Грю-Домреми
Манускрипт был очень древний, крайне ценный и содержал такие тайны, за которые в Риме по головке не погладили бы. Да и во времена Ги Бульонского, чьим именем манускрипт был подписан, их тоже, судя по всему, следовало тщательно скрывать. Иначе, зачем было могучему герцогу, предку нынешнего Карла Лотарингского, возводить вокруг этих тайн целую охранную организацию, именующую себя Сионским приоратом.
Сам герцог Карл держал документы предка в особом хранилище, никому никогда не показывая и, тем более, не выдавая. Даже мадам Иоланда тщетно пыталась получить доступ в это хранилище и довольствовалась лишь жалкими крохами, которые перепадали ей во время теологических бесед с герцогом. Поэтому отец Мигель и в самых смелых своих мечтаниях не мог представить, что когда-нибудь возьмёт один из этих документов в собственные руки, а тем более, прочтёт! Он и теперь, глядя на покрытый древней пылью футляр, всё ещё не верил, что герцог сдержал слово и прислал документ именно из своего драгоценного хранилища, да ещё под клятву, серьёзнее которой отец Мигель в жизни не давал! Нарушив её, монах рисковал потерять всё – от расположения герцогини Анжуйской до самой жизни, но… Как и у герцога, у него были свои «особые обстоятельства».
Пару месяцев назад, по велению герцогини Анжуйской, отец Мигель прибыл в Лотарингию с письмом для герцога Карла и прошением от мадам Иоланды позволить её духовнику пожить какое-то время в деревеньке Грю, что рядом с Домреми. Письмо содержало довольно скупое сообщение о Жанне-Клод, и герцог только скептически усмехнулся, когда прочитал о ней.
Дева, – сказал он, убирая письмо. – Не знаю… Если бы об этом написал кто-то другой, я бы, наверное, посмеялся. Но из уважения к её светлости просто оставлю без внимания. Хватит нам и одной…
Примерно такой реакции отец Мигель и ждал. Однако его очень удивило, что при беседе присутствовал сын мадам Иоланды Рене. То есть, само по себе присутствие мальчика было вполне объяснимо – приехал духовник его матери. Но отца Мигеля удивило другое – за спиной Карла стоял стол, который был буквально завален старинными манускриптами, писанными на пергаменте. Одни, обернутые вокруг деревянной основы, ждали своей очереди, а другие, уже разложенные и прижатые по углам для удобства, Рене явно изучал перед приходом отца Мигеля, вместо того, чтобы биться со сверстниками во дворе на деревянных мечах. Зоркий на такие вещи глаз францисканца сразу углядел знаки и печати Сионского приората, а более всего то, что и герцог, и сам Рене явно нервничали и старались отвести отца Мигеля подальше от этого стола, и от этих рукописей.
Что ж, прикидываться простачком ему было не впервой. Но, дав себя увести, монах крепко задумался…
Судьба послала герцогу Лотарингскому – наследнику и хранителю чрезвычайно интригующих тайн – одних дочерей. Уж не решил ли он, что сын мадам Иоланды, женщины умной, практичной и влиятельной, подходящая кандидатура для членства в приорате, и не готовит ли он его в свои духовные преемники?
Мигель еле сдержался, чтобы открыто не рассмеяться. Всё-таки герцогиня получила доступ к секретному хранилищу! Не сама, так через сына! И эта дальновидность патронессы, в очередной раз восхитила её духовника. О! Мадам всегда знала, что и для чего делает! Но одного она явно не предусмотрела – Мигелю тоже безумно хотелось заглянуть в бумаги приората. И ради этого, он готов был превысить даже данные ему полномочия…
Вопрос о проживании решился легко и быстро. Отец Мигель поселился в Грю, в доме мэтра Обери и его жены, мадам Жанны. Для всех в округе монаха представили испанским родственником мадам, и та отменно играла свою роль, оправдывая ложь, за которую было щедро заплачено. Но, как бы она ни старалась, окружая отца Мигеля заботой, неотличимой от родственной, всё же главным достоинством этой дамы было то, что приходилась она одной из крестных матерей странной девочке из Домреми. И все эти крайне удобные, как ложные, так и косвенные родственные связи, надёжно укрыли покровом естественности частые беседы мнимого испанского родственника с этой самой девочкой…
Они действительно много беседовали. Мадам Иоланда строго-настрого велела своему духовнику убедить ребёнка, слышавшего голоса фей и деревьев, что это глас единого Бога, и никого больше. Но, вот беда, чем больше они общались, тем слабее делались убеждения самого монаха, и вся его вера, считавшаяся до сей поры незыблемой, вдруг дрогнула, сдвинулась, подобно вековой льдине, попавшей в теплые воды, потеряла строгие очертания, и словно поплыла по широкой бескрайней реке впечатлений – многоводной, доселе неведомой – вливаясь в неё, как новая составляющая. Бедный Мигель чувствовал, что теряет все свои позиции и жизненные устои и, как за спасительную соломинку, ухватился за ту мысль, что древние рукописи из хранилища Карла Лотарингского вооружат его достаточно крепкими аргументами и позволят, хоть немного, приравнять странное мировоззрение Жанны-Клод к общепринятому. Этим отец Мигель словно оправдывал предстоящие действия, которые собирался сделать втайне от герцогини, и долго себя убеждать ему не пришлось.
Всё началось чуть больше месяца назад, когда в этой же самой комнате, глядя через это же низенькое деревенское окошко на льющий с самого утра дождь, Жанна-Клод вдруг тихо и печально сказала:
– Сколько грязи… Никогда не думала, что земля может быть такой грязной.
Отец Мигель в это время писал письмо в Анжер и, решив, что чего-то не дослышал, переспросил:
– Какая земля, Клод?
Но девочка, вместо ответа, обхватила лицо ладонями, скрючилась на скамье, словно её ударили, и зарыдала так горько, что отец Мигель забрызгал начатое письмо чернилами и опрокинул стул, бросаясь к ней.
– Что с тобой, Клод?!!!
– Мне очень больно…
– Где?! Где?! – метался вдоль скамьи переполошившийся монах.
– Здесь. – Девочка ткнула себя в грудь. – Всё болит, как будто тысячи ног и рук месят во мне землю, и она превращается в грязь…
– Господи! Клод! Надо послать за лекарем!
– Нет! Нет! Не надо! Всё равно, никто не поможет…
Она пришла в себя так же внезапно, как и зарыдала. Вот только глаза… Такой тоски Мигель в них никогда прежде не видел и смутился, как перед великим, безутешным горем.
– Какое сегодня число? – спросила Жанна-Клод.
– Двадцать пятое.., – пробормотал Мигель. – Октября двадцать пятого…
– Я бы хотела вычеркнуть этот день, – зашептала девочка, не отводя отчаянных глаз от его лица. – Ты мудрый, Мишель, ты много знаешь, скажи мне – кому этот день был так нужен?..
Он тогда ничего не смог сказать и ничем ей не помог. Даже пониманием.
А через несколько дней скорбный звон, начавшийся под Азенкуром, заполнил печалью всю Францию и долетел до Лотарингии. И отец Мигель вспомнил – «октября двадцать пятого»…
Вот тогда он и решился окончательно
Найти предлог для визита в Нанси труда не составило. Первое же письмо от герцогини, пришедшее после Азенкурской трагедии дало ему такой повод. Мадам Иоланда просила своего духовника принять исповедь и отпустить грехи её сыну, дескать, так она будет к нему, словно бы, ближе в эти тяжелые дни. И отец Мигель, собравшись в мгновение ока, поспешил в замок.
Мальчик добросовестно покаялся во всех своих грехах, после чего получил их полное отпущение с перечнем тех молитв, которые ему следовало непременно прочесть перед сном. А потом отец Мигель приступил к главному и, простившись с Рене, попросил герцога Карла уделить ему пару минут.
– Как не по годам умён этот мальчик! – говорил он, идя с его светлостью из замковой часовни по крытой галерее к воротам внутреннего двора. – И как благостна его юность, наполненная светочем познания. Мудрейшие из учителей те, кто дарует именно такой светоч, а не меч карающий.
– Мадам Иоланда желает, чтобы Рене изучал прежде всего науки духовные, – отозвался на эту цветистую речь Карл. – Я не препятствую, хотя это и против правил обычного воспитания. Но, справедливости ради, должен заметить, что последнее время и в искусстве боя мальчик тоже стал хорош.
– С его умом, чистотой и происхождением трудно унизить себя до посредственных успехов, – кивнул головой Мигель и приостановился, словно любуясь окрестностями.
Пришлось остановиться и герцогу.
– Мне кажется, – задумчиво продолжил монах, – что, с возрастом, Рене мог бы стать одним из величайших богословов нашего времени. Вы так не считаете, ваша светлость?
– Я считаю, что нашему времени более всего нужны воины, – нахмурился Карл.
Отец Мигель опустил глаза.
– Вы правы. Но ходят упорные слухи, будто военную победу Генри Монмуту принесло его благочестие. … Кто знает, может быть наше время тем и ознаменуется, что бОльших успехов добьётся не воин, но богослов… Пусть даже и надевший доспехи. Мнение света переменчиво. К великому несчастью, мода на тех или иных людей становится схожей с модой на платье. Я вижу в этом падение нравственности. Но, чем ниже нравственность, тем выше делается ответственность за души юные, которым придется определять приоритеты времени грядущего. Об этом в последнее время часто приходится думать, и тогда я кажусь себе таким слабым и беспомощным из-за того, что девочка, вверенная моему попечению её светлостью, скоро выйдет из счастливого детского неведения и познает мир таким, каков он есть. Её сверстники ничего ей в противовес дать не могут, а мои познания так малы… Я не готовил себя ко встрече с таинственным и теперь жалею…
На лице герцога отразились досада и скука.
– Вы всё ещё полагаете, что эта ваша крестьянка из Домреми помечена Божьим откровением?
– Так считает её светлость, – уклончиво ответил монах.
– А вы? Вы же общаетесь с ней. Вы сами, что думаете?
Отец Мигель собрался с духом и, стараясь не вспоминать о мадам Иоланде, которая лишила бы его и доверия, и покровительства, услышь она то, что он собирался сказать, произнёс совершенно крамольное:
– Я думаю, что для Девы, которую всем скоро предстоит считать отмеченной Божьим откровением, требуется много больше, чем одна только королевская кровь. И моя подопечная обладает этим «большим» в полной мере.
– Вы так считаете, или есть доказательства? – спросил герцог.
– Доказательства есть… И они поразили меня совершенно… Я даже её светлости не решился об этом написать, ибо не в силах постичь природу того тайного, что мне открылось.
Отец Мигель выдержал достаточно завлекательную паузу, а затем, рассказал заинтригованному герцогу о видениях Жанны-Клод в день Азенкурского сражения. Рассказ получился весьма отличным от действительности – монах готовил его долго и тщательно – но то, что Жанна-Клод могла предсказывать исход событий, которые ещё не свершились, он донес в полной мере.
Он бы расписал всё ещё цветистее, но было одно, о чем отец Мигель не счёл себя в праве говорить… Это было выше любой корысти, любой благой цели и любой тяги к познанию… Это было НЕ ЕГО. И потому монах промолчал о той боли, которую девочка тогда чувствовала.
Герцог в ответ тоже молчал очень долго. На лице его не было больше ни скуки, ни досады. И даже когда холодный ветер, гулявший по галерее, распахнул полы его кафтана, Карл, погруженный в свои мысли, этого не заметил.
– Так вы говорите, она предсказала исход сражения ещё до того, как оно закончилось? – спросил он, наконец.
– Да.
– И вы в это верите?
– Абсолютно.
Герцог снова помолчал.
– Ладно, – сказал он, на что-то, похоже, решившись. – Я вам помогу… Мне всё это стало интересно… Её светлости знать об этом не обязательно… Хотя, в конечном итоге, мы делаем одно дело, но всё же… Одним словом, завтра вам доставят рукопись… Прочтите её этой вашей пророчице, а потом, непременно, сообщите мне, как она это восприняла… Посмотрим… Королевская кровь способна повести за собой войско людское, но я уверен, что в этой войне победят только воины Бога…
Отец Мигель вздохнул, обтёр пыль с потёртого кожаного футляра и осторожно двумя пальцами вытащил свёрнутый трубой большой плотный лоскут пожелтевшего пергамента. Если слухи о хранилище Карла Лотарингского правдивы, то, может быть, хотя бы здесь, он почерпнёт опору для своих убеждений. Или окончательно растворится в тех безмерных просторах, которые открывались перед ним после бесед с Жанной-Клод…
Монах невесомо провел ладонью по пергаменту, расправляя его, и старинный лист разогнулся, точно ворчливый старик.
Никаких узоров и рисунков. Только нетвёрдые, не слишком умело написанные буквы, больше похожие на те значки, что рисовал когда-то наощупь, по мягкой земле Сарагосской общины, слепой мудрец Телло.
– Что ж, давай, расскажи, что ты хранишь, – прошептал Мигель, склоняясь над рукописью. – Я не такой уж новичок в тайнах, и много запретного на своем веку перечитал. Не обмани и ты моих ожиданий…
С трудом продираясь сквозь старофранцузский, он перевёл для себя несколько первых строк и сразу понял, что текст списан с чего-то ещё более древнего. Причём это «древнее» было, скорей всего, языческим, то есть ересью, поэтому переписчик осторожничал, что сделало язык рукописи скованным и очень туманным. «Прежде услышь. Но не ищи глас сказавшего подле себя, потому как идёт он из места, на котором стоишь ты, и надо сдвинуться, чтобы слышать дальше…»
Мигель оторвался от чтения. Недавно он снова расспрашивал Жанну-Клод о том, как именно она слышит тех, кто с ней говорит, но девочка не понимала и объяснить не могла. Для неё это было так же трудно, как любому другому трудно объяснить, что значит слышать вообще. Или видеть. Или дышать…
– Ты можешь слышать, как и я, – пожимала она плечами. – И все могут. Просто все боятся слышать ТАК.
– Я ничего не боюсь, – возражал Мигель.
Но девочка считала иначе.
– Ты жил дольше и видел больше. Ты знаешь все о болезнях, об опасностях и несчастьях, и слух твой стал, как полотно, через которое матушка цедит молоко. Она ведь тоже боится впустить зло в нашу еду. И каждый, кто так боится, думает, будто выгнать это зло уже не получится. Но зло заползает и через глаза, и через дыхание, и через мысль… Хочешь, я научу тебя его изгонять?..
Отец Мигель тряхнул головой…
Да, она бы научила. Она действительно может многому научить. Но почему, всякий раз, когда она говорила: «Хочешь, научу», первым его желанием было крикнуть: «Нет!!!»?
«Уединение ума оплатишь скорбью, ибо познавать будешь сам себя», прочёл он новую строку из манускрипта. И новое видение поплыло перед глазами.
«Всё знать страшно», – сказала Жанна-Клод при первой встрече…
Нет, что бы там она ни могла, Мигель не хотел у неё учиться! Всю жизнь мечтая постигнуть самые сокровенные тайны сущего, он – самый любопытный из монахов Сарагосской общины – насмотревшись в глаза этой девочки, понял вдруг, что со страхом всезнания не справится. И, как только подумал, тут же ощутил другой страх.
Ещё не за себя…
Пока не за себя, а за девочку, обречённую видеть суть вещей без каких-либо обрядов посвящения, и воспринимать чужую боль острее, может быть, чем свою собственную.
Он снова попытался читать, но слова старинной рукописи и собственные мысли, цепляясь друг за друга, повлекли отца Мигеля дальше и дальше. И первое сочувствие, сейчас, над этой рукописью, обернулось вдруг пугающим осмыслением. «Мы не готовы, – бормотал он сам себе, сжимая руками виски и чувствуя в душе, едва ли, не панику. – Мы, все! И служители церкви, и миряне – от короля до последнего раба… Даже наши папы… Никто! Никто не готов стать лицом к лицу перед этой девочкой, когда она обретёт в полной мере всю свою силу! Чему смогу научить её я – жалкий и ничтожный, один из многих?.. Мы думаем, что искренне помолившись и покаявшись в грехах, уже получаем право жить дальше, согласуясь только со своими интересами и убеждениями. Но все мы нечисты! И когда в глазах этой девочки отразится наш облик, даже на самых белоснежных одеждах проступят грязные разводы завистливого собственничества, пятна властолюбия и черные складки всевозможных обстоятельств! Чтобы стряхнуть всё это понадобится уединение ума. Но никто не захочет познавать себя, ибо, познав себя, познаешь всё! А всё знать страшно, потому что жизнь сначала не начнешь…»
– Смотрите, святой отец, вот и Жанна!
Голос хозяйки вернул отца Мигеля к действительности.
Стряхнув оцепенение от поразивших его мыслей, монах выглянул через оконце и увидел, что по ровному, выпавшему недавно снегу, идёт, переваливаясь словно уточка, Жанна-Клод. Оно шагала, высоко поднимая ноги, чтобы следы оставались ровными и четкими, и постоянно оглядывалась, любуясь отпечатанной на снегу цепочкой. Светлые косы уже не торчали задорными хвостиками, а отрасли и чинно выглядывали из-под краёв теплого платка ровными, слегка загнутыми кончиками. Плотно перехваченный в талии кафтан был немного великоват, как и сумка из грубой холстины, переброшенная через плечо и болтающаяся из стороны в сторону, словно маятник, в такт шагам.
– Чистый ангел! – умильно сложила на груди руки мадам Жанна, выглядывая из-за плеча своего, якобы, родственника. – На обе деревни лучше девочки не сыскать!
Накануне ей заплатили очередное щедрое вознаграждение за предоставленный кров, и потому, наверное, голос её звучал сегодня особенно убедительно.
– Мне бы хотелось немного почитать Жанне из старинных манускриптов по богословию, – сказал отец Мигель. – Пошлите её ко мне, как войдёт.
Мадам активно закивала, почтительно протиснулась мимо стола, на котором лежала рукопись и, перекрестившись пару раз, удалилась, сообщив уже от дверей, что испекла капустный пирог, который подаст к обеду. Так что, пусть малышка Жанна после чтения сразу не уходит.
«Уйдёт она, как же, – мысленно проворчал Мигель, окончательно вернувшийся на грешную землю. – Каким бы ангелом Жанна-Клод ни была, вкусно поесть она любит, как обычный человек. А в этом доме готовят не хуже, чем в Анжерском замке…»
Он с тоской посмотрел на манускрипт, и отголосок недавнего страха неприятно кольнул сердце. Может, не читать ей ничего? А герцогу сказать, что с девочкой снова ошиблись… Но тогда пребывание здесь отца Мигеля становилось бессмысленным. Герцог сообщит мадам Иоланде, та отзовёт духовника обратно, и это было как раз то, чего Мигель хотел сейчас менее всего. Мало того, что придётся объясняться с герцогиней, которая на слово может и не поверить, приедет разбираться и уличит отца Мигеля во лжи со всеми последствиями, так ещё и сам он прекрасно понимал, что уже не в состоянии покинуть Жанну-Клод, не разобравшись толком, кто она есть на самом деле – ангел, посланный, как Чудо, или человек, способный научить переосмысливать всё сущее и даже… Мигель испуганно перекрестился – о, Боже, он на грани ереси! – но всё же мысленно закончил: и даже веру, которая чрезвычайно запуталась и в ходе бесконечных войн, и в противоборстве трёх пап…
Стук деревянных башмаков затих перед его комнатой. Жанна-Клод возникла на пороге, вся окутанная морозной свежестью, румяная, как всегда, улыбающаяся. Увидев, что Мигель крестится, она перекрестилась тоже и звонко возвестила:
– Добрый день, Мишель! Дай мне грифель, я хочу кое-что записать!
Монах удивленно округлил глаза.
– Разве ты умеешь?
– Для себя умею, – охотно сообщила Жанна-Клод. – Но мой грифель сегодня утром совсем раскрошился, а угольки слишком пачкаются.
Для пущей убедительности она достала из сумы на боку несколько плотных листков, на которых в монастырях и аббатствах обычно записывают хозяйственный приход-расход, и протянула отцу Мигелю, демонстрируя чумазые следы по краям.
Монах с интересом рассмотрел листки
Совершенно непонятные значки покрывали их сверху донизу, но сбоку на некоторых красовались смутно узнаваемые изображения цветов и птиц, подкрашенные кое-где соком ягод, чистотела и пережженной древесной корой.
– Что это? – развел руками Мигель. – Это же невозможно прочесть!
– И не надо, – решительно заявила девочка. – Это только моё.
– Но на каком языке ты пишешь?
– Ни на каком. Я пишу значками, которые сама придумала, чтобы никому не мешать.
Отец Мигель истолковал её слова по-своему.
– Но я охотно обучу тебя и письму, и чтению. Будешь писать, как все.., – начал было он и осёкся.
Жанна-Клод смотрела так, словно монах предложил ей обучиться чему-то совершенно бессмысленному.
– Я никому не хочу мешать, – повторила она. – И себе тоже. Что надо придёт само и так, зато ненужное останется неведомым… Так ты дашь грифель?
Отец Мигель смущенно кивнул и принялся обшаривать стол, довольно бесцеремонно спихнув на пол футляр от манускрипта. Жанна-Клод тут же подбежала, подняла его и зачем-то понюхала, прикрыв глаза и втягивая запах глубоко и медленно. Потом положила футляр на стол, заинтересовалась манускриптом и потрогала его кончиками пальцев.
– Ты снова что-то читаешь?
– Да, – спохватился Мигель, – и хотел бы почитать это тебе.
– А про что там?
– Ну-у, видишь ли, так просто этого не объяснить… Давай я лучше прочту.
Но девочка, подумав не более секунды, отрицательно покачала головой.
– Не сейчас, ладно?
И улыбнулась широко и обезоруживающе. А потом, потыкав пальцем за спину, доверительным шепотом добавила:
– Меня там ждут… Я уже обещала, что послушаю его. Поэтому и нужен грифель – всё записать!
– Что послушаю? – не понял Мигель. – Кому обещала?
– Сейчас…
Стуча башмаками, Жанна-Клод убежала в соседнюю комнату, откуда крикнула: «А мы у тебя в комнате, ладно?!» и вскоре вернулась с толстым, ленивым хозяйским котом, которого тащила, обхватив обеими руками за обширный живот.
– Вот, ему!
Она пристроила кота в оконную нишу, схватила протянутый грифель, один из листков, пристроилась рядом и стала выводить свои непонятные значки, медленно и старательно. Удивило отца Мигеля то, что, презиравший всё на свете, своенравный котище сидел смирно и громко мурчал, так, что со стороны казалось, будто он действительно что-то рассказывает.
«Чушь какая! – подумалось монаху. – Я полный идиот, если позволяю ей этим заниматься!». Но ещё большей глупостью представилось ему, почему-то, что сейчас он отнимет у девочки её грифель и листок, прогонит кота и усядется читать ей о тайных мистериях, обрядах посвящения и отправных точках веры…
«Для неё это всё, как азбука для ученого, – заговорил в Мигеле кто-то другой, более спокойный. – Это нам, обычным людям, кажутся безмерно важными всякие тайны, мистические озарения и выдуманные условности. Это мы прячем для чего-то друг от друга собственную мудрость, чтобы не вступала в противоречия с теми глупостями, которые творим. А этой девочке дела до всего этого ровно столько же, сколько и хозяйскому коту. Она даже с ним играет не так, как другие дети, начавшие свои жизни с подражания взрослым – то-то и сидит он смирно, как привязанный, словно чувствует с ней связь древнюю, намного древнее, чем самый сокровенный манускрипт из хранилища герцога Лотарингского… Коту в жизни тоже никто не мешал…. «Что надо придет само…«».
«Бог с ней, – слились в едином решении оба Мигеля. – Герцогу скажу, что учить эту девочку нечему, и сам не стану ей мешать».
Но Жанна-Клод, как будто услышав его мысли, вдруг оторвалась от своего занятия и замерла, глядя в окно.
– У нас осталось очень мало счастливых дней, Мишель, – пробормотала она, еле слышно, и монах готов был поклясться, что в глазах Жанны-Клод стоит сейчас такая же тоска, как в день Азенкурского сражения. – Новые холода принесут новые беды… Ещё больше грязной земли и грязных тел… А ты скоро уедешь.
– Куда уеду?
Девочка опустила глаза, тяжело вздохнула и прошептала:
– Хоронить кого-то…
Сомюр
Высокое окно пропускало свет, который казался стальным из-за низкого серого неба, готового разразиться холодным дождём с грозой и молниями. И вся комната внутри замка выглядела тревожной и сырой, вполне отвечающей настроению окаменевшей мадам Иоланды. Бесшумные слуги, опасливо поглядывая в сторону госпожи, занимались своими каждодневными делами и исправно подносили ей еду, которую потом забирали нетронутой. Под вечер фрейлины уводили её, безучастную ко всему, в спальню, где причёсывали, переодевали и укладывали, чтобы утром проделать всё в обратном порядке… Словно во сне переходила герцогиня из комнаты в комнату, таща за собой шлейф белоснежного покрывала, которое особенно подчеркивало её почерневшее лицо, иногда подолгу замирала перед окнами, то сворачивая, то разворачивая давно уже ненужный платок, и смотрела, смотрела в невидимые за горизонтом дали покрасневшими сухими глазами.
Все слёзы были выплаканы.
Мадам Иоланда уже месяц, как стала вдовой.
* * *
Герцог Анжуйский скончался в конце апреля, внезапно, от непонятной болезни, развившейся слишком скоротечно, чтобы дать кому-либо опомниться. И слово «яд», хоть и не высказанное вслух, упрямо завертелось в умах его приближённых.
Впрочем, лекарь, осматривавший тело уже после кончины, уверял, что никаких следов отравления не обнаружил. И, когда первое горе было выплакано и пришла пора его осмысления, опасные подозрения потеснились, давая простор мыслям иного толка.
Мадам Иоланда впервые чувствовала себя такой сломленной.
Последние два года и так были полны бедствий, но смерть супруга поразила её совершенно новыми переживаниями. Герцогиня уже теряла близких и дорогих людей, однако, ТА скорбь не шла ни в какое сравнение с этой. Ещё девушкой закрывшая свое сердце для любви, мадам Иоланда вдруг почувствовала её слабое биение в этом безбрежном горе и с ужасом поняла, как это могло бы быть прекрасно, осознай она всё вовремя.
Память, то и дело, рисовала образ умершего герцога то в сумеречном лунном свете, просочившемся сквозь окно спальни, то в полумраке замковых галерей и коридоров, когда пугливое дрожание свечи наполняло жизнью неясные очертания в тёмных углах. И, уронив последнюю слезинку, мадам Иоланда полностью ушла в тот безмолвный монолог, обращённый к тени усопшего, за который при жизни Луи Анжуйский продал бы душу.
Она полюбила сумрак и одиночество. Ото всех, кто мог требовать её заботы, сбежала в Сомюр, где и жила последние недели, словно затворница, решившая заживо похоронить и себя. И вспоминала, вспоминала, вспоминала… То корила себя, то хвалила, то в отчаянии заламывала руки. Она не понимала, настоящую ли любовь ощутила. Но, даже если и не настоящую, а лишь её подобие, всё равно, потеря и этого случайного прикосновения казалась невосполнимой, и приводила в ужас размышлениями о том, что должен был переживать бедный Луи, не получая должного ответа на своё чувство! Во всех собственных поступках видела теперь герцогиня одну чёрствую эгоистичность, и, если хвалила себя, то только за то, что подарила мужу сыновей. Всё остальное тонуло в потоках самобичевания.
Так могло продолжаться целую вечность, и неизвестно, к чему бы привело, не вернись в один прекрасный день возникшие когда-то подозрения.
Слово «яд», отогретой мухой, снова закружилось в воздухе, назойливо проникая в деятельный когда-то мозг и взбивая в нём опасную смесь из отчаяния, вины и зарождающегося гнева. Это дало мыслям мадам Иоланды совершенно новое направление. И тогда, сжав почерневшие губы, с трудом и болью возвращаясь к жизни, она стала вспоминать другое.., то, что случилось около года назад.
Ещё один шаг назад и в сторону
Не успела ещё вся Франция оплакать погибших под Азенкуром, как новая беда заставила королевский двор достать траурные одежды. От скоротечной мучительной болезни скончался дофин Луи – старший сын короля Шарля. И знать, собравшаяся, чтобы проводить наследного принца в последний путь, выглядела скорее растерянной, нежели огорчённой.
Да и кто бы тут не растерялся? Победа под Азенкуром убедила Генри Монмута в том, что он король-праведник, вершащий благое дело, тогда как французское королевство, и без того наказанное безумным королём и распутной королевой, настолько неугодно Господу, что теряет не только лучших рыцарей, но и саму надежду. Отголоски пышных празднований в Лондоне докатились до Парижа пророчеством новых поражений. Поэтому, стоя над гробом принца, многие задумывались уже не о бренности земного бытия и даже не о том, что смерть неотвратимо приходит и к сильным мира сего, но о том, какова же станет их собственная жизнь до этой самой смерти, когда Монмут придёт и, сильно не напрягаясь, возьмёт всё, что и так уже считает своим.
Более других растерянным выглядел Бернар Арманьякский. Король назначил его коннетаблем, вместо погибшего д'Альбре, но графа долгожданная должность уже не обрадовала. Во-первых, безумный Шарль забывал о своих назначениях очень легко и в последнее время охотно шел навстречу желаниям королевы, когда ей приходила в голову блажь приехать в Лувр и изобразить какую-никакую заботу. Во-вторых, партия арманьяков понесла самые ощутимые потери, тогда как первейшие враги – бургундцы попросту отсиделись по домам, а сам герцог Жан, по слухам, уже отправил какое-то немыслимое подношение английскому королю с уверениями в дружбе и готовности оказать при случае любую помощь, как военную, так и политическую.
В подобной ситуации графу ничего другого не оставалось, как, не брезгуя, восполнять потери из числа людей далеко не благонадёжных. Таких, к примеру, как мессир де Ла Тремуй, граф де Гин. Не самый приятный человек при французском дворе, запятнанный к тому же недавней службой при дворе Жана Бургундского. Но сразу после победы «арманьяков», он открыто перешёл на их сторону, сражался при Азенкуре, попал в плен, и, как-то очень быстро, был выкуплен. Все ожидали, что Ла Тремуй, первым делом, отправится в Бургундию, подальше от ставшего опасным Парижа, где он занимал почётную, но не самую влиятельную должность смотрителя вод и лесов. Однако, мессир всех удивил, вернувшись ко двору французскому с предложением своих услуг, как государственного, так и частного порядка. Графу Арманьякскому, например, он подробно разъяснил каким образом лучше всего вести переговоры о выкупе за его зятя, герцога Орлеанского, чем сразу к себе и расположил. И, хотя дело с выкупом зятя почти не продвигалось, визиты словоохотливого Ла Тремуя стали своеобразным лекарством для безутешной дочери графа, которая таяла прямо на глазах, истекая слезами, подобно сказочной ледяной царевне.
Можно ли было не принять такого ко двору, особенно учитывая кровь, пролитую в сражении и, главное, поредевшие ряды соратников? Года не прошло, как мессир Ла Тремуй стал Великим управляющим двора его величества, вместо попавшего в плен Луи де Бурбона, и явно не собирался на этом останавливаться…
И, наконец, третья причина, по которой долгожданная должность коннетабля совсем не радовала графа Арманьякского, заключалась в том, что скоропостижная смерть дофина вызвала множество разных слухов, сходившихся, в сущности, к одному – юношу отравили. И основания для подобных слухов, увы, были.
Граф, являясь теперь вторым лицом в государстве, присутствовал при вскрытии, после чего удалился к себе и долго там размышлял, запершись ото всех.
Кто?!!!
Ответ на этот вопрос был, к несчастью, так же очевиден, как и то, что обнародовать версию об отравлении и затевать разбирательство не следовало ни в коем случае.
Причин хватало. Во-первых, потому что истинный виновник, (не отравитель, а подстрекатель), находился вне досягаемости, за пределами Парижа. И, возможно, даже дальше, чем думалось – не во Франции, а далеко за Ла Маншем. И, во-вторых, при дворе кое-кто считал, что отравление дофина было с той же долей вероятности выгодно и герцогу Анжуйскому. Так что, начнись официальное расследование, герцога обязательно следовало вызвать для объяснений, и новый коннетабль, прекрасно зная гордый нрав его светлости, ни минуты не сомневался, что подобный вызов положит конец их добрым отношениям. А это, по нынешним тяжёлым временам, равносильно самоубийству.
Ломая голову и так, и этак, граф Арманьякский решил, что самое лучшее сейчас сделать вид, будто слухи – только слухи, и смерть дофина произошла от естественных причин, на время затаиться, присмотреться, выявить подобравшихся слишком близко предателей и, самое главное, не испортить добрых отношений с могущественным семейством Анжу…
С такими мыслями, чувствуя смертельную усталость от падающих как снег на голову горестей и проблем, и стоял граф Арманьякский на похоронах королевского сына.
Он не любил подобных церемоний, и то, что новая должность обязывала его принимать самое непосредственное участие в их подготовке, могло окончательно выбить несчастного графа из колеи. Но тут снова неоценимую помощь оказал Ла Тремуй.
Он взял на себя все основные заботы по устройству похорон, был деятелен, расторопен, незаменим и стал уже для всего французского двора почти таким же утешителем, каким был до сих пор для одной только дочери графа Бернара.
Печальный день закончился не скоро.
Сразу после похорон, увязавшись следом за д'Арманьяком в его покои, новый управляющий отослал слуг и, склонившись над жёстким креслом, в котором обмяк уставший от долгой церемонии граф, заговорил деловито и озабоченно:
– Боюсь, нам с вами следует подстраховаться, мессир. Как можно скорее, ехать в Анжу, и выражать свое почтение его высочеству принцу Шарлю!
Д'Арманьяк с трудом повернул затекшую шею.
– Это зачем ещё?
– Новый дофин слаб здоровьем, – понизил голос Ла Тремуй, – не сегодня-завтра, не приведи Господь, отправится за братом, а его преемник проживает за пределами Парижа, в семействе, слишком могущественном, чтобы не брать в расчёт их интересы. Только Бог ведает, что за планы строит на принце герцогиня, которой, как я слышал, палец в рот не клади. А она и так уже положила туда много больше… Вы заметили, мессир, что никого из Анжера не было сегодня на церемонии?! Это странно, если не сказать хуже. Боюсь даже произнести, что могли подумать при дворе…
– Дороги опасны. Мадам Иоланда просто не хотела рисковать, – вяло отозвался граф.
– Тем не менее, слухи уже ходят. Я сам слышал, как во время церемонии, люди шептались об отравлении дофина.
– Назовите мне имена шептунов, и я быстро их успокою.
Ла Тремуй скорбно улыбнулся.
– Вряд ли это поможет. Всем известно, что вы многим обязаны герцогу, а намекают именно на него… Нет, граф, самое лучшее сейчас, самому поехать в Анжу. Пускай для всех это выглядит, как попытка вернуть принца в Париж, а там, кто знает, возможно его светлость и сам поймёт целесообразность такого шага. Он человек умный… Никому другому смерти старших братьев Шарля так не выгодны, как ему. Зачем и дальше навлекать на себя подозрения…
– Принц Жан ещё жив, слава Богу, – напомнил д'Арманьяк.
Скорбная улыбка на лице Ла Тремуя словно поползла куда-то вбок, неуловимо преображаясь, пока не растянулась в тонкую саркастическую линию.
– Да… жив. Но это всего лишь вопрос времени, если его светлости известно что-то такое, что неизвестно нам…
Кресло под графом гневно скрипнуло, и Великий управляющий поспешил добавить:
– Простите, мессир, за такое смелое предположение, но надо предвидеть любые возможности. Само собой, в виновность герцога Анжуйского я не верю, однако, что бы там ни было, преемника лучше держать и воспитывать здесь, а не в Анжу. Мало ли что…
И граф Бернар, поразмыслив немного, согласился.
Как ни парадоксально это выглядело на первый взгляд, но возвращение принца в Париж именно сейчас, в такие опасные времена, могло стать очень выгодным делом для партии «арманьяков». Каким бы ничтожным ни казался Шарль двору, он всё же был королевским сыном, к тому же, избежавшим дурного влияния герцога Бургундского и собственной матери. Такого не грех поставить на какой-нибудь ключевой пост, особенно учитывая его родство с Анжуйским семейством…
И стоило д'Арманьяку вспомнить те времена, когда Луи Анжуйский помогал ему и делом, и дружеским советом, он посчитал поездку в Анжер не такой уж плохой идеей. Тем более, что давно туда собирался.
Граф мечтательно прикрыл глаза. Ах, если бы не все эти горести! Какой простой и ясной виделась ему теперь прежняя хлопотливая жизнь. Жизнь до Азенкура!
Именно в те дни чтобы обезопасить свои тылы, граф Бернар намеревался, ни больше, ни меньше, как разоблачить перед королём любовные увеселения его супруги и добиться её изгнания. И единственное, что мешало осуществлению этого плана была, не слишком ожесточённая, но всё же борьба, которую вели в нём рыцарь с гражданином.
«Вот, если бы мадам Иоланда выразила мне своё одобрение, – думал тогда д'Арманьяк, размышляя, ехать или не ехать ему в Анжер. – Изо всех высокопоставленных дам Франции она самая разумная и многое понимающая… Не надо словами! Пусть только косвенным намёком, ничего не значащим кивком головы…» Уж он бы понял. Он бы уловил… И сделал бы то, что должен, с лёгкой душой, потому что поддержка герцогини Анжуйской во Франции ещё дорогого стоит…
Впрочем, горести не помеха! И именно сейчас, забытые на время планы уместно было бы снова воскресить. А заодно использовать поездку в Анжер с максимальной выгодой – и совет получить, и подкрепить дружеские отношения с герцогом, выказав ему свое расположение и заботу, и принца, который, чёрт его знает, вдруг и правда станет когда-нибудь королём, сделать своим надёжным сторонником…
* * *
Из Парижа выехали очень рано, на рассвете.
Несмотря на внушительность свиты, все переходы старались совершать только в дневное время, когда дороги не так пусты и опасны, и граф Арманьякский был неприятно поражён количеством беженцев, о которых, естественно знал, но впервые увидел так близко.
Люди тянулись на юг, за Луару, подальше от опасного севера с его хиреющей столицей. Их пустые лица были напряжены. Нити оставленных привязанностей рвались трудно и больно, и граф внезапно ощутил такую же боль. Ему вдруг показалось, что вернувшись в Париж через пару дней, он уже не найдёт в нем ничего прежнего, как и во всей своей жизни, словно отсеченной от прошлого Азенкурским мечом. Арманьяк хотел поговорить об этом с Ла Тремуем, но тот лишь небрежно ответил, что уныние свойственно рабам, не поддаваться же и им, рыцарям, таким низменным плебейским настроениям.
– Всё будет хорошо, граф! – заверил Тремуй, подбоченясь в седле. – Особенно, если мы привезём с собой принца.
Но Бернар д'Арманьяк подобного оптимизма разделить не мог. «Или Ла Тремуй глуп, или неискренен, – думал он, искоса поглядывая на спутника. – Хорошо бы коли глуп, но ведь не скажешь… Пожалуй, зря я его взял. Ещё испортит всё дело своими требованиями вернуть задохлика Шарля из-за подозрений при дворе, а мне ни с герцогом, ни с герцогиней ссориться нельзя… Придётся искать случая, чтобы поговорить с ними наедине, и всё объяснить. Может, мадам Иоланда и в отношении этого графа что-нибудь дельное посоветует…»
Арманьяк вздохнул, снова возвращаясь мыслями к мучавшему его делу.
Жан ли Бургундский подослал к дофину отравителей, или Генри Монмут было уже не столь важно. Гораздо больше пугало то, что действовать неприятель стал решительно и нагло. И это явно означало готовность к новому нападению. Нападению сразу с двух сторон… А может, и с трёх!
Граф д'Арманьяк презрительно сплюнул.
Королева.., чёрт её раздери! Вот от кого не знаешь, чего ещё ожидать!
Изабо не была в представлении графа Бернара женщиной, из-за которой следовало ломать копья на турнире. И, уж конечно, он не видел в ней королеву, за которую стоило умирать на поле боя. «Ведьма! – думал граф. – Настоящая ведьма! Её бы следовало прибить к позорному столбу осиновыми кольями, чтобы не дать погубить королевство! Но, вырвать у этой змеи жало, можно только засунув руки в помойную яму её постели и вытащив на свет всё грязное бельё, а это противно и слишком низко. И вряд ли вызовет одобрение у высокопоставленных рыцарей, не говоря уже про их дам. Всем при дворе известна давняя вражда королевы со мной, и она легко защитит себя, указав на предвзятое отношение…»
Арманьяк снова вздохнул и ещё раз покосился на Ла Тремуя.
«Вот кто мог бы стать идеальным обвинителем, не будь он таким непонятным. То ли с нами, то ли нет? Отношения с королевой у него прекрасные, можно сказать, он в курсе всех её дел, с красавчиком де Бурдоном тоже на короткой ноге, и, пожалуй, даже чересчур… Но, чёрт его знает, для чего этот граф так любезен с королевой и её любовником? Если из подобострастия, тогда он и вправду глуп. Если же строит какие-то свои расчёты, то какие, и ради чего? Или кого? Может, дружба с Жаном Бургундским не прервалась? Или эти заигрывания с королевой – та самая солома, которую подстилают, чтобы сильно не ушибиться?… Или…»
Д'Арманьяк даже заёрзал в седле.
«А вдруг он тоже?!!»…
Что если скользкий Ла Тремуй вовсе не так плох, как о нём думают? Что если, хлебнув лиха под Азенкуром и побывав в плену, он на самом деле решил сделать всё возможное, чтобы не дать англичанам одержать верх?! В этом случае, устранение королевы было бы действительно шагом первым и очень логичным. И такой человек, как Ла Тремуй, не побрезговал бы втереться в доверие к Изабо ради собственных целей…
Но, как узнать наверняка? Спросить? Нет… Если Арманьяк ошибся, такой вопрос может стать предисловием к приговору. Но, если не ошибся, то, возможно, стоит повременить и дать Ла Тремую довершить его дело, не препятствуя ни в чеём?..
– Скажите, граф, – внезапно спросил сам Ла Тремуй, и голос его разметал мысли д'Арманьяка как раз в тот момент, когда он уже заносил топор над головой Изабо, – а правду говорят, что принц Шарль называет герцогиню Анжуйскую матерью?
– Правда.
Ла Тремуй неодобрительно покачал головой.
– Боюсь, это не очень хорошо. Её величеству королеве это может не понравиться. Надо бы как-то деликатно объяснить герцогине… Всё-таки, не совсем удобно… Да и принца следует подготовить. На всякий случай. Вдруг он сам захочет вернуться…
Граф Бернар ответил тяжёлым взглядом.
«Жаль…», – подумал он.
А потом указал рукой вперёд.
– За этим лесом Анжер, – сказал, ничего не выражающим голосом. – Когда приедем, можете пойти к принцу и поведать ему о недовольстве её величества. Но учтите, граф, в ЭТОМ деле я вам уже не попутчик…
Голоса в высоком каминном зале звучали отчётливо и громко, со всеми нюансами, так что даже малейший вздох между словами был слышен на высокой галерее, углом нависавшей над входом из внутренних покоев. Там, никем не замеченная, стояла мадам Иоланда и внимательно слушала, о чем говорят с её мужем коннетабль и Великий управляющий двора.
Приезд этих двух господ не стал такой уж большой неожиданностью, но всё же выглядел совсем не так, как ожидалось. Во-первых, ждала герцогиня одного только графа и уже давно, а во-вторых, никак не думала, что поводом для приезда станет попытка увезти Шарля обратно в Париж!
Мадам де Монфор писала оттуда достаточно часто, чтобы мадам Иоланда имела представление о том, как развивается любовная интрижка королевы с шевалье де Бурдоном. Судя по всему, об осторожности Изабо беспокоилась уже не так усердно, а значит, Бернару Арманьякскому оставалось только хорошенько подтолкнуть её к той пропасти, которую герцогиня любезно разверзла перед королевой, «подарив» ей шевалье в день сватовства…
Но случился Азенкур, потом почти вслед этому горю умер дофин Луи и герцогиня вполне обоснованно решила, что графу сейчас «не до того», и, как глава обескровленной партии, он изыскивает средства для укрепления её рядов, а значит, и своего положения при дворе…
Однако граф приехал именно тогда, когда его не ждали. Да ещё и привёз этого неприятного Жоржа Ла Тремуя!
Увидев перед собой нового управляющего двора, герцогиня никак не могла отделаться от чувства брезгливости. Ей не понравилось в незваном госте всё, от бесхарактерного лица и торчащих из-под короткой прически огромных ушей, до угодливого подхихикивания при разговоре, выражения преувеличенной заботы, когда речь заходила о вещах серьезных и слезливого умиления, когда говорили о королевском семействе. Всё это выглядело насквозь фальшивым и заставляло думать либо о глупости Ла Тремуя, либо о корыстном лицемерии. И мадам Иоланда предпочла склониться к лицемерию, тем более, что в отличие от графа Арманьякского она ничем Ла Тремую не была обязана и не старалась прикрыть его «непонятность» иллюзорными надеждами на выстраданный в плену патриотизм.
Вот почему, унизившись до подслушивания, стояла она сейчас на галерее и внимательно следила за каждым словом, жестом, или взглядом разговаривающих мужчин. И старалась, хоть в чем-то, разобраться.
– Ваша светлость, – говорил, между тем коннетабль, – поймите нас правильно. Желание забрать принца Шарля в Париж их величествами не высказывалось, поэтому вы вольны нам отказать и поступить так, как сочтёте нужным. Но, поверьте, желание это было продиктовано исключительно соображениями безопасности…
– Безопасности? – с притворным удивлением перебил герцог. – Выходит, если я правильно понял, вы хотите забрать Шарля из безопасного Анжера, чтобы увезти в Париж, где, как я слышал, все только и шепчутся об отравлении дофина?
– Анжер не так уж и безопасен, – возразил граф. – По дороге сюда я видел толпы беженцев. Среди них не только рабы, но и дворяне, а ваш дом, насколько мне известно, слишком открыт… Я не хочу сказать, что вы принимаете всех, без разбора, но, как сейчас угадать, кто враг, а кто друг? Подосланный убийца может прикинуться кем угодно…
Герцог откинулся на стуле и сложил на груди руки.
– Значит, слухи об отравлении всё же верны… Тогда почему вы не зовёте в Париж и меня, и все моё семейство?
Граф Арманьякский тяжело вздохнул.
– Вы нужны не отравителям, а сплетникам…
И, увидев, как взлетели брови герцога, поспешил увести разговор подальше от опасной темы, которой так неловко коснулся.
– Ваша светлость, поверьте старому другу, слухи о том, что дофина отравили начались не на пустом месте. Лекарь при мне осматривал тело и, хотя явных признаков не обнаружил, свои сомнения он всё-таки высказал, а я эти сомнения принял в расчёт потому, что, согласитесь, трудно умереть в девятнадцать лет будучи абсолютно здоровым…
При этих словах Ла Тремуй округлил глаза и произнёс с видом наивного простака:
– Что вы, мессир, принц всегда отличался крайней болезненностью.
Арманьяк поморщился.
– Я сейчас говорил о действительных болезнях, а не о тех, которые случаются от переедания или других излишеств, которым, с попущения герцога Бургундского несчастный Луи, упокой Господь его душу, предавался с малолетства.
Голос коннетабля звучал устало.
– Мне бы тоже хотелось думать, что наследный принц королевства, терпящего одно бедствие за другим, умер от естественных причин. Но сейчас, к сожалению, слишком многие хотели бы избавить Францию от правления Валуа. Поэтому, как человек, обремененный ответственностью, я не могу закрывать глаза на существование неких враждебных сил среди окружения их величеств! И обязан принять меры! Если дофина действительно отравили, глупо полагать, что заговорщики на этом остановятся…
Он хотел добавить, что лично будет следить за Шарлем в Париже и не позволит волосу упасть с его головы, что, по старой традиции, назначит его на пост главнокомандующего, и это даст сторонникам правящей партии ощущение хоть какой-то стабильности, заставит сплотиться, добавит уверенности… Но не успел.
Ла Тремуй вдруг собрал губы щепоткой и достаточно громко фыркнул.
Все тут же к нему обернулись.
– Что означает ваш смех, сударь? – холодно спросил герцог Анжуйский. – Вы не согласны с коннетаблем?
– Нет, нет, я с ним полностью согласен, – тут же озаботился лицом Ла Тремуй. – Мне просто кажется, что мессир несколько преувеличивает опасность. Слухи о заговоре действительно ходят при дворе, но я ни разу не слышал, чтобы говорили об истреблении ВСЕХ королевских наследников.., – он застенчиво потупился. – Просто, считают, что есть некий расчёт.., называют кое-какие имена…
– Какие же? – глухо спросил герцог и мадам Иоланда по голосу догадалась, что он еле сдерживается.
– Разные, ваша светлость… Но в основном, имена тех, кому может быть выгодна смерть дофина и его первого преемника, – развел руками Тремуй.
Он выдержал паузу и только потом добавил.
– Вот почему граф и сказал, что прибыл сюда из соображений безопасности… Безопасности не только принца, но и вашей светлости. Как только Шарль вернётся в Париж, это лучше любых других мер заткнет рты недоброжелателям…
– Что?!!!
Мадам Иоланда вздрогнула – ей показалось, что в зале прозвучал раскат грома. Но это всего лишь упал стул, с которого герцог вскочил слишком резко.
– Значит, говоря простыми словами, без выкрутасов, – прорычал он, – именно меня считают отравителем дофина?!
Коннетабль и Ла Тремуй тоже подскочили.
– Ваша светлость, вы не так поняли.., – забормотал д'Арманьяк. – эти слухи мы и не хотели допустить…
Но герцог не слушал.
– Приехать сюда было твоей идеей, Бернар? – спросил он, не снижая тона.
Коннетабль беспомощно взглянул на Ла Тремуя, и герцогиня невольно подалась вперед, но тот стоял с отрешенным видом, словно говоря: «Я тут не при чём».
– Так вот, – не унимался герцог, – по моему разумению, если коннетабль Франции едет в Анжер, чтобы забрать принца, он только подтверждает все слухи и подозрения! И не надо говорить о какой-то там безопасности! Чтобы называться моим другом, нужно было прежде всего, разыскать истинных отравителей в Париже и только потом ехать в Анжер, и везти их отрубленные головы, как доказательство, что Шарлю ничего не угрожает! Может, в этом случае я бы с большим пониманием отнёсся к необходимости его возвращения и не чувствовал, как сейчас, что меня попросту обводят вокруг пальца, да ещё и оскорбляют неслыханными подозрениями!… Не ожидал от вас, граф… Никак не ожидал! И, если бы вы не были моим гостем, немедленно отправил бы к вам своего герольда с вызовом!..
Всё остальное мадам Иоланда слушать не стала.
Прекрасно зная своего супруга, она могла с уверенностью предсказать, что дальнейшая беседа превратится в словесную воронку – всё по кругу – одна сторона станет уверять, что её не так поняли, а другая упрямо доказывать, что её смертельно обидели. Всё это было уже не интересно, тем более, что короткий взгляд'Арманьяка, брошенный им на Ла Тремуя, сказал герцогине много больше, чем весь предыдущий разговор.
Неслышно ступая, она ушла с галереи.
Потайная лестница вела отсюда прямо в герцогские покои, но мадам Иоланда миновала её и, пройдя по длинному коридору, оказалась перед дверью в комнаты Шарля, где и замерла на короткое мгновение.
Вечером, за ужином, юноша должен был предстать перед гостями, которые не видели его с момента отъезда из Парижа. Произошедшие в принце перемены не останутся ими незамеченными, и выводы, которые будут сделаны, предугадать не сложно, поэтому сейчас перед этой дверью мадам Иоланде следовало решить, какой совет дать юноше, называющему её матерью, и которому лично она предрекла трон и корону Франции?
– Я не поеду в Париж, матушка! – завопил Шарль едва герцогиня появилась на пороге. – Велите немедленно устроить нашу с Мари свадьбу, или скажите, что я тоже болен и вот-вот умру, как мой брат Луи!
В том молодом человеке, в которого он теперь превратился, мало кто отыскал бы прежнего потерянного мальчика, таящего в себе ростки озлобления ко всем, кто его не любил. В Анжере он окреп, если и не телом, повторявшим тщедушную фигуру отца, то, уж точно, духом, который укреплялся, благодаря заботам мадам Иоланды, учителям, нанятым ею и портным, одевавшим мальчика по-королевски.
Мадам Иоланда сдержано улыбнулась. Пройдя внутрь, жестом выгнала прочь слуг, ожидавших приказаний в соседней комнате, уселась на стул и велела Шарлю сесть напротив.
– Разумеется, вы никуда не поедете, сын мой. Успокойтесь. Свадьбу в дни траура устраивать нельзя, и, тем более, не следует даже заикаться о каких-либо болезнях. Особенно смертельных.
Она взяла юношу за руку и, притянув ближе, заставила смотреть себе в глаза.
– Я хочу предупредить вас, Шарль. Эти господа приехали сюда, прекрасно понимая, что однажды вы сможете надеть на себя корону Франции. Сегодня вечером они будут присматриваться, чтобы решить, насколько вы окажетесь удобны в роли короля, и я полагаю, следует дать им понять – вы уже не прежний мальчик, с которым можно было не считаться. Покажите всё, чему вы научились в Анжере, даже если им это не понравится. Даже если это навлечет на вас целую армию наемных убийц и отравителей, все равно, покажите им, каким вы стали, а более всего, каким ещё можете стать.
Герцогиня отпустила руку мальчика, но взгляд не отвела.
– Возможно, кто-то сочтёт этот мой совет безумным… При дворе и так считают, будто мы с герцогом причастны к смерти дофина, и любое, даже самое косвенное доказательство лишь утяжелит подозрения. Но человеку, рожденному королем, нельзя скрывать свое достоинство. Оно даётся не людьми, и отнято ими быть не может. И кем бы я была, если бы после двух лет воспитания советовала вам сейчас снова надеть личину всеми забытого принца, ради собственной безопасности? Вы согласны со мной?
Шарль медленно кивнул.
– Конечно, матушка.
Мадам Иоланда действительно была ему подлинной матерью, учившей не только словам и поступкам, но и их глубинному смыслу. Он прекрасно помнил свой первый месяц в Анжере, когда, едва начав учиться и упиваясь собственной вседозволенностью, позволил себе избить палкой учителя, всё время повторявшего ему: «Это вы знаете плохо», «Это вы ответили неверно»… К учителю тогда пришлось позвать лекаря, а к Шарлю пришла мадам Иоланда. Мальчик подумал, что сейчас ему устроят выволочку, испугался, стал бормотать какие-то слова в своё оправдание, но герцогиня приложила ему палец к губам и отрицательно покачала головой.
– Конечно, вы ни в чем не виноваты, Шарль. Просто завтра я отставлю от должности мессира дю Шастель. Ему больше нет веры. Видимо, сам воспитывать вас этот господин поленился и позвал в воспитатели обычных простолюдинов. Я не хочу, чтобы от подобного воспитания пострадал кто-то ещё, поэтому завтра же к вашим услугам будет назначен бывший наставник моего Луи, а с учёбой пока повременим…
Ох, как стыдно стало тогда Шарлю! Впервые, вопреки обыкновению, его не ругали! За него хотели наказать кого-то другого! Но, чёрт возьми, почему-то от этого было намного хуже?! Мальчик видел, что мадам Иоланда чего-то ждёт от него и готов был упасть на колени, и умолять не наказывать бедного дю Шастеля! Однако, нечто новое, выросшее в нем за последний месяц, подсказывало: «Нельзя, нельзя!». И тогда, вскинув голову, Шарль посмотрел герцогине в лицо и твердо сказал:
– Спасибо за урок, матушка. Новый наставник мне не нужен. А учитель, когда поправится, пускай, в вашем присутствии, примет у меня тот урок, который я сегодня не ответил. Надеюсь, моё усердие он примет, как самые искренние сожаления…
Радость, вспыхнувшая в тот день в глазах мадам Иоланды, до сих пор заставляла Шарля краснеть от гордости.
Он прошёл это испытание! И многое для себя уяснил… С тех пор все человеческие добродетели стали рассматриваться им так же пристально, как он рассматривал прежде изъяны королевского двора.
Помнил Шарль и то, как пылая гневом после Азенкура, герцогиня говорила, что в жилах Монмута примесь королевской крови давно выдохлась, а то, что осталось, заставляет спасать свою ничтожную шкуру чем угодно, даже подлым убийством пленных рыцарей. Эти слова засели в голове неразрешимым пока вопросом: а что бы сделал он? Но одно было ясно уже окончательно и безоговорочно – королевское достоинство статья особая, ни с чем не сравнимая, и, какие бы испытания в жизни ни выпадали, нужно руководствоваться только им, даже если это оказывалось небезопасно.
Поэтому мальчику легко было понять истинный смысл того, о чём ему говорилось сейчас. Он и сам собирался вести себя с гостями так, как просила герцогиня…
– Не беспокойтесь, матушка, мне не трудно будет с ними встретиться.
Мадам Иоланда провела рукой по щеке юноши.
– Это хорошо, Шарль… И помните, войско герцога Анжуйского и его состояние позволяют не обращать внимания на любые сплетни.
– Я это знаю.
– Тогда верните ваших слуг и оденьтесь, как подобает.
Герцогиня встала, чтобы уйти, но теперь Шарль удержал её, взяв за руку. Внимательно глядя в глаза, он спросил:
– Скажите, матушка, Луи на самом деле был отравлен?
Брови мадам Иоланды слегка дрогнули.
Это был важный момент в их отношениях. Рано или поздно мальчик должен был повзрослеть до таких вопросов, и от ответа зависело многое…
– Не знаю, – ответила она, не отводя глаз. – Но если на роду мне написано привести вас к трону, верьте, эта дорога королевской кровью запачкана не будет.
Вечером, перед появлением принца, все старательно делали вид, что никакой ссоры между герцогом и его гостями не было. Обе стороны сошлись на том, что просто неправильно друг друга поняли, и теперь Бернар д'Арманьяк рассказывал Луи-старшему и Луи-младшему о делах, сложившихся в Париже, сетовал на то, что армия обескровлена и совершенно не готова к новому вторжению Монмута, а заодно беспокойно поглядывал в сторону герцогини, с которой никак не удавалось поговорить наедине.
Зато Ла Тремую это, кажется, удавалось в полной мере. Не отставая ни на шаг, он следовал по залу за мадам Иоландой и её фрейлинами, с готовностью вытягивал шею, когда к нему обращались, и очень напоминал графу грызуна, который принюхивается к тому, что намерен укусить.
Как ни странно, д'Арманьяк не посчитал сегодняшнее поведение Ла Тремуя ни вызывающим, ни подлым. Скорее, он был ему даже благодарен – теперь не оставалось никаких сомнений в неблагонадежности Великого управляющего, а раскрытый враг совсем не так опасен, как доброжелатель, сжимающий за спиной кинжал.
Мимолетное сожаление о дочери, обманутой в надеждах на скорое вызволение из плена любимого супруга, сменилось вопросом, для чего Ла Тремую было нужно поссорить его с герцогом Анжуйским, да ещё так явно?
Ответ вертелся на крохотном пятачке событий, где-то между смертью дофина, усилиями, которые прилагала королева, чтобы вернуть прежнее влияние на мужа и тем, что незадолго до кончины наследного принца, герцог Бургундский заключил с Монмутом крепкий союзный договор. «Вероятно, меня хотят оставить без поддержки, – думал Бернар д'Арманьяк. – И, судя по тому, что герцог в разговоре подчеркнуто холоден и отчужден, а герцогиня очень маневренно меня избегает, Ла Тремую поставленная задача пока удалась». Но, кто её поставил? Герцог Жан или королева? Или, не дай Господи, сам герцог Бэдфорский, оставленный на завоеванных землях наместником английского короля. Может, для этого он и освободил своего пленника так быстро?
«Что ж, вы сами развязали мне руки, – мысленно решил граф. – Хотите оставить совсем одного? Извольте! Но загнанный вепрь, когда понимает, что бежать некуда, бросается на ближайшего охотника. А ближе всех ко мне сейчас её развратное величество. С неё и начнём… И, пожалуй, даже без совета герцогини Анжуйской. Один, так один! До Рождества следует побыстрее избавиться от королевы, затем передушить, как крыс, всех её прихлебателей, а потом, не чувствуя за спиной предательских ножей и прикрываясь делом об измене Изабо, навести, наконец, в стране жёсткий порядок, пусть даже ценой собственной популярности!»
Он ещё раз взглянул на Ла Тремуя, что-то оживлённо говорившего мадам Иоланде. Потом на её внимательное лицо, слишком надменное для благожелательного расположения, и усмехнулся.
«Воистину, сумеешь сделать правильные выводы, и любое, даже самое провальное, на первый взгляд, дело может принести неожиданную пользу! Времени почти не остается. Сейчас зима, а зимой Монмут, слава Богу, не нападет. Новую армию можно собрать только жёсткой рукой. И, как ни горько это признавать, но за образец придётся взять старого Филиппа Бургундского. А тот мало считался с тем, что о нем думают… Пускай задохлик Шарль остается в Анжере, я и сам сумею править не хуже любого из королевских сыновей или кузенов. А там, как Бог даст… Если победим, судить меня никто не станет. Не получится.., что ж, по крайней мере, на поле боя я сумею стяжать славу не меньшую, чем была у коннетабля Дюгесклена. А он, кстати, тоже плевать хотел на общественное мнение…»
Тут, как раз возвестили о прибытии Шарля, и граф замер на полу слове.
Таких перемен он не ожидал!
Пробормотав подходящие случаю соболезнования, д'Арманьяк отступил, изумленно наблюдая, как уверенно и властно ведёт себя недавний неуклюжий подросток, про которого, ещё совсем недавно, все в Лувре, посмеиваясь, говорили: «дохляк – сын алебарды», намекая на обстоятельства его зачатия… Что-то похожее на предостережение почудилось коннетаблю и во взгляде этого нового Шарля, и в тоне, которым он произнес: «Вас, мессир д'Арманьяк, я особенно рад видеть». И недавние грёзы о власти вдруг распластались перед действительностью, поразившей коннетабля внезапным открытием…
Удивленным выглядел и Ла Тремуй. Представляясь Шарлю, Великий управляющий двора еле сумел придать лицу обычное подобострастное выражение, после чего выпрямился и слишком громко возвестил:
– Я привёз вам поклон от вашей матушки, принц. В эти горестные дни она особенно остро осознала, как дороги ей все её дети и желала бы видеть вас подле себя, как можно скорее.
Зал притих.
Холодно посмотрев сквозь Ла Тремуя, Шарль слегка кивнул, словно благодаря, и повернулся к мадам Иоланде.
– Матушка, разве вы не видите меня каждый день? И разве сегодня я не говорил вам, что не уеду из Анжера никогда? Неужели в этом разговоре было что-то обидное, и теперь ваш поклон мне передает третье лицо?..
Он слегка приподнял брови и улыбнулся.
– Впрочем, от вас, мне, приятно любое внимание. Спасибо…
Затем снова посмотрел на Ла Тремуя.
– Вас, мессир, благодарю тоже. Уверен, вы старались, хотели сказать что-то приятное и я это оценил. Садитесь за стол возле моей невесты, ей будет интересно послушать парижские новости, а я, после ваших слов, очень хочу сесть с матушкой…
Слова «Я имел в виду королеву» так и замерли на губах растерявшегося Ла Тремуя.
«А ещё говорили, что этому ничтожеству достаточно будет приказать вернуться, и он вернётся.., – подумалось ему. – Глупцы! Теперь он сам научился приказывать».
И следуя за герцогской четой к приготовленному столу, Ла Тремуй, как до него и граф Арманьякский, вдруг осознал со всей ясностью – они опоздали! У себя в Анжере герцогиня Анжуйская уже подготовила для Франции нового короля.
Снова Сомюр
Воспоминания заставили мадам Иоланду схватиться за голову. Хотелось зажать уши, в которых долгим стоном снова послышался похоронный звон, два года висевший над Францией, словно тяжелая, напитанная слезами, туча. Казалось, этот звон настигал, рано или поздно каждого француза и заставлял испытывать почти мистический страх – Господь от них отвернулся!
Что греха таить, не обошлась без подобных мыслей и сама герцогиня с её безжалостным умением видеть не только частное, но и целое. События, которые, как правило, располагались по жизни с интервалом в несколько лет, сплелись в те страшные дни настолько, что превратили короткий год после Азенкура в одно непрерывное горе. Ненасытная смерть уносила жизни, как подвыпивший крестьянин, выкашивающий вместе с лугом и собственный огород. Она тасовала планы королей и простолюдинов, словно карточный шулер, и выкладывала ухмыляющегося джокера с черепом вместо головы именно тогда, когда игрокам-людям только-только удавалось разложить свои мысли в нужном порядке…
К Рождеству в Париже скончалась безутешно оплакивающая своего плененного мужа дочь графа д'Арманьяк. Поговаривали, что последней смертоносной каплей яда, погубившей молодую женщину, стал отказ герцога Бэдфорского принять хотя бы часть выкупа за её Луи и отпустить его под честное слово.
Это известие огорчило мадам Иоланду вдвойне. По её расчётам, пренебрежение, так открыто высказанное Шарлем по отношению к королеве, должно было подтолкнуть графа к решительным действиям. Но теперь, сломленный внезапным горем, он снова ни на что не решится, и нужно искать другие способы устранить Изабо, ставшую в своем любовном безрассудстве и бесполезной и опасной одновременно.
Однако, беды и неудачи, уж если вцепятся в кого-нибудь слабого, уже не отпускают. А Франция была слаба, и очень скоро получила новый ощутимый удар – быстро и неожиданно, точно так же, как его старший брат, скончался и новый дофин – Жан, оставив единственным возможным престолонаследником принца Шарля.
Вот теперь мадам Иоланда действительно испугалась! Все её планы рушились и ломались под натиском неведомой уверенной силы. Одно получалось слишком рано, а другое за ним никак не поспевало, и нужно было как-то исправлять ситуацию, что-то срочно предпринимать, но что и как – оставалось вопросом неразрешимым. И подступивший внезапно страх, советчиком тут был никудышным.
Эта, первая на его памяти, растерянность жены чрезвычайно растрогала герцога Анжуйского. Он решил взять, наконец, инициативу в свои руки и твердо заявил, что поедет в Париж на похороны.
– Если не сделать этого и сейчас, – говорил герцог, – то в скором времени коннетабль Франции снова приедет, но уже не как друг, а как официальное лицо, ведущее расследование. Я должен опередить всех и показать двору, что совесть моя чиста! В крайнем случае, попытаюсь поговорить с королём… Шарля в Анжере нам больше не удержать – место дофина в Париже, но зато я, как ближайший родственник, могу занять место в Королевском совете, и всегда буду рядом, чтобы защитить его от любых врагов…
Герцогиня чувствовала внутри себя какое-то неприятие этого плана, но возразить ей было нечем. Отсиживаться в Анжу тоже был не выход. Лёгкий шепоток после смерти дофина Луи ещё удавалось не принимать в расчёт, поскольку оставался молодой и вполне здоровый Жан. Но смерть и этого принца словно указывала на Анжер, приговаривая: «Это они! Это им выгодно!». И было ясно, что сторонников у подобного обвинения найдётся немало. Люди охотнее поверят в эту НЕСТРАШНУЮ причину гибели принцев, нежели в иную. В ту, которую подсказывал здравый смысл и политический расчёт английского короля да и всех его союзников.
– Я не позволю всуе трепать своё имя! – продолжал убеждать то ли жену, то ли самого себя герцог. – Даже последнему дураку должно быть ясно, что любые враждебные действия против меня выгодны, в первую очередь, этому, чёрт его раздери, Монмуту! Ещё бы! Анжу причина всех раздоров! Часть Аквитанского наследства! Ему плевать, что герцогство давным-давно отвоёвано – он его хочет, и он его получит, не гнушаясь никакими средствами! И обвинять меня сейчас, хоть в чём, хоть в ничтожной какой-то мелочи, равносильно предательству!..
Герцог шагнул к жене и обнял её за плечи.
– Не волнуйтесь, душенька, я вернусь очень скоро. Коннетабль не так глуп, чтобы арестовать меня. Но, даже если это и произойдёт, вину ещё нужно будет доказать. А я уверен, вы сумеете найти хороших защитников, чтобы этот процесс заглох на корню…
Нельзя сказать, что подобное утешение сильно взбодрило мадам Иоланду, но не признать правоту мужа она не могла. Поэтому, скрепя сердце, согласилась на отъезд, оговорив, однако, что поедет и Танги дю Шастель, и ещё несколько преданных дворян, лично ею отобранных. В результате чего, герцог Анжуйский отправился в Париж во главе небольшой армии, которая, по тайному указу мадам Иоланды, должна была не только защищать, но, в самом крайнем случае, отбить его светлость, хоть даже и у коннетабля, и вернуть в Анжер.
По счастью, ничего подобного делать не пришлось.
Меньше чем через месяц, живые и невредимые, все возвратились обратно. Герцог, весьма собой довольный, рассказал, что – да, после смерти Жана слухи о причастности Анжуйского семейства к отравлениям вспыхнули с новой силой, но потом, как-то быстро угасли. Официальная версия, и в этот раз, оглашена была самая безобидная, и для всей Франции «болезненный» принц Жан умер от причин вполне естественных, выразившихся в поврежденном когда-то давно, при падении с лошади, мозге…
– Но он действительно не был отравлен? – беспокойно допытывалась герцогиня, ещё не верящая в благоприятный исход дела.
– Не знаю, душенька, – беспечно ответил герцог. – Арманьяк говорил об этом как-то туманно… Впрочем, уже и то хорошо, что Шарля в Париж пока никто не требует. Зато место в Королевском совете у меня уже есть…
– А что королева?
– Её не видел. Одни говорят, будто Изабо вне себя от горя заперлась в своем особняке, чтобы никого не видеть. Другие подтверждают – да, заперлась, но совсем по другой причине. Но нам-то с вами, душенька, какая, в сущности, разница, правда?
Но разница была!
Мадам Иоланда чувствовала всем сердцем, что точка в этом деле ещё не поставлена! Тревожась и бесконечно удивляясь, она расспрашивала мужа обо всех подробностях поездки и пыталась разобраться, что же её, в конце концов, так беспокоит? Однако герцог, как всякий презирающий политику мужчина, видел только то, что видел, и на все расспросы отвечал одно: «Всё хорошо. Вы слишком переволновались, дорогая. Уверяю вас, никакой опасности нет, там всё спокойно…», чем не столько успокаивал супругу, сколько злил.
Не лучше дело обстояло и с дю Шастелем. Но у того, по крайней мере, были уважительные причины ничего не знать, поскольку, по распоряжению Ла Тремуя, всех дворян, прибывших со своими сеньорами из окрестных графств и герцогств, расселяли не в Лувре, а за рекой, в квартале святой Мари.
– Я, конечно, старался при каждом удобном случае быть рядом с его светлостью, – рассказывал Танги, – но, боюсь, это была излишняя предосторожность. Никакой враждебности по отношению к нам я не заметил, и никто не пытался расспрашивать нас о Шарле. Вам следует поверить вашему мужу, мадам. В Париже, действительно, всё слишком спокойно, и слишком печально…
А потом герцог Анжуйский внезапно занемог, и мадам Иоланда, как-то сразу, обреченно подумала: «Вот оно…»
Вызванный лекарь поначалу только развёл руками – обычная простуда. На дворе зима, а герцог, большой любитель верховой езды, не слишком заботился о том, чтобы одеваться теплее. «Нечему удивляться, мадам – организм его светлости уже не так молод, как раньше, и легче поддается недугам. Это недомогание скоро пройдёт».
Слегка успокоившись, деятельная герцогиня тут же достала все свои снадобья и собралась всерьёз заняться заболевшим, но супруг над ней только посмеялся.
– Из рыцаря хворь выходит с потом, – заявил он. – Я просто засиделся.
И, пригласил Танги дю Шастеля размяться с ним на мечах.
Бой вышел коротким. После нескольких выпадов и несильных замахов герцог Луи вдруг побледнел, зашатался и упал в обморок.
Прибежавший лекарь уже не пожимал плечами. Кинув встревоженный взгляд на герцогиню, он покачал головой:
– Я не знаю, что с его светлостью, мадам. Появились новые симптомы… Если позволите, я бы хотел пригласить из университета нескольких своих коллег для консультации.
Мадам не просто позволила. Она велела снарядить за учёными медиками собственную карету, а когда они приехали, готова была сама им прислуживать, лишь бы помогли! Но, увы, многочисленные обследования и неуверенный диагноз, что у его светлости «что-то вроде желудочной болезни», состояние герцога не улучшили. Он ещё бодрился, говорил, что вот-вот встанет на ноги и безропотно принимал все снадобья герцогини, однако, угасал с каждым днем всё больше и больше.
А потом, одним ужасным весенним днем, жизнь Луи Анжуйского оборвалась, и солнце почернело в глазах мадам Иоланды.
«Его отравили, отравили, отравили!!!», – повторяло теперь в Сомюрском замке бесконечное эхо. «Разве мало на свете ядов, не оставляющих следов?! Надо было обследовать язык, глаза, кожу под волосами… Как я могла быть такой легковерной?!. Хотя, что уж теперь. Луи мёртв и сама я, словно не живу, в этом перестроенном, отделанном для счастливой жизни, замке»…
Руки, сжимавшие голову, бессильно опустились. Похоронный звон в ушах сделался тише, и глаза обожгло подступившими слезами, как будто на растрескавшуюся сухую землю брызнуло долгожданным дождем.
Да нет, полно!
Герцогиня зло встряхнула головой.
Ей ли опускать руки?! Ведь есть ещё Анжу – её государство, её дом и семья, вотчина, ради процветания которой она готова спасать всё королевство французское! Есть незаконченные дела – две девочки в Лотарингии, которым необходимо дать спокойно вырасти. И, наконец, с сегодняшнего дня, есть огромное желание отомстить.
– Эй, кто-нибудь! – закричала герцогиня. – Немедленно мою карету! Я возвращаюсь в Анжер!
Она горела нетерпением уехать немедленно, поэтому, когда спустя всего минуту во дворе замка послышался стук копыт и грохот колес подъезжающего экипажа, мадам Иоланда решила, что это перепуганные слуги поспешили выполнить её распоряжение почти мгновенно.
Как была, в домашнем платье и вдовьем покрывале, герцогиня спустилась вниз, но увидела перед входом не свою карету. На дверце этой чужой, запыленной, явно проделавшей долгий путь, красовался красно-белый герб с золотыми арманьякскими львами. А рядом, почтительно склонившись, стоял и сам коннетабль Франции.
– Мадам, – сказал он, – её величество, королева Изабо требует возвращения принца Шарля в Париж. И я приехал сюда, чтобы просить вас помочь мне её уничтожить.
Париж
Покусывая край смятой простыни, совершенно нагая Изабо лежала на животе посреди своего обширного ложа и мрачно наблюдала, как одевается шевалье де Бурдон, спешащий в Лувр, к утреннему пробуждению короля.
– Тебе идёт траур, – лениво заметила королева.
– Тебе тоже, – осклабился шевалье и окинул выразительным взглядом полноватую, но все ещё соблазнительную фигуру любовницы.
– Толку-то, – невнятно пробормотала Изабо.
Потянувшись всем телом, она зевнула и перекатилась на спину.
– На днях собираюсь уехать в Венсен. Уже достаточно тепло. Может быть там, подальше от этого унылого Парижа, мне будет не так скучно.
Шевалье замер.
– Ты уезжаешь? – спросил он немного растерянно, – но тогда мы не сможем видеться так часто.
– Сможем, не волнуйся.
Согнув в колене одну ногу, Изабо рассматривала узоры на балдахине своей постели и даже не повернула головы к де Бурдону.
– На днях в Париж вернулся мой сын Шарль. Ты знаешь, какое наглое письмо я получила от герцогини Анжуйской, поэтому хочу уехать, чтобы показать им, как мало значения придаю этой её уступке. К тому же, она наверняка что-то задумала, так что лучше будет понаблюдать за всем издали… Но ты здесь тоже не останешься. Я спросила и Ла Тремуй обещал мне добиться твоего назначения на пост коменданта Венсенского замка. Как только приказ подпишет мой никчемный муж, ничто уже не помешает нам быть вместе столько, сколько захотим.
В глазах де Бурдона плеснула радость.
Аккуратно застегнув последнюю пуговицу на камзоле, он пылко бросился к Изабо и сжал её в объятиях.
– Ты очень этим обяжешь, дорогая! Честно говоря, мне до смерти надоело служить у твоего Шарля.
Изабо медленно запустила пальцы в роскошно-густую шевелюру своего любовника и глубоко вздохнула.
Этот красавчик давно бы ей надоел, не обладай он именем самого прекрасного из своих предшественников и такими же красивыми волосами, какие были когда-то у герцога Орлеанского. По ночам, в минуты высшего наслаждения, когда королева шептала: «Ах, Луи, Луи!», она словно переносилась в дни счастливой молодости и снова становилась юной, восторженной девушкой, засмотревшейся однажды в голубые глаза своей мечты…
Это ощущение было таким острым, и так поразило Изабо с самого первого раза, когда де Бурдон оказался в её постели, что она – хоть и желала очень страстно – всё же воздерживалась от нового свидания достаточно долго, даже самой себе объясняя это воздержание предусмотрительной осторожностью. Но глубоко в душе жил страх – а вдруг не повторится?! Вдруг невероятное, ни с чем не сравнимое ощущение, так разбередившее душу, было вызвано всего лишь новизной, и все последующие свидания с желанным шевалье отравит бесплодное ожидание?..
Но, нет! Всё повторилось, и в следующий раз, и потом. И повторялось, повторялось, повторялось, даже когда, идеальный во всех отношениях де Бурдон, неизбежно превратился в заурядного любовника и начал обретать недостатки.
Да, он был и глуповат, и слишком фамильярен, и один раз даже посмел, в присутствии фрейлин, обратиться по имени к своей королеве. Изабо устроила ему тогда отменную выволочку с большим удовлетворением наблюдая, как затряслись губы шевалье, как испуганно он попятился и побледнел. Для первого раза это было даже трогательно. Настоящий Луи – герцог Орлеанский – такой, каким он стал в последние годы, в ответ наорал бы сам и заставил бы бледнеть её… Впрочем, о покойных плохо не стоит. Тем более, что дело было, в сущности, не в нём, а в беспечном юном возрасте, с ним связанном. Ради мгновений этой вечной молодости, ради иллюзии её бессмертия, и готова была Изабо закрыть глаза на глуповатость и фамильярность шевалье. В конце концов, место своё он помнил и охотно возвращался в свое придворное стойло, когда королева того хотела.
– Ах, Луи, Луи, – прошептала она, крепче прижимая к груди голову любовника, – теперь ты будешь со мной вечно…
Полчаса спустя, крайне довольный своими успехами де Бурдон вышел из спальни её величества, снял с плеча длинный золотистый волос и, не поворачивая головы, бросил дежурившей у дверей фрейлине:
– Королева желает умыться. Распорядитесь, чтобы ей принесли всё необходимое… И побыстрее! Она сегодня поедет в Лувр.
Молоденькая фрейлина подскочила и почтительно поклонилась, не смея поднять глаза на шевалье. Но, как только он вышел из покоев и шаги его затихли, из-за портьеры, прикрывающей дверь в комнаты прислуги появилась мадам де Монфор.
– Что вы делаете? – строго спросила она. – Почему вы кланяетесь этому шевалье, как принцу или герцогу? Не забывайтесь, милочка, он всего лишь посыльный его величества!
Пухлые щеки недавно поступившей на службу фрейлины, покрылись густым румянцем. Склонившись ещё ниже, она почти прошептала:
– Простите, мадам, больше этого не повторится.
– Надеюсь.
Мадам де Монфор три раза стукнула в дверь, из которой вышла и, спустя мгновение, оттуда появилась служанка с кувшином и тазом для умывания
– Ступайте, скажите, чтобы приготовили платье королевы и головной убор, – велела мадам де Монфор фрейлине. – Здесь я обо всем распоряжусь сама.
Отослав служанку и дождавшись, когда в комнате никого не останется, она достала шкатулку с мазями из мозгов кабана и притираниями, которыми Изабо пользовалась по утрам, проверила, всё ли на месте и, задумавшись на миг, чему-то удовлетворенно улыбнулась.
Шевалье сказал, что королева собралась в Лувр?! Отлично! Получается, что в Венсенн она всё-таки поедет, а это значит… О!!! Это значит, что скоро мадам де Монфор сможет оставить, наконец, опостылевшую службу при её величестве и убраться подальше от этого гнилого двора!
Последний год дался старшей фрейлине особенно тяжело. Бесконечные похороны и прочие напасти угнетали её чрезмерно. Но более всего то, с каким пренебрежением относилась ко всему Изабо. Даже смерти собственных сыновей она восприняла всего лишь с сожалением. Да и то, не о них…
«Что поделать, – пожимала плечами королева, – с тех пор, как герцог Бургундский всех нас тут бросил, и Жан, и Луи совсем растерялись и стали ни на что не годны. А ведь я так на них надеялась… Но теперь, когда стало ясно, что править им всё равно бы не пришлось, незачем и жить…»
Мадам де Монфор пыталась возражать, говорила, что в королевских сыновьях была последняя надежда Франции, и счастье, что в живых остался хотя бы Шарль. Что нужно особенно беречь этого последнего принца, потому что реализованные амбиции английского короля отнимут корону не только у него, но и у самой королевы. Но Изабо лишь вскидывала брови.
– Лично мне Монмут обещал достойную жизнь, – говорила она. – А дурачка Шарля, после смерти его полоумного отца, он обещал оставить своим наместником во Франции. Чем плохо? На большее ЭТОТ мой сын всё равно не тянет. А по мне, уж лучше иметь правителем Монмута, чем выскочку д'Арманьяка, который всю власть готов прибрать к рукам, дай ему только волю… Кстати, надо послать его в Анжу – пускай, наконец, привезёт Шарля. Герцог умер, а герцогиня, если уж так привязана к моему никчемному сыну, пускай едет вместе с ним. Мы её тут развлечём…
Несчастная мадам де Монфор не знала, что ей делать. После смерти мужа мадам Иоланда на её письма не отвечала, а идти за советом к коннетаблю, не навлекая на себя подозрений, старшая фрейлина королевы никак не могла. Поэтому продолжала исправно нести тяжкий крест своей службы, играя роль крайне преданной наперсницы, с которой можно говорить откровенно и обо всем.
И вдруг, нежданная радость! Гонец из Анжера с двумя письмами! Одно – официальное – для королевы, а другое, переданное тайком – для мадам де Монфор.
Прочитав своё письмо, Изабо сначала не поверила собственным глазам. А потом побагровела так, что сидевшая рядом поэтесса Кристина Пизанская, с которой они только что мило ворковали, обсуждая «Книгу о граде женщин», вскочила, закричав: «Скорее, зовите лекаря! С её величеством удар!».
Удар действительно был, да ещё какой! Мадам Иоланда больше не утруждала себя подбором слов. Её письмо, написанное чётким, размеренным почерком, на бумаге обычной, до обидного дешёвой, по слогу ничем не напоминал прежние, затейливые, словно узоры, письма и речи всесильной герцогини. «Женщине, которая живёт с любовником, ребёнок абсолютно не нужен. Не для того я его кормила и воспитывала, чтобы он помер под вашей опекой, как его братья, или вы сделали из него англичанина, как вы сами, или довели до сумасшествия, как его отца. Он останется у меня, и вы, если сможете, попробуйте его отобрать!».
Для Изабо, как для любого человека, не брезгующего ни подлостью, ни ложью, подобные прямые выражения показались вопиющим бесстыдством! Раскричавшись, словно площадная торговка, она призывала на голову герцогини все проклятья, какие только смогла вспомнить! Требовала карету, чтобы немедленно ехать к королю и жаловаться, и просить всего, чего только можно – наказания, изгнания, отлучения! Посылала немедленно к коннетаблю, чтобы за Шарлем отправили в Анжу армию. Но успокоилась быстро, хотя и зло, как только мадам де Монфор шепнула ей на ухо, что любые меры против герцогини Анжуйской потребуют предварительного следствия, и придётся обнародовать письмо. А королеве это было совсем не нужно.
Сама старшая фрейлина вести получила более чем благоприятные. Во-первых, мадам Иоланда снова прислала ей чёткие и подробные указания, что и для чего нужно делать. А во-вторых, она обещала, как только королева будет изобличена в неверности и заперта в одном из замков на время расследования, весь её двор распустят, и мадам де Монфор сможет, наконец, уехать домой. «Впрочем, – гласила приписка в конце письма, – если служба при дворе моей дочери покажется Вам привлекательной, в счет Ваших прошлых заслуг и нашей благодарности, можете претендовать на любую приемлемую для Вас должность…»
О Господи! Да ради избавления от вечного притворства и необходимости прислуживать женщине, так и не сделавшей ни единого вывода из собственной жизни, мадам де Монфор готова была сама выдать королеву со всеми её «шевалье». Но, по счастью, ничего подобного не требовалось. Старшей фрейлине нужно было всего-навсего подкинуть Изабо идею провести лето в Венсенском замке. А всё остальное сделают другие.
Во дворец де Бурдон опоздал.
С помощью своего слуги, предусмотрительно державшего для него отпертой дверь на боковую лестницу, шевалье оказался в покоях короля, когда того уже умывали. Молодой человек неслышно проскользнул в затемнённую комнату и стал за спинами слуг, терпеливо ожидавших указания от Великого управляющего двора приступить к одеванию. Но, как бы тихо он ни ступал, несколько человек всё же обернулись, и среди них Ла Тремуй, который сурово сдвинул брови и неодобрительно покачал головой.
– Как хорошо! – произнес в этот момент его величество, которому обтерли шею прохладным мокрым полотном.
В последние дни Шарлю стало намного лучше. А сегодня он порадовал подданных даже лёгким румянцем на щеках, что не замедлил отметить лекарь, внимательно изучавший сейчас в стороне содержимое королевского ночного горшка.
– Сегодня меня обещал навестить мой сын, – сказал Шарль, ни к кому конкретно не обращаясь. – Я очень рад, хотя и удивлён. Говорили, будто у меня больше не осталось сыновей…
Лекарь отставил горшок, поманил слугу с водой и, ополоснув руки, приблизился к королю.
– Лучше всего вам было бы погулять с его высочеством на воздухе, – сказал он, почтительно прощупывая пульс на вялой желтоватой руке. – Дни сейчас стоят тёплые, солнечные, и эта прогулка доставит вам и пользу, и удовольствие.
Шарль послушно кивнул.
По знаку Ла Тремуя слуги с одеждой пришли в движение и обступили короля, а сам Великий управляющий, пользуясь этой легкой суматохой, подобрался поближе к де Бурдону.
– Почему вы опоздали, сударь? – шепнул он сердито.
Шевалье ответил беззаботной улыбкой.
– Из рая в ад не торопятся, мессир.
– Как раз по вам этого не скажешь…
Они отступили в сторону, пропуская слуг, выносивших приборы для умывания, и де Бурдон, незаметно для окружающих, дернул Ла Тремуя за запястье:
– Лучше скажите, как обстоят дела с моим назначением?
– Никак.
Глаза Ла Тремуя беспокойно забегали по комнате.
– Имейте терпение, сударь. Чтобы подписать такой указ без лишних вопросов – а вопросы, как вы понимаете, легко могут возникнуть – нужно выгадать подходящий момент. Таковой пока не представился.
Шевалье пожал плечами.
– Мне-то что, – сказал он, сузив глаза, – это не я тороплюсь, а её величество. На днях она уедет, так что вам я бы посоветовал быть расторопнее.
С этими словами де Бурдон порхнул к королю, который, протискиваясь в рукава камзола, уронил свой платок. Шевалье ловко подхватил этот скомканный, несвежий кусок ткани прямо на лету и, улыбаясь, протянул Шарлю.
– Какой молодец! – обрадовался тот.
– Не тебе меня учить, – почти в унисон с королем, пробормотал Ла Тремуй.
Приказ о назначении шевалье де Бурдона комендантом Венсенского замка был подписан три дня назад, когда его величество, расстроенный пасмурной погодой, был особенно невнимательным. И сегодня этот наглый любовничек своё назначение обязательно бы получил, как доказательство особой расторопности Ла Тремуя – преданного слуги её величества. И она, несомненно, осталась бы благодарна и запомнила того, кто оказал ей эту услугу, если бы…
Если бы уже вчера вечером господин Ла Тремуй не изорвал этот приказ на мелкие клочки, которые без остатка сжег в огне своего камина.
* * *
Объяснение такому странному поступку заключалось в событиях, произошедших двумя днями ранее, когда коннетабль д'Арманьяк вернулся из Анжера и привёз, наконец, Парижу его дофина. Немедленно все лица, занимающие особо важные должности при дворе, поспешили предстать перед новым наследником, чтобы выразить ему своё почтение, и среди них, разумеется, и Ла Тремуй.
После недолгой церемонии, ничем не проявивший себя Шарль, любезно всех поблагодарил, сказал несколько слов о том, как он опечален трагическими обстоятельствами, приблизившими его к трону, и удалился, не вызвав в своих подданных ни замешательства, ни удивления. Принц, как принц.
Лицо коннетабля тоже было бесстрастно. Даже когда он пригласил Ла Тремуя в свои покои, ничто ни в тоне, ни во взгляде графа Бернара не предвещало никакой опасности. Но, едва дверь за ними закрылась, д'Арманьяк схватил Великого управляющего за шиворот, швырнул на стул и прорычал:
– А теперь, поговорим начистоту!
Ошеломлённый Ла Тремуй съёжился, бормоча, что ничего не понимает, но д'Арманьяк навис над ним, словно грозовая туча.
– Хватит, сударь! Я не намерен больше наощупь пробираться среди друзей и врагов. Пора определяться! Возвращение дофина в Париж вовсе не уступка её величеству, а, скорее, наоборот. И вы, Ла Тремуй, если хотите сохранить свой пост, а может и саму жизнь, не выйдете отсюда, пока не ответите на мои вопросы.
Граф сделал паузу, давая Ла Тремую возможность переварить услышанное и продолжил, не снижая тона.
– Мне известно, что королева намерена уехать в Венсен, и то, что вы пообещали пристроить её любовника, ни больше, ни меньше, как комендантом Венсенского замка…
Ла Тремуй сделал последнюю попытку прикинуться несведущим.
– Как вы смеете, граф, так оскорблять королеву?! – выпрямился было он, но тут же снова был отброшен на спинку стула.
– Я уже сказал – хватит! – рявкнул коннетабль. – Идиота будете изображать перед королевой и де Бурдоном, а здесь и сейчас мне нужен чёткий ответ – вы со мной, или против меня?
Ла Тремуй заерзал на стуле.
– Что значит, с вами, или против? – спросил он, обиженно поправляя ворот. – Вы так говорите, будто все мы тут друг с другом воюем.
– А так и есть!
Д'Арманьяк обошёл вокруг стула, взял лежащий на его столе, поверх прочих бумаг, какой-то документ и ткнул его под нос Ла Тремуя.
– Вот! Приказ об аресте королевы, уличённой в измене, с указанием приступить к немедленному расследованию этого дела. Очень скоро он будет обнародован, и я полагаю, вам не надо объяснять, чем обернётся подобное расследование для всех, кто считает, что очень ловко скрывает свои отношения с бургундцами и англичанами.
Ла Тремуй проглотил ком, застрявший в горле.
– Вы меня обвиняете, граф?
– Пока я только задаю вопросы.
Великий управляющий присмотрелся к бумаге.
– Приказ ещё не подписан, – сипло заметил он.
– Когда его подпишут, отвечать на мои вопросы будет поздно. И уже не нужно.
По спокойному, уверенному тону коннетабля было ясно, что шутить он не намерен, за королеву взялся серьёзно, и поддержку имеет настолько мощную, что не боится посвящать в свои планы даже того, кому не слишком верит.
Подумав совсем немного, Ла Тремуй опустил глаза и молча кивнул.
– Приказ о назначении де Бурдона уже подписан? – спросил д'Арманьяк.
– Вчера.
– Порвите его и приготовьте новый. Полагаю, его величество не вспомнит, что один раз уже подписывал подобную бумагу?
– Не вспомнит.
Ла Тремуй коротко глянул на коннетабля. Если граф намерен поставить ему в вину использование состояния короля в личных целях, то на это Великому управляющему и самому есть что сказать. Но д'Арманьяк ничего подобного делать не собирался.
– Пускай королева едет одна, – говорил он. – Пускай поживёт какое-то время без любовника, поволнуется и письменно потребует его назначения… Впрочем, письмо сгодится любое – с простым напоминанием, упоминанием, новой просьбой. Лишь бы имя шевалье там было… А он, кстати, своей любовнице пускай шлёт письма, как можно чаще, вы поняли?
Ла Тремуй неопределенно пожал плечами.
– Королева может и не написать.
– Напишет. Это уже не ваша забота. Но, как только письмо придёт, вы сразу же сообщите мне, и тогда мы оба пойдём к королю, каждый со своим приказом. Вы предъявите свой, как настоятельную просьбу её величества, которую обязаны выполнить, а я… Я задам только несколько вопросов и предложу на подпись эту свою бумагу, вместе с приказом об аресте и допросе шевалье де Бурдона, который тоже уже готов…
Ла Тремуй усмехнулся. «Похоже, я просчитался, поставив не на того рыцаря на этом турнире», – подумалось ему. Но коннетабль расценил эту усмешку по-своему.
– И не пытайтесь, сударь, помешать тому, что неизбежно произойдёт, с вашей помощью, или без неё. Арест королевы – дело решённое. Но в ваших же интересах, чтобы на том следствии, которое начнётся, не всплыл вопрос: для чего, и по чьему наущению вы пытались рассорить меня с герцогом Анжуйским? Заметьте, до сих пор я об этом не спрашивал, но ведь могу и спросить.
Великий управляющий вздохнул.
– Если арест королевы дело решённое, зачем вам я? – спросил он, глядя в сторону.
– Считайте, что это моя благодарность, – после короткой паузы ответил коннетабль. – Уж не знаю, из каких соображений, но вы не донесли о тех переменах в дофине, которые всем нам бросились в глаза тогда, в Анжере, и, тем самым, дали мне время…
– Может и донёс, откуда вам знать? – хмуро буркнул Ла Тремуй.
Коннетабль покачал головой.
– Нет. Иначе, за Шарлем послали бы не одного меня, спустя полгода, а целую армию и сразу же…
* * *
«Да, да, да! Я просчитался!» – твердил себе Ла Тремуй, почти бегом удаляясь от покоев д'Арманьяка. – «Королеву выводят из игры слишком уверенно. Дурачка де Бурдона, скорей всего, казнят, но прежде выбьют из него всё, что смогут о бургундских связях Изабо, и обо всех её посредниках. Страшно подумать, что тогда начнется! Арманьяк будет единолично править от имени дофина, пока того окончательно не натаскает на власть герцогиня Анжуйская, а потом они объединятся в партию более крепкую, и, кстати, более законную…
Господи, благодарю тебя, что позволил хоть в чем-то не ошибиться и поступить разумно!»…
Полгода назад Ла Тремуй действительно ничего не сказал королеве о тех переменах, которые обнаружил в молодом Шарле. Слишком уж явно они были продемонстрированы, чтобы не задуматься, и Ла Тремуй задумался, и решил не спешить. «Герцог и герцогиня чересчур сильно привязались к вашему сыну, мадам, – доложил он тогда королеве. – Её светлость так пугается, так боится всякой опасности, которая может угрожать её драгоценным детям, что перенесла этот страх и на вашего Шарля. Она считает, что дорога в Париж слишком опасна, чтобы ехать именно сейчас. Может быть, весной, или летом… Или, может быть, вам лучше послать в Анжер официальный приказ?»…
Он ждал гнева, ждал обвинений в недостаточном рвении, но королева в ответ лишь небрежно пожала плечами и отмахнулась, хотя должна бы была, по мнению Ла Тремуя, ухватиться за идею вернуть Шарля в Париж, настаивать и добиваться своего.
Великий управляющий презрительно усмехнулся. Женский ум… У кого-то коварный и безжалостный, у кого-то изощрённый, особенно в отношении алькова, у кого-то вообще не поймёшь – есть он, или нет. Но, когда на голове женщины корона, считаться приходиться с любым. Это политика. А политика – дело изменчивое. То требует действий по первому порыву и наказывает поражением за долгие раздумья, то, наоборот, заставляет думать, и думать… Особенно за тех, у кого не поймёшь, что под короной. Вот подумав, Ла Тремуй и решил – будь принц сам по себе, он бы его не просто выдал, он бы его привёз и отдал. Королеве, бургундцам, хоть чёрту – делайте, что хотите. Но короткой беседы с герцогиней хватило, чтобы понять – за спиной Шарля стоял не столько герцог Анжуйский, сколько сама мадам Иоланда, дама не менее опасная чем, к примеру, Жан Бургундский. И, если уж кое-кому хотелось лишить Бернара Арманьякского одной из самых мощных его поддержек, то отравить следовало её…
Ла Тремуй замер и испуганно осмотрелся по сторонам. Нет, здесь теперь даже думать откровенно не стоит… Ах, зря он так глупо мечтал о быстрой карьере при этом дворе! Лучше всего было исчезнуть куда-нибудь. Но, куда теперь исчезнешь? Выходит, раз уж сглупил, раз уж оказался в самой гуще и на свету, то надо хотя бы превратиться на время в послушную, бездумную тень того, кто вырвался в первые ряды и готов стоять у всех на виду – ненавидимый, обожаемый, обсуждаемый… Сам же Ла Тремуй теперь знает – в этой драке, чем незаметней, тем лучше…
Он снова поправил ворот, который до сих пор казался смятым и вывернутым.
А ведь ему, в сущности, и трудиться особенно не надо – граф Бернар именно это и предложил – стать послушной тенью. Что ж, извольте, мессир – пешка, так пешка. Тоже фигура, в конце концов, и возможность для действий у неё не так уж и мала. Одно плохо – на поле приходиться стоять меж двух огней. Но у любой игры, в конце концов, есть свои правила – слишком дерзкие пешки всегда оказываются биты, зато пешка, которая продвигается с осторожностью, может заменить собой впоследствии любую фигуру… «Может, мне вас и заменить, граф? – подумал Ла Тремуй без особой злости. – Слишком уж нахраписто взялись вы за поводья в этой колеснице, а таких быстро убирают… Я же всегда готов предоставить править другим. Только подскажу, в какую сторону лучше…
Впрочем, торопиться не стоит. Вы приказали – я исполню. А дальше разбирайтесь-ка, пока, сами»…
* * *
Через день королева уехала в Венсен.
Накануне, как и собиралась, она заехала во дворец, чтобы повидаться с мужем и сыном. Но сын во встрече отказал, сославшись на простуду, которую подхватил добираясь сюда. Её никак не удавалось вылечить, поэтому дофин не принимал никого, кроме коннетабля и мессира дю Шастель, присланного герцогиней Анжуйской. «Все такой же дохляк, – презрительно заявила своим фрейлинам Изабо, – Но, согласитесь, он стал умнее. И, если эта зараза опасна, я готова полюбить Шарля за то, что принимает он только Арманьяка и верного пса этой наглой герцогини». Фрейлины засмеялись, а королева с легким сердцем отправилась сообщить королю о своем скором отъезде.
Несчастный безумец искренне огорчился. Долго упрашивал «бесценную душечку» не покидать его теперь, когда он так быстро поправляется, но Изабо уже трудно стало растрогать.
– Я вернусь к вашему полному выздоровлению, – сказала она, безразлично целуя мужа в сухой, как песок, лоб. – А вы, мой друг, распорядитесь пока, чтобы в Венсене мне не пришлось испытывать никаких беспокойств. Говорят, там до сих пор нет коменданта, а это очень неудобно…
– Куда же подевался прежний? – искренне удивился Шарль.
– Он умер, мой дорогой, – произнесла Изабо, с укором глядя на мужа.
– Умер? – опечалился тот. – Как жаль… Что-то все вокруг умирают…
И вдруг заплакал, тихо и горько.
Изабо отвернулась.
– Позовите лекаря, – распорядилась она, покидая королевские покои стремительно и шумно, как будто боялась заразиться здесь, то ли безумием, то ли жалостью.
Ла Тремуй поспешил следом.
– Я все помню, ваше величество, – изогнулся он в подобострастном порыве. – Пока не было возможности подписать назначение, но, не волнуйтесь, шевалье получит эту должность очень скоро.
– Я и не волнуюсь, – холодно произнесла королева. – Это вам следует волноваться, Ла Тремуй.
– Разумеется, мадам…
Он остановился, не поспевая за королевой, которая ни на миг не замедлила своего стремительного бегства, и, глядя ей вслед, снова подумал, что политика – дама, пожалуй, столь же изменчивая и своенравная, как избалованная женщина. Что если она вот так же капризно надует губки, и у графа Бернара всё пойдет не так, как он задумал? Ведь, что ни говори, но есть ещё английский король и Жан Бургундский. И пока один, с превосходством победителя договаривается с другим, ни в чём нельзя быть уверенным до конца!
«Надо бы и здесь подстраховаться», – подумал Великий управляющий, потирая лоб.
И тут напряжённо работающий мозг выдал вдруг решение простое и безопасное! Сердце Ла Тремуя радостно заколотилось. Не раздумывая больше ни минуты, он поспешил к покоям старшей королевской дочери, соображая на ходу, какими словами уговорить её последовать за матерью в Венсен и, не объясняя причин, заставить не покидать Изабо ни при каких обстоятельствах, даже если этого потребует сам король.
* * *
Дней десять после отъезда королевы Великий управляющий двора выдерживал натиск настырного шевалье и изворачивался, как мог, объясняя, почему приказ о его назначении до сих пор не подписан. На одиннадцатый день пришло долгожданное письмо от королевы…
Видимо, её величество сильно заскучала. При явном желании быть осторожной, она, все-таки допустила в короткой записке несколько досадных оговорок, которые заставили Бернара д'Арманьяк, впервые за последние полгода, широко улыбнуться.
– Вот теперь пора! – воскликнул он, бережно пряча на груди бумагу, исписанную королевой.
Всё дальнейшее напоминало бой без неожиданностей, по всем правилам воинского искусства, когда исход ясен уже до начала по одному тому, как расставлены войска, и какова их численность…
Далёкий от дурных мыслей шевалье де Бурдон долго не мог понять, чего от него хочет присланный коннетаблем Танги дю Шастель. С высокомерием не очень умного человека он требовал почтения к своей персоне, все ещё пребывая в иллюзорном заблуждении, что королева своим всемогуществом его защитит. Но мессир Танги совершенно его уничтожил, показав приказ об аресте, подписанный королем.
Изабо тоже никак не хотела верить… Рыцарь Дюпюи, которого коннетабль прислал в качестве её тюремщика предъявил все нужные бумаги, в том числе и отдельное указание его величества отвезти Изабо в Тур, где и содержать под арестом до конца следствия. Но, даже видя, как перепуганные служанки собирают её вещи, даже садясь в карету без гербов и украшений, с одной только дочерью и без единой фрейлины, королева продолжала надменно заверять, что Арманьяк перестарался, и очень скоро безумный король переменит свое решение, а коннетаблю придётся за все ответить…
До самого Тура она сидела в карете очень прямо, не шевелясь, и без отрыва смотрела за окно широко раскрытыми неподвижными глазами. К месту своего заточения проследовала с гордо вскинутой головой, и только брезгливо поморщилась, заметив перебегающую пустой зал крысу. Но, когда Дюпюи распахнул перед ней дверь сыроватой, не обустроенной комнаты, Изабо вдруг побледнела и пошатнулась.
Вид жёсткой лежанки в углу сказал ей яснее самого жёстокого приговора, что всё кончено! Не будет больше ни жарких ночей в объятиях красавца шевалье, ни юности, ни обманчивой иллюзии вечного любовного восторга – ни-че-го! И самого шевалье де Бурдона тоже никогда больше не будет, ни в её жизни, ни на этом свете.
Изабо застонала, представив, что сделают с этим красивым телом палачи Арманьяка в застенках Шатле! И, рисуя в воображении картины, одну страшней другой, она поклялась, что отныне свою недорастраченную страсть обратит на ненависть ко всему, что хоть как-то связано с человеком по имени д'Арманьяк!
Весь вечер и всю ночь королева проплакала, жалея себя и несчастного де Бурдона, которому столько предстояло вынести. Но она ошибалась. Обезумевший от страха шевалье не выдержал первого же допроса. Он умер во время пытки, рыдая и крича, что ничего не знает о связях королевы с Жаном Бургундским, после чего попросил воды, которой уже не дождался. Эти слова, последние в короткой жизни красивого юноши, были аккуратно записаны, вместе со всеми его «не знаю», и переданы Бернару д'Арманьяк, который, читая, лишь безразлично повёл бровями.
– Что делать с телом, мессир? – пустым голосом поинтересовался судейский стряпчий.
Не думая ни минуты, коннетабль ответил:
– Сами не знаете? Бросьте в Сену. Он мне больше не нужен.
Бурже
Первое без герцога Анжуйского Рождество прошло печально и скромно. Угроза нового вторжения Монмута заставила герцогиню спешно переехать в Шер, во владения герцога Беррийского, где она теперь и жила в одном из замков недалеко от Бурже. Но не столько эта угроза, сколько невыносимая тоска и невозможность видеть так любовно обустраиваемый когда-то дом, выгнала мадам Иоланду из Анжера, где теперь оставался полноправным хозяином её старший сын Луи, третий герцог Анжуйский.
Из-за траура посвящение в рыцари его и дофина Шарля прошло более чем скромно – не было даже турнира. Но ни сами юноши, ни посвящавший их коннетабль не придали значения внешней форме обряда, полагая его внутреннее содержание более значимым именно в эти дни, и именно в таком скромном обрамлении, нежели у обряда, проведённого по всем правилам в дни более спокойные.
Заботы, связанные с устранением королевы, немного вернули мадам Иоланду к жизни, но душевное умиротворение покинуло её, кажется, навсегда. И особого удовлетворения она тоже не испытывала. Изабо была не тем противником, которого следовало уважать, хотя бы за целеустремленность. Гораздо более важным представлялось герцогине теперь то, как сумеет Шарль освоиться в Париже, при дворе своего отца, в новом качестве принца, уже не презираемого, но и не уважаемого ещё должным образом.
Граф Бернар, правда, сумел оценить плоды воспитания дофина. Разговора на эту тему у них с мадам Иоландой не было, но по тому почтению, по заботе, с которой коннетабль обращался с Шарлем, увозя его в Париж, было ясно и так – он всё понял и принял, доказав тем самым, к чести своей, что печётся всё же не о личной выгоде, а о делах государства. И благодарная герцогиня не унизила его просьбой беречь дофина, как зеницу ока, и не поехала в Париж, вопреки ожиданиям коннетабля, а осталась в Бурже с одним только младшим сыном. Хотя и настояла в последний момент на том, чтобы верный Танги дю Шастель находился при Шарле, как в былые времена. «Вам преданные люди тоже не повредят», – сказала она Бернару д'Арманьяк, объясняя свое решение. – «Кто знает, сколько ещё врагов вы приобретете, устранив королеву, а Танги из тех людей, на которых не надо оглядываться в минуту опасности…»
Граф оценил и этот жест. Многочисленные потери друзей и близких сделали его более жёстким к врагам, но и более внимательным к тем немногим сторонникам, которые ещё оставались. Он прекрасно понимал, насколько тяжело деятельной натуре герцогини Анжуйской оставаться в одиночестве. Но понимал он и то, что мадам Иоланде требовалось время для окончательного восстановления, поэтому, уезжая, пообещал сделать для неё то единственное, что мог – держать в курсе всех событий.
Обещание своё д'Арманьяк исполнил. Подробное письмо об аресте Изабо, де Бурдона и всех тех, кого посчитали врагами правящей партии было передано в Бурже с мадам де Монфор, чтобы её светлость могла не только прочитать, но и послушать из первых рук обо всём, что её интересовало.
О да, можно не сомневаться, герцогиня выспросила всё до малейшей детали и, едва ли не наизусть, выучила письмо. Единственное, что неприятно кольнуло, было непреклонное желание принцессы Мари следовать за матерью к месту её заточения. Принцесса, обещанная в жёны английскому королю, была пока лишь тенью на государственной шахматной доске – Монмут в любой момент мог передумать, отказаться, или подыскать партию с каким-то новым расчётом. Но пока этого не случилось, графу Бернару всё же не следовало выпускать королевскую дочь из области своего внимания, даже учитывая, что гарнизон в Туре надёжный.
Впрочем, беспокойство по этому поводу, было такое смутное и, вроде бы, безосновательное, что в сознании тоскующей герцогини легко заменялось более важным беспокойством за будущее Шарля. И теперь, в канун Рождества, сидя в своих покоях, в окружении многочисленных подношений от дворянских родов Анжу и Шера, где буквально на каждом кубке, блюде или ларце красовались изображения святого семейства, мадам Иоланда в тысячный раз задавала себе вопрос: как быть дальше?
За широкой спиной супруга, как в уютном гнезде, прикрывшись, словно крыльями, его титулами и влиянием, очень легко было оставаться в относительной тени и претворять в жизнь собственные планы, не привлекая ненужного внимания. Теперь дело осложнилось. Спина графа д'Арманьяк была тоже достаточно широка, но в ней зияли две огромные дыры – он не был так же простодушен, как несчастный Луи, и не был так влюблен. Кроме того, у графа имелись собственные интересы, которые, хоть и не шли вразрез с планами герцогини, но всё же, не были до конца общими. И, задавая себе вопрос: «что дальше?», мадам Иоланда оказывалась перед дилеммой – посвящать ли коннетабля Франции во все свои секреты, или пытаться им управлять иносказательно, рискуя в один прекрасный день столкнуться с непониманием и неприятием, что неизбежно повлечёт за собой какой-нибудь конфликт. И тогда уже поздно будет раскрывать истинное положение дел. Союзниками становятся или с самого начала, доверяясь друг другу во всём, или не становятся вовсе. Но, с другой стороны, вынужденное доверие в разгар событий, вряд ли будет принято с должным пониманием. И мадам Иоланда, при всём её знании людских натур, никак не могла вычислить возможную реакцию графа на свои откровения. Одно дело воспитать короля из принца, не имеющего шансов сесть на престол, и совсем другое выдавать за чудо Господне то, что сотворено собственными руками…
Оставалась, правда, ещё и Жанна-Клод, но к мыслям о ней мадам Иоланда, даже сама с собой, подступалась осторожно, словно боялась переступить черту, за которой всё уже будет не так, как ей виделось теперь, и за которой и Анжер, и Франция, а самое главное, искупление перед памятью несчастного Луи и месть за него, станут уже не так важны…
Поразмыслив и так, и этак, герцогиня наверное впервые в жизни, решила, что лучше всего будет спросить совета. Благо и человек, способный его дать, приехал к ней, будто по заказу и был никем иным, как милым дядюшкой де Баром, бывшим епископом Лангрским.
После смерти старшего брата, носившего наследственный титул герцога, и гибели под Азенкуром других братьев, юношеская мечта епископа стала, наконец, явью – теперь он сделался единственным наследником герцогства де Бар. Но одно дело мечтать, и совсем другое очутиться один на один с реальностью. Последняя оказалась не так уж и упоительна, а сбывшаяся мечта далась слишком дорогой ценой…
Усталый и постаревший, новый герцог приехал к племяннице на Рождество, потому что никого из родни более близкой у него не осталось. Да и ей хвастать многолюдным семейным застольем не приходилось. И вечером, сидя вместе возле камина, и глядя на огонь одинаково пустыми взглядами, они долго молчали, думая каждый о своих потерях.
Де Бар, словно чётки, перебирал длинными белыми пальцами края рукавов непривычной светской одежды. Он часто вздыхал, отказался от Анжуйского вина, которое прежде очень любил, и, явно не сразу, собрался с духом, прежде чем заговорить растянутыми, задумчивыми фразами.
– Мне стало горько жить, Виоланта… Горько, потому что переоценивать свою жизнь оказалось крайне тяжело. Никогда этим не занимайся… Особенно, на склоне лет… Я вот взялся, и теперь опустел… Прежние планы и чаяния развеялись, а новые так туманны… Это в юности хорошо мечталось… Юность тщеславна и горда… Жизнь она признаёт только, как подвиг, с блеском славы, с деяниями вместо дела, которые непременно должны иметь приставку «великие». Всё остальное уже неудача… Даже служение Богу. Чтобы стать деянием, оно тоже требовало суеты… Но вот теперь я получил и громкий титул, овеянный славой предков, и власть, позволяющую ВЕРШИТЬ, но нет больше юности, способной принять всё это с радостью. Как нет и самой радости… Когда теряешь близких и осознаёшь это, как самое большое горе, начинаешь хвататься за любую соломинку, которая может дать тебе в этой жизни хоть какую-то опору… И я стал много думать, Виоланта… И никогда ещё не был настолько священником, как теперь.
В глазах де Бара мелко задрожали две алые искорки – отблеск каминного огня на зарождающихся слезах. В последнее время епископ стал замечать за собой излишнюю чувствительность, с которой никак не мог совладать. Но здесь, в присутствии всёпонимающей племянницы, её не было нужды прятать и можно было даже не стыдиться.
– Воистину, многие печали и многие знания связаны неразрывно. Когда служишь великому так долго, как служил я, пусть даже и в мирской суете, волей-неволей приходишь к желанию послужить истинно, без учета чьих бы то ни было амбиций.., и особенно своих… Я так хорошо знаю этот свет, дорогая, что давно перестал сомневаться и прикидывать, где выгода, а где пустое занятие… Ты заметила, как я разделил? Выгоду и пустое занятие поставил полюсами друг к другу. То есть, то, что не выгодно, обязательно пусто… Но, как научиться понимать, в чём истинная выгода? Раньше ответ был для меня очевиден – влияние, деньги и власть, как конечная цель. Но теперь это, как-то само собой, опустело… Требуется новое наполнение, а к нему.., то ли я не готов, то ли боюсь оказаться сосудом слишком мелким… Но зато с пугающей ясностью понимаю – как только тебе начинают ДАВАТЬ, готовься за это заплатить…
Мадам Иоланда посмотрела на дядю, не шутит ли?
– Разве мало вы заплатили?
– Мало… Говоря по совести, я ещё и не платил…
Де Бар с силой потер переносицу. Разговор предстоял серьёзный, слезам сейчас не место… Он сразу предупредил племянницу, что приехал не с праздным визитом. Но именно теперь, прежде чем приступить к главному, так хотелось, чтобы она поняла…
– Цена, назначенная мне, будет объявлена, когда я определюсь с тем даром, которого так жаждал когда-то, и который теперь получил… Вы ведь знаете, Виоланта, что бывший соратник и друг фон Юлих предъявил права на моё наследство, и, возможно, война с ним и есть то испытание, в которое заложена эта будущая цена. Я могу проиграть тяжбу и остаться ни с чем, могу выиграть, и в один прекрасный, самый беззаботный день своей новой жизни дождусь, наконец, «оценщика», который обязательно придёт по мою душу… Как ни крути, всё плохо для человека ЖЕЛАЮЩЕГО… Вот я и подумал, а что если не желать?
Герцог замолчал, не отрывая глаз от огня в камине. Его тонкие пальцы наконец обрели покой, а голос, которым он произнес последние слова, не был больше ни тихим, ни тоскующим. Это был голос человека, задавшего вопрос только для того, чтобы тут же произнести на него ответ. Ответ давно продуманный, очень важный и не имеющий альтернативы.
– Что вы хотите этим сказать, дядя? – настороженно спросила мадам Иоланда.
Герцог словно проснулся.
– Прежде всего, я решил прекратить давнюю вражду меду родом де Бар и Карлом Лотарингским, – почти небрежно заявил он.
– Ну-у.., это прекрасно, – пробормотала герцогиня, не видя пока никакой связи между долгим началом разговора и этим неожиданным заявлением. – Вам потребуется моя помощь?
– Совсем нет. Или – нет, не совсем… Разница тут, честно говоря, не велика. Я уверен, что прекрасно справлюсь с этой задачей и сам.
Мадам Иоланда вежливо удивилась.
– Зная его светлость, не могу не спросить: каким же образом?
– Через сватовство.
Де Бар вытянул руку и, сверкнув герцогским перстнем, слегка похлопал племянницу по ладони.
– Дорогая моя, уж в чём, в чём, а в этом я толк знаю, не правда ли?
Герцогиня печально наклонила голову.
– Я всю жизнь буду вам благодарна.
– Вот и Карлу, для одной из его дочерей, я намерен предложить такой брачный союз, за который он не только о вражде забудет, но и поможет мне выиграть тяжбу у фон Юлиха. Я ведь догадываюсь, что, отчасти, весь этот процесс его рук дело…
Мадам Иоланда отрицательно покачала головой.
– Герцог давно уже поклялся, что не выдаст дочерей за французов.
– За этого выдаст, потому что свататься я намерен от имени вашего сына Рене, которому хочу передать все права на герцогство де Бар.
Взгляд герцогини замер.
В её голове словно запрыгал солнечный зайчик, перескакивая от мысли к мысли и освещая их по-новому.
Герцогство для её Рене!
О, Господи, да мыслимо ли такое?!
Герцогство, сразу ставящее Рене вровень с самыми влиятельными людьми королевства! Плюс к этому, расчёт, который строил на юноше Карл Лотарингский, готовя его к служению в тайном ордене! Плюс к тому, возможность обрести владетельные права в Лотарингских землях, где росли Жанна и Клод! И очень существенная военная поддержка, которую её мальчик теперь сможет оказать дофину, случись в том нужда! А нужда случится обязательно, в этом сомнений не было…
Да, ничего не скажешь, против подобного союза ни одной стороне не возразить – тут дядя верно рассчитал. Герцог де Бар – это уже не просто второй сын герцога Анжуйского – это зять, выгодный во всех отношениях! И может стать ещё выгоднее, если удастся выхлопотать для него и титул маркиза дю Пон-а-Муссон, на который давно имелись виды…
Герцогиня едва не зажала себе рот рукой.
Выгода!
Дядюшка только что говорил о ней и, вероятно, неспроста! Он мог измениться, мог перестать желать и действительно заняться переоценкой ценностей, забыв о выгоде в прежнем её понимании. Но, как закоренелый политик, никогда ничего не станет делать без тонкого расчета! «Когда начинают давать, готовься за это заплатить» – это его слова… Значит, сейчас последует и цена. И ещё вопрос, сумеет ли герцогиня Анжуйская эту цену заплатить? И на что она пойдет, чтобы заплатить, потому что блистательные перспективы уже поманили, от них уже тяжело отказаться, но, Бог свидетель, не ради собственной выгоды…
Мадам Иоланда почувствовала, что дыхание у неё перехватывает и невольно подняла руку к горлу.
– Вы искушаете меня, дядя?
– Нисколько! Отдавая права на герцогство, я вовсе не хочу, чтобы Рене стал женихом более выгодным. Я хочу, чтобы он этим женихом непременно СТАЛ. И почему-то уверен, что нашему мальчику ни за что не придётся расплачиваться… Во всяком случае, не теперь, и не за мой дар.
Мадам Иоланда внимательно всмотрелась в глаза Де Бара.
– Я не верю в бескорыстие, дядя. Любое действие преследует какую-то цель. Пусть даже самый невинный, но расчёт должен произойти. Иначе, я стану думать, что вы просто переложили свои страхи на мои плечи и прибрели весьма выгодное облегчение своей душе.
Де Бар грустно улыбнулся.
– Вы, как всегда проницательны, моя дорогая. Я действительно не так уж бескорыстен, и действительно хотел бы кое-что получить. Но только одно! И это одно – всего лишь возможность участвовать в ваших делах, Виоланта. Я ведь не случайно упомянул о том, что готов послужить чему-то истинно великому… До сих пор вера в приход Девы-спасительницы казалась мне абсолютной утопией, но ныне дела во Франции таковы, что без Чуда нам не обойтись… И я, наконец, уверовал… Не отводите взгляд, дорогая. Я люблю вас, может поэтому и догадался о том, чем вы занимаетесь втайне ото всех… Да, и у меня были свои шпионы при дворе, которые доносили о многом, и о том, что делалось с вашей подачи, в частности. Я просто сопоставил и сделал выводы… Но даже самым сокровенным тайнам требуется иногда поддержка в виде новых посвящённых. Я ведь вам друг и, смею надеяться, что совсем не глуп. И готов помогать во всём с полным пониманием, даже если окажется, что всё это, с моей прежней точки зрения, пропитано ересью.
Мадам Иоланда закрыла глаза.
Впервые за последний год, душа её ликовала, наполняясь уверенностью и новыми силами.
– Спасибо, дядя, – прошептала она. – Спасибо… И прямо сейчас, чтобы доказать свою благодарность, я хочу просить у вас совета.
– Какого же?
– Относительно Бернара д'Арманьяк…
Мадам Иоланда хотела разъяснить, что именно смущает её в личности графа, как возможного союзника, но осеклась. Лицо де Бара вдруг стало отчужденным и непроницаемым, как в те времена, когда влиятельный епископ ещё умел прятать слезы. Из его голоса, как-то сразу, ушла вся мягкость
– Не стоит, дорогая… Граф Бернар долго не протянет, уж поверьте. Он, конечно, не самый худший из тех, кто пытался и пытается получить власть над королём, и сделал немало полезного, хотя и растерял свою былую популярность, (чего, кстати, и следовало ожидать), чистым трудно оставаться, когда вычищаешь грязь… Но беда в том, что посреди сложнейшей обстановки, когда за всем нужно следить в десять глаз, граф допустил серьезный просчёт, за который, не только он сам, но и мы все скоро поплатимся. И единственный совет, который я могу вам дать – поскорее сообщите дофину Шарлю, чтобы готов был покинуть Париж в любую минуту. Для его же блага…
– О каком просчёте вы говорите? – спросила герцогиня, чувствуя неприятный холодок внутри.
Луи де Бар подался к ней всем телом, словно боялся, что его услышит кто-то ещё, и прошептал:
– Удалив из Парижа мать, следовало оставить в нём дочь. А теперь эту карту разыграют другие. И, как мне кажется, более успешно…
Тур
Изабо делала вид, что молится, хотя сумбур в её голове не шёл ни в какое сравнение с тем душевным умиротворением, которое требовалось для молитвы. Что-то бессвязно бормоча, она то и дело оглядывалась на вход небольшой церквушки, где стоял, подпирая стену исповедальни, её тюремщик, рыцарь Дюпюи.
«Пропади ты пропадом!», – увязала свои мысли королева в единственную осмысленную фразу и подняла глаза на распятие. Лик Иисуса показался ей суровым, как будто он знал, какое святотатство здесь готовилось. Но, содрогнувшись внутренне, Изабо упрямо тряхнула головой. Разве не святотатством было запирать королеву Франции в грязном, запущенном замке и грозить ей судом и расправой?! Разве не святотатство, что принцесса Мари, герцогиня Баварская, без пяти минут жена английского короля, едва ли не на коленях упрашивала ничтожного дворянчика Дюпюи о милости, в которой не отказывают даже самой грязной крестьянке – всего лишь иметь возможность молиться и посещать мессу?!
В другое время Изабо ни за что не позволила бы дочери унижаться, но сейчас было не до гордости, и сама она, уже почти пять месяцев, улыбалась всем своим тюремщикам, от Дюпюи до последнего солдата, и была тиха, кротка и смиренна…
* * *
С того дня, как ей сообщили, что шевалье де Бурдона зашили в мешок и утопили в Сене, королева жила только одним – она придумывала достойную казнь Бернару д'Арманьяк. Но картины, одна страшней другой, сменялись в её голове, не принося никакого удовлетворения, потому что для этого злодея всё казалось мало…
Почти месяц она провела мысленно колесуя, четвертуя и прожаривая, пока, в один прекрасный день, мрачный слуга, приносивший ей еду, не обронил рядом с миской мелко свернутое письмо. С того дня жизнь Изабо полностью переменилась.
Она потребовала немедленного свидания с дочерью, о которой до сих пор почти не вспоминала, а когда Мари вошла, бросилась ей на шею со слезами и осыпала поцелуями, чего, в отношении своих детей, не делала уже давно. «Я хочу замолить свои грехи ради тебя, моя милая!» – был основной мотив их беседы. И уже на следующий день юная принцесса, которая ни в чём не провинилась и узницей не считалась, стала просить Дюпюи дать ей охрану, чтобы съездить в аббатство Мармутье, расположенное неподалёку. Потом она стала проситься съездить в это святое место вместе с матерью, а когда Дюпюи отказал, принцесса повела настоящую осаду по всем правилам воинского искусства, беря измором упрямую душу тюремщика.
Само собой, Дюпюи скоро сдался.
Во-первых, Мари, как-никак, была дочерью его короля, а во-вторых, он справедливо рассудил, что месса и молитва занятия вполне безобидные, а в отношении Изабо так и вовсе полезные. «Пусть отмолит все свои прегрешения», – с усмешкой заявил он остальной охране, усаживаясь в седло, чтобы сопровождать королеву с дочерью в Мормутье.
Жаль, что в этот момент Дюпюи не смог увидеть, какой ненавистью сверкнули глаза его узницы. «Я тебя самого заставлю каяться!», – прошипела сквозь зубы Изабо. Но Мари испуганно накрыла её ладонь своей, и королева, проглотив ненависть, как тугой ком, застрявший в горле, опустила взор со всем смирением, на которое была способна…
Письмо, полученное ею было от Жана Бургундского. Довольно сухо, но уверенно, герцог сообщал, что план освобождения Изабо у него уже готов, надёжные люди собраны в Шартре, и нужно только сообщить им о численности и оснащенности гарнизона, присланного в Тур для надзора за королевой. Сведения удобней всего было оставлять в аббатстве Мармутье, ради чего её величество позволила дочери унизиться до просьб, и сама теперь унижалась, лелея в душе сладкую мысль о том, как поквитается со всеми после освобождения.
Несколько невинных поездок к мессе, во время которых ничего предосудительного не случилось, совершенно усыпили бдительность Дюпюи. Последние дни он уже не всегда сам сопровождал королеву, посылая вместо себя то одного офицера, то другого, а те и вовсе несли службу спустя рукава – какого подвоха можно ждать рыцарям от десятка слабых женщин? И тут, очень кстати, общую картину дополнили фрейлины принцессы Мари, из которых в план освобождения посвящены были двое-трое особо доверенных, остальные же постоянно имели вид напуганный, что льстило тюремщикам и позволяло ещё уверенней думать, будто королева окончательно сломлена и о побеге не помышляет.
Все эти подробности аккуратнейшим образом были записаны и переданы герцогу Бургундскому. И оставалось только ждать…
* * *
Внезапно с улицы донёсся какой-то шум.
Женщины, бормочущие молитвы, замолчали, стали переглядываться, завертели головами. И только Изабо, сжав до синевы ладони, оставалась неподвижной.
Дюпюи, который на свою беду, приехал сегодня сам, вышел наружу.
– Что тут такое?!
Какой-то солдат, бледный от страха, подбежал к нему, тыча рукой в сторону дороги.
– Там бургундцы, мессир!
– Что?!!! Откуда?!
– Взгляните сами!
Дюпюи не пришлось долго приглядываться. В холодном декабрьском свете красные бургундские кресты выделялись на одеждах далеких всадников, как кровавые раны.
– Всех к оружию! – коротко приказал он и, еле сдерживаясь, чтобы не бежать, вернулся в церковь.
Королева все ещё молилась.
– Извольте следовать за мной, мадам, – сказал рыцарь, стараясь не обращать внимания на мечущихся в панике фрейлин.
Он надеялся вывести дам через дверь в боковом приделе и под прикрытием своих людей отступить с ними в Тур. Ещё существовала слабая надежда на то, что бургундский отряд оказался здесь случайно, по какому-то глупому недосмотру. Но, когда Изабо встала и повернула к нему лицо, у Дюпюи не осталось сомнений – он совершил огромную ошибку, позволив ей отмаливать свои грехи.
– Даже не надейся, что я помогу тебе спастись, – холодно процедила королева.
Не отрывая злых глаз от этого ненавистного лица, Дюпюи громко крикнул:
– Стража!
Двое солдат, торопливо крестясь и оглядываясь, вбежали и замерли на пороге.
– Я вынужден буду увести вас силой, мадам.
Эти слова перекрыли даже поскуливания фрейлин, которые, как ни были напуганы, замерли и уставились на происходящее с таким видом, словно наступал конец света.
На какое-то короткое мгновение глаза Изабо потемнели от страха. Но голоса с улицы зазвучали громче и злее, послышались первые вскрики – видимо, бургундцы уже добрались и вступили в бой, и королева, отступив на шаг, демонстративно взялась за решетку клироса одной рукой, а другую вскинула к суровому лику Христа.
– Богом клянусь, ты заберёшь меня отсюда только мертвую!
Дюпюи не знал, что ему делать. Очень медленно он положил ладонь на рукоять своего меча, но достать его не решался. По лицу Изабо расползлась злая улыбка.
– Только обнажи его, и будешь проклят вовеки, – прошипела она.
– Оторвите её от решетки, – приказал Дюпюи солдатам
Принцесса Мари испуганно прижалась к матери, то ли стараясь защитить, то ли ища защиты, но Изабо придавила её к решетке своим телом, вцепившись в прутья уже не одной рукой, а двумя, и отчаянно закричала:
– Я все ещё ваша королева! Вы не смеете ко мне прикасаться!
– Что было можно де Бурдону, то можно и моим солдатам! – заорал в ответ Дюпюи.
Но тут, заслонив на миг свет с улицы, в церковь вбежало сразу несколько человек. Теперь уже кровавые кресты на их одежде казались размазанными от пятен и потеков настоящей крови. Мечи у всех были обнажены и тоже окровавлены, а впереди всех, вопреки ожиданию, Изабо увидела не герцога Жана, а бургундского дворянина Гектора де Савез.
Зажав локтем свой меч, он перекрестился, чем подал пример остальным, потом быстро оценил обстановку. Королева и её дочь, словно распятые на решетке клироса, были всё же, живы и здоровы. Истошно визжащие фрейлины сбились в беспорядочную кучу – кто упав, кто присев, кто прижавшись к стене – и создали суматохи много больше, чем можно было от них ожидать. Под этим благодатным прикрытием, Дюпюи, вместе со своими двумя солдатами, не помешкав ни минуты, скрылся за дверью бокового придела. Но Савез даже не подумал их преследовать.
– Мадам, – сказал он королеве почтительно, хотя и с лёгкой усмешкой, – можете отпустить эту решетку. Его светлость, герцог Бургундский ждёт вас снаружи, чтобы почтительно проводить в Шартр. Отныне вы свободны.
Изабо опустила руки.
– Уберите меч, Савез, – велела она, – вы всё-таки в церкви.
И пошла к выходу, прямая и величественная… Пожалуй, даже слишком, для человека, желавшего казаться спокойным. Изнутри её всю трясло. Как глупо она только что кричала и цеплялась за решетку! Может и лучше, что герцог Жан не утрудил себя личным её спасением, а прислал всего лишь Савеза. Но, увидев герцога на улице, Изабо порывисто бросилась к нему, не обращая внимания на валяющиеся повсюду трупы и потеки крови. Ей нужно было пасть в чьи-то объятия, пусть даже и в такие…
– Ваше величество, – слегка отстранённо поклонился Бургундец, приветствуя её и, одновременно, останавливая. – Рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, с её высочеством тоже всё в порядке?
– Всё замечательно, герцог, – нервно дернула плечом Изабо. – Мы вам благодарны. Но Савез упустил Дюпюи, и если это ничтожество доберется до Тура, сюда прискачет весь гарнизон!
Жан Бургундский, широко улыбнулся.
– Ну, что вы, что вы, королева, не волнуйтесь, никто не прискачет. Вот ваш Дюпюи… Не скажу, что живой и здоровый, но зато неподвижный…
И показал куда-то в сторону.
Там, из-за угла церквушки, двое солдат с красными крестами на груди, как раз вытаскивали тело убитого рыцаря. Он так и не сумел убежать, напоровшись сразу на два меча за дверью бокового придела…
– Слишком легкая смерть для него, – пробормотала королева.
Она была немного обескуражена встречей. Герцог Жан мог бы проявить побольше сердечности, всё-таки он спасал её из заточения, как рыцарь из какой-нибудь баллады. Но, когда на пороге церкви появилась Мари со своими перепуганными фрейлинами, а на лице коротышки, при виде её, проступило явное удовлетворение, Изабо вдруг осенила догадка!
Шагнув к Бургундцу и понизив голос до еле слышного шепота, она спросила:
– Скажи, Жан, если бы я была одна, ты бы стал меня спасать?
Не глядя на неё, герцог пожал плечами.
– Разумеется. Ты прекрасно знаешь, что нужна мне, как союзница, Изабо.
– Насколько я знаю, ты нашёл себе нового союзника за Ла-Маншем.
– Не себе, а нам, – поправил герцог. – Скоро Монмут развяжет новую кампанию, и в стороне уже никто не останется… Он, кстати, дал твёрдое согласие жениться на твоей дочери, так что пусть, вместе с ней, заберёт и всю Францию! Ты от смены короля ничего не потеряешь, зато получишь регентство до самой смерти своего Шарля, почёт и свободу. А ты ведь очень хотела получить свободу, не так ли, Ваше величество?
– Что же получишь ты?
– Суверенитет для Бургундии… Это моя свобода, Изабо. А ещё Париж, как компенсацию за два изгнания. Неплохая цена, да? Я с ней согласился. И ты тоже соглашайся. Война унесёт много мужчин, а ты стареешь… Прежней жизни больше не будет… Хочешь, принимай такую правду и оставайся со мной, не хочешь – путь до Тура свободен. Но принцессу Мари я забираю.
– Ты жесток…
– Я бесстрашен. И у меня есть цель. Быть моим союзником скоро станет очень выгодно, дорогая кузина. Так что, не прогадай. И в обмен на свою откровенность, я выполню любое твоё желание.
Изабо плотно запахнула плащ, словно только теперь почувствовала уличный холод. Её замёрзшие глаза ничего не выражали.
– Так что? – Спросил герцог. – Желания у твоего величества ещё остались?
Глядя ему в лицо, королева выговорила глухо и раздельно:
– Когда Париж станет твой, обещай, что не убьёшь Арманьяка сразу.
– Что ж, клянусь…
Жан Бургундский хотел было добавить, что это ему и самому по душе, тем обычным насмешливым тоном, которым он всегда говорил с Изабо наедине, но почему-то не смог. Её взгляд был теперь взглядом совсем другой женщины
– Теперь мы вместе? – спросил он, не узнавая собственного голоса.
Изабо кивнула.
Брезгливо подобрав край мехового плаща, она переступила через кровь под ногами и пошла навстречу дочери.
Теперь и навсегда она была сама по себе – германская принцесса Изабелла, которая теперь точно знала за что и как она погубит Францию.