всеобщая безнаказанность? Ответ на данный вопрос прост: если следовать этой линии, то «наказание» не уменьшает, а порождает преступность, и порождают ее как раз те, кто вершит суд. Войны в Заливе и на Балканах являются азбучными примерами т. н. «развязывания рук» при избирательной бдительности.

Эти два военных конфликта не идентичны, поскольку в Югославии не было никаких стратегически важных полезных ископаемых. Но если происхождение этих конфликтов различно, то идеология едина. Купер демонстрирует это с удивительной ясностью. С одной стороны, объясняет он без всякого стеснения, «причиной Войны в Заливе было не то, что Ирак нарушил нормы международного поведения», ведь к захватам территории, которые совершали другие государства, Запад относится достаточно терпимо, а то, что Западу нужно было сохранить в своих руках «жизненно важные нефтяные запасы». С другой стороны, западные страны не должны были ограничиваться такими узко-материальными интересами, а обязаны замахнуться на более глобальные цели: «Совет постмодернистским государствам состоит в следующем — поймите, что вмешательство в дела менее развитых государств становится житейским делом, такое вмешательство может не решить проблем, но может успокоить совесть. И поэтому оно не обязательно становится хуже». Эти слова написаны перед нападением на Косово, прямо перед «блицкригом» НАТО. Подобное успокоение совести стоило, что, в общем, вполне предсказуемо, массы смертей и разрушений. В сущности, сама эта фраза, какой бы изобличающей она ни была, нуждалась в некоторой корректировке, чтобы охватить реалии вторжения Запада на Балканы. Какое обоснование стало главной, с официальной точки зрения, причиной того, почему авиационная атака НАТО, которая, как обещал Альянс в лице своего Генерального секретаря, должна была стать делом нескольких часов, растянулась на месяцы? Необходимость «сохранения лица».

Умонастроение, лежащее в основе этого положения, четко выражено британским премьер-министром в конфиденциальных меморандумах своим помощникам. Имеется ряд тезисов — на первый взгляд несовместимых, — которые в действительности связаны меж собой. Они также связаны с жесткостью позиции и защитой интересов Британии. Тони Блэру принадлежат следующие слова: «Нам не следует надеяться, что у нас есть шанс отстоять довод "защиты Британии”, если на деле окажется, что мы осуществляем скорее антизащиту». То же самое с беженцами и преступлениями, Блэр утверждал: «Может показаться, что эти вопросы не связаны с патриотизмом, но они с ним связаны, отчасти потому, что они глубоко задевают британские интересы и политические инстинкты». Каковы средства для достижения этих целей? «Косово должно оставить всякие сомнения в нашей силе, мы должны принимать жесткие меры и в отношении беженцев, и в отношении преступлений». Беженцы этой балканской войны, порожденные одной разновидностью жесткости, могли теперь в полной мере наслаждаться плодами другой: «В отношении беженцев мы должны придавать большое значение высылке, кроме того, если счета за благотворительную помощь пострадавшим от военных действий действительно начнут уменьшаться, это тоже нужно приветствовать».

Эти размышления ничтожного британского властителя завершаются бесподобной инструкцией: «Я должен лично ассоциироваться с этим настолько, насколько это возможно». Как будто мы на Пьяцца-ди-Венеция 1920-х годов!

Что касается разрушений, которые вызвали военные действия, то результат интервенции на Балканах бледнеет перед отчетами по Ираку. Здесь результатом военных действий стало массовое уничтожение невинных людей. Давайте оценим тщеславие наших лидеров. Клинтон и Блэр несут личную ответственность за смерть сотен тысяч малых детей, бессердечно убитых, чтобы «сохранить лицо». Если мы возьмем самую низкую цифру детской смертности в этот период (300000 убитых) и предположим, что преждевременная дань смерти среди взрослых составила еще 200000 человек, то придем к выводу, что свершилось одно из самых массовых убийств последней четверти XX века. Средние цифры, которые приводит Денис Холидей, доводят общий итог погибших до миллиона с лишним человек. По сравнению с этим непосредственно Война в Заливе выглядит мелким конфликтом — не более 50000 погибших. Самым кровавым преступлением Саддама Хусейна, причем соучастником этого злодеяния был Запад, стало нападение на Иран, унесшее 200000 жизней мирного населения. Геноцид в Руанде унес жизни около 500000 человек. Можно с полным основанием сказать, что по количеству погубленных детей и взрослых нападение на Ирак силами западных стран, вероятно, достойно вступить в эту лигу. Если же мы хотим более точно распределить политическую ответственность, то на совести Клинтона, находившегося у власти с 1992 года, девять десятых погибших, остальные — на совести Блэра, находившегося у власти с 1997 года. Поскольку без американцев и британцев эта блокада была бы давно снята, нет необходимости рассматривать роль в этом деле других западных лидеров, хотя они, безусловно, проявили себя трусами.

В 1964 году, через несколько месяцев после прихода к власти в Великобритании правительства Гарольда Вильсона, социалист-политолог и теоретик Ральф Милибанд предупредил поколение 1960-х годов, ликовавшее по поводу окончания тринадцатилетнего правления консерваторов и жаждущее видеть в любых признаках реформ символы прогресса, что международная политика лейбористов практически сплелась с политикой Вашингтона, и они совершают роковую ошибку.

Это, как он предсказывал, и должно было определить все действия режима. Не прошло и года, как его предсказание сбылось. Вильсон поддержал Америку в войне во Вьетнаме, как только президент США Линдон Джонсон в 1965 году отправил туда американские экспедиционные силы. Полная мера политического загнивания лейборизма сделалась очевидной. Жалкий конец старых лейбористов после десятилетнего бесплодного пребывания у власти можно было предсказать заранее, еще во время этой бесполезной, рабской и грязной имперской войны. В Соединенных Штатах борьба против войны во Вьетнаме покончила с карьерой Джонсона, а в конце концов, и Никсона. В Британии она обеспечила Вильсону, Каллагэну и их коллегам полное презрение любого британца, который был духовно моложе двадцати пяти лет, не говоря уже о лишенном иллюзий старшем поколении.

Но блокада Ирака — это не вторая война во Вьетнаме. Она гораздо мельче и по целям, и по масштабам, и по средствам. Но есть и еще одно различие. На этот раз Британия не просто дипломатическими и идеологическими средствами поддерживала американские варварства, она активно участвовала в них в роли военного союзника. Достижения старых лейбористов, как бы позорны они ни были, ничто по сравнению с одиозностью их преемников.

После событий 11 сентября 2001 года военные прожектеры в Пентагоне вновь подняли вопрос об отстранении Саддама Хусейна от власти. Если против Ирака начнется новая война, то так называемая «война с терроризмом» превратится в полную свою противоположность. Комбинация гнева и отчаяния приведет к тому, что все больше и больше молодых людей в арабском мире и на всем земном шаре почувствуют, что единственным ответом террору государственному является террор индивидуальный.

 

Часть III

Ядерные пустоши Юго-Восточной Азии

 

15

Дело Анвара Шейха

В 1989 году фетва аятоллы Хомейни против Салмана Рушди заставила арабскую литературно-критическую мысль обороняться. Мир ислама охватила гнетущая тишина. Свобода слова, уже и без того ограниченная, в Каире и Алжире была окончательно задушена. Однако страх овладел также Нью-Йорком и Лондоном. Здесь можно усмотреть некоторую аналогию с атмосферой, создавшейся в Соединенных Штатах после 11 сентября 2001 года. Тогда, как и теперь, некоторые издатели сами установили для себя жесткую цензуру. Потрясенные авторы сообщали о неоконченных литературных проектах, напуганные интеллектуалы вынуждены были говорить шепотом, спешно изменились сатирические фельетоны и различные названия. На джазовой записи «Джихад» были переклеены этикетки; исламская американская рок-группа «Доктор Джихад и интеллектуальные партизаны-мусульмане» после удара террористов по Пентагону отказались от этого названия. Анвар Шейх — человек, отказавшийся поддаться общему страху.

В юности он верил искренно и страстно. Позднее схватка с верхушкой духовенства стала отличительной чертой его биографии. В течение почти двух десятилетий в столице Уэльса Кардиффе этот бывший кондуктор автобуса в одиночку ведет беспрестанную кампанию против «мулл и политиков, которые рядятся в одежды ислама, чтобы оправдать свои ужасные деяния». И он добился значительных результатов.

Я впервые услышал о Шейхе несколько лет назад. Один мой старый лахорский друг, профессор исламского права одного шведского университета, приехал в Британию с визитом, и мы встретились, чтобы обсудить положение в мире. Он спросил, слышал ли я об Анваре Шейхе. Я сознался в своем невежестве. Профессор был искренне удивлен. Как можно быть таким несведущим в эти мрачные времена? Этот человек из Кардиффа защищает ценности Просвещения с таким мужеством и энергией, которые заслуживают нашего уважения. «Разве ты не читал «Дейли Джанг?» — с некоторым раздражением спросил меня мой друг. Он имел в виду консервативную ежедневную газету на языке урду, которую публикуют в Лондоне и рассылают по всей Европе. Мой друг читал ее в Стокгольме, чтобы быть в курсе политики Юго-Восточной Азии. Я объяснил ему, что поддерживаю прямой контакт с Пакистаном. Ежедневные разговоры по телефону с матерью в Лахоре сильно способствовали превышению моего банковского кредита, однако давали мне гораздо больше, чем «Дейли Джанг». Однако и моя мать никогда не упоминала об Анваре Шейхе. Не знала она и о том, что памфлеты Шейха вызывают такое беспокойство среди исламских фундаменталистов в Западной Европе и Юго-Восточной Азии.

Через несколько недель после этого разговора я составил подборку вырезок из прессы, выходящей на урду в Британии. Стало очевидным, что волнуются не только жесткие фундаменталисты. Мусульмане в Стокгольме, Копенгагене, Берлине, Париже и Амстердаме, а также в Лондоне, Бирмингеме, Брэдфорде и Глазго передавали друг другу труды Шейха и обсуждали содержащиеся в них богохульства. Новости распространялись в основном устно. Гневные письма на урду в газеты только усугубляли ситуацию.

Свою первую книгу, «Вечность», Шейх опубликовал в марте 1994 года. Сам ее издал, сам рекламировал, сам распространял. Ее нельзя было купить в магазине, а можно только заказать по почте из Кардиффа. Основной тезис книги был прям и откровенен: подобно мутазилитам IX века Шейх подвергал сомнению достоверность Откровения. Он бросал вызов святости Корана. Отклик в лондонской «Дейли Оваз» был не менее откровенен и прям: «АНВАР ШЕЙХ ИЗ КАРДИФФА — РЕНЕГАТ И ЗАСЛУЖИВАЕТ СМЕРТИ».

Зная о том, как накалены страсти внутри мусульманского сообщества, я искренне удивился тому, что тон писем с осуждением Шейха в исламской прессе был довольно умеренным. Поощренный откликом, Шейх написал новый памфлет. В ответе на него обнаружилось, что мусульманское сообщество заволновалось. «Дейли Джанг» от 19 августа 1997 года опубликовала письмо от г-на Абдула Латифа из Олдхэма (Ланкашир). Заголовок «Грязная антиисламская кампания», придуманный для того, чтобы дать читателю понять, о чем идет речь, не вязался с истинным тоном письма, фактически мольбой о помощи, давшей редкую возможность проникнуть в образ мыслей британских мусульман, которые были верующими, но не стали фанатиками:

«В «Джанге» было опубликовано несколько откликов на книгу Анвара Шейха «ислам: арабское национальное движение». Простые мусульмане умоляют своих ученых дать сокрушительный отпор тому, что написано в этой книге, однако богословы хранят молчание, что удивительно. Разве в Британии нет ни одного мусульманина-богослова, который может опровергнуть критику, которой подверг ислам Анвар Шейх?

Наши ученые должны заметить, что время пугать «убийц ислама» фетвами миновало. В наше время общественное мнение можно удовлетворить только аргументами. Еще одной причиной для написания этого письма является то, что моему сыну-аспиранту, который в недавнем времени был благочестивым мусульманином, теперь больше нет дела до ислама. Я узнал, что какой-то христианский миссионер дал ему книгу Анвара Шейха. Именно изучение этой книги отвратило моего сына от ислама.

Правда состоит в том, что мы, мусульмане, поступили глупо, выступив с протестами против книги Рушди, потому что Рушди по сравнению с Анваром Шейхом ничто. Рушди, чтобы привлечь внимание к своему роману, сфабриковал неправду, и мы могли объяснить это нашим детям. Анвар Шейх, напротив, основывает свою работу на цитатах из Священного Корана и хадисах, которые являются краеугольными камнями нашей веры».

Через неделю та же газета опубликовала письмо в том же духе от М. Анвара, мусульманина из Амстердама. Это тоже была мольба к ученым богословам детально развенчать ереси Анвара Шейха, чтобы не допустить распространения заразы среди молодого поколения и не отвратить его от веры отцов. Нота отчаяния в этом письме была обычным тропом авторов писем в газеты на урду. Хотя корреспонденты из Западной Европы и осуждали Шейха, подавляющее большинство не призывало ни убить его, ни хотя бы сжечь его «убийственные» книги. Люди требовали авторитетного опровержения.

Хотя Шейха клеймили как отступника, то есть обвиняли в преступлении, которое по законам шариата наказывается смертью, мусульманские лидеры совсем не хотели, чтобы этому делу была придана широкая огласка. Верующим советовали сохранять спокойствие. Кари Сайяд Хусейн Ахмед из Лидса утверждал:

«Нас уже однажды обманули. Сатана Рушди был никому не известной личностью. Мы объявили фетву и назначили награду за его голову. Не сделай мы этого, Рушди исчерпал бы все свои жалкие возможности, но безумец его типа не мог бы даже и подумать об оскорблении пророка. Рушди и Шейх принадлежат к одному племени. Люди не должны организовывать протесты с тем, чтобы Анвар Шейх не получил международной славы».

Аналогия между Шейхом и Рушди неуместна. Шейх считает себя серьезным историком и не измышляет небылиц. Рушди был развенчан как коррумпированный модернист, созданный в Кембридже, человек, далекий от жизни простых мусульман. Шейх — крестьянин из Пенджаба, его юность прошла в самом сердце исламского субконтинента. Он хорошо знает свой предмет. Даже слишком хорошо.

Его прозе вообще присуща повторяемость, а временами в его аргументацию вкрадывается некоторая бессвязность. Но именно это может оказаться полезным, если написанное предназначается для аудитории, привы