Арабская поэзия средних веков

Аль-Мухальхиль

Аш-Шанфара

Тааббата Шарран

Имруулькайс

Тарафа

Амр Ибн Кульсум

Аль-Харис Ибн Xиллиза

Зухайр

Антара

Алькама

Абид Ибн Аль-Абрас

Ас-Самаваль

Ади Ибн Зайд

Урва Ибн Аль-Вард

Аль-Ханса

Лабид

Ан-Набига Аз-Зубейни

Аль-Аша

Аль-Хутайа

Аль-Ахталь

Аль-Фараздак

Маджнун

Омар ибн Аби Рабия

Башшар ибн Бурд

Абу Нувас

Абу-ль-Атахия

Абу Таммам

Аль-Буxтури

Ибн Ар-Руми

Ибн Аль-Мутазз

Аль-Мутанабби

Абу Фирас

Ас-Санаубари

Абу Дулаф Аль-Хазраджи

Аш-Шариф Ар-Рады

Абу-Ль-Ала Аль-Маарри

Ибн Аль-Фарид

Абд Ар-Рахман

Аль-Газаль

Саид Ибн Джуди

Ибн Абд Раббихи

Ибн Xани

Ибн Шухайд

Ибн Xазм

Аль-Мутамид

Ибн Зайдун

Ибн Хамдис

Ибн Аз-Заккак

Ибн Хафаджа

Абу-Ль-Валид Аль-Ваккаши

Ибн Кузман

Абу Джафар Ахмад Ибн Саид

Ибн Сафар Аль-Марини

Ибн Аль-Араби

Абу-Ль-Бака Ар-Рунди

Ибрахим Ибн Сахль

Ибн Аль-Хатиб

Арабская поэзия средних веков еще мало известна широкому русскому читателю. В его представлении она неизменно ассоциируется с чем-то застывшим, окаменелым — каноничность композиции и образных средств, тематический и жанровый традиционализм, стереотипность… Представление это, однако, справедливо только наполовину. Арабская поэзия средних веков дала миру многих замечательных мастеров, превосходных художников, глубоких и оригинальных мыслителей. Без творчества живших в разные века и в далеких друг от друга краях Абу Нуваса и аль-Мутанабби, Абу-ль-Ала аль-Маарри и Ибн Кузмана история мировой литературы была бы бедней, потеряла бы много ни с чем не сравнимых красок. Она бы была бедней еще и потому, что лишила бы все последующие поколения поэтов своего глубокого и плодотворного влияния. А влияние это прослеживается не только в творчестве арабоязычных или — шире — восточных поэтов; оно ярко сказалось в поэзии европейских народов. В средневековой арабской поэзии история изображалась нередко как цепь жестко связанных звеньев. Воспользовавшись этим традиционным поэтическим образом, можно сказать, что сама арабская поэзия средних веков — необходимое звено в исторической цепи всей человеческой культуры. Золотое звено.

Вступительная статья Камиля Яшена. Составление, послесловие и примечания И.Фильштинского. Подстрочные переводы Б.Шидфар, И.Фильштинского, А.Куделина, М.Киктева.

 

Библиотека всемирной литературы. Серия первая

Том 20. Арабская поэзия средних веков

Вступительная статья Камиля Яшена

Составление, послесловие и примечания И. Фильштинского

Подстрочные переводы Б. Шидфар, И. Куделина, И. Фильштинского, М. Киктева

 

ЗОЛОТОЕ ЗВЕНО

Арабская поэзия средних веков еще мало известна широкому русскому читателю. В его представлении она неизменно ассоциируется с чем-то застывшим, окаменелым — каноничность композиции и образных средств, тематический и жанровый традиционализм, стереотипность… Представление это, однако, справедливо только наполовину.

Да, действительно, на протяжении более чем тысячи лет, с первых веков нашей эры и вплоть до XVIII столетия, арабоязычные поэты не выходили за пределы весьма ограниченного и строго регламентированного круга жанровых форм — касыда, кыта, позднее газель. Действительно, знакомясь со стихами различных арабских поэтов, порой отстоящих один от другого на сотни и сотни пустынных километров и такое же количество лет, обнаруживаешь одни и те же поэтические приемы, в их творчестве разрабатывается тот же мотив, однообразны сюжетные линии, универсален пейзаж, заранее задано философское или нравственное резюме.

Что ж, от очевидного не уйти — все это так. И тем не менее… Тем не менее увидеть в средневековой арабской поэзии только это, только каноничность, условность и заданность было бы несправедливо, внеисторично.

Не нужно доказывать, что даже самая каноническая, самая окостеневшая форма, прежде чем стать таковой, когда-то должна была обладать всеми признаками новизны и творческой свежести. Парадокс диалектики: в первооснове всякой рутины лежит если и не революционность, то уж реформаторство непременно.

Впрочем, относительно средневековой арабской поэзии это не нужно аргументировать ходом логических построений: знакомясь с творчеством древних кочевников-бедуинов, представленным в книге, читатель ощутит это сам. Он, безусловно, отметит непосредственность и живость этой поэзии, её наивный реализм, восхитится первозданной сочностью красок, неподдельной искренностью наполняющих ее чувств. Эта поэзия удивительно самобытна, самой своей сущностью связана с образом жизни и мироощущением скотовода- кочевника. В ней навсегда запечатлелись картины знойной Аравийской пустыни и яркого южного неба, песчаной бури и покинутого становища. Поэзия бедуинов, выросшая на почве устного народного творчества доклассового периода, еще далека от каких-либо стеснительных ограничений, жесткой эстетической нормативности — песня, как правило, импровизированная, льется свободно и раскованно. Но именно ей суждено было со временем стать каноном и нормой, иссушающими древо всякой поэзии.

Начиная с VII–VIII веков вместе с арабами-завоевателями она проникла в Египет и Сирию, Ирак и Среднюю Азию, распространилась на страны Магриба и, преодолев Гибралтарский пролив, завладела Испанией. Её несли с собой и насаждали ревностные адепты повой религии — ислама.

Следы этих событий, разворачивавшихся на протяжении нескольких последующих столетий, читатель без труда обнаружит в содержании многих стихов, включенных в предлагаемую антологию. Правда, зачастую современные поэту события выражаются здесь не буквально и прямо, не в их реальном течении, но как бы сквозь призму былого, в костюмах и красках далекого прошлого. И в этом переплетении времен и эпох, в этом ретроспективном взгляде на то, что происходит сегодня, — своеобразие и еще один парадокс средневековой арабской поэзии. Как же иначе, если не парадоксом, назвать тот странный, с трудом поддающийся объяснению факт, что фанатичные сторонники новой религии, огнем и мечом уничтожавшие на завоеванных землях всякую мысль о каких-то других божествах, в своем поэтическом творчестве опирались на прошлое и продолжали традиции, идущие от доисламской языческой поэзии? Творчество арабоязычных поэтов постепенно начинает отдаляться от первоисточников реальной жизни. Критерием эстетической ценности становится подобие или соответствие «классическим» образцам бедуинской поэзии. Всякое конструктивное отступление от нее рассматривается как нарушение норм прекрасного. Это уже было предвестием канонизации, но пока еще только предвестием.

Распространившись на обширных территориях халифата, арабская поэзия невольно стала вбирать в себя и осваивать культурные традиции покоренных народов — арамейцев, греков, контов, персов, таджиков, тюрков, берберов, негров, вестготов. Эти свежие соки обогатили арабскую поэзию, привнесли в нее новые темы и образы, умножили и сделали более разнообразными средства художественной выразительности. С этого времени, с аббасидской эпохи, речь уже может идти не собственно об арабской поэзии, но о поэзии арабоязычной, в создании которой наряду с арабами принимают живое участие представители многих народов. За несколько последующих столетий центры развития и высшего расцвета этой поэзии перемещаются с Востока на Запад и с Запада на Восток, от одного поэта к другому переходит по-восточному пышный титул царя поэтов, создаются новые шедевры изящной словесности, но в основе ее на протяжении всех средних веков лежат традиции все той же бедуинской поэзии.

С момента своего возникновения и вплоть до VIII–X веков хранителями и, пользуясь современной терминологией, пропагандистами этой поэзии были профессиональные декламаторы — рави. Разумеется, каждый из них привносил в произведения народного творчества что-то свое — свою окраску и свой комментарий. Только в семисотые годы появляются первые записи, частично дошедшие и до наших дней.

Дальнейшая судьба арабской поэзии во многом была предопределена возникновением новой религии и появлением «священной» книги ислама — Корана. Поэзия переживает острый — хотя и непродолжительный — кризис и возрождается уже при омейядской династии в покоренных арабами Сирии и Ираке. Именно к этому времени относится творчество таких придворных поэтов, как аль-Ахталь, аль-Фараздак, Джарир. В условиях жестокой борьбы между южными и северными арабскими племенами они восславляли доблесть и мужество своих покровителей, воспевали их мудрость и щедрость, всячески чернили и поносили противников омейядской династии. Здесь очень явно и ощутимо довлела традиция древней бедуинской поэзии. За узаконенной схемой и каноничностью образов терялись очертания конкретной действительности.

Однако наряду с придворной панегирической поэзией в крупных городах халифата получает развитие явление относительно новое — любовная лирика. «Относительно», потому что и здесь дает себя знать традиционная связь с бедуинской поэзией. Правда, в творчестве поэтов новой эпохи традиция не повторяется, а развивается, о чем убедительно говорят произведения Омара ибн Аби Рабиа из Мекки — самого видного и самого яркого представителя этого жанра. Его стихи проникнуты искренним чувством, в них целая гамма то радостных ожиданий, то горестных дум. Они написаны простым, всегда взволнованным языком. Жизнь крупных городских центров, выходцами из которых были создатели новой любовной лирики, наложила свой отпечаток на их творчество. Эта любовь вполне земная, реальная.

И снова, как это не раз бывало в истории литературы, волна вернулась к тому берегу, откуда когда-то начинала свой бег, — любовная лирика завладела сердцами бедуинских поэтов. Но это не было повтором того, что создавали поэты Мекки, Медины, Дамаска; любовная лирика аравийских певцов — иного характера: целомудренная, элегичная, трагедийная. Любовная лирика узритских поэтов — одна из высочайших вершин средневековой арабской поэзии. Рожденные ею образы навечно вошли в историю литературы, стали предметом многочисленных поэтических обработок, среди которых прежде всего должны быть названы гениальные поэмы азербайджанца Низами и узбека Навои.

Высокого расцвета достигает арабоязычная поэзия в VIII–XII веках, когда наполняется и оплодотворяется культурными традициями исламизированных народов.

Первым и, пожалуй, самым выдающимся представителем нового направления был выходец из знатного иранского рода Башшар ибн Бурд.

Вслед за ним на путь обновления старой бедуинской поэзии встают Абу Нувас — создатель жанра застольной поэзии, Абу-ль-Атахия — творец философско-аскетической лирики и другие поэты покоренных арабами земель.

Арабская поэзия средних веков дала миру многих замечательных мастеров, превосходных художников, глубоких и оригинальных мыслителей. Без творчества живших в разные века и в далеких-друг от друга краях Абу Нуваса и аль-Мутанабби, Абу-ль-Ала аль-Маарри и Ибн Кузмана история мировой литературы была бы бедней, потеряла бы много ни с чем не сравнимых красок. Она была бы бедней еще и потому, что лишила бы все последующие поколения поэтов своего глубокого и плодотворного влияния. А влияние это прослеживается не только в творчестве арабоязычных или — шире — восточных поэтов; оно ярко сказалось в поэзии европейских народов.

В средневековой арабской поэзии история изображалась нередко как цепь жестко связанных звеньев. Воспользовавшись этим традиционным поэтическим образом, можно сказать, что сама арабская поэзия средних веков — необходимое звено в исторической цепи всей человеческой культуры. Золотое звено.

КАМИЛЬ ЯШЕН

 

ДРЕВНЯЯ ПОЭЗИЯ

 

V век — середина VII века

 

АЛЬ-МУХАЛЬХИЛЬ

* * *

Слепят воспоминанья, как песок, Болят глаза, струится слез поток, Мне кажется, что ночь века продлится И что лучи не озарят восток. Всю эту ночь глядел я на Стожары, Потом их блеск на западе поблек. Вслед каравану я глядел с тоскою, Покуда мрак его не заволок. Я плачу, а созвездья всё восходят, Как будто небосвод не так высок. Уж лучше б я погиб, а ты бы в битву Повел дружину, обнажив клинок. Я звал тебя, Кулейб, — ты не ответил, Пустынный мир ответить мне не мог. Откликнись, брат! Все племена Низара Осиротели и клянут свой рок. Даю обет: все блага я отрину, Покину ближних, стану одинок, Ни женщины я не коснусь, ни кубка, Надев тряпье, уйду я в мир тревог, С кольчугой не расстанусь я, покуда Над миром ночь и мрак еще глубок. Оружья не сложу, пока не сгниет Всё племя бакр, тому свидетель бог!

* * *

Кулейб! С тех пор как ты оставил мир земной, В нем смысла больше нет, в покинутом тобой! Кулейб! Какой храбрец и щедрый благодетель Теперь навеки спит под каменной плитой? Истошный слыша плач, сказал я: «Поглядите, Рассыпалась гора, трясина под пятой! Кто доблести его сочтет, скажите, люди? Он мудрость сочетал с суровой прямотой, Он для гостей своих верблюдиц резал жирных, Он стадо целое дарил друзьям порой, Он вел отряд в набег, и сотрясали землю Копыта скакунов, летящих вдаль стрелой, За ним шли всадники, бросающие копья Лишь для того, чтоб враг обрел навек покой».

* * *

Здесь отвага и мудрость почили в могиле. Гордость рода араким, тебя погубили Люди племени зухль. Как печаль утолить? Зухль и кайс, чтоб вы сгинули, вымерли, сгнили В нас пылает огонь. Ветер, ветер, неси Эти искры, чтоб недругов испепелили! Перемирью конец. Не воскреснет Кулейб — Значит, меч нам судья, меч, рожденный в горниле. Перемирью конец. Не воскреснет Кулейб — Ваших вдов и сирот защитить вы не в силе. Перемирью конец. Горе вам и позор! Вас несчетные беды уже обступили.

* * *

В Беку вызвал Джузейма вождей на совет, Ибо Хинд вероломно его известила, Что согласна покорной супругою стать, И сама во владенья свои пригласила. Из вождей лишь Касыр заподозрил обман, Но собранье старейшин иначе решило, И сгубила Джузейму коварная Хинд,— Часто злобой удары наносятся с тыла. На кобыле Джузеймы гонец прискакал, Так впервые без шейха вернулась кобыла! Убедился Джузейма в предательстве Хинд, Когда лезвие жилы ему обнажило. А Касыр убоялся возможной хулы, И, решив, что бесчестье страшней, чем могила, Нос себе он отрезал, пожертвовал тем, Чем природа с рожденья его наделила. Изувеченный прибыл к владычице Хинд, О возмездье моля, причитая уныло, И добился доверия мнимый беглец, Хинд Касыра приветила и приютила, Oн с дарами в обратный отправился путь, Только ненависть в сердце его не остыла. И вернулся он к Хинд, и привел караван, Тайно в крепость проникла несметная сила. Храбрый Амр у подземного выхода встал, Хинд бежала, засада ей путь преградила, Амр злосчастную встретил мечом родовым, Вмиг от шеи ей голову сталь отделила. Так исполнилось предначертанье судьбы, Все в руках у нее — люди, земли, светила, Только избранным срок продлевает судьба, Но бессмертья еще никому не дарила. Как бы ни был силен и богат человек, Все исчезнет: богатство, и слава, и сила.

 

АШ-ШАНФАРА

* * *

В дорогу, сородичи! Вьючьте верблюдов своих. Я вам не попутчик, мы чужды душой и делами. Спускается ночь. Я своею дорогой уйду. Восходит луна, и звенят скакуны удилами. Клянусь головой, благородное сердце найдет прибежище в мире вдали от жестоких обид, Клянусь головою, искатель ты или беглец — надежный приют за горами найдешь, за долами. Я с вами родство расторгаю, теперь я сродни пятнистым пантерам, гривастым гиенам, волкам, Их верность и стойкость проверил в открытом бою гонимый законом людей и отвергнутый вами. Я сдержан в застолье, я к пище тянусь не спеша, в то время как алчные мясо хватают, грызут, Но звери пустынь мне уступят в отваге, когда я меч обнажаю, свой путь устилаю телами. Нет, я не бахвалюсь, испытана доблесть моя, кто хочет быть лучшим, тот подлости должен бежать, Теперь мне заменят коварных собратьев моих три друга, которые ближних родней и желанней: Горящее сердце, свистящий сверкающий меч и длинный мой лук, желтоватый и гладкий от рук, Украшенный кистью и перевязью ременной, упругий, звенящий, покорный уверенной длани. Когда тетива запускает в пространство стрелу, он стонет, как лань, чей детеныш в пустыне пропал. He стану гонять я верблюдиц на пастбище в зной, когда их детеныши тянутся к вымени ртами. Не стану держаться за бабий подол, как дурак, который во всем доверяет советам жены. Не стану, как страус, пугливо к земле припадать, всем телом дрожа и пытаясь укрыться крылами. Я знаю, что лень не добро нам приносит, а зло, беспечность страшна — неприятель врасплох застает, Не стану, как щеголь, весь день себе брови сурьмить, весь день умащать свою плоть дорогими маслами И мрака не стану пугаться, когда мой верблюд собьется с дороги в песках и, чего-то страшась, Припустит бегом по холмам, по кремнистой тропе, зажмурив глаза, высекая копытами пламя. Неделю могу я прожить без еды и питья, мне голод не страшен и думать не стану о нем, Никто не посмеет мне дать подаянье в пути, глодать буду камни и в землю вгрызаться зубами. Склонись я к бесчестью, теперь бы я вволю имел еды и питья, я сидел бы на званом пиру, Но гордое сердце бежит от соблазна и лжи, бежит от позора, в пустыню бежит от желаний. Я пояс потуже на брюхе своем затянул, как ткач искушенный — на кроснах упругую нить, Чуть свет я скачу, словно серый поджарый бирюк, по зыбким пескам, по следам ускользающей лани,— Чуть свет он, голодный, проносится ветру вдогон вдоль узких ущелий и необозримых равнин, Он воет, почуя добычу, и тут же в ответ собратья его в тишине отзываются ранней. Сутулые спины и морды седые снуют, как быстрые стрелы в азартных руках игрока, Волнуется стая, как рой растревоженных пчел, когда разоряют их дом на зеленом кургане. Оскалены зубы, отверстые пасти зверей зловеще зияют, подобно расщепу в бревне, Вожак завывает, и прочие вторят ему, и вой тот печален, как загнанной серны рыданье. Вожак умолкает, и стая свой плач прервала, и сгрудились волки, подобно толпе горемык. Что толку скулить? Лишь терпенье поможет в беде. И стая умчалась, оставив следы на бархане. Томимые жаждой, летят куропатки к воде, всю ночь кочевали они, выбиваясь из сил, Мы вместе отправились в путь, я совсем не спешил, а птицы садились и переводили дыханье, Я вижу, кружатся они над запрудой речной, садятся, а я свою жажду давно утолил, Они гомонят, словно несколько разных племен, сойдясь к водопою, в едином сливаются стане, Как будто по разным дорогам из жарких песков пригнали сюда из различных становищ стада. И вот уже птицы как дальний большой караван, покинули берег и в утреннем тонут тумане. Я наземь ложусь, я спиною прижался к земле, костлявой спиной, где под кожей торчат позвонки, Рука под затылком, как связка игральных костей, легла голова на суставы, на острые грани. За мною охотятся злоба, предательство, месть, ведут они спор, чьей добычею должен я стать, Во сне окружают, пытаясь врасплох захватить, в пути стерегут, предвкушая победу заране. Сильней лихорадки терзают заботы меня, ни дня не дают мне покоя, идут по пятам, Я их отгоняю, но вновь нападают они, от них ни в песках не укрыться и ни за горами. Ты видишь, я гол и разут, я сегодня похож на ящерку жалкую под беспощадным лучом, Терпенье, как плащ, на бестрепетном сердце моем, ступаю по зною обутыми в стойкость ногами. Живу то в нужде, то в достатке. Бывает богат лишь тот, кто пронырлив и благоразумен в делах. Нужды не страшусь я, случайной наживе не рад, спущу все дотла, — что грустить о потерянном хламе? Страстями не сломлена невозмутимость моя, никто в суесловье не может меня упрекнуть. Ненастною ночью, когда зверолов для костра ломает и стрелы и лук, чтобы выкормить пламя, Я шел по безлюдным равнинам под всхлипы дождя, сквозь ветер и холод, сквозь плотную черную тьму, Я крался к становищам, множил я вдов и сирот и снова бесшумными в ночь возвращался шагами. Чуть свет в Гумейса толковали одни обо мне, другие твердили, что выли собаки во тьме, Что это, быть может, шакал приходил или волк, быть может, гиена гуляла в песках за шатрами, Что псы успокоились и что, видать по всему, какая-то птица во сне потревожила их. А может быть, это был джинн? Ну какой человек следов не оставит своих, пробираясь песками? Нередко в полуденный зной, когда воздух дрожит, плывет паутина и змеи ныряют в песок, Под яростным солнцем шагал я с открытым лицом, тряпье, лоскуты полосатой заношенной ткани Накинув на плечи. А ветер горячий трепал отросшие космы волос непокрытых моих, Немытых, нечесаных, неумащенных волос, которые слиплись и жесткими сбились комками. Немало пустынь, беспредельных и гладких, как щит, своими ногами прилежными я пересек, Взобравшись на кручу, с вершины скалистой горы я даль озирал, неподвижный, немой, словно камень. И рыжие козы, как девушки в длинных плащах, бродили вокруг, беззаботно щипали траву, Под вечер они подходили без страха ко мне, как будто я их предводитель с кривыми рогами.

 

ТААББАТА ШАРРАН

* * *

Не выстоишь, падешь, преград не поборов, Когда не станешь сам хитрей своих врагов. Но если ты готов к опасностям заране,— Ты сможешь победить любое испытанье. Пусть злобные враги бесчисленны, и все ж Ты выход и тогда спасительный найдешь. Я загнан был, как зверь, попавшийся в капкан, Но я сказал врагам из племени лихьян: «Вы черной гибели желаете взамен, Как милость, предложить позорный, вечный плен?» Мех с медом разорвав, чтоб от врагов спастись, Я соскользнул легко с горы отвесной вниз. Был смелый мой побег стремителен, внезапен, Я даже избежал ушибов и царапин. Ушел от смерти я, от самых страшных бед,— И в изумленье смерть глядела мне вослед. Так часто от врагов спасаюсь, невредим, Их в ярость приводя бесстрашием своим.

* * *

Кто расскажет людям в назиданье, С кем я встретился в Раха Битане? С той, что злобным демоном была, Что, как меч, пронзала, как стрела. Я сказал: «Скитанья и тревоги — Наш удел. Уйди с моей дороги». И пришлось ей в сумраке ночном Повстречаться с йеменским мечом. Этот меч отточен был недаром,— Он ее одним сразил ударом. Вскрикнула она в последний раз. Я сказал: «Лежи, не шевелясь!» До зари прождал я, до рассвета, Чтобы разглядеть созданье это. Дикий образ предо мной возник: Высунут раздвоенный язык, Ноги верблюжонка, взор незрячий, Тело пса и голова кошачья…

* * *

Друга и брата любимого я воспою — Шамсу ибн Малику песнь посвящаю мою. Гордость моя: с ним всегда совещаются люди, Гордость его, что я лихо держусь на верблюде… К трудностям он и к лишеньям привык постоянным, Вечно скитаясь по дальним, неведомым странам. В мертвых пустынях, где только песок и гранит, Грозным опасностям сам же навстречу спешит. Он обгоняет гонцов урагана в дороге — Вихря быстрее летит его конь быстроногий. Если порой ему веки смежает дремота — Сердце не спит, словно ждет постоянно чего-то. Цели отчетливы, глаз безошибочно точен. Крепкий, старинный клинок не напрасно отточен: Меч обнажит — и враги уцелеют едва ли. Смерть усмехается, зубы от радости скаля… Вечно один, оставаться не любит на месте — Бродит по миру, ведомый сверканьем созвездий.

* * *

Сулейма всем твердит насмешливо о том, Что Сабит одряхлел, стал ветхим стариком. Иль видела она, что обессилен Сабит, Что прячется, как трус, когда враги кругом? Быть может, видела, что он дрожит от страха, Когда с воинственным сражается врагом? Но нет — без всадников обратно скачут кони, В пыли валяются сидевшие верхом!.. Люблю, как женщина в накидку меховую, Во тьму закутаться в безлюдии ночном, Пока не изорвет заря одежды ночи, Пока повсюду мрак и все объято сном. И забываюсь я в моем уединенье, Обласкан и согрет пылающим костром. И только пробудясь, вдруг вижу, потрясенный, Что с черным демоном я ночь провел вдвоем…

* * *

«Не пара он тебе, — ей вся родня внушала,— Ведь завтра же его сразит удар кинжала». И нам не довелось соединить сердца — Ей страшно было стать вдовою храбреца, Решила, что любви и счастья недостоин К врагам безжалостный, лихой и смелый воин, Кто племенем любим, кто обнажает меч — И головы врагов летят на землю с плеч, Кто жадности лишен ненужной и недоброй, Чья кожа смуглая обтягивает ребра. Ночует иногда он в логове зверей, Чтоб утром сделать их добычею своей. От меткости его не убежать газели. Его и хитростью враги не одолели. Кто будет доверять врагам коварным, тот В бою решающем, поверженный, падет. И звери, чувствуя, как он неустрашим, Всегда гордились бы товарищем таким. Становится еще смелее и упрямей, Когда один в степи он окружен врагами. Но смерть не обмануть, — когда-нибудь и я Сверканье вечного увижу острия…

* * *

Пусть он пал в долине горной Сала,— Кровь героя даром не пропала. Пусть ушел, расстался вдруг со всеми, Но на мне его осталось бремя. И сестры его любимый сын Это бремя понесет один. Я поник, застыл, оцепенев, Но не страх во мне, а грозный гнев. Злая весть затмила, прервала Все иные мысли и дела. Лишь его воинственная сила Нас от бед спасала и хранила. В стужу согревал, как солнце, нас, В летний зной прохладой становясь. Всем владея, тонок был и строен — Щедрый человек и храбрый воин. Лишь его спокойное бесстрашье Защищало все кочевья наши. Был как дождь для нивы, но, как лев На врагов бросался, озверев. Он любил наряд из пышной ткани. Барсом грозным был на поле брани. Горек одному, он для другого Становился сладостью медовой. Воевал и странствовал вдвоем Только с крепким йеменским мечом. Многие из нас ушли в ту ночь — Тем, кто не вернулся, не помочь… Прошлым стали, тенью незабвенной, Словно отблеск молнии мгновенной. Каждый был из павших отомщен: Не щадили вражьих мы племен. Недруги лежали в забытьи,— Никому не удалось уйти. Их сломило крепкое оружье. На колени стали по-верблюжьи,— Долго им не встать теперь с колен, Ждет их казнь или позорный плен. Дышат злом, разбоем не пресытясь, Но сломит врагов отважный витязь. Сколько раз копья стальное жало Жажду мщенья кровью утоляло. Прежде запрещалось пить вино, Но теперь мы выпьем — все равно… Напои же нас вином, Савад, Чаши полные нас подбодрят. Пусть хохочут жадные гиены, Пусть терзают волки прах презренный, Коршун старый, всякий хищный зверь — Пусть они насытятся теперь.

* * *

Погиб мой бедный сын, но как, в какой стране? О, если б рассказать могли об этом мне! Сумел ли враг сплести коварных козней сеть Или недуга сын не смог преодолеть? Смерть всюду стережет того, кто тверд и смел, А он, чего желал, всем овладеть сумел. Он в жизни так легко преграды превозмог… Но все кончается, когда наступит срок. Чем горе утолю? Могильный страшен гнет — Ответа никогда оттуда не придет. Покинуть не дано ему загробный плен… О смерть, верни его — меня возьми взамен.

 

ИМРУУЛЬКАЙС

* * *

Спешимся здесь, постоим над золою в печали, В этих просторах недавно еще кочевали Братья любимой, и след их былого жилья Ветры вдоль дола песчаного не разбросали. Мелкий, как перец, осыпал помет антилоп Травы прибрежного луга, пустынные дали. В час расставания слезы катились из глаз, Словно мне дыни зеленой попробовать дали. Спутники мне говорили: «Зачем так страдать? Ты ведь мужчина, и слезы тебе не пристали». Но у развалин мы разве надежду найдем? Но облегченье от боли дает не слеза ли? Помнится: Умм аль-Хувейрис ушла — я рыдал, Также и Умм ар-Рабаб я оплакал в Масале. Дикой гвоздикою дышит чуть свет ветерок, Мускусом, помню, красавицы благоухали. Слезы текут мне на грудь, не могу их сдержать, Перевязь всю пропитали, блестят на кинжале. Я вспоминаю сегодня счастливейший день, Помнится, мы к Дарат Джульджуль тогда подъезжали, Там для красавиц верблюдицу я заколол, После чего их самих оседлал на привале. Двинулись в путь — потеснил я Унейзу, залез К ней в паланкин, мы с верблюда едва но упали, И закричала: «Что делаешь, Имруулькайс! Ношу двойную верблюд мой осилит едва ли!» Я отвечал ей: «Покрепче поводья держи! Дай поцелую тебя, и забудем печали!» Часто к возлюбленной я приходил в темноте, Даже к беременной я пробирался ночами, Юную мать целовал я в то время, когда Плакал младенец грудной у нее за плечами. Только однажды красотка отвергла меня — Там, на песчаном холме, обожженном лучами. Фатима, сжалься! Неужто покинешь меня? Ласковей будь! Мне твое нестерпимо молчанье. Лучше уж сердце мое от себя оторви, Если не любишь и неотвратимо прощанье! Мукой моею тщеславие тешишь свое, Сердце твое на замке, ты владеешь ключами. Ранишь слезами разбитое сердце мое, Слезы острее, чем длинные стрелы в колчане. Часто к возлюбленной я пробирался в шатер, Полз мимо воинов, вооруженных мечами. Стража и родичи, подстерегая меня, В страхе молчали, а может быть, не замечали. Помнится, — четками из разноцветных камней Звезды Стожар над моей головою мерцали. Вполз я к любимой за полог, она перед сном Платье сняла и стояла в одном покрывале. И зашептала: «Что надо тебе, отвечай? Богом молю, уходи, чтобы нас не застали!» Вышел я вон, и она поспешила за мной, Шла, волочились одежды и след заметали. Стойбище мы миновали, ушли за холмы И очутились в ложбине, как в темном провале. Нежные щеки ласкал я, прижалась она Грудью ко мне, и браслеты ее забряцали. Тело возлюбленной легкое, кожа, как шелк, Грудь ее светлая, как серебро на зерцале. Как описать несравненную девичью стать? Стати такой вы нигде на земле не встречали! Словно газель, за которой бежит сосунок, Юное диво пугливо поводит очами И озирается, словно газель, изогнув Длинную шею, увешанную жемчугами. А завитки смоляные на гладком виске Ветви подобны густой, отягченной плодами. Пышные косы закручены на голове, Переплетаются косы тугими жгутами. Стан у прелестницы гибкий, упругий, как хлыст, Стройные стебли с ее не сравнятся ногами. Нежится дева на ложе своем поутру, Мускусом благоухает оно и цветами. Руку протянет красотка — увенчана длань Тонкими, как молодые побеги, перстами. Лик ее светится, так озаряет во тьме Келью монаха лампады дрожащее пламя. Это на ложе простертое полудитя Даже в суровом аскете разбудит желанье. Смуглая кожа, как страусово яйцо, Нежная, словно омыта в целительной бане. Люди с годами трезвеют, а я не могу Страсть превозмочь и поныне живу, как в тумане. Скольких ретивых соперников я одолел, Сколько оставил советов благих без вниманья! Тьма с головой накрывала меня по ночам Черной волной и готовила мне испытанья. И припадала к земле, растянувшись, как зверь, Длилась как будто с начала времен до скончанья. Я говорил ей: «Рассейся! Рассвет недалек. Хватит с тебя и того, что царишь ты ночами!» Тьма не уходит. Мне кажется: звезды небес К Язбуль-горе приторочены крепко лучами. Даже Стожары взошли и недвижно стоят, К скалам привязаны, словно ладьи на причале. Утро встречаю, когда еще птиц не слыхать, Лих мой скакун, даже ветры бы нас не догнали, Смел он в атаке, уйдет от погони любой, Скор, как валун, устремившийся с гор при обвале. Длинная грива струится по шее гнедой, Словно потоки дождя на скалистом увале. О, как раскатисто ржет мой ретивый скакун, Так закипает вода в котелке на мангале. Прочие кони берут, спотыкаясь, подъем, Мой же, как птица, летит на любом перевале. Легкий наездник не сможет на нем усидеть, Грузный и сесть на него согласится едва ли. Кружится детский волчок, как стремительный смерч,— Самые быстрые смерчи меня не догнали. Волчья побежка и поступь лисы у него, Стать антилопы и мышцы, подобные стали. С крепкого крупа вдоль бедер до самой земли Хвост шелковистый струится, как пряжа густая. Снимешь седло — отшлифован, как жернов, хребет, Как умащенная, шерстка лоснится гнедая. Кровью пронзенной газели, как жидкою хной, Вижу, окрашена грудь аргамака крутая. Девушкам в черных накидках подобны стада Черно-чепрачных газелей пустынного края. Эти газели, как шарики порванных бус, Вмиг рассыпаются, в страхе от нас убегая. Задних мой конь обскакал, рвется он к вожаку, Мечется стадо, как птиц всполошенная стая, Мы без труда обгоняем степных антилоп, В бешеной скачке одну за другой настигая. Взора нельзя от коня моего оторвать, Смотришь с любой стороны — красота колдовская! Я на привале седла не снимаю с коня, Ночью лежу, с быстроногого глаз не спуская. Друг мой, ты вспышку заметил? Мгновенно, как взмах, Туча ощерилась, молния блещет в оскале. Может быть, это отшельники лампу зажгли, Вспыхнул фитиль, только масло, видать, расплескали? Между Узейбом и Дариджем сделав привал, Вдаль мы глядели, где молнии в тучах сверкали, Видели мы над Сатаром и Язбулем дождь, Так же над Катаном дождь затуманивал дали. А над Кутайфою дождь зарядил поутру, Все затопило — терновник и ветки азалий, Краешком туча задела вершину Капан, Серны с лугов под укрытие скал поскакали. Все до единой повалены пальмы в Тейма, Только на кручах строения не пострадали. Сабир-гора, словно шейх в полосатом плаще, Гордо стояла в густом дождевом покрывале. Утром казалось: холмы — как ряды веретен; Их обмотав буреломом, потоки стекали. Волны свой груз уносили в низины, в пески, Мерно качались они, как верблюды с тюками. Птицы так весело пели, как будто с утра Пили вино, а не влагу, застывшую в яме. Трупы животных вечерний усеяли дол, Словно растенья, что вырваны вместе с корнями.

* * *

Узнал я сегодня так много печали и зла — Я вспомнил о милой, о той, что навеки ушла. Сулейма сказала: «В разлуке суровой и длинной Ты стал стариком — голова совершенно бела. Теперь с бахромой я сравнила бы эти седины, Что серыми клочьями мрачно свисают с чела…» А прежде когда-то мне гор покорялись вершины, Доступные только могучей отваге орла.

* * *

Предчувствуя, что наш конец неотвратим, Предаться похоти и пьянству мы спешим. Волкам подобны мы — но злее и упрямей,— И насекомыми бываем, и червями… Довольно, может быть, хулы, укоров, брани? Я тоже не лишен ни опыта, ни знаний. С корнями всей земли мои сплетались жилы, Но смерть меня везде недаром сторожила: Похитить молодость она уже сумела, И скоро в вечной тьме мое исчезнет тело… Я много воевал и странствовал, и я же Верблюдов вел в степи, где двигались миражи. А разве за врагом я не стремился вслед По верному пути успехов и побед? Не я ль завоевал и славу и величье? Могла бы вся земля моею стать добычей. И вот стремлюсь теперь к добыче лишь одной И жажду одного: вернуться в край родной.

* * *

Я, словно девушку и светлую весну, Когда-то прославлял кровавую войну. Но ужас я познал теперь ее господства — О, ведьма старая, что держит всех в плену, Что хочет нравиться и скрыть свое уродство, И отвратительную прячет седину…

* * *

И снова дождь! Опять, стекая с крыш, Ты монотонно каплями стучишь. И ящерица ловкая сквозь грязь Легко скользит, куда-то торопясь. Чехлом дождя деревья все накрыты, Как головы отрубленные чьи-то. Струится дождь, уныл и непрерывен, И, наконец, свирепый хлынул ливень. С востока налетел внезапный шквал, И ветер южный вдруг забушевал. Но, гнев излив и душу отведя, Стал затихать — и нет уже дождя.

* * *

Мой ум созвучьем рифм излишне перегружен, Их рой, как саранча, назойлив и ненужен. Ты гонишь саранчу, которой окружен, Однако кое-что возьмешь себе на ужин… Так камни тусклых рифм выбрасывая вон, Бесценных несколько я отберу жемчужин.

* * *

Поплачем над прежней любовью, над старым жилищем, Хотя и обломков его мы уже не отыщем. Далекие дни, погребенные в этих руинах,— Как стертые буквы молитвы на свитках старинных. Мне вспомнилось племя, и в сердце опять зазвучали Тяжелые стоны моей бесконечной печали. Молчанье хранил я, и только потоками слез Безгласное горе внезапно на плащ пролилось. Лишь тот удержать не умеет болтливый язык, Кто сердцем своим и страстями владеть не привык. Смотри, я качаюсь в седле, и больной, и бессильный, По ветру уже развевается саван могильный… К попавшим в беду я на помощь спешил неизменно, И сколько несчастных я спас от оков и от плена. А сколько с друзьями, пьянея от терпкого хмеля, Узнали мы в жизни восторгов, любви и веселья. Легко сквозь пустыни, где пыль ураганы метут, Меня проносил быстроногий и сильный верблюд. А сколько изъездил долин я цветущих и нив, И тучи летели, их зелень дождем окропив. Мой конь, неизменный в скитаньях, в походах, в бою,— Умел он заране угадывать волю мою. Стремительным бегом он даже газель превзошел, Которую грозно преследует жадный орел. Бывал я в пустынях, подобных долине Химара, Которую в гневе спалила небесная кара. Мой конь был — как ветка, всегда устремленная ввысь,— Без удержу мы, обгоняя верблюдов, неслись. Я вел мое войско, я верил, что с нашим оружьем Коварных врагов мы и в их крепостях обнаружим. Я вел мое войско все тверже и все непреклонней, Пока не устали верблюды и крепкие кони. Пока не увидел, что конь вороной недвижим И коршунов стая уже закружилась над ним…

* * *

В этих землях не внемлют призывам моим — Или я разговаривал с глухонемым? Разве здесь не друзья мои? Разве не тут Я всегда находил и ночлег и приют? Так любовно и радостно так не меня ли Здесь когда-то в шатрах дорогих принимали? Я беспомощен — или не видите вы, Что уже я не в силах поднять головы? И боюсь, погружаясь в кромешную бездну, Что в беспамятстве черном навеки исчезну… А когда-то несчастных, врага поборов, Я от смерти спасал, от беды и оков. А когда-то, успехом и славой увенчан, Я любил полногрудых и ласковых женщин. И блаженство я с ними познал в изобильи. Как стремились ко мне, как на зов мой спешили! Но я знаю, что друга не жалко им бросить, Если друг обнищал и в кудрях его проседь… Как бурлила отважная молодость в жилах, А теперь я ни встать, ни одеться не в силах. Если б сразу из плоти мне вырваться тленной, Но душа покидает меня постепенно. И здоровье мое, и успех постоянный Заменили внезапно кровавые раны. Ждет чего-то, кто беден, кто стар и кто сед,— Лишь из мрака загробного выхода нет.

* * *

Предателем судьбу я называл не зря,— Повсюду рыскает, лишь подлости творя. Она разрушила и царство Зу-Рияша, Владенья йеменского славного царя. Она безжалостно людей к востоку гонит, Все хочет истребить — и земли и моря, Воздвигла груды гор пред Гогой и Магогой, Чтоб к свету путь закрыть, когда взойдет заря.

* * *

О, если б вы родным пересказать могли б, Как на чужбине я, покинутый, погиб, Как тяжко я страдал и мучился вдали От дома своего и от родной земли! На родине легко я умирал бы, зная, Что неизбежно жизнь кончается земная, Что даже из царей не вечен ни один, И только смерть одна — всевластный властелин. Но страшно погибать от грозного недуга, Когда ни близких нет, ни преданного друга. О, если бы, друзья, мне раньше встретить вас! Тогда покинутым я не был бы сейчас… Нам быть соседями — друзьями стать могли б: Мне тоже здесь лежать, пока стоит Асиб. Я в мире одинок, как ты — во мраке гроба… Соседка милая, мы здесь чужие оба. Друг друга мы поймем, сердца соединим,— Но вдруг и для тебя останусь я чужим? Соседка, не вернуть промчавшееся мимо, И надвигается конец неотвратимо. Всю землю родиной считает человек — Изгнанник только тот, кто в ней зарыт навек.

* * *

Нет, больше не могу, терпенье истощилось. В душе моей тоска и горькая унылость. Бессмысленные дни, безрадостные ночи, А счастье — что еще случайней и короче? О край, где был укрыт я от беды и бури,— Те ночи у пруда прекрасней, чем в Укури. У нежных девушек вино я утром пью,— Но разве не они сгубили жизнь мою? И все ж от влажных губ никак не оторвусь — В них терпкого вина неповторимый вкус. О, этот аромат медовый, горьковатый! О, стройность антилоп, величье древних статуй! Как будто ветерка дыханье молодое Внезапно принесло душистый дым алоэ. Как будто пряное я пью вино из чаши, Что из далеких стран привозят в земли наши. Но в чаше я с водой вино свое смешал, С потоком, что течет с крутых, высоких скал, Со струями дождя, с ничем не замутненной Прозрачной влагою, душистой и студеной.

* * *

Прохладу уст ее, жемчужин светлый ряд, Овеял диких трав и меда аромат — Так ночь весенняя порой благоухает, Когда на небесах узоры звезд горят…

* * *

Друзья, мимо дома прекрасной Умм Джундаб пройдем, Молю — утолите страдание в сердце моем. Ну, сделайте милость, немного меня обождите, И час проведу я с прекрасной Умм Джундаб вдвоем. Вы знаете сами, не надобно ей благовоний, К жилью приближаясь, ее аромат узнаем. Она всех красавиц затмила и ласкова нравом… Вы знаете сами, к чему толковать вам о нем? Когда же увижу ее? Если б знать мне в разлуке О том, что верна, что о суягном помнит своем! Быть может, Умм Джундаб наслушалась вздорных наветов И нашу любовь мы уже никогда не вернем? Испытано мною, что значит с ней год не встречаться: Расстанься на месяц — и то пожалеешь потом. Она мне сказала: «Ну чем ты еще недоволен? Ведь я, не переча, тебе потакаю во всем». Себе говорю я: ты видишь цепочку верблюдов, Идущих меж скалами йеменским горным путем? Сидят в паланкинах красавицы в алых одеждах, Их плечи прикрыты зеленым, как пальма, плащом. Ты видишь те два каравана в долине близ Мекки? Другому отсюда их не различить нипочем. К оазису первый свернул, а второй устремился К нагорию Кабкаб, а дальше уже окоем. Из глаз моих слезы текут, так вода из колодца По желобу льется, по камню струится ручьем. А ведь предо мной никогда не бахвалился слабый, Не мог побежденный ко мне прикоснуться мечом. Влюбленному весть принесет о далекой любимой Лишь странник бывалый, кочующий ночью и днем На белой верблюдице, схожей и цветом, и нравом, И резвостью ног с молодым белошерстым ослом, Пустынником диким, который вопит на рассвете, Совсем как певец, голосящий вовсю под хмельком. Она, словно вольный осел, в глухомани пасется, Потом к водопою бежит без тропы напролом Туда, где долина цветет, где высоки деревья, Где скот не пасут, где легко повстречаться с врагом. Испытанный странник пускается в путь до рассвета, Когда еще росы блестят на ковре луговом.

* * *

Мир вам, останки жилища! Но разве знавали Мир нежилые развалины с пеплом в мангале? Мир только там, где, не ведая горя, живут, Там, где не знают бессонницы, страха, печали. Где оно, счастье, когда после радостных дней Месяцы, долгие, словно века, миновали? Сальма жила здесь когда-то. С тех пор пролилось Много дождей на пустое жилище в Зу Хале. Помню, как Сальма глядела на эти поля, За антилопой следя, убегающей в дали. Мнится, что в Вади аль-Хузаме встретимся вновь Или в Рас Авале, где мы порой кочевали. Помню, блестели ночами зубов жемчуга, Шею газели моей жемчуга обвивали. Ты говоришь мне, Басбаса, что я постарел, Что для любовной утехи пригоден едва ли? Лжешь! Чью угодно жену я могу обольстить, Но на мою никогда еще не посягали. Ночью и днем обнимал я подругу свою С телом прекрасным, как будто его изваяли, С ликом, сияющим ночью на ложе любви, Словно дрожащий огонь в золоченом шандале. Твердые груди ее, словно две головни, Жаром дыша, под моею рукою пылали. Нежными были ланиты ее, как твои. Встав, мы одежду на ложе порой забывали. Мне уступала она без отказа, когда С плоти ее мои руки одежду срывали. Из Азруата я крался в пустыне за ней, В Ятрибе племя ее я застал на привале. Я подобрался к шатру, когда звезды зажглись, Словно огни путевые в полуночной дали. Как подымаются в чистой воде пузырьки, Люди в жилище один за другим засыпали. Сальма сказала: «Проклятый! Погубишь меня! Рядом родные и стража. Мы оба пропали!» Я отвечал ей: «Всевышним клянусь! Не уйду! Пусть меня рубят мечами из кованой стали!» Стал лицемерно ее успокаивать я: «Тихо вокруг, даже стражники все задремали». И снизошла и обнять разрешила свой стан — Тонкую ветвь, на которой плоды созревали. С ней мы поладили, шепот наш ласковым стал, И покорилась, хотя упиралась вначале. Так мы сошлись. Но ее ненавистный супруг Что-то заметил, хоть прочно не замечали, Стал он хрипеть, как верблюд, угодивший в петлю, Стал мне грозить, но таких храбрецов мы встречали. Что мне бояться? И спать я ложусь при мече, Синие стрелы всегда под рукою в колчане, Их острия, словно зубы ифрита, остры, Недруг мой слаб. Не смутить нас пустыми речами. Жалкий бахвал ни мечом не владел, ни копьем. Сальма постигла бесплодность его причитаний И поняла, что супруг ее трус и болтун, Сердце ей страсть затопила, я стал ей желанней, Раны верблюдицы так затопляет смола. Где вы, прекрасные девы из воспоминаний? Вы — как ручные газели в покоях дворца. К белым шатрам я не раз приближался в тумане, Девушек, негой охваченных, там заставал, Были они пышногрудые, тонкие в стане. Их красота и достойных сбивала с пути, Многих сгубили они, эти нежные лани. В страхе иных я отверг, а ведь были всегда По сердцу мне и любви моей часто желали! Разве, любовью влеком, не седлал я коня, Трепетных дев не ласкал, чьи браслеты бряцали? Разве в сражении не ободрял я друзей, Целый бурдюк не высасывал в винном подвале? Разве не мчался я на сухопаром коне, Разве за мною в набег удальцы не скакали? Ранней порою, когда еще птиц не слыхать, Только дождинки и росы на травах сверкали, Мы появлялись на пастбищах наших врагов, Копья нам путь к этим влажным лугам преграждали, Конь подо мной мускулистый, поджарый, гнедой, Крепкий, как ткацкий станок, словно отлит в металле. Мы антилоп всполошили, чьи гладки бока, А через бедра полоски, как на покрывале. Издали стадо — совсем как табун лошадей, Спины в подпалинах, как чепраки, замелькали. Коротконосый, рогатый вожак впереди, Длинный хребет — как струна. То летит не стрела ли? Вскачь я пустил своего скакуна. Догоняй! И антилопы одна за другою отстали. Кажется мне: но коня оседлал я — орла, Кажется: крылья широкие тень распластали. Кролика в Неджде орел на заре закогтит, Если с лисицей не встретится в авральской дали. Птичьи сердца высыхают в орлином гнезде, С виду они как сушеные финики стали. Если б желал я покоя, молил бы богов, Чтобы они мне немножечко денег послали. Но ведь стремлюсь я к иному: мне славу подай! Я ведь из тех, кто с рожденья мечтает о славе. Душу живую несчастия не сокрушат, В лучшее верит она и надеяться вправе.

* * *

Слезы льются по равнинам щек, Словно не глаза — речной исток, Ключ подземный, осененный пальмой, Руслом прорезающий песок. Лейла, Лейла! Где она сегодня? Ну какой в мечтах бесплодных прок? По земле безжизненной скитаюсь, По пескам кочую без дорог. Мой верблюд, мой спутник неизменный, Жилист, крутогорб и быстроног. Как джейран, пасущийся под древом, Волен мой верблюд и одинок. Он, подобно горестной газели, У которой сгинул сосунок, Мчится вдаль, тропы не разбирая, Так бежит, что не увидишь ног. Не одну пустынную долину Я с тревогой в сердце пересек! Орошал их ливень плодоносный, Заливал узорчатый поток. В поводу веду я кобылицу, Ветер бы догнать ее не мог, С нею не сравнится даже ворон, Чей полет стремительный высок, Ворон, что несет в железном клюве Для птенца голодного кусок.

* * *

Чьи огнища остались на этой поляне, Вроде йеменских букв на листке или ткани? Тут стояли шатры Хинд, Рабаб и Фартаны… Сколько сладких ночей я провел в Бадалане. Я любви отвечал в эти ночи любовью, Взгляд влюбленный встречал и хмелел от желаний Я горюю теперь, а когда-то рабыни Слух мой пеньем ласкали, их нежные длани Струн певучих касались, и струны звучали, Как булаты, звенящие на поле брани. Я судьбою сражен, а ведь прежде был стойким, Не страшился ни смерти, ни бед, ни страданий. Я горюю, а сколько земель я проехал На коне крепкогрудом дорогой скитаний! Смертный! Радуйся жизни, хмелей от напитка И от женщин, прекрасных, как белые лани, С тонким станом и с длинною шеей газельей, В украшеньях, блестящих из-под одеяний. Ну к чему из-за девушки иноплеменной Плачешь ты, содрогаешься весь от рыданий? Эти слезы — весенние краткие грозы, Ливни летние, проливни осенью ранней.

* * *

Расстался я с юностью, но соблюдаю по-прежнему Четыре завета, вся жизнь без которых бедна. И вот за столом умоляю своих сотрапезников: «Тащите скорей бурдюки золотого вина!» И вот я скачу на коне среди храбрых наездников За стадом газелей. Из них не уйдет ни одна. И вот мой верблюд устремился в пустыню полночную, Во мрак непроглядный, где даже луна не видна, Песет седока на свиданье к далекому стойбищу, Чтоб тот утолил неуемную жажду сполна. И вот, наконец, я дышу ароматом красавицы, Я вижу, она над младенцем своим склонена. Я жду в нетерпенье, малыш голосит, надрывается, В смятенье ребенка к себе прижимает она. Я весть ей послал с осторожностью, чтобы не вскрикнула. Бледнели созвездья, царила кругом тишина. Во мраке пугливо прокралась подруга прекрасная, Пришла, молодыми рабынями окружена, Четыре служанки вели ее медленно под руки, Покуда хозяйка совсем не очнулась от сна. Одежды с нее я совлек, и она мне промолвила: «Приходом твоим черноокая устрашена. Позвать меня ночью никто бы другой не осмелился, Но ведь от тебя я укрытья искать не вольна». Руками меня оттолкнуть недотрога пытается И скрыть наготу под узорным куском полотна, И вдруг прижимается к сердцу пришельца отважного, От страха и страсти всем телом дрожит, как струна.

* * *

Меткий лучник из бану суаль Край бурнуса откинет, бывало, Лук упругий натянет, и вмиг Тетива, как струна, застонала. Сколько раз он в засаде следил За газелью, ступавшей устало К водопою по узкой тропе, И стрела антилопу пронзала, И мелькала в полете стрела — Так летят угольки из мангала. У стрелы были перья орла И о камень отточено жало. Старый ловчий без промаха бил, Лань, сраженная им, не вставала. Лишь охота кормила его, Был он крепок, хоть прожил немало. Верный спутник мой! Слез я не лил В час, когда тебя, друг мой, не стало. В зной жестокий лишь после тебя Пил я воду прозрачней кристалла. Брат мой! Светом ты был для меня. Ярко так и луна не блистала!

* * *

Молю тебя, Мавия, дай мне скорее ответ: Могу ли на встречу надеяться я или нет? Утрата надежды нам отдых сулит от сомнений, Устала душа, ведь немало ей выпало бед. Скачу на коне, он пуглив, как осел одичавший, Который вдоль пастбищ проносится ветрам вослед, Который, насытившись, роет ложбину копытом, Чтоб лечь с наступлением тьмы и проснуться чуть свет. Он логово роет копытом, как роют колодец В зыбучем песке, что полуденным солнцем нагрет. На черный свой бок он ложится, как воин плененный, Который от холода жмется, разут и раздет. Курится бархан, как шатер, где справляют веселье, Под склоном ночует осел и встречает рассвет. Голодных свирепых собак из соседних становищ К ночлегу осла на восходе привлек его след. Глаза у овчарок горят, наливаются кровью, Голодные псы предвкушают обильный обед. И мчится осел, осыпает он хищников пылью, И сам он, как уголь, золою подернутый, сед. Он понял: сегодня ему не уйти от погони, Что стая настигла его и спасения нет. И рвут его кожу собаки. Так дети срывают Тряпье с пилигрима, чтоб сделать себе амулет. Овчарки осла утащили в колючий кустарник, Оставили клочья от шкуры да голый скелет.

 

ТАРАФА

* * *

В песчаной долине следы пепелищ уцелели И кажутся издали татуировкой на теле. С верблюдов сойдя, мне сказали собратья мои: «Что зря горевать? Докажи свою стойкость на деле!» Я вспомнил о племени малик, ушедшем в простор, В степи паланкины, как в море ветрила, белели. Казалось: Ибн Ямин плывет на своем корабле, То движется прямо, то скалы обходит и мели. Корабль рассекает волну. Так, играя в «фияль», Рукой рассекают песок, чтоб добраться до цели. Краса черноокая в стойбище дальнем живет, На шее высокой горят жемчуга ожерелий, Косится испуганно дева, как в поле газель, И шея изогнута трепетно, как у газели. Когда улыбается девушка, зубы блестят, Как будто мы лилию среди барханов узрели. Горят позолотою зубы в полдневных лучах, А десны красавицы, как от сурьмы, потемнели. Лицо ее светится. Кажется: солнце само Покров ей соткало из яркой своей канители. Терзаемый думой, седлаю верблюдицу я, Она быстронога, без отдыха мчится недели, Крепка, как помост, по дорогам бежит, где следы Сплетают узор, — словно ткань на дорогу надели. Верблюдица скачет, и задние ноги ее Передних касаются, следом бегут, словно тени. Со стадом верблюжьим пасется она на плато, Жует молодые побеги зеленых растений. Округлые бедра верблюдицы — словно врата Дворца, а высокий хребет — как стена укреплений. Под грудью ее, как под пальмой, прохладная тень, Излучина брюха — как свод, и массивны колени. Она расставляет передние ноги свои, Как держит бадьи водонос — для свободы движений. С румийскою каменной аркою схожа она, Подобные арки не рушатся от сотрясений. Поводья бегут по груди, не оставив следа, Так воды с утесов текут вдоль гигантских ступеней: Подобно разрезу на вороте с белым шитьем, Расходятся, сходятся снова, сливаются в пене. Верблюдица голову держит, как нос корабля, Сама словно судно, плывущее против теченья. Большая ее голова наковальне под стать, В зазубринах вся, как пила, и в узлах, как коренья. А морда ее, как сирийский папирус, гладка, А губы сафьяна нежнее, но крепче шагрени. Глаза, как зерцала, сияют из темных глазниц, Так блещет вода среди скал в черноте углублений. Прозрачны они и чисты, обведенные тьмой, Как очи пугливых газелей и чутких оленей. Подвижные уши способны во тьме уловить Тревожные шорохи, зовы и шепот молений. Могучее сердце верблюдицы гулко стучит, Как будто в гранитный утес ударяют каменья. Верблюдица мчит, запрокинув затылок к седлу, Стремительный бег быстроногой похож на паренье. Захочешь — пускается вскачь, а захочешь — бредет, Страшится бича, не выходит из повиновенья, Склоненною мордой почти прикасаясь к земле, Бежит все быстрей и быстрое, исполнена рвенья. Спокойно ее понукаю, когда говорят: «Из этой пустыни не вызволит нас провиденье»,— И даже тогда, когда спутники, духом упав, Не ждут ничего, лишь до смерти считают мгновенья. Вам скажут: «Один удалец этот ад одолел»,— Смельчак этот — я, обо мне говорят, без сомненья. Хлестнул я верблюдицу, и поскакала она В тревожный простор, где восход полыхал, как поленья. Ступает она, как служанка на шумном пиру, Качается плавно в объятиях неги и лени. По первому зову на помощь я вмиг прихожу, Не прячусь в канаву, завидев гостей в отдаленье. Кто ищет меня — на совете старейшин найдет, Кто хочет найти — ив питейном найдет заведенье. Придешь поутру — поднесу тебе чашу вина, Не хочешь — не пей, но войди, окажи уваженье. На шумных собраньях средь самых почтенных сижу, Мне старцы внимают, когда принимают решенья. Пирую с друзьями, выходит прислуживать нам Рабыня, чей лик светозарный — услада для зренья. На девушке яркое платье. Так вырез глубок, Что белое тело доступно для прикосновенья. Ей скажете: «Спой!» — и потупит красавица взор, И тотчас услышите нежное, тихое пенье. Люблю пировать, веселиться, проматывать все, Что взял я в наследство, что сам я добыл во владенье. Родня сторонится меня, как верблюда в парше, Которого дегтем намазали для исцеленья. А я ведь друзей нахожу и в убогих шатрах, И там, где в богатстве живет не одно поколенье. Меня вы хулите за то, что рискую в бою, За то, что могу на пирушках гулять что ни день я. Но разве вы в силах мне вечную жизнь даровать? Позвольте же с гибелью встретиться в час наслажденья Позвольте же мне три деянья всегда совершать, Которые в жизни имеют большое значенье. Клянусь! Я и думать не стал бы, когда б не они, О том, что наступит черед моего погребенья! Деяние первое: не дожидаясь хулы, Сосуд осушать, пить вино, не боясь опьяненья! Второе деянье: на помощь тому, кто зовет, Бросаться, как зверь потревоженный, без промедленья! А третье: с веселой красавицей дни коротать, Укрывшись от долгих дождей под надежною сенью! О, девичьи руки, подобные стройным ветвям! Браслеты на них и цепочек звенящие звенья. При жизни ты должен все радости плоти вкусить, Превратности я испытал и страшусь повторенья. При жизни будь щедр! Пропивай все, что есть у тебя! За гробом узнаешь, как пьется в державе забвенья. Попробуй могилы скупцов отличить от могил Безумцев, транжиривших золото без сожаленья! Два холмика рядом, две гладких гранитных плиты, Под ними тела, но уже их разрушило тленье. Да, смерть неразборчива, щедрых берет и скупых,— Но хуже скупцам: как оставишь добро да именье! Сокровище жизни бесценно, но тает оно, Уходят и годы, и дни, и часы, и мгновенья. Чтоб конь мог пастись, удлиняют веревку ему, Но жизнь не продлить. Все мы станем для смерти мишенью. В опасности племя мое — я готов умереть, Враги угрожают — иду без боязни в сраженье. К источнику смерти дорогу могу указать Тому, кто подвергнет собратьев моих поношенью. Я славен отвагой, стремителен, как голова Проворной змеи, увенчавшая гибкую шею. Со мною всегда мой индийский отточенный меч, Я клятву давал — и теперь с ним расстаться не смею. Крепка его сталь — ни царапин на ней, ни щербин, Единым ударом я голову недругу сбрею, Мечу говоришь: «Погоди!» — но уже он сверкнул, Сразит он мгновенно — и сам я мигнуть не успею. Покуда сжимаю в деснице его рукоять, Любому врагу дам отпор и любому злодею. Когда прохожу я с мечом обнаженным в руке, Верблюды в тревоге, дрожат — как бы их не задели. Дочь Мабада, друг мой, поплачь, если сгину в бою, Как должно оплакивать павших в далеком пределе. Одежды свои разорви! Я достоин того. Другим далеко до меня в ратном яростном деле. Иные медлительны в добрых делах, но не в злых, Робеют пред сильными, а на пиру — пустомели. Но я не таков, никому не спускаю обид, Будь я послабей, на меня бы с презреньем глядели, Меня б затравили всей стаей и по одному, Но щит мой — отвага, воспитанная с колыбели. Клянусь! О невзгодах своих я не думаю днем, А ночью тем более — сплю как убитый в постели. Не раз я, встречая опасность, свой страх отгонял В то время, как сабли сверкали и стрелы свистели, Когда даже самые смелые из удальцов Теряли от ужаса речь, леденели, бледнели.

* * *

Я в степь ухожу на верблюде породистом, На быстром, поджаром, широком в груди. За мной мое племя отважное движется, Идет мой верблюд, как вожак, впереди. Народ мой деяньями добрыми славится, Коварства и зла от него и не жди. Он прям, но учтив и чуждается грубости, И если ты честен, будь гостем, приди. Стада бережем мы в годину голодную: Все сыты, и вскоре — беда позади. Последним поделится племя суровое, Где юноши — воины, старцы — вожди.

 

AMP ИБH КУЛЬСУМ

* * *

Налей-ка нам в чаши вина из кувшина! Очистим подвалы всего Андарина! Ну что за напиток! В нем привкус шафрановый. Немного воды — и смягчаются вина. Вино отвлекает от грусти влюбленного, Хлебнет он — и вмиг позабыта кручина. Скупца и того не обидят на пиршестве, Щедрей во хмелю самый алчный купчина. Так что ж ты, Умм Амр, обнесла меня чашею? Ты не соблюдаешь застольного чина. Что хмуришься? Все мы от рока зависимы, Разлука нас ждет, неизбежна кончина. Постой же, тебе я поведаю многое, Пока ты не скрылась в тени паланкина. О битвах жестоких, о воинах доблестных, О братьях твоих расскажу для почина. Ну что ты дичишься? Разлука расстроила? Нет! Больше не любишь ты, вот в чем причина! Когда бы не эти глаза посторонние, Когда бы мы слиться могли воедино, Ты руки свои бы открыла мне, белые, Живые, как вешняя эта равнина, И грудь, что из кости слоновой изваяна, Два холмика — их не касался мужчина. Подобны атласу бока твои нежные, А спину упругую делит ложбина. Ушел караван, с ним ушла ты, как молодость. Что делать? И жизни ушла половина. Равнина Ямамы полоской далекою Мерцает, как сабля в руке бедуина. Готов застонать я. Так стонет верблюдица, Зовя верблюжонка в долине пустынной, Так мать, семерых сыновей потерявшая, Горюет у гроба последнего сына. Сегодня и Завтра от рока зависимы, В грядущих печалях судьба лишь повинна. Царь Амр, наберись-ка терпенья и выслушай: Мы ринулись в бой, как речная стремнина, Мы шли к водопою под стягами белыми, В бою они стали краснее рубина. Стал день для врагов наших ночью безрадостной, В тот день мы к тебе не явились с повинной. Послушай, властитель, дающий убежище Лишь тем, кто приходит с покорною миной, О том, как у царской палатки мы спешились, На лагерь твой пышный обрушась лавиной. Собаки скулят, когда скачем к становищу, Мы рубим противника с яростью львиной, Молотим его, как пшеницу поспевшую, И воины надают мертвой мякиной. Под склонами Сальмы зерном обмолоченным, Коль надо, засеяна будет низина. Царь Хиры, еще ты наш гнев не испытывал. Восстав, он любого сметет властелина. Все знают: от предков нам слава завещана, В бою не уроним той славы старинной. Друзей, чьи шатры для кочевки разобраны, Всегда со своей охранял я дружиной. Мы их защищаем в минуты опасности, Поскольку мы связаны нитью единой. С врагами сойдясь, мы мечом поражаем их, А на расстоянии — пикою длинной. Мечом рассекаем противника надвое, А пикой любого пронзим исполина, Хоть кажется наше оружье тяжелое В умелых руках лишь игрушкой невинной. Плащи наши, вражеской кровью омытые, Как пурпур, горят над песчаной равниной. Когда нападенье грозит нашим родичам На узкой дороге, зажатой тесниной, Встаем впереди мы падежным прикрытием, Как Рахва-гора с каменистой вершиной. И юноши наши, и старые воины Готовы полечь, но стоят нерушимо. Мы мстим за убийство своих соплеменников, И наше возмездие неотвратимо. Тревога — и вмиг мы хватаем оружие, Но стоит промчаться опасности мимо, В тенистых шатрах мы пируем, беспечные, Спокойны, хоть наше спокойствие мнимо. Стоим как никто за свое достояние. Мы в клятвах верны и тверды, как огниво. Когда разгорелось в Хазазе побоище, Мы, действуя с разумом, неторопливо, В резню не ввязались, и наши верблюдицы На взгорье жевали колючки лениво. Врагу не даем мы пощады в сражении, Но пленников судим всегда справедливо. В добычу берем только самое ценное, Ничтожная нам не по вкусу нажива. Одежда из кожи у нас под доспехами, В десницах мечи голубого отлива, Сгибается лезвие, но не ломается, И наши кольчуги упруги на диво. От них на груди застарелая ржавчина, Ни смыть, ни стереть, как ни три терпеливо. Морщины кольчуг, словно волны озерные, Возникшие от ветрового порыва. Несут нас в сражение кони надежные, Их шерсть коротка и не стрижена грива. По праву они перешли к нам от прадедов, Потомкам на них гарцевать горделиво. Соседи, завидев шатры паши белые В скалистой лощине под кручей обрыва, Толкуют о щедрости нашего племени, Которое стойко и неприхотливо. И если сверкают клинки обнаженные, Мы ближним на помощь спешим без призыва, Мы пленным даруем свободу без выкупа, Но горе тому, чье смирение лживо. Никто не осмелится пить из источника, Пока нас вода его не освежила. В неволе не быть никогда нашим женщинам, Покуда голов наша рать не сложила. Они на верблюжьих горбах возвышаются, Краса их нежна и достоинство мило. Мы им поклялись, что, завидев противника, На вражьи кочевья обрушимся с тыла, Мечи отберем, и блестящие панцири, И шлемы, горящие, словно светила. Идут горделивые наши красавицы, Покачиваясь, как подпивший кутила. Они говорят: «Не желаем быть именами Бессильных и робких, уж лучше могила!» И мы защитим их от рабства и гибели, Иначе нам жизнь и самим бы постыла. Одна есть защита — удар, рассекающий Тела, словно это гнилые стропила. Мы сами окрестных земель повелители, Порукой тому наша дерзость и сила. Не станем терпеть от царя унижения, Вовек наше племя обид не сносило. Клевещут, твердят, что мы сами обидчики — И станем, хотя нам такое претило. Юнцам желторотым из нашего племени В сраженье любой уступает верзила. Земля нам тесна, мы всю сушу заполнили, Все море заполним, раскинув ветрила. Отплатим сторицею злу безрассудному, Накажем его, как того заслужило.

 

AЛЬ-XАРИС ИБН XИЛЛИЗА

* * *

Порешила Асма, что расстаться нам надо, Что повинностью стала былая отрада. Я успел ей наскучить в бескрайней пустыне, О бродячих шатрах не забывшей поныне. Где глаза верблюжонка, где шея газели? И свиданья и клятвы забыться успели… Вот луга, что давали приют куропаткам, Вот поля, где блуждал я в томлении сладком. Не хватает лишь той, что любил я когда-то, От восхода я плачу о ней до заката. Очи Хинд разожгли во мне новое пламя, Языки его ярче, чем звезды над нами. Издалече приметят и пеший и конный Среди мрака ночного костер благовонный. Меж Акик и Шахсейном поднявшись горою, Пахнет сладостно мускусом он и алоэ. Я не мог бы здесь жить, без кочевий страдая, Но верблюдица есть у меня молодая, С ней вдвоем нипочем нам любая дорога, Словно страуса самка, она быстронога. Кто не видел в пустыне, на фоне заката, Как за матерью следом бегут страусята, И песок из-под ног поднимается тучей, И охотники слепнут в той туче летучей. Хоть следы беглецов разыскать и не сложно, Их самих укрывает пустыня надежно. А верблюдица — та же бескрылая птица… Закаленный страданьем — судьбы не боится, В знойный полдень в песках мне легко с нею вместе, Но меня догоняют недобрые вести: «Наши братья аракимы, пестрые змеи, Говорить о нас дурно и гневаться смеют». За разбойника принят ими путник несчастный, Им неважно, что мы ни к чему не причастны, Полагают они, что за все мы в ответе, А все дети пустынь — нашей матери дети. Возле мирных костров пастухи их сидели, Но вскочили иные со стрелами в теле, Ржали кони, и бой закипел рукопашный, И верблюды кричали протяжно и страшно. Амр вине нашей верит, пред ним, несомненно, Очернила нас подлая чья-то измена. Берегись, клеветник, ты увяз безнадежно! Что для нас обвиненье, которое ложно? Как угодно меняй и слова и обличье,— Мы и были и будем твердыней величья. Это видят сквозь ложь, как сквозь облако пыли, Даже те, кого гордость и гнев ослепили. Дан судьбою нам вождь величайший на свете, Он — как конь вороной, рассекающий ветер. С морем бед и невзгод он вступает в сраженье, И спасает копыта от пут пораженья. Наши всадники в битвы летят за ним следом, И враги забывают дорогу к победам. Может бросить вселенную он на колени, Нет на свете достойных его восхвалений. Вот и все. Если ваше решенье созрело, Соберите бойцов и немедля — за дело, Пограничные земли просейте хоть в сите И живых и убитых о нас расспросите, Унизителен, правда, ваш розыск лукавый — Разве трудно понять, кто виновный, кто правый? Что вам пользы возиться с остывшей золою?.. Мы бы тоже закрыли глаза на былое… Но коль скоро вас мир не прельщает достойный, Попытайтесь припомнить минувшие войны. Орды всадников наших, что легче оленей, Пировали в развалинах ваших селений, А верблюды Бахрейна, седые от пыли, Воду северных рек серебристую пили, А тамима сыны недвижимы лежали, А его дочерей мы в объятьях держали. Гордость там не живет, где живется спокойно, А презренное жалости вряд ли достойно. Убегавшие в страхе изрублены ныне, Не спасли их ни горы от нас, ни пустыни. Мир в руках у владыки, как винная чаша, И сладчайшая капля в ней — преданность наша. Когда Мунзир в набег мчался тучею пыли, Амру встретить врага помогали не мы ли? И не нам ли удачей обязаны бранной Дети таглиба, пылью лечившие раны? Амр шатер свой построил, как небо второе, За него зацепляются звезды порою, Там находят приют и достойное дело Сабли разных племен, что собрал он умело. Оделяет их вождь и водою и пищей, Волей божьей богатым становится нищий. Но когда, подстрекаемый злою судьбою, Амр на нас это войско повел за собою, За наездником каждым смотрели мы в оба, А врагов ослепляли миражи и злоба. Амр вине нашей верит, но нас оболгали Те, что пламя войны раздувать помогали. На поклепы у нас только три возраженья, Но, услышав их, честный изменит решенье: Все понятно и просто, как синь небосклона, Когда племя маад развернуло знамена, И собрались близ Кайса, исполнясь отваги, Под утесоподобные тяжкие стяги Удальцы, что, как горные барсы, рычали И умели откусывать руки с мечами,— Их приветствовать копьями вышли не мы ли? Кровь лилась, как вода из разбитой бутыли. Ведь меж тех, кто укрылся в предгорьях Сахлана, Каждый воин — сплошная кровавая рана. С копий струи текли — в годы мира едва ли Из колодцев мы столько воды доставали. По закону небес, мы своими руками Общим недругам сделали кровопусканье. После Худжр появился, сей сын Умм Катама Облачался в зеленые ткани упрямо, Но на рыжего льва походил среди боя, Кровью землю поя, как водой дождевою. Но, его одолев и отбросив, не мы ли С Имруулькайса оковы тяжелые сбили?.. Дети Ауса конями горды вороными, И знамена шумят, как деревья, над ними, Но мечами их встретить решились не мы ли И не нами ль они опрокинуты были?.. Мы за Мунзира пролили кровь Гассанида, Кровь обоих равна, не равна лишь обида. Мы соседям своим подарили по праву Девять мудрых владык, пожинающих славу. Амр — герой, не имеющий равных по силе, Но за мать его некогда нам заплатили! И хороший совет дать мне хочется ныне Племенам, что кочуют в степи и пустыне: Не глядите на нас сквозь бельмо наговора. Горе тем, чьей виною затеется ссора. Лучше вспомните, братья, союз Зу-ль-Маджаза,— Клятв страшней, чем тогда, я не слышал ни разу. В каждом свитке была предусмотрена кара Тем безумным, что меч занесут для удара. И коль словом добра мы вражды не затушим, То на головы вам эту кару обрушим. Зло за зло. Словно из лесу робких оленей, Мы сумеем вас выгнать из ваших селений, А коль всадники Кинда придут на подмогу, Им обратную быстро укажем дорогу. Вы взвалили на пас все грехи человечьи, Словно тяжкую ношу на рабские плечи, Но ведь правды нельзя забывать и во гневе, Джандаль, Кайс и Хазза не из наших кочевий. Мы невинны, а племя атик виновато, За чужие набеги грозит нам расплата. Мне смешон наговор вероломный и злобный, Не из нас копьеносцы, что року подобны, Те, что ночью напали и скрылись незримо. Вас ограбили люди из рода тамима. Род ханифа готовит бойцов для сраженья, Но должны ль мы за это терпеть поношенье? Да и племя кудаа вы с нами смешали, Хоть свершенного ими мы век не свершали. Эти наглые люди вернуть им просили То, чего защитить они были не в силе. Земли рода ризах отобрали бакриты, Те восстали и были в бою перебиты. Жажда мести пылает, раздута бедою, Этой жажды огонь не затушишь водою, И на недругов конные мчатся отряды, И мечи не дают побежденным пощады. Хаярейн затопило кровавое море, Правда небу известна. Но горе есть горе.

 

ЗУХАЙР

* * *

Я снова в долине Дарраджа и Мутасаллима — Над местом жилища Умм Ауфы ни звука, ни дыма, Остатки шатра ее в Ар-Рукматейне похожи На татуировку, что временем слизана с кожи. В укромных развалинах робкие прячут газели Своих сосунков, что на ножках стоят еле-еле. Лет двадцать назад я сменил этот край на дорогу, Но все, о чем помнил, теперь узнаю понемногу. Вот камни очажные, копоть хранящие свято, Вот ров кольцевой, еще полный водой, как когда-то.. Шепчу я в смятенье земле, сохранившей все это: «Счастливой и мирной пребудь до скончания света!» Но, братья, взгляните на сизые горы Субана, Не вьется ли там меж утесов змея каравана, Не видно ль верблюдов, бредущих, навьючив на спины Цветной бахромою украшенные паланкины? Взросли они в холе, отважны они и могучи, Тащить их за повод не надо, взбираясь на кручи. Идут они ночью, а утром склоняют колени, Пусть даже им ближе, чем пальцам до рта, до селенья. Везет караван этот радость, любовь и усладу, Ту розу, что дарит блаженство влюбленному взгляду. Овечий помет, полускрытый травою зеленой, При ней превращается в спелые грозди паслёна. На каждой стоянке шатры разбивая, как дома, Погонщики любят понежиться у водоема; А все ж Аль-Канан обошли они справа лукаво, Хотя и прельщала на пастбища добрая слава. И вот на верблюдах, в пути не уставших нимало, Спускаются путники прямо сюда с перевала. По воле племен, спокон века кочующих рядом, У древнего храма, согласно старинным обрядам, С достойным вождем я связал себя клятвою туго, Из слов моих цепи сплелись, как из колец кольчуга… Был гнев рода мурры грозней и опасней обвала, Пролитая кровь даже узы родства разорвала; Но вы ведь смирили и Абса сынов и Зубьяна, Дышать им не дали зловоньем убийств постоянно. Вы молвили им: «Для чего враждовать, понимая, Что мир, а не распря — к спасенью дорога прямая». За мудрость с тех пор почитают вас племени оба, Коснуться не смеют вас неблагодарность и злоба. И равных величьем вам нет меж сынами Маада, Богатому славой иного богатства не надо. Достойное слово больным возвращает здоровье И может взять выкуп за кровь с не пролившего крови,— Ведь вору платящий отнюдь не лишается чести, А всякая месть — одновременно повод для мести. В тот раз ублажили вы вестников гибели черных Стадами верблюдов, копей табунами отборных. Я целому миру о вас говорю с похвалою, Но дети Зубьяна клянутся ли клятвой былою? Не лгите, Всевидящий видит, что души вам гложет, Откройтесь, Всеведущий мыслей не ведать не может, Карает за грех он любого, но делает это Порою немедля, порой через многие лета. Война — это то, что привычно для вас и знакомо, Ну что же, и наши на поле сраженья — как дома. Войну возрождая, припомните ужасы брани. Костер раздувая, пожара припомните пламя. Извечные войны отцами приходятся бедам И юношам тем, кому жалости голос неведом: Растут они будто гривастые львы, а не люди,— Убийство их пестует и отнимает от груди. Им дарит оно серебра, и пшеницы, и мака Побольше, чем труд земледельцам на пашнях Ирака. Воителям слава! И я вам открою, в чем тайна Великой победы крылатых отрядов Хусайна. Врагов ненавидя, держал он клинки наготове, И все же не он был повинен в пролитии крови. Сказал он: «Стада угоню я от вражьего стана, И тысяча всадников будет при мне как охрана». За кровь платят кровью, кому неизвестен обычай? И вождь из набега вернулся с бескровной добычей. Войны не начав, он прилег у нее на пороге, Как лев густогривый на камне у темной берлоги. Он смел, он привычен обидой платить за обиду, И когти он точит, когда пригрозят, не для виду. Но месть, словно жажда, врагам иссушила гортани, А был водопой лишь у алого берега брани. Мы там их поили, мы там их кормили досыта, И пастбище тучное стало для них ядовито. Но в гибели Науфаля мы виноваты едва ли, И кровь Ибн Нухейля не наши мечи проливали, Не нами зарезан прославленный Ибн аль-Мухаззам. Всех павших до срока нельзя нам приписывать разом. Есть вождь у нас славный, мы горным воспитаны краем, Храним мы добычу, мы тропы над безднами знаем, В ночной темноте, что для недругов тайных желанна, Вкруг наших становищ надежная бродит охрана — То воины наши, бесстрашны их души и взгляды; Замысливший злое от них не дождется пощады. А сам я дряхлею, давно мой отец позабытый Зовет меня лечь рядом с ним под могильные плиты. Мне восемь десятков. Душа отделиться готова, Сегодняшний день вижу я через дымку былого, Не смеет судить о грядущем рассудок мой старый — Я знаю, что рок наудачу наносит удары. Того, кого смерть не сражает крылатой стрелою, Преследует старость в содружестве с немочью злою. Того, кто дерзает от рода отречься открыто, Терзают клинки и тяжелые топчут копыта. Того, кто бесчестен, того, кто друзьям не опора, Десница судьбы отмечает печатью позора. Того, кто скупится отдать свои силы отчизне, Из списка живых может вычеркнуть племя при жизни. Того, кто живет с добротою и честью согласно, Не смеет никто ни хулить, ни позорить напрасно. Того, кто обманом стремится уйти от удара, И в небе седьмом настигает достойная кара. Того, кто добром помогает не тем, кому надо, Раскаянье ждет, а не почести и не награда. Того, кто в бою отбивает копье ненароком, Сражает кинжал, если это назначено роком. Алкающий мира бывает настигнут войною — Нельзя свой очаг защитить добротою одною. Живя меж врагов, и друзей опасаться полезно. Не чтящих себя ждет презрения общего бездна. Отвергнутый всеми, забывший довольство и радость, В тоске о былом постигает раскаянья сладость. И мысли и норов скрывает иной осторожно, Но ключ подобрать даже к самому скрытному можно. Склони молчаливого к мирной беседе — и скоро Судить о нем сможешь вернее, чем до разговора. Хорошее слово порою важнее, чем дело. Животное тот, кто сплетает слова неумело. Юнец легкомысленный может ума поднабраться, Но старый глупец должен глупым до гроба остаться. Просил я подарков, и вы мне дарили, а все же Просить слишком часто, судьбу испытуя, негоже.

 

АНТАРА

* * *

О чем нам писать, если мир многократно воспет? Ты дом этот видел во сне — узнаешь или нет? О стены, где Аблу найду я? Подайте совет! Поклон вам и мир! Да хранит вас Всевышний от бед! Схожу у порога с высокой, как арка, верблюдицы, Вокруг озираюсь: о, сколько знакомых примет! Я жил то в Саммане, то в Хазне, потом в Мутасаллиме, В Джива увезли мою Аблу. Стал сумрачен свет. Уехала Абла, жилье опустело, разрушилось, Остались руины в степи, как безмолвный привет. Непросто добраться к возлюбленной, к дочери Махрама, Исчезла. Во вражеских землях теряется след. Невольно ее полюбил я. Дам клятву священную! По воле судьбы я нанес ее родичам вред! Пускай не клянет меня Абла, худого не думает, Я ей поклоняюсь, а что получаю в ответ! Далеко на юге кочуют сыны ее племени, Пути же из Гайлама к Абле возлюбленной нет. Но если сама моя Абла уехать задумала, Зачем ее племя ушло потихоньку чуть свет? Тревожусь: бредут их верблюды по краю безводному, Где знойный песок только чахлой колючкой одет. Безумен ты, Антара! Девичьи зубы жемчужные И нежные эти уста — твой навязчивый бред! О, как ароматны уста эти полураскрытые, Так пахнут они, словно мускуса полный кисет И словно нехоженый луг, зеленеющий травами, Где всходят гвоздики пунцовые и первоцвет. Тот луг оросило белесое вешнее облако, В промоинах лужи сверкают, как россыпь монет. Там ежевечерне дожди проливаются теплые, Часами струятся и медленно сходят на нет, И кружится шмель, и с пчелой оживленно беседует, Как с пьяным соседом такой же подпивший сосед; Так лапки усердно они потирают, что кажется: Огонь высекают, чтоб на ночь затеплился свет. В шатре своем Абла ложится на ложе пуховое — Всю ночь мне сидением служит лишь конский хребет. Седло мне — подушкой, а конь для скитальца — пристанище, Он жилист и крепок, любой совершит он пробег. И если не он до любимой домчит, так верблюдица, Чье вымя усохло, но прыть не иссякнет вовек. Бежит она, топчет барханы копытами быстрыми, Колотит по бедрам хвостом, позабыв про ночлег. Мне кажется: мчусь на двупалом стремительном страусе Холмистыми взгорьями, руслами высохших рек. Когда этот страус кричит, страусята сбегаются, Как стадо степных верблюжат на пастушеский рог. Мелькает спина вожака, паланкину подобная, А тонкая шея колеблется, как стебелек. Бегун длинноногий домой устремился — в Зу-ль-Ушайра, Безухий, как раб, черной шкурой свой торс он облек. По вражеским землям верблюдица скачет без роздыха, Она в Духрудайне пила, да и то лишь глоток. Бичом понукаема, мчится она сломя голову, Как будто ей дикая кошка царапает бок. Но горб ее крепок, и после пробега нелегкого Он, словно шатер на упругих распорах, высок. Но вот водоем, и к воде припадает верблюдица, Со свистом дыша, упирая колени в песок. Зачем ты клянешь меня, Абла? Зачем ты скрываешься? Не делал я зла, только в битве мой грозен клинок. Ты знаешь мою прямоту и мое дружелюбие, Суров я в сраженье, но с пленными я не жесток, Лишь гневен в обиде, и горечь познают обидчики, Как будто во рту у них дыни неспелой кусок. Я пью пополудни из чаши с узорным орнаментом Вино золотистое — терпкий искрящийся сок, Вино разбавляю водой из серебряной амфоры. Кто скажет, что мне этот легкий напиток не впрок? Я пью, но храню свою честь, не слыву прихлебателем, Меня и транжиром никто обозвать бы не мог. Ты знаешь мой нрав: я не стану и после похмелия Скупей, чем на пиршестве. Но разве щедрость — порок? Рука моя многих красавиц оставила вдовами, И раны зияли у тех, кто в сраженье полег. Удар наношу я, и кажется кровью драконовой Окрасивший грудь неприятеля алый поток. Скажи, разве ты о моих не наслышана подвигах? Неужто отвага моя лишь тебе невдомек? Не часто схожу я с хребта скакуна крепконогого, Который не раз был от смерти в бою недалек. Он смел в поединке, он с ходу врезается в полчище, Быстрей, чем стрелу запустить успевает стрелок. Все знают, что Антара первым на копья бросается, Но первым добычу ни разу еще не волок. Со мною вступить в поединок не всякий решается, Я мог отступить, но пуститься не мог наутек. Упруго копье, из коленец составлено трубчатых. Удар я нанес — даже панцирь врагу не помог. Струится кровавый родник, и волчица голодная Придет в полуночье лизать окровавленный бок. Уж бить — так навылет. Смертельный удар милосерднее Не дело скупиться тому, кто душою широк. Пробитое тело врага я пожертвую хищникам, Оно предназначено им с головы и до ног, До звеньев кольчуги. Рассек я доспехи богатые. Тот всадник был знатным, над ним красовался значок. Искусник я в мейсир играть и на всю свою выручку Скупаю вино и срываю над лавкой флажок. Когда я сражаюсь, враги мои не улыбаются, Лишь скалятся злобно — в бою неуместен смешок. Хожу в одеянии тонком и в мягких сандалиях, Я строен, как древо, и так же, как древо, высок. Кому-то достанется Абла, пугливая козочка? Мне путь к ней заказан, я в этой игре не игрок. К становищу Аблы свою я отправил невольницу, Велел все узнать и вернуться в указанный срок. Вернулась и молвила: «Смелый похитил бы козочку, Спокойно становище, мирно живет, без тревог. Подобна газели степной твоя козочка белая, Чья шея нежна, губы алы и черен зрачок». Я дядин завет не забыл и в кровавом побоище, Когда обнаженные зубы к губам припечет, Когда лишь угрозы слышны, но ни стона, ни жалобы И смерть начинает игру свою в нечет и чет,— Тогда для собратьев моих становлюсь я прикрытием, И там, где стою, там ни витязь, ни рать не пройдет. Едва лишь услышал я возгласы рода Мухаллама, Клич всадников Мурры, пустившихся с ходу в намет, Едва я увидел сквозь пыль, как идут под знаменами Отряды рабиа, я понял, что час настает, Что головы с плеч полетят, словно птицы пугливые, Что сеча близка, что мечей наступает черед. Я видел, как всадники плотной стеной приближаются. Кто может меня упрекнуть? Я рванулся вперед. Взывали звенящие копья, мне слышалось: «Антара!» Впивались в коня и прервать наш пытались полет. Мой конь белогрудый, отмеченный белою звездочкой, Стал красен от крови, в рядах пробивая проход. Он вдруг захлебнулся слезами и жалобным ржанием И стал оседать: острие угодило в живот. О, если бы мог он словами излить свою жалобу, О, если б он мог рассказать о страданье! Но вот С победными криками ринулись наши наездники По дну пересохшего русла, как новый поток. Они восклицали: «Да это же доблестный Антара! Он всем храбрецам голова! Это он нам помог!» А мне стало страшно: умру я — и отпрыскам Дамдама Отмстить не успею и дать им суровый урок За то, что меня поносили они и позорили, Со мною при встрече расправиться дали зарок…

* * *

Что грустишь, о голубка, на древе высоком? Ты печаль растревожила горестным оком. Потеряла ты друга? Я тоже покинут. Что ж, мы оба с тобой обездолены роком. Плачь же, плачь надо мною, пока не увидишь, Что из глаз моих слезы струятся потоком! Погляди на меня, каждый вздох мой, как пламя. Приближаться не надо — сгоришь ненароком. Улетай же! Быть может, ты встретишь в Хиджазе Караван кочевой на просторе широком. Он увозит красавицу, льющую слезы, Погруженную в думы о доме далеком. Заклинаю тебя, если встретишь ты Аблу, Погрусти, помяни обо мне, одиноком: «Он рыдал на лугу. Только слезы иссякли, И глаза исходили кровавым потоком».

* * *

Я из Лакика спешил в Зат-аль-Хармаль, и вдруг предо мной Выросла груда камней и золы на дороге степной. Долго глядел я на то, что когда-то служило жилищем. Где бы я ни был, я в эти места возвращаюсь порой. Эти руины омыты дождями и сглажены ветром, Сек их песок, обжигало жестокой полдневной жарой. Не оттого ли, что в зарослях жалобно горлица стонет, Катятся капли со щек на одежду, как в дождь проливной? Катятся, перлам тяжелым подобные, крупные слезы, Словно разорваны бусы жемчужные грубой рукой. Помню: услышал я возгласы всадников племени мурра, Племя мухаллаль мгновенно исторгло свой клич боевой. К братьям своим я воззвал, и абситы откликнулись разом Звоном оружья, бряцаньем доспехов и ринулись в бой. Гибкими копьями, острою сталью мечей машрафийских Смело таранят мои соплеменники вражеский строй. Наполовину я знатный абсит — по отцовскому роду, Острым клинком защищаю я честь половины другой. Если настигнут тебя — нападай, а теснят — защищайся, В доме своем принимай как друзей всех гонимых судьбой! Стычка с врагами — удел смельчаков с богатырской душою, Лишь малодушные в страхе бегут, не владея собой. Честно свой хлеб добываю всегда, и, пока не добуду, Голод готов я сносить и невзгоды, мириться с нуждой. В час отступленья, когда наседают враги на абситов, Отпрыски знати смиренно склоняются передо мной. Всадники знают, как верный мой меч неприятеля косит, В страхе враги, когда меч мой сверкает над их головой. Не обгонял я ни разу собратьев, охваченных страхом, И отступаю одним из последних пред вражьей стеной. Видел я гибель, со мною она с глазу на глаз осталась. Солнце всходило, и мирный рассвет обернулся войной. Молвил я смерти: «Глоток мой последний, увы, неизбежен, Рано ли, поздно — к тебе мы приходим, как на водопой. Зря ты грозишься, я знаю и сам, что тебя не избегнуть, Нынче ли, нет — все равно уготован мне вечный покой». Сам становлюсь я пособником смерти, когда чужеземцы Древнюю землю мою осаждают несметной ордой. В час роковой, когда кони и всадники скалятся злобно, Словно довел их до грани безумия горький настой, Сгину в бою, но не стану я сетовать, лежа в могиле: «Ах, почему мне пришлось повстречаться со смертью такой!»

* * *

Ты плачешь? Сухейя сурова с тобой? Ты плачешь? А прежде ты был не такой! Отвергла меня, даже слова не молвила, Потупила очи газели степной. Даришь ей любовь — преклонения требует, Бесчувственна, словно кумир неживой. Сухейя! Быть может, сегодня ты сжалишься? Как раб, со склоненной стою головой. Неужто не знаешь, как смел я и доблестен, Когда нападаю на вражеский строй, Когда на вспотевших конях безбородые Наездники в страхе бегут предо мной? Ударил я — падает враг окровавленный, Бледнеет, сраженный моею рукой.

* * *

Я нападал столько раз на отряды врага, Вел за собою наездников, серых от пыли, Мы, атакуя, безмолвно мечи возносили, Чье полыхание жару подобно в горниле. Только высокие родом в дружине моей. Помню: когда они копья с врагами скрестили, Блеск наконечников мог бы и тьму разогнать — Он ослепляет, он молнии равен по силе. В битве испытаны воины, каждый верхом На удалом жеребце или резвой кобыле. Всадник в доспехах нелегок, и мы лошадей Часто ведем под уздцы, если лошади в мыле. Но прирастаем к седлу, и уже нас не сбить, Если на вражьи ряды скакунов устремили. Каждый из витязей воду прошел и огонь, Ходят о них на легенды похожие были. В час, когда всадников клонит в походе ко сну, Следом за мною во мрак смельчаки уходили. Шли мы всю ночь по тяжелым дорогам, пока Стрелы восхода вселенную не озарили, В полдень нам встретился недруг, и ринулся я, Первым ударил, врага обрекая могиле. Долго мы бились, и черные кони врагов Алыми стали, как будто их краской покрыли. Я возвращался домой с головою вождя, Верные други мои остальных изрубили. Грозное в битве, отходчиво сердце мое, Если влюблен я, то нежность дарю в изобильи. Аблу об этом спросите. Как жаждут ее Руки и губы мои, — о других позабыли! Если она позовет — я на помощь иду, В бедах она лишь моей доверяется силе.

* * *

К седлам верблюдов уже приторочены вьюки, Кружится над головой черный ворон разлуки, Крылья его облиняли и перья торчком. Нашей разлукою тешится ворон от скуки. Я его проклял: «Бездомным, бездетным живи! Вечно терпи одиночества тяжкие муки! Из-за того, что разлуку ты мне возвестил, Ночи не сплю и ломаю в отчаянье руки».

* * *

Смешон для Аблы удалец, чья жизнь полна невзгод, Чье тело твердо, словно меч, упруго, словно дрот. Покрыта пылью голова, одежда вся в лохмотьях, Он не расчесывал волос, пожалуй, целый год. Он целый год готов таскать железную кольчугу, Он ищет гибели в бою, его удел — поход. Так редко он снимал доспех, что ржавчина на коже, Следы ее не смыть водой, ничто их не берет. Смеется Абла надо мной: «Гляди, какой красавец!» — Старается холодной быть, но взглядом сердце жжет. Ну почему же, почему она глаза отводит? Я славу смелостью стяжал и щедростью почет. О девушка, не уходи! Взгляни хоть на прощанье! Ну погляди же на меня, ведь я же не урод! Немало дев — нежней, чем ты, искуснее в жеманстве, Таких, что ослепят красой, и губы их, как мед, Но я стремлюсь к тебе одной, любви твоей достоин, Скакун желанья моего узду тугую рвет.

* * *

Отравленной стрелы проник мне в сердце яд, Едва красавица в меня метнула взгляд. На празднестве она своих подруг затмила, Сияющих красой, как звезд лучистый ряд. От мира боль таю, но на лице страданье: Мне невозможно скрыть горящий в сердце ад. Красавица прошла, покачивая станом,— Так ветвь качается, лишь ветры налетят. Красавица прошла, скосила глаз пугливый — Так робкая газель порой глядит назад. Красавица прошла, так всходит в темном небе Луна, украшенная бусами Плеяд. Улыбкой расцвела — и жемчуга сверкнули В устах, которые мгновенно исцелят. О Абла, я люблю, я все еще надеюсь, Хоть нет конца тоске, хоть жизни я не рад. О, если бы судьба дала мне каплю счастья, Беда казалась бы мне легче во сто крат.

* * *

Я черен, как мускус, черно мое тело, Мою б черноту кислотой не свели, Но дух мой от всякого черного дела Далек, словно выси небес от земли.

* * *

Ветерок из Хиджаза, слетая с высот, В тишине предрассветной прохладу несет. Не желаю сокровищ, ведь эта прохлада Мне дороже, чем золото, жемчуг и скот. Что мне царство Хосроев без взора любимой? Если нет ее рядом, все царства не в счет! Летний ливень омыл ту далекую землю, Ту равнину, где племя любимой живет. Там в шатрах столько лун, белоликих и смуглых, Мраком черных кудрей затенен их восход. Львам подобные воины дев охраняют, Сталь клинков обнаженных — надежный оплот. Черноокая сердце мое полонила, Бьется сердце — не в силах уйти из тенет. Стоит ей улыбнуться — и жемчуг сверкает, Украшая, как чашу, девический рот. Эти очи, как очи газели, чаруют, Лев свирепый пред ними смиренно пройдет. Так стройна моя милая и крутобедра, Рядом с нею сиять и луна не рискнет. Абла, Абла! Огонь мое сердце сжигает, Искр мельканье — как стрел раскаленных полет. Абла, Абла! О, если бы ты мне не снилась, Я стонал бы, всю ночь бы рыдал напролет.

 

АЛЬКАМА

* * *

Видно, тайное скрыла глухая стена. Не увидишь любимой, исчезла она. Как утешить мужчину, разлукой сраженного, Когда плачет и ночи проводит без сна? Племя Сальмы верблюдов навьючило затемно. Что поделать? — Разлука была суждена. Привели тех верблюдов невольницы с пастбища, И на каждом верблюде попона красна. Над животными кружится стая стервятников, Цветом жертвы растерзанной привлечена. Унесут в паланкине лимонное деревце, И коснется тебя аромата волна. Мышкой мускусной пахнет красавица юная, И коса ее мускусом напоена. Вспомню Сальму, и вмиг, словно ворон взъерошенный, Чернотою мне застит глаза пелена. Но ведь память о прошлом — всего лишь безумие, Сны неясные — невелика им цена. Полногрудая девушка, тонкая в поясе, Соразмерно была, словно лань, сложена. О верблюдица, словно онагр, быстроногая, Мчись любимой вослед от темна до темна, Ты подобно гиене дрожишь, озираешься, Ты косишься на бич, ты смятенья полна. Ты быстра, словно страус долин, для которого Зреют дыни на склонах и вволю зерна. Щиплет он колоски, острым клювом вонзается В сочный плод, чья зеленая шкура тверда. Рот его — словно узкая трещина в дереве, Уши словно обрублены — нет и следа. Бродит страус, ни ветра не чуя, ни мороси, Вспомнил вдруг, что ушел далеко от гнезда. Он в тревоге, он мчится домой все стремительней, Так бежит, как еще не бежал никогда. Выше клюва взвиваются лапы бегущего, Он спешит: не стряслась бы какая беда! Крепкой грудью готов он прикрыть свое логово, Весь он черен, а крыльев опушка бела. Он к заветному месту поспел еще засветло, Там его у гнездовья подруга ждала. Он приблизился с криком тревожным и клекотом, Так румийцы свои обсуждают дела. Страусиха приветствует страуса радостно, Встала, голосом нежным его позвала. А ведь мы наших братьев, беду предвещающих, Побиваем камнями, как вестников зла. Так всегда: бережливость считается скупостью, Расточительству часто поется хвала, Похвала, как и всякий товар, покупается — Для души эта плата не так уж мала. Повсеместно у нас процветает невежество. Доблесть? Где она — доблесть? Была да сплыла. Сытый всюду найдет себе пищу обильную, Голодает бедняк и раздет догола. Тот, кого неотступно преследуют вороны, Обречен, хоть здоров и отважней орла. Крепкий дом, чьи опоры стояли столетия, Прахом стал, и столбы повитель обвила. Я пирую, я слушаю лютню певучую, А иные свалились уже от вина. Эта влага хранится в прохладных вместилищах, Их до срока земная таит глубина. Эта сладкая влага волшебна и хворого Исцелит, но не следует пить допьяна. Целый год эта влага была в подземелии, Потому так прозрачна и так холодна. А теперь наливает вино искрометное Юный перс в одеяньях из тонкого льна. Длинногорлый кувшин схож с газелью прекрасною, Как в одежды, завернут в кусок полотна.

 

АБИД ИБН АЛЬ-АБРАС

* * *

Плененные люди из племени асад Богатств не вернут и шатров не украсят. Где сладкие вина, верблюдов стада? Нагрянуло горе, настигла беда. К чему проклинать их? Сражайся, как воин, Но гнев беспощадный тебя недостоин. В долины со всех долетают сторон И вопли, и плач, и отчаянный стон. Несчастные ищут приюта и крова. Кричат в их жилищах разрушенных совы. Ты вольных людей покорил, поборов,— Они навсегда превратились в рабов…

* * *

Когда восставшими отец твой был убит, Ты грозно предрекал, что гибель нам грозит. Обманывая всех, постыдно лгал не ты ли, Что наших воинов войска твои побили? По Худжру плачешь ты, по сыну Умм-Катам, Но не сочувствуешь ты почему-то нам. Чтоб дело правое нам отстоять свое, Мы каждого копья точили острие. В защиту прав своих восстали мы, утратив Так миого и друзей, и близких, и собратьев. Мы полчища твои разбили наконец, Но ты еще не знал, что твой убит отец… Рубили мы сплеча врагов — не потому ли Коней они назад в смятенье повернули?

 

AC–CAMАВАЛЬ

* * *

Пока твой честен путь, пока чиста душа,— Одежда на тебе любая хороша. Но если, ослабев, споткнулся ты и пал,— Тогда не жди любви, ничьих не жди похвал. Быть может, мало нас, но дело не в числе: Возвышенных людей немного на земле. Число умножится — наследникам своим Мы жажду подвигов теперь передадим. Те, что приходят к нам, от бед ища защиты,— Их славные дела не будут позабыты. И крепость наша всех скрывает и хранит, Уставших от невзгод, напастей и обид. Та крепость под землей всегда укроет нас, Хотя она до звезд вершиной вознеслась. Не правы племена и амир и салул, Стыдясь, что пал герой и вечным сном уснул. Нет, гибель хороша в бою, в смертельной схватке, Героя путь всегда крутой и слишком краткий. Погибель воину в сраженье не страшна, Но за убитого заплатит враг сполна. Чтоб нас сразить, нужны и сила и бесстрашье,— Лишь острые мечи срубают жизни наши… Дождя весеннего мы чище и щедрей, Здесь слабых и скупых ты не найдешь людей. Мы разные порой выслушиваем мненья, Но в правде наших слов не может быть сомненья. Не гаснет никогда наш светлый огонек, Чтоб странник отдохнуть у нас спокойно мог. Нас в битве враг узнал жестокой и кровавой, Когда наш гордый род мы увенчали славой. И в бегство наглецов мы обратили вдруг, Ударами мечей ломая сталь кольчуг…

 

АДИ ИБН ЗАЙД

* * *

Разве ты средство такое нашел, Что ниспровергнет судьбы произвол, Времени сможет осилить законы? Или ты бредишь, гордец ослепленный? Разве не все исчезает, как дым, Разве хоть кто-то судьбой не гоним? Где Сасанидов начальник, Хосрой? Где же Шапур, несравненный герой? Рума правители гордые где же? Их вспоминают все реже и реже… Хадр, этот город за гранью оград, Смыли, разрушили Тигр и Евфрат. Что же осталось? Руины и тлен… Совы летают у мраморных стен. Замка Хаварнака мудрый хозяин Понял, что мир ненадежен, случаен. Может ли радовать пышный дворец. Если погибнет и он наконец? Те, что сокровища здесь накопили, Разве не будут в холодной могиле? Тщетны и слава, и власть, и успех Тленье в земле неизбежно для всех. Все пролетает, проносится мимо, Словно листок, ураганом гонимый..

 

УРВА ИБН АЛЬ-ВАРД

* * *

Мой хлеб съедает нищий и голодный, А ты скупой, ты сытый и дородный, Я становлюсь все тоньше и худей. Но на земле, от засухи бесплодной, Могу ль покинуть гибнущих людей? Что нужно мне? Глоток воды холодной.

* * *

Я обойду, скитаясь, целый свет, Чтоб всем помочь, кто голоден, раздет, Чтоб слабых защитить от произвола И ограждать обиженных от бед. Но если все неправда поборола — Покину жизнь, в которой смысла нет..

 

АЛЬ-ХАНСА

* * *

Мы были как ветви весенние эти — Вдвоем возвышались в роскошном расцвете. Питал наше дерево корень родной. Нам счастье сулили, любовь, долголетье — Но ветки внезапно не стало одной: Погибла, как все погибает на свете…

* * *

Холодный Сахра прах уже исчез в могиле, Куда его, скорбя, сегодня опустили… Был строен и высок, в отваге несравним — Победы одержать никто не мог над ним. Всегда решительный, упорный и горячий, Как смело он решал нелегкие задачи!.. Обречена и мать на вечное страданье, Когда любимый сын сражен на поле брани. О, если б смерть скорей настигла и меня, Чтоб только не дожить до завтрашнего дня… Ты, Сахр, покинул нас, исчез в загробной мгле. Теперь изгнанницей я буду на земле…

* * *

Ко мне не снизойдет сегодня сон желанный: В душе моей опять воспламенились раны. Звезду погасшую, лучиста и чиста, Сменяет новая в бездонности туманной, Но Сахра — вечная сменила пустота, И эту пустоту я вижу постоянно…

* * *

Как душит по ночам воспоминаний гнет! Отчаянная боль заснуть мне не дает. О несравненный Сахр, я снова слезы лью О лучшем на земле, прославленном в бою… Ты ненавидел зло, бесправье и насилье, Несчастные к тебе за помощью спешили. Злых духов не щадя, ты не щадил людей, Что часто демонов коварнее и злей. Тебе не страшен был судьбы свирепый шквал, Задачи трудные ты быстро разрешал. И я тебя забыть, единственный и милый, Смогу лишь в вечной тьме, в безмолвии могилы. И если б не было друзей в родном краю, Я прервала бы жизнь постылую свою. В жестокий этот час и в этом горе лютом Лишь смерть мне кажется спасеньем и приютом О брат, хранитель мой, — суровая беда С утра до вечера со мной везде, всегда. Как солнце ты всходил, и я, тебя утратя, Рыдаю о тебе при солнечном закате…

* * *

Глаза мои, плачьте, — еще пролилось О Сахре родном недостаточно слез. Весеннего был он щедрее дождя… Но разве такого оплачешь вождя? Был меч его острым, а перевязь длинной, И в юности род он возглавил старинный. Был первым во всем и по чести, по праву Свою заслужил драгоценную славу. Ее добывал он своими руками И нес над толпой, как победное знамя… Совсем молодой, он легко и умело Свершал для других непосильное дело. Ты видишь героя в холодной могиле? Он верил, что люди его полюбили. Он славою стан опоясывал свой И кутался в славу, как в плащ боевой.

 

ЛАБИД

* * *

Где становье? Увы! Ни следа не осталось в Мина, Склоны гор обезлюдели, стала пустынна страна, А в долине глухой Ар-Райян стерлись русла потоков, Словно буквы на плитах, в которых жила старина. Над покинутым стойбищем в будни и в праздник священный Только ветры кружились, безмолвные шли времена. Благо вешних дождей даровали руинам созвездья, Часто шумною влагою рушилась ливня стена, Ночью тучи над пустошью перекликались громами, Днем сплошною завесой ползли от темна до темна, Расплодились газели и страусы в этой долине, Ветка с веткою в зарослях буйных переплетена, Антилопы глазастые бродят беспечно по травам, Их детенышам резвым дарована воля сполна. Но, омытые водами, четче следы человека, Время стерло строку, но прочерчены вновь письмена,— Так незримый рисунок, иглой нанесенный на кожу, Натирают сурьмою — и татуировка видна. Вопрошал я руины, но разве немые ответят? Вопрошал я напрасно, ответом была тишина. Это место покинуто, род мой ушел из долины, Наши рвы поросли сорняками до самого дна. В день отъезда красавицы сели в свои паланкины. О, как я их желал! Не взглянула из них ни одна. В паланкинах укрылись они, как в логу антилопы, Затаились безмолвно за пологом из полотна. Паланкины казались мне стадом газелей из Важдры: Тот, что меньше, — детеныш, и матка над ним склонена. А потом паланкины качнулись, как пальмы под ветром, Поглотило их знойное марево, даль, синева. Вспоминаю Навар, по она далеко — не догонишь, Наша связь прервалась, как натянутая бечева. Дева племени мурра в далеких горах поселилась. Но в каких — неизвестно. Куда же пуститься сперва? На восток, там, где горы Тай-Аджа, где высится Сальма, Или к Фарде, где склоны скалисты, густы дерева? Может быть, караван моей милой направился в Йемен Или в край, где возносится Вихаф-горы голова? Ни к чему за несбыточным гнаться, рыдать, расставаясь. Лишь в минуты разлук обретаем на встречу права. Исчезает любовь. Ты становишься к тем благосклонен, Кто на страсть не способен, но нежные дарит слова. Не стремись же в дорогу. Что толку верблюдицу мучить, По пустыням гонять, где ни куст не растет, ни трава. Отощала верблюдица, вся она — кожа да кости, Горб высокий обвис, поглядеть на нее— чуть жива, Но бежит, повинуясь поводьям, как облако ветру, Невесома, как туча, которая дождь излила. Так в пустынную даль, обезумев, бежит антилопа, У которой детеныша хищная тварь унесла. И зовет антилопа теленка, и жалобно стонет, Все напрасно — равнина безмолвна, пуста и гола. Молоком бы своим накормила детеныша матка,— Стая серых волков несмышленыша разорвала. Кровожадные звери врасплох захватили добычу, Смерть нельзя отвратить, никому не укрыться от зла. Бродит мать одинокая ночь напролет под ненастьем, Ни в песках, ни в кустах не отыщешь сухого угла, Нет укрытья в лощине глухой под сыпучим барханом, И в ущелье глубоком, и там, где нависла скала. Полоса вдоль хребта антилопы исхлестана ливнем, Беспросветная туча созвездия заволокла. Антилопа по склонам упавшей жемчужиной скачет, Ночью темною светится — так ее шкура бела. На размокшей земле разъезжаются стройные ноги. Ночь бессонная кончилась, и расступается мгла, Но бежит антилопа, минуя источник Суаид, Дни смешались и ночи, семь суток она не спала И совсем обессилела от истощенья и горя, А ведь прежде упитанной и крепконогой была. Донеслись голоса человечьи, дрожит антилопа, Хоть не видно охотников, знает, что близко беда. Озирается в страхе рогатая, ждет нападенья. Голоса приближаются. Надо бежать. Но куда? А охотники поняли: цели стрела не достигнет. Псов спустили они, и стремительных гончих орда Антилопу настигла. Но та к ним рога повернула, Словно копья, они протыкают врага без труда. Поняла быстроногая: если собак не отгонишь, Ей уже от погибели не убежать, и тогда Поразила ближайшего пса, алой кровью омылась, Отбивая атаки, стояла, как скалы, тверда. Такова и верблюдица, мчится без устали в дали, Где маячит миражем песчаных пригорков гряда. Если начал я дело, его до конца довожу я, Чтоб себя никогда не корить, не сгорать от стыда. А ведь знала Навар, что, упрямый в своем постоянстве, Лишь достойным я друг, с недостойными рву навсегда. Сколько мест я прошел, лишь в могиле останусь навечно, Смерть моя надо мною, как лезвие, занесена. Ты не знаешь, Навар, сколько раз пировал я с друзьями, И на шумные наши застолья глядела луна. Сколько раз я входил в заведение виноторговцев, Там всегда был народ, и взрастала на вина цена. Как приятно вино из еще не початого меха, Когда чистой водой разбавляется кубок вина. Хорошо поутру пить вино, обнимая певицу И внимая напеву, которому вторит струна. Петухи запоют на заре — осушаем по первой, А потом по второй, когда все пробудились от сна. Сколько раз пробирал меня ветер, зарю оседлавший, Пробирала до дрожи рассветная голубизна. Сколько раз на коне боевом устремлялся я в схватку, Опоясавшись поводом и натянув стремена. Сколько раз я в дозоре стоял на горе, а из дола Пыль сраженья вздымалась, ложилась на склон пелена. Солнце шло на закат, и опасности подстерегали Там, где тонет во тьме теневая горы сторона. Я спускался в низину, где конь мой меня дожидался,— Конокрады не в силах поймать моего скакуна, Я гоню его вскачь, и летит он быстрее, чем страус, Покрываются пеной крутые бока и спина, И сползает седло, и лоснится вспотевшая холка, И с железных удил белой пеной стекает слюна. Рвет, ретивый, поводья и весь над землей распластался,— Так к воде куропатки летят, чтоб поспеть дотемна.

* * *

Я стар, но молоды всегда созвездья в небесах, Умру — останутся дворцы, вершины, тень в лесах. Был добрый у меня сосед, мой друг и благодетель, Но он верблюда оседлал и странствует в песках. Клянет жестокую судьбу, виновницу разлуки. Мы все судьбе подчинены, мы все в ее руках. Любой из нас жилью сродни: вчера здесь обитали,— Остался брошенный очаг, и пламень в нем зачах. Мы — как падучая звезда, чей свет недолговечен: Мгновенна вспышка, яркий след — и что осталось? Прах! Богатство, счастье, дом, семья — нам все взаймы дается, Вернем свой долг — и мы ни с чем и, значит, ждет нас крах. Как двойственны дела людей: одни все время строят, Другие многолетний труд крушат в единый мах. Счастливцы есть, они живут в довольстве, в наслажденьях, Другие же свой век влачат в печалях и трудах. Я сам немало долгих лет бродил, сжимая посох, Бездомный, словно пилигрим, и нищий, как монах. Согбен я, — кажется, стою коленопреклоненный. Преданий столько я храню о давних временах. Я стал похожим на клинок, чьи ножны обветшали, Но сталь достаточно остра, внушить способна страх. Никто от смерти не уйдет, и срок ее назначен, Мы приближаемся к нему, блуждая, как впотьмах. Со мной ты споришь? Но скажи, кто, уходя из жизни, Вернулся к нам? Где ты слыхал об этих чудесах? Тебя печалит наш удел: был юноша — стал старцем, Но и достойный человек проводит дни в слезах. Зови на помощь ворожей, гаданья все испробуй,— Никто не в силах предсказать, что сотворит Аллах.

 

АН-НАБИГА АЗ-ЗУБЬЯНИ

* * *

О, как преследует меня повсюду вражья злоба! Не сплю в тревоге по ночам, туманят слезы взор. Я беззащитен, как змея, обманутая другом, Предание о той змее известно с давних пор. Змея сказала: «Человек, давай вражду забудем, Я стану дань тебе платить, скрепим же договор». Змее поклялся человек, что не замыслит злого. Носила выкуп день за днем она ему в шатер. Осталось выплатить змее лишь небольшую долю, Тогда подумал человек, что хитрость не в укор, Что бог его благословил и наделил богатством, И если обмануть змею, то это не позор. Он беден был, но стал богат и серебром и златом, Решил он: «Погублю змею!» — он был в решенье скор Он взял топор и стал точить на каменном точиле, Потом проверил он металл, достаточно ль остер, К норе подкрался, подстерег змею в своей засаде, Но промахнулся невзначай, хотя рубил в упор. Всевышний обратил к змее всевидящее око, Благословляющую длань над нею бог простер. И человек сказал змее: «Плати остатки дани, Свидетель бог, не нарушай давнишний уговор». Змея ответила ему: «Ты клятву сам нарушил. Теперь я знаю, как ты зол, неверен и хитер. Я смерть увидела в глаза и чудом избежала, Случайно миновал меня отточенный топор».

* * *

Тише, Умейма! Я горькою думой объят, Молча гляжу, как созвездья плывут на закат, Тянется время, мне кажется: ночь бесконечна. Дом я покинул, и нет мне дороги назад. Сердцу изгнанника ночь возвращает заботы, Полдень печален, а полночь печальней стократ. Верен заветам родителя Амр-благодетель, Сколько он милостей мне даровал и наград! Знал я, что он победит, когда конным порядком Высокородные шли — за отрядом отряд. Мчатся герои в сраженье с отвагой орлиной, Следом за войском стервятники в небе парят. Сопровождают наездников хищные птицы, Скоро отведают крови твоей, супостат! Бой разгорается, грифы спустились на землю, Сгорбясь, как старцы в пуховых бурнусах, сидят. Все гассаниды отважны, сильны, без изъяна, Только мечи их немало зазубрин хранят. Эти мечи рассекают двойную кольчугу, А из камней огневой высекают каскад. Воинов бог одарил удивительным нравом: Щедры они, а в бою не страшатся преград. Слово господне живет в их Священном писанье, Вера их истинна, каждый для каждого — брат. В платье нарядном встречают они воскресенье. Ладан и миро на праздник друг другу дарят. Юные девы приветствуют их поцелуем, И дорогими одеждами каждый богат. Все одеянья белы, зелены их оплечья, Тело холеное в пышный одето наряд. Этот народ благоденствует, но не надменен И не становится слабым от бед и утрат.

* * *

Спешьтесь, друзья, возле этих развалин с поклоном, Если уместно почтенье к домам разоренным. Пустошь вокруг, а ведь Нум здесь когда-то жила. Ветер засыпал руины песком раскаленным. Спрыгнув с верблюда, жилище я стал вопрошать: «Где твои жители? Край этот был населенным!» Камни могли бы о многом поведать — молчат, Немы они, их молчанье понять нелегко нам. Вижу я чахлые травы да мертвый очаг, Нет ничего, что служило б от солнца заслоном. Вспомнилась Нум. Как мы веселы были вдвоем! — Рок нас еще не коснулся суровым законом. Мы поверяли друг другу все тайны свои, Все свои помыслы, как и пристало влюбленным. Помнится: родичи Нум и собратья мои Стали верблюдов седлать на рассвете студеном, Нум на меня поглядела, был взгляд — как судьба, Сердце мое от тоски задрожало со стоном. Ночью слежу я, как звезды плывут на закат, Свет их далекий ловлю я в просторе бездонном. Что это — пламя костра или молнии блеск? Нет, это лик моей Нум, затененный виссоном. Сквозь покрывало сияет он мне по ночам, Светится он в темноте перед взором бессонным. Сколько я волчьих теснин миновал и равнин, Сколько безводных пустынь под лучом полуденным Я одолел на верблюде поджаром своем, На быстроногом, бегущем по долам и склонам. Кажется мне: на самце антилопы сижу, Джинном испуганный, мчится он быстрым циклоном Словно в Зу-Каре иль Важдре отбился от стад И без дороги плутает в краю отдаленном. Ночь непогожая ливнем хлестала его, Ветром, ломающим пальмы, слепым, разъяренным. Он под деревья укрылся, чьи горьки плоды, Ночь там провел, ненадежным доверившись кронам Ночь посветлела, сменилась рассветною мглой, Алый погожий восход завладел небосклоном, И одинокий рогач был замечен стрелком, Отпрыском рода Анмар и ловцом закаленным. Эти охотники сыты, не знают нужды, Ибо зверье настигают стрелой или гоном. Рыщет охотник со сворой голодных собак, Не попадайся им, злобным и неугомонным. Свистнул охотник, всю свору пустил по следам. Замер рогач, видно, счел отступленье уроном. Голову он опустил, чтобы встретить врагов Парой клинков, на собак устремленных с наклоном. Первого пса он проткнул, — так владеет ножом Мастер, строгающий стрелы с древком оперенным. Миг — и второго зубами рогач полоснул, В третьего метит он рогом, в крови обагренным. Пса пригвоздил он к земле, словно воин — копьем, Славный боец, он сразиться готов с легионом. Семь подоспевших собак он рогами пронзил, Меткий, как лучник, чьи стрелы взлетают со звоном. Свору прикончив, он пыл свой еще не смирил, Псов он топтал, не давая пощады сраженным. После умчался галопом, как ветер степной, Где-то вдали метеором сверкнул раскаленным. Так и верблюд мой — бежит от зари до зари, И никогда я не видел его утомленным.

* * *

Преследует смертных судьба и всегда настигает, Судьбу же — увы! — ни поймать, ни вести в поводу. За горло берет она всякого хваткою волчьей, И даже властители с ней не бывают в ладу. Внезапно она поражает стрелой смертоносной, И первыми падают лучшие, как на беду. Немало я видел пронзенных безжалостным жалом, И гибнут они, как написано им на роду.

* * *

Свернулся змей в кольцо, как будто всех слабей, Отводит он глаза, хоть нет стыда у змей. Смиренным кажется коварный лицедей, Как будто занят он лишь думою своей. Он улыбается, но тронь его, посмей — Он зубы обнажит, стальной иглы острей. Мечтают все до старости прожить, Но что за счастье — слишком долгий век? С годами жизнь становится горька, Бесплодная, как высохший побег. Что может веселить на склоне лет? Уходит время радостей и нег. Умру — и злобно усмехнется враг, Друзья вздохнут: «Был добрый человек!»

* * *

Где ты, Суад? Без тебя я тоскую поныне. В Шаре теперь ты живешь, в отдаленной долине. Ты недоступна, враждебного племени дочь, Только во сне тебя вижу, и сердце в унынье. Кожей бела ты, — на рынок не возишь котлы, Под покрывалом ты прячешься и в паланкине. Речь твоя — музыка, лик твой — венец красоты, Ты среди смертных красавиц подобна богине. Помню упрек твой: «Погибели ищешь своей, Только верблюду ты предан, седлу да гордыне». Так я ответил: «Удел мой скитаться в песках. Счастья, любви и покоя чуждаюсь отныне». Мы оседлали верблюдов, мы двинулись в путь, Богу вверяемся, хлеб добывая в пустыне. Скоро услышишь о подвигах рода Зубьян, Скоро пастушьи костры задымятся в низине, Скоро повеет ненастьем от Уруль-горы, Скоро раскинутся тучи в темнеющей сини. Им не пролиться дождем у подножия Тин, Склон обоймут, но не в силах подняться к вершине. Путник бывалый расскажет тебе обо мне, У домоседа ведь нет новостей и в помине. Я с игроками пирую и щедрой рукой Ставлю им яства и лучший напиток в кувшине. Сутки порою верблюдица скачет моя — Хоть и устала, но резво бежит по равнине, Шаг прибавляет, к твоим приближаясь местам, Словно собратьев почуяла на луговине.

 

АЛЬ-А ША

* * *

Прощайся с Хурейрой! Заждался верблюд седока. Тебе нелегко? Что поделать, разлука горька. Непросто расстаться с красавицей густоволосой, Чья поступь так вкрадчива и шелковиста щека. Домой от соседки идет она плавной походкой, Идет не спеша, словно облако в небе, легка. Она повернется — и звонко стучат украшенья, Как зерна фасоли в утробе сухого стручка. Она никогда не заводит с соседками свары, От всех пересудов и сплетен она далека. Так стан ее тонок, что страшно: возьмешь — переломишь, Но пышная грудь у нее и крутые бока. В дождливое утро так сладко лежать с ней на ложе, Любовнику пылкому с нею и ночь коротка. Движенья ее осторожны, а как соразмерны Упругие бедра и тонкая в кисти рука. От платья ее веет мускусом и гиацинтом, И нежное тело ее благовонней цветка, Свежее зеленого луга, омытого ливнем, Который низвергли плывущие вдаль облака. На этом лугу, как созвездья, мерцают соцветья, И каждый цветок, окруженный венцом ободка, Прекрасен — особенно ночью, но все же померкнет Пред милой моей, так ее красота велика. Я пленник ее, но она полюбила другого, А сердцу того человека другая близка, А та, в свою очередь, дальнего родича любит И тоже напрасно: его охватила тоска По той, что меня полюбила, но мной не любима. Любовь обернулась враждой. Как она жестока! Поистине, каждый из нас и ловец и добыча, Стремимся к любимым, но видим их издалека. Не знаю, Хурейра, кого предпочла ты Маймуну, Но как ты сурова со мной, холодна и резка. Узнала, что я слепотою куриной страдаю? Недоброй судьбы опасаешься наверняка! Ты молвила мне: «Уходи! Ты несчастье приносишь! Будь сам по себе! Не желаю в мужья бедняка!» Ты видишь сегодня меня босиком и в лохмотьях, Дай время — обуюсь в сандальи, оденусь в шелка. Чужую жену я легко соблазню, если надо, В чужое жилье проберусь я, как вздох ветерка. В набег поведу смельчаков, и пленительный отрок Мне спутником станет, вернее коня и клинка. Не раз мне баранину жарил юнец безбородый, Мы пили вино, принесенное из погребка. Мои сотоварищи поняли: смерть ожидает Богатого, нищего, юношу и старика. Мы, лежа в застолье, соперничали в острословье И пили, да так, что струилось вино, как река. Бывает: за нами не в силах поспеть виночерпий, Тогда сам хозяин хватает бурдюк за бока, Проворно его поднимает, звеня ожерельем, И в чаши вино наливает нам из бурдюка. Напев полуголой невольницы слух нам ласкает, Сливаются голос и лютня, как два ручейка. Нам яства подносят красавицы в длинных одеждах, Исполнят все прихоти, только кивни им слегка. Я вдосталь вином наслаждался и женскою лаской, В пустынях безводных дорога была нелегка, В безлюдных местах, где глухой непроглядною ночью Лишь злобные джинны вопят над волнами песка, Где в полдень палящий не всякий осмелится ехать, Где жажда и зной, где ни лужицы, ни родника. Я эти пески пересек на поджаром верблюде, Он к зною привычен, и поступь его широка.

* * *

Я Кайса навестить хочу, как брата, Я клятву дружбы взял со всех племен. Я видел, как бурлит поток Евфрата, Как пенится, когда он разъярен, Как с боку на бок парусник швыряет, Грозя низвергнуть на прибрежный склон. Так укачало кормчего, беднягу, Что в страхе за корму схватился он. Но что Евфрат в сравненье с Кайсом щедрым? Тот всем воздаст, никто не обделен, И сто верблюдиц, крепких, словно пальмы, Дарит он другу: не велик урон! Ведь все сыны Муавии такие, Любой высок, прекрасен и силен. По зову первому идут на помощь, Все на конях, и не сочтешь знамен. А как приятно с ними быть в застолье! Их руки щедры, разговор умен.

 

АЛЬ-ХУТАЙА

* * *

Отстань и отойди, будь от меня подале. Молю Аллаха я, — убрать тебя нельзя ли? Тебя считаю я презренным и дурным,— Надеюсь, что тобой я тоже не любим. Ты губишь каждого предательством, изменой, Все тайны выведав в беседе откровенной. Тебе когда-нибудь за все воздаст Аллах — Любви не встретишь ты в своих же сыновьях. Жизнь черная твоя приносит беды людям, И смерти мы твоей все радоваться будем.

* * *

Аллах тебе за все готовит наказанье, И прадедам твоим, и всем, кто жили ране. Добро твое всегда притворство или ложь, И праведность свою ты строишь на обмане… Но ты собрал в себе, лелеешь, бережешь Все виды подлости, грехов и злодеяний.

* * *

О, как со мною вы безжалостны и злы, А я прославил вас, я вам слагал хвалы. Пусть холит злобную верблюдицу рука — Верблюдица не даст ни капли молока. Я знал, что благодать к вам с неба снизойдет За то, что вы меня спасете от невзгод. Я был как жаждою измученный верблюд, Я ждал, что здесь найду защиту и приют. Но вижу, что от вас бесцельно ждать добра. Что страннику опять в далекий путь пора… Но разве виноват был праведный Багид, Даря приют тому, кто брошен и забыт, Кто предан, осрамлен, чей жребий так суров, Кто бродит на земле, как дух среди гробов. В свирепой ярости, пороча и кляня, Зачем собаками травили вы меня? За что же ненависть пылает в вас ко мне? Так ненавистен муж порой своей жене… За добрые дела мы благом воздаем — Но мне за все добро платили только злом. Чего ж тогда искать? На свете правды нет. Будь счастлив, если ты накормлен и одет…

* * *

В словах моих много и яда, и едких обид, И кто-нибудь ими сегодня же будет побит. Но если я сам изуродован волей Аллаха — Мое же проклятье пускай и меня истребит…

 

ПОЭЗИЯ РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

 

Середина VII века — середина VIII века

 

АЛЬ-АXТАЛЬ

* * *

Он пьян с утра и до утра мертвецки, как бревно, Но держит голову его над чашею вино. Он пьет, пока не упадет, сраженный наповал, Порою кажется, что он рассудок потерял. Мы ногу подняли его — другую поднял он, Хотел сказать: «Налей еще!» — но погрузился в сон. И мы глотаем за него, впадая в забытье, На головню из очага похожее питье. Налейте ж мне! Налейте всем! Да здравствует вино! Как муравьи в песке, ползет в моих костях оно. Так в лоне огненном возрос сын города сего,— Росло и старилось вино, чтоб сжечь дотла его! Горит звезда вина, горит! И он, страшась беды, Спешит разбавить алый блеск прозрачностью воды. И закипают пузырьки на дне, как будто там Сто человечков, и они, смеясь, кивают нам.

* * *

Тяжелой смолою обмазана эта бутыль, Укутали бедра ее паутина и пыль. Пока догадались красавицу нам принести, Чуть старою девой не стала она взаперти! И светлые брызги вина мимо чаши летят, И благоуханен, как мускус, его аромат.

* * *

Когда мы узнали друг друга, в ту первую нашу весну, Мы были подобны прозрачной воде облаков и вину.

* * *

Когда, почуяв гостя, пес залает у дверей, Они на мать свою шипят: «Залей огонь скорей!» Они, забыв завет отцов, за родичей не мстят И в день набега взаперти, как женщины, сидят. Они из дому — ни на шаг! И бьюсь я об заклад,— Они бы спрятались в кувшин, когда б не толстый зад!

* * *

И, выпив, мы дружно почили, забыв впопыхах Смиренно покаяться в наших ужасных грехах. Три дня это длилось, а утром, без всяких чудес, К нам бренного духа останки вернулись с небес. Так ожили мы, удивляясь, что в этакий час Не тащит в судилище ангел разгневанный нас. Вокруг собирался народ — кто ругал, кто жалел, А мы приходили в себя от свершившихся дел. Не скрою, приятно мне смерть принимать от вина, Но жизнь! — ах, стократ мне милее она!..

* * *

Страдаю я в тиши ночной, и ты страдаешь тоже, И под счастливою луной печально наше ложе. На свете не было и нет, клянусь, несчастья хуже: О прежней плачу я жене, а ты — о первом муже…

 

АЛЬ-ФАРАЗДАК

* * *

Бездушный рок разъединил меня с возлюбленной моей. В пустыне сердце я вспоил надеждой на свиданье с ней. В постылой тьме своих ночей не знаю праведного сна. Тоска моя все горячей. Но встреча вряд ли суждена. Душа разлукою больна, растет недуг опасный мой. Любовь — беда, но лишь она спасает от себя самой. Покуда не помог Аллах, себе помочь я не могу. Во всех своих земных делах пред ним, наверно, я в долгу. Но, после бога, мне помочь оборониться от обид И все преграды превозмочь — сумел великий аль-Валид. О правоверных властелин, владыка жизни, мой халиф, Здесь, после бога, ты один и всемогущ, и справедлив! Ты — ставленник Аллаха, ты даруешь влагу в знойный час Она влилась в сухие рты, когда измученных ты спас. Ты доискался до причин и смуту жалкую пресек, В которой женщин и мужчин губил бесчестный человек. Не зря сверкал сирийский меч, его приспешников разя. Их головы слетели с плеч. Иначе действовать нельзя. Зато непобедим твои стан. Зато превыше туч и гор Абу аль-Аса и Марван воздвигли гордый твой шатер. И всадники в тени его не зря устроили привал — Сынам народа своего ты счастье щедро даровал. Твои дары, о мой халиф, дошли теперь и до меня, Восторгом душу окрылив, печаль постыдную гоня. В твой край стремится мой верблюд, и крутизна горы Биран Для стройных ног его — не труд, когда манит приветный стан. Ему обильный водопой награда после пыльных круч. А для моей любви слепой блеснул надежды робкий луч.

* * *

Неприметный кувшин, искрометной наполненный влагой, Стал похож на звезду, что пьянит небывалой отвагой. Перед нами бутыль, для которой года не обуза — Для вина далеки ль времена даже сына Хурмуза!.. С той бутыли печать мы сегодня беспечно сорвали, Чтоб напиток почать, вызревавший так долго в подвале. И пускай седина предвещает конец безотрадный — Мы с утра дотемна будем пить буйный сок виноградный. За него мы взялись на рассвете, а кончим к закату. Встречу смерть во хмелю — не замечу я жизни утрату.

* * *

Вы, о всадники, мощных верблюдов гонящие вдаль, В тот предел, где я буду в ближайшие годы едва ль,— Если вам, одолев столько трудностей неимоверных, Доведется узреть повелителя всех правоверных, Передайте мои, порожденные честью, слова: «Та земля, что лежала в руинах, уже не мертва. Покорился Ирак властелину арабского мира, И отрады полно все, что было уныло и сиро. Твой пылающий меч ниспослал всемогущий Аллах, Чтобы стая врагов пожалела о подлых делах. Чтобы головы прочь послетали во времени скором У отступников тех, что казнимы на рынках с позором. Сам Аллах ниспослал правоверным такого борца, Что готов был сражаться за дело его до конца. И когда зарычала война, жаждой крови пылая, Рухнул меч твой на темя глупца, как звезда огневая. Ты — наместник Аллаха, пришедший по праву сюда. Потому и победа с тобой неразлучна всегда. Над мекканским лжецом, что посеял обман и разруху, Разразилась гроза, ударяя по зренью и слуху. Рухнул, череп дробя, на него с высоты небосвод. А предательства плод не свалился в разинутый рот. Этот враг был из тех, что наводят пустые порядки,— Лил и лил свое масло в дырявый бурдюк без оглядки. По вине честолюбца, который упрямей осла, Бестолковая смута губила людей без числа. И народ возопил, чтоб Аллах ниспослал нам халифа, Ниспослал нам того, кто изгнал бы шакала и грифа. Ведь Аллах милосерд и всегда открывает свой слух Для людей, чей поник в нищете истомившийся дух. Презирая скотов, ожиревших на привязи в стойле, Ценит он скакунов, что в кровавом нуждаются пойле. Зарычала война и, вонзив стремена, полетел За отрядом отряд, нарушая привычный предел. На поджарых сирийских конях мы промчались, могучи По равнинам Востока, где пыль заклубилась, как тучи По равнинам Востока скакал за отрядом отряд. Войско Мусаба наземь валил этот яростный град. О герой, ты сметал, словно буря, любые преграды, И мятежники пали, прося на коленях пощады. Одержавший победу в жестокой, но правой войне, Навсегда утвердился ты в этой немирной стране. Мы слетели орлами с горячих высот небосклона, И казались крылами твои боевые знамена. Были копья красны, словно клювы неистовых птиц, Их омывших в крови нечестивцев, поверженных ниц. И высоко взносились погибших злосчастные души Над колодцами смерти, над безднами моря и суши. Наши копья пылали, военную славу неся, И земля закраснела в ту пору, наверное, вся. Но умолкли тревоги, минула година раскола, И достойнейший твердо взошел по ступеням престола. И в одежды Османа его облачил сам Аллах, Лучший род утверждая на гордых и мудрых делах. И хранят это право надежные копья и латы, И знамена твои, как в тревожные годы, крылаты».

* * *

Перед юной насмешницей вновь подвергаюсь искусу, Над моей сединой хохотать ей, как видно, по вкусу. То подходит поближе, то вдруг отбегает опять, Любопытная, как страусенок, — попробуй поймать!.. Горожанка, свой стан изогнувшая под покрывалом,— Да ведь это погибель, сравнимая с горным обвалом! Эта хищница нежная львице коварной сродни: Загляни ей в глаза — прямо в сердце вонзятся они!.. Как потерянный бродишь, осилен любовным дурманом, И стократно пасуешь, увы, перед женским обманом. Хоть люблю, говорю я строптивому сердцу: «Забудь!» К светлокожей красавице, нет, не направлю свой путь. Для разлуки с прелестной достаточно вески причины. Есть призванье достойнее для пожилого мужчины. Но не слышит меня норовистое сердце мое, В нем трепещет любовь, как стрела, как стальное копье. Никуда не уйти от пустынной неистовой жажды, И к источнику счастья нельзя не вернуться однажды.

* * *

Я из племени сильных, из ветви с несмешанной кровью, И звезда моя блещет, на стражу придя к изголовью. Сад ибн Дабба могучий меня воспитал при себе,— Благороднейший, лучший среди закаленных в борьбе. Вслед за ним и другие вели меня к яркому свету. О вожди моей жизни, спасибо за выучку эту! Да, немало вас было, защитников львиной семьи. Вас душа не забыла, отцы мои, братья мои! Грозным логовом в чаще была наша крепость святая, Наши когти знавала врагов беспощадная стая, Предводителей многих прикончили наши мечи,— Не ублюдков убогих, что лишь на словах горячи, Не подобных Джариру с дырявой его родословной, А бойцов, что могли бы опасностью стать безусловной. Так чего же ты хочешь, грозя мне с поджатым хвостом? Честь свою не упрочишь бахвальством на месте пустом. Я из племени Дабба, умевшего рати несчетной Наносить пораженье — залог родословной почетной. Не знаком я со страхом, бичом слабодушных людей. Возведен я Аллахом по лестнице славы моей. Было племя Маадда в истоке древнейшего рода. Были Дарима дети — краса и надежда народа. Мы, наследники славных, добавили доблесть свою В этот строй равноправных, не дрогнувший в долгом бою. Даже в годы сомнений, когда не поймешь человека, Племя Хиндифа вечно хранимо величием века. И на высшем совете в тревожный, решающий час Были подвиги эти примером для многих из нас. Мы вождями арабов не зря в годы мужества стали, Нет, не зря проблистали мечи наши всплесками стали! Наше войско в погоне самумом идет огневым, И язычников кони легли на колени пред ним. Боевые кольчуги, что иней сверкающий, белы. Их колец не пронзают врагов оперенные стрелы. Нечестивые слабы. А нам отворился весь мир. Мы с тобою арабы. Подумай над этим, Джарир!

* * *

Видя месяц и солнце, тоскую о том, кто ушел без возврата: Больше нет сына Лейлы, могучего Галеба, милого брата!.. Золотые светила с ним схожи лицом и душой благородной. Был он вхож и к владыкам, и был он обласкан любовью народной. Больше нет сына Лейлы, прекрасного Галеба, друга и брата. Племя таглиб еще никогда не когтила такая утрата! Если б Язбуль и Дамг, первозданные горы, узнали об этом, То склонили бы скорбно вершины, венчанные снегом и светом.

* * *

Ты спишь в земле, Саид, утратив жизни силу. Да увлажнит Аллах дождем твою могилу! Она твой вечный дом, в Истахре возведенный. Уже не выйдешь ты на воздух раскаленный. Да увлажнит Аллах дождем тот холмик малый! Под ним ты спишь, Саид, без памяти усталый. Подушкою земля тебе отныне стала. Она и твой халат, она и покрывало… А ты ведь был для всех как дождевая влага. Ты расточал себя лишь для чужого блага. И засуха-беда была тогда бессильна. Была твоя любовь, как щедрый дождь, обильна. Безмерна скорбь сейчас, когда песок зыбучий Сокрыл тебя от нас, о друг мой самый лучший!.. Твоя вдова с детьми — со всеми пятерыми — Льет слезы без конца, захлебываясь ими. Горячих слез поток ей размывает очи. А день вокруг поблек и стал угрюмей ночи.

* * *

Зачастивший к виночерпию, где напоят без отказа, Не постится и не молится, позабыв слова намаза. Ночью трет больную голову, стонет, охает, бранится, А с утра все только думает, как ему опохмелиться. Видел я подобных грешников, что лежат в пыли дорожной, Несусветную нелепицу мелет их язык безбожный. Вспомнил я при этом зрелище, проходя поспешно мимо, Что лишь муки, муки адовы ждут их всех неотвратимо. И, творя молитву вечером, я вознес хвалу Аллаху За того, кто жизнью праведной божьему покорен страху.

* * *

Разъяренная смерть объявилась в округе, Поредел мой народ, оскудел он в недуге. О, когда б я не знал, что бессильна мольба, Я молил бы тебя неотступно, судьба. Я молил бы вернуть этих юных и сильных, Что лежат неподвижно в пределах могильных. Поникаю душой, видя жалкий конец Благородных умов и великих сердец. Поникаю душой, слыша, как незнакомо Стонет Аджадж, верблюд мой, гонимый от дома. О жена, мне так трудно сейчас потому, Что в беде не могу я помочь никому, Что мечети безлюдны теперь, как пустыня, Что иссякла, как мертвый родник, благостыня, И уже развалились умерших дома, И немало живущих лишилось ума… Но среди молодых, уцелевших от мора, Есть врачи — есть вожди, что помогут нам скоро. Вижу: скачут, повесив на копья плащи, Эти мощные всадники в хмурой ночи. Кто-то, кажется, жилистой, тонкой рукою Прикоснулся ко мне, дав начало покою. Ночь проходит, но перед рассветом за ней Скачет несколько черных, высоких коней. Нет, еще не остыло ты, чувство утраты, И тобой, словно камнем, надежды примяты!.. Сколько нежных красавиц ушло без любви, Затерялось во мраке, зови не зови!.. Сколько славных мечей опустилось навеки, Сколько слез обожгло материнские веки, Сколько там кобылиц убежало в пески, Вырвав повод из мертвой хозяйской руки…

* * *

Имеет каждый две души: одна щедра и благородна, Другая вряд ли чем-нибудь Аллаху может быть угодна. И между ними выбирать обязан каждый, как известно, И ждать подмоги от людей в подобном деле бесполезно.

* * *

События в пути неведомы заране. Друзья, какую ночь провел я в Гарийяне!.. Был гостем у меня голодный волк поджарый, Быть может, молодой, быть может, очень старый. Вздыхал он и стонал, как изможденный нищий, Уже не в силах сам разжиться нужной нищей. Как тонкое копье, маячил он во мраке, А ближе подойдя, подобен стал собаке. Когда б нуждался он в одежде и приюте, Я дал бы их ему, покорен той минуте. Я поделился с ним едой своею скудной. Верблюды прилегли, устав с дороги трудной. Поблескивал песок. Пустыня чуть вздыхала И в нежном блеске звезд со мною отдыхала. Не будет путник тот угрюмым и суровым, Что даже волка смог пригреть под звездным кровом

* * *

Ахталь, старый смельчак, несмотря на враждебные силы Перед смертью своей посетил гордых предков могилы. Аль-Фараздаку взять под охрану от ярости мира Поручил он и мать, и стада молодого Джарйра. Значит, племя Кулёйба спасти их способно едва ли. За подобным щитом не укрыться от злобы и стали. Тонок он и дыряв, словно кожа на ножках овечьих. Эти люди Кулейба — подонки, хоть выспрення речь их. На обиду они не ответят хотя бы обидой. Пред угрозой дрожат, как при виде гюрзы ядовитой. А во время войны не видать их на поле сраженья — За верблюжьим горбом замирают они без движенья. Эти трусы Кулейба по-песьи скулят под пинками. Как бараны они, обмаравшись, трясут курдюками. Это племя бежит, захвативши пожитки в охапку. Отшвырнул я его, как хозяйка — негодную тряпку!

* * *

Я раскаяньем злым томим и не в силах найти покой. Разведен я с моей Навар. Как не думать о том с тоской! Ведь покинуть ее навек — это значит утратить рай. Как Адам, я лишен его безвозвратно — хоть умирай!.. Ныне я подобен слепцу, что глаза себе самому, Обезумевши, проколол и при жизни сошел во тьму. Разлучен с любовью Навар, одиноко бреду в пески. Заменить ее мне могла б только смерть от своей руки. О, когда бы обнять опять этот стан, этот жизни дар — Я бы стал посильней судьбы, разлучившей меня с Нава Мы расстались не потому, что она наскучила мне,— Отобрал ее гневный рок по моей лишь глупой вине.

* * *

Случалось мне порой, бледнея от стыда, Считать себя глупцом, но трусом — никогда. И вот я повстречал в скитаниях ночных Чудовищного льва средь зарослей речных. И грива у него была, как черный лес, И каждый коготь был, как месяц, нож небес. Разинутая пасть ревела, как прибой, Где в пене на клыки напорется любой. Душа в моей груди померкла, словно свет. Но я вскричал: «Вперед! Нам отступленья нет! Коль ты, злодей ночной, сразиться сгоряча Осмелишься со мной — отведаешь меча! Ты все-таки слабей, чем, например, Зияд. А ну-ка прочь, злодей! Поберегись! Назад!» Ему навстречу я шагнул с мечом в руке, И зверь, взмахнув хвостом, укрылся в тростнике.

* * *

Случись твоей судьбе моею стать судьбою — Ты видел бы сейчас пустыню пред собою. Ты ехал бы по ней куда глаза глядят, Не ведая тропы, что приведет назад. И был бы шейхом ты в Омане, где верблюды Особенно умны, стройны, широкогруды. Нигде покуда нет столь благородных стад, Как у моей родни, у племени Маадд! Он подо мной сейчас, бегун такого вида. Его бы не смогли догнать гонцы барйда. Погонщику с таким управиться невмочь: Попробуй-ка ударь — уйдет от палки прочь!.. И ноги у него, у этого верблюда,— Как лунные лучи в ночи, в минуту чуда. Богатое седло и крепкая узда Не снизят быстроты — полет, а не езда! Подобный на бегу не станет головою Беспомощно трясти — быть падалью живою. А всадник — что ему все беды и дела!.. Лети себе вперед — и разорвется мгла! Но ты — не я. Страшна тебе слепая участь Запрятанных в тюрьму, где не спасет живучесть, Где разрешат от бед лишь сизые мечи, Что молча занесут над шеей палачи, Когда душа стоит у воющей гортани, Покинуть плоть свою готовая заране.

* * *

Нас больше, чем камней на берегу морском, И верных нам друзей не счесть в кругу людском. Как недруг устоит, озливший наше племя? Чей выдержит костяк той ненависти бремя? В становищах своих иные племена Возносят с похвальбой героев имена. Но разве слава их сравнима с нашей славой, Коснувшейся небес в года беды кровавой?! Взошли от корня мы — от племени тамим, И Ханзалы завет мы бережно храним. И таглиба семья взрастала с нами рядом Кипучим, как листва, бесчисленным отрядом. Нет, с племенем любым вы не равняйте нас, Когда великих дел настанет грозный час! Мы — каменный оплот, и об скалу-твердыню Обломит зубы смерть, забыв свою гордыню. А если Хиндиф наш войдет в костер войны — Зачинщиков ее сметут его сыны. И если стан вождя друзей не скличет разом — Их подчинить себе сумеет ои приказом. А трусов обратит высоких копий ряд В союзников его надежнейший отряд! Он, Хиндиф, наш отец, неверных сокрушая, Сплотил всех мусульман — ему и честь большая. Был царским торжеством его победный пир. За Хиндифа, клянусь, отдам я целый мир! Его любовь ни в чем не знает зла и страха, И ненависть его сотрет врагов Аллаха. Мы Кабу сторожим и бережем Коран, И в Мекку держит путь с дарами караван. Мы благородней всех, чья кровь струится в жилах, И тех, кто под землей покоится в могилах. Сияет нам луна, и солнце с вышины Благословляет нас для мира и войны. Нам блещут небеса, и без конца, без края Лежит у наших ног вся сторона земная. И если бы не мы, не наш могучий стан — Вошел бы чуждый мир в пределы мусульман. Строптивых покарав своей рукой железной, Сдержали мы разбег лишь над морскою бездной. Но в яростных боях и ныне, как вчера, Мы духов и людей смиряем для добра. Лежит его чалма на всех, служивших свету, И смерть сорвать с чела бессильна тяжесть эту. Когда, когтя врагов, как соколы с высот, Мы падаем на них — ничто их не спасет! Суставы рубит меч и головы разносит. У асад племя бакр пощады пусть не просит. Сраженья жернова — что камнепад в горах. Несдавшийся Неджран размолот ими в прах. Однако для его безвинного народа Мы — как весенний дождь, упавший с небосвода. В голодный год, когда, худущий, как скелет, Шатается верблюд и в нем кровинки нет, И нету молока у тощих и унылых Верблюдиц молодых, которые не в силах Тащиться по степи, обугленной дотла,— Остановись, бедняк, у нашего котла! Пусть Сириус встает в небесной черной тверди, Пылая, как вулкан, одетый тучей смерти, Но машрафийский меч, как молния разя, Восстановил права, без коих жить нельзя. И гостя мы всегда накормим и напоим В пустыне, дышащей приветом и покоем.

* * *

Кто поможет любви, что вошла в мое сердце навеки? Где лекарство для глаз, в темноте не смыкающих веки? Кто починит жилище, похожее на голубка, Что, взъерошенный ветром, укрылся в песке от песка? Только солнце и дождь посещают мой дом отдаленный, Только страус порой, подбежав, поглядит, удивленный, Да самец антилопы пасется вблизи, потому Что безлюдное место сулит безопасность ему. Он — как белый верблюд одинокий, ушедший от стада За верблюдицей вслед — ничего ему больше не надо… Как увидеть мне Лейлу? Она принимала меня В том становище славном, где часто слезал я с коня. Благородство всегда защищало правдивых от сплетен, А сейчас я молчу, пред лицом клеветы безответен. Смотрят искоса люди на каждый мой краткий приезд. Настоящего друга уже не отыщешь окрест. На меня только глянув, муж Лейлы кривится от злости. Рада челядь его перемыть нам безвинные кости. Приезжал я когда-то без всякой опаски сюда. Никакой соглядатай мне даже не снился тогда. Но теперь я и сам на любого гляжу с подозреньем, Видя то, чего нет, одичалым, затравленным зреньем. Начинает казаться, что тайна моя на виду, Что на голову Лейлы вот-вот я накличу беду. А потом… А потом ото племя ушло из межгорья. Видел я караван, потянувшийся в сторону моря. Торопились верблюды, ненастье почуяв нутром, Помрачнела долина, и в тучах послышался гром. В спину ветер задул. Но тугие порывы ослабли В месте том, где залив изогнулся, как лезвие сабли. За гряду перевала уехала Лейла моя. Сердце откочевало за нею в иные края… Всех подружек ее вспоминаю сегодня в печали. Как разумна Джануб!.. Только с Лейлой сравнится едва ли. Как Тумадир прелестна — как с нею светло и легко!.. Но до солнечной Лейлы красавице той далеко. В древнем замке своем, где-то между Евфратом и Тигром, Предаются они то унылым раздумьям, то играм. И душа моя, разом покинувши тело, вослед Устремляется смело за теми, которых здесь нет. И жестокая страсть, о которой молчал я доныне, Словно сокол, когтит изнемогшее сердце в пустыне. Набежавшие слезы пытаюсь упорно сдержать, Но слеза за слезою в глазах накипает опять. Если б кровью они, эти слезы обильные, стали — Я бы в красном плаще устремился в пустынные дали!.. Словно нити с основой, сплелись мои чувства со мной — Лишь любовью живу я, дышу я любовью одной. Знай, о Лейла, мой друг: если вскоре умру от страданий — Это лишь потому, что лишен я с тобою свиданий. О, прости, дорогая, прости мне такую вину! — Словно петля тугая сдавила мне горло в плену… Я лежу на песке, недвижимый в тенетах бессилья — Как останки орла, сохранившие пыльные крылья… Но свиданье с тобою меня упасет ли от бед? Не свернет ли с дороги любовью проложенный след? Если ты в стороне, то сверну я туда безоглядно. Мною правит любовь. Это чувство, как небо, громадно. Вот он, замок высокий, украшенный древней резьбой. В нем гнездо ясноокой, что стала моею судьбой. Вижу я небосклон, вижу серую, мшистую стену… Вижу смерть пред собой — да идет она жизни на смену! Пред супругою шейха, который несметно богат, Пресмыкаются слуги — ей каждый потворствовать рад. Перед нею родня, лебезя, гнет покорную спину, Чтобы через нее как-нибудь угодить властелину. А пощады не будет, когда разъярившийся муж За измену осудит — не без оснований к тому ж… Но ведь мука любви побеждает ничтожество страха. Может противостать эта боль даже гневу Аллаха. И во время охоты пришел я к той самой степе, Где однажды заметил печальную Лейлу в окне. Сколько там ни бродил, ни сидел на забытой скамейке — Все я не находил к моей Лейле надежной лазейки. Но меня, очевидно, увидела также она, Потому что веревка спустилась ко мне из окна. Очутившись вдвоем после долгой, тяжелой разлуки, Мы печально сплели задрожавшие, жаркие руки. А в покоях курился неведомый мне аромат. И любви нашей тайну хранить я поклялся стократ. Утолила ты боль, истерзавшую всю мою душу. Но, как страсть ни сильна, воли милой вовек не нарушу Верность мужу хранила жестокая Лейла моя, Хоть любви не таила и слезы лила в три ручья. Ночь прошла. Петухи прокричали в рассветном тумане. Поцелуй — как бальзам на смертельной, пылающей ране Где-то ржавые петли на старых заныли дверях. И тогда возвратился ко мне отрезвляющий страх. «Как уйти?» — я спросил. Мы позвали Джануб. И веревка Появилась опять, — велика у плутовки сноровка. «Что со сторожем делать?» Но Лейла пожала плечом: «Проскользнуть постарайся. Но действуй, коль надо, мечом. Живо шею секи, без раздумья — с единого маха!» И шагнул я в окно, положившись на волю Аллаха. Обомшелые камни дрожали под робкой ногой, Больно в тело впивался веревочный пояс тугой. Этот замок высок — он горы твердокаменной выше, И не всякий орел долетел бы до шпиля на крыше. Высота этой башни вошла в мою память навек: Став на плечи друг другу, сравнятся с ней сто человек! Но, спустясь наконец, воротил я присутствие духа. Грозных стражей боясь, навострил оба глаза и уха. Но кругом было тихо. Махнул я прощально рукой И пустился в дорогу, дрожа после встряски такой. Только в доме родном, только дверь изнутри запирая, Я опомниться смог и почувствовал радость без края. Нескончаемо пела в ликующем сердце она И в сознанье кипела, как светлая чаша вина. Я подумал о том, как уснувшая Лейла прекрасна. Пусть храпит ее муж, полагая, что ночь безопасна! Без пощады обманут, как многих обманывал сам, Пусть храпит он все громче, не ведая счету часам! Пусть он дрыхнет, герой, позабывши о зренье и слухе, Просыпаясь порой только лишь от урчания в брюхе!.. Отпусти мне, о боже, мой самый безвинный из всех Целомудренной ночи невольно содеянный грех!

 

ДЖАРИР

* * *

Дохнул в долину ветер медленный, стирая память о былом, Как плащ красавицы из Йемена, он прошуршал в песке сухом. Пусть даже каждый, кто мне встретился, со мною встречи не желал,— Спеша за ней и не заметил я, что всех в пути я растерял. Зачем напрасно упрекать меня за страсть к возлюбленной моей: Ведь я, упреки ваши слушая, люблю ее еще сильней. Ушла, поблекла под гребенкою былая смоль моих кудрей,— Смеются дерзкие красавицы над горькой старостью моей. Не стоит ждать вестей из Сирии, к нам Дабик не пришлет гонца, Лишь Неджд мерцающей надеждою способен отогреть сердца. Я принял горечь расставания, покинув замок Ан-Наммам,— Сквозь море страха и страдания я в путь пустился по волнам. Теперь страшусь врага открытого — он может разлучить сердца — И тайного врага, чьи помыслы еще грязней его лица. Когда в невзгодах вспоминаю я о племени родном тамим, Вражду и злобу забываю я, тоской предчувствия томим. Но удержать меча булатного без перевязи и ножон,— Так я, в изгнание заброшенный, поддержки родственной лишен. Я не стерпел, сказал красавице, какою страстью грудь полна, Но, душу обнажив признанием, любви не вычерпал до дна. Мне шепчут женщины из племени: «Передохни в пути! Постой!» Но я, в ответ коня пришпоривши, спешу на встречу с красотой.

* * *

Забуду ль ущелье Гауль в короне седых вершин Или долину Дарийя — жемчужину всех долин? Я слышу твои упреки, но я говорю: «Не смей! Ведь нет никакого дела тебе до судьбы моей!» О, как избежать наветов, придуманных злой молвой? О, как избежать сомнений, грозящих из тьмы ночной? Вода в источнике чистом прозрачна и глубока, А я, измученный жаждой, не смог отпить ни глотка. По жажде моей Сулёйма ничем не смогла помочь,— Стремился ли к ней я страстно иль страстно стремился прочь, Хоть грязного скопидома я сделал своим слугой, Хоть грозному племени таглиб на горло я стал ногой. Напрасно презренный Ахталь рискует играть с огнем: Ведь я сокрушу любого, кто встал на пути моем. Он думал: я — подмастерье и подмастерьям брат, А я из славного рода, смирившего племя ад. А я из всадников смелых, из всадников рода ярбу, Которые в смертной схватке решают свою судьбу. Не робкие подмастерья врага погнали назад При встрече с племенем зухль в становище бану-масад. А где вы были, герои, в ту памятную весну, Когда ваш славный Хузеиль томился у нас в плену? Никто не спешил на помощь, когда, замедляя шаг, Он плелся навстречу смерти в позорных своих цепях.

* * *

Неужто мог я не узнать родного пепелища И рвов у стойбища Асбйт, засыпанных песком? Неужто мог забыть я Хинд, нещедрую для нищих, Хоть и со щедростью ее я вовсе незнаком? Клянусь, что я влюбленный взгляд скрывал, борясь с собою, Боясь, что заведет любовь в опасные края. Но прогнала она меня, чтоб страсть мою удвоить,— Как будто бы возможна страсть сильнее, чем моя! Что ж, если завтра я умру, меня оплачут братья В ночь, когда хлынут с дальних гор потоки пенных вод, Но Ахталю, при встрече с ним, в лицо хочу сказать я, Что роду таглиб все равно позор он принесет. Не так уж этот род высок, чтоб к небу лезть ветвями, Не так силен, чтоб из ручья он первым пить посмел,— И если Ахталь не сумел прославиться стихами, Напрасно встал он под удар моих каленых стрел. Давно бы Ахталю попять: он злит меня напрасно, Он стал мишенью для сатир по собственной вине, И для него борьба со мной не менее опасна, Чем с всадником из рода кайс на взмыленном коне. Наездники из рода кайс подобны волчьей стае — На гребне битвы их волна кровавая несет. На племя таглиб мы идем, преграды прочь сметая, То ложно повернем коней, то вновь летим вперед.

* * *

Ты тут останешься, Маррар, а спутники твои уйдут,— Возьмут верблюдов, а тебя они навек оставят тут. Не уходите далеко! — ведь каждый обратится в прах, Ведь каждый, кто сегодня жив, в свой срок останется в песках, Тебя сравнил бы я, Маррар, с твоим прославленным отцом: Всегда гордился мой народ таким вождем и мудрецом — Тем, кто опорой был в беде, кто слабых защищал не раз, Кто в души робких и больных вселял надежду в трудный час. Боль и тоска мне душу рвут, но я спасенья не ищу, И слезы горькие мои рекой стекают по плащу. И над могилой я кричу: «Какой тут гордый дух зарыт! Какого славного вождя скрывает свод могильных плит!» Душа моя рвалась к тому, кто, словно месяц молодой, Прохладой ветры одарял и насыщал дожди водой, Чья смерть для преданных сердец была страшнее всех потерь, С кем ни в долинах, ни в горах никто не встретится теперь! Я утешения в беде прошу, рыдая и скорбя: Мой край родимый опустел и стал пустыней без тебя! Пускай седые облака плывут к могиле от Плеяд, Пускай обильные дожди слезами землю оросят.

* * *

Вчера пришла ко мне Ламис, но не с добром пришла она: Пришла расторгнуть связь любви с тем, чья душа любви полна. Друг, я приветствую твой дом, я щедро шлю ему привет, Но горькой старости моей ни от кого ответа нет. Уходят девушки, смеясь над сединой в кудрях моих, А ведь когда-то без труда я вызывал любовь у них, Пока беспечно и легко несла меня страстей волна, Пока я юности своей не исчерпал еще до дна. Зубайр и родичи его теперь узнали наконец, Что доверять нельзя тому, что говорит Фараздак-лжец, Что не за племя, не за род, а за себя он встал горой, Что в битве он — ничтожный трус и только на словах — герой. Не сразу поняли они, что их надежда — только в нас: Лишь мы сумеем защитить и поддержать в тяжелый час. Лишь мы удержим рубежи и защитим гнездо свое, А не Фараздак — жалкий трус, одетый в женское тряпье. Беги, Фараздак, — все равно нигде приюта не найдешь, Из рода малик день назад ты тоже изгнан был за ложь. Твоим обманам нет конца, твоим порокам нет числа, Отец твой — грязный водоем, в котором жаль купать осла. Ты хуже всех, кого за жизнь я встретил на пути своем, Ты думаешь, ты человек?. Нет, ты — ослиный водоем! Для нас ты больше не герой! О, кем ты был и кем ты стал! Какой позор, какой позор на наши головы упал!

* * *

Затем Мухаммада послал на землю к нам Аллах, Чтоб был тот мудр и справедлив во всех земных делах. Ты, десятину отменив, мой доблестный халиф, На благо вере, как пророк, был мудр и справедлив. По всей земле идет молва о мудрости твоей, И люди добрые в беде к тебе спешат скорей. Не обойди же и меня доясдем своих щедрот, Ведь вынужден влачить поэт ярмо земных забот. А в мудрой книге завещал пророк нам на века: «Будь милосерден к бедняку и к детям бедняка».

* * *

Мне сказали: «За потерю бог воздаст тебе сторицей». Я ответил: «Что утешит львят лишившуюся львицу? Что меня утешить может в скорби о погибшем сыне? Был мой сын зеницей ока, соколом взмывал к вершине. Испытал его я в битве, испытал в лихой погоне, Когда вскачь к заветной цели мчат безудержные кони. Что ж, пускай тебя в Дейрейне враг оплакивать не станет — Будут плакальщицы плакать над тобой в родимом стане! Так верблюдица в пустыне стонет жалобно и тонко, Когда, выйдя в час кормленья, видит шкуру верблюжонка. А казалось, что смирилась, позабыла о потере,— Но опять она рыдает, гибели его не веря. Сердце мается, и плачет, и тоскует вместе с нею… Наше горе так похоже, но мое еще сильнее. Ведь остался я без сына, без пристанища, без дела, Старость взор мой погасила, кости ржавчиной изъела. Плачьте, вдовы Зу-Зейтуна, над лихой моей судьбою: Умер сын, ушел из жизни, жизнь мою унес с собою!»

* * *

Все упорствует Умама, все бранит меня часами, Хоть ее я днем и ночью ублажаю, как судьбу, Но упрямая не слышит, как, играя бубенцами, Караван идет в пустыне к землям племени ярбу. Караванщики в дороге отдыхают очень мало, Уложив в песок верблюдов и укрывшись в их тени Или каменные глыбы выбирая для привала, Когда плавятся от зноя солнцем выжженные дни. Никнут всадники и кони, если ветер раскаленный Золотые стрелы солнца рассыпает по степи,— Так и я в твоем сиянье никну, словно ослепленный, И опять молю Аллаха: «Символ веры укрепи! Поддержи дела халифа и храни его, владыка, Будь с ним рядом, милосердный, в светлый день и в трудный час, Потому что с нами вместе он и в малом и в великом, Он, как дождь, нас освежает, если дождь минует нас!» Мой владыка справедливый, дело доброе вершишь ты, Как целительный источник, чуждый лжи и похвальбе. Как хотел бы я восславить мудрости твоей вершины. Но твои деянья сами все сказали о тебе! Лишь тебе хочу служить я, хоть в степях сухих я вырос, Хоть мой род в степях кочует то на юг, то на восток. Никогда бы землепашец жизни кочевой не вынес, И кочевник землепашцем никогда бы стать не мог! Сколько вдов простоволосых к доброте твоей взывали, Простирая к небу руки, изможденные нуждой! Скольких ты сирот утешил, почерневших от печали, Обезумевших от страха, обездоленных бедой! Ты бездомным и убогим заменил отца родного, Не забыл птенцов бескрылых в милосердии своем, И тебя благословляли эти сироты и вдовы, Словно странники в пустыне, орошенные дождем. У кого еще на свете им в беде искать спасенья, И к кому идти с надеждой и с мольбой в недобрый час? Мы скрываемся от бури под твоей державной сенью — Снизойди, наместник божий, с высоты взгляни на пас! Ты — страстям своим хозяин, о халиф благословенный! По ночам Коран читая, ты идешь путем творца! Украшение минбара, средоточие вселенной, Ярким светом осветил ты сумрак царского дворца! Господин, ты стал халифом по велению Аллаха, И к заветному престолу ты взошел, как Моисей. Лишь с тобою мы не знаем ни отчаянья, ни страха — Только ты опора веры и оплот державы всей! Ты — из славных исполинов, твердо правящих державой На становище оседлом и в кибитке кочевой: Если ты змею увидишь на вершине многоглавой, Ты снесешь вершину вместе со змеиной головой. Род твой воинами славен: даже в самых страшных битвах Племя кайс перед врагами не привыкло отступать. Я в стихах тебя прославил, помянул тебя в молитвах С той поры, как злая воля повернула время вспять. Равного тебе отвагой не встречал я исполина, Не встречал я властелина, славой равного тебе,— Я уверен: ты поможешь пострадавшему невинно, Чтобы он расправил снова крылья, смятые в борьбе. Не оставить ты поэта, если он убог и стар, Потому что милосердье — это самый высший дар!

 

МАДЖНУН (КАЙС ИБН АЛЬ-МУЛАВВАХ)

* * *

«Если б ты захотел, то забыл бы ее», — мне сказали. «Ваша правда, но я не хочу, — я ответил в печали.— Да и как мне хотеть, если сердце мучительно бьется, А привязано к ней, как ведерко к веревке колодца, И в груди моей страсть укрепилась так твердо и прочно, Что не знаю, чья власть уничтожить ее правомочна. О, зачем же на сердце мое ты обрушил упреки,— Горе мне от упреков твоих, собеседник жестокий!» Ты спросил: «Кто она? Иль живет она в крае безвестном?» Я ответил: «Заря, чья обитель — на своде небесном». Мне сказали: «Пойми, что влюбиться в зарю — безрассудно». Я ответил: «Таков мой удел, оттого мне и трудно, Так решила судьба, а судьбе ведь никто не прикажет: Если с кем-нибудь свяжет она, то сама и развяжет».

* * *

Заболел я любовью, — недуг исцелить нелегко. Злая доля близка, а свиданье с тобой — далеко. О, разлука без встречи, о, боль, и желанье, и дрожь… Я к тебе не иду — и меня ты к себе не зовешь. Я — как птица: ребенок поймал меня, держит в руках, Он играет, не зная, что смертный томит меня страх. Забавляется птичкой дитя, не поняв ее мук, И не может она из бесчувственных вырваться рук. Я, однако, не птица, дорогу на волю найду, Но куда я пойду, если сердце попало в беду?

* * *

Клянусь Аллахом, я настойчив, — ты мне сказать должна: За что меня ты разлюбила и в чем моя вина? Клянусь Аллахом, я не знаю, любовь к тебе храня,— Как быть с тобою? Почему ты покинула меня? Как быть? Порвать с тобой? Но лучше я умер бы давно! Иль чашу горькую испить мне из рук твоих дано? В безлюдной провести пустыне остаток жалких дней? Всем о любви своей поведать или забыть о ней? Что делать, Лейла, посоветуй: кричать иль ждать наград? Но терпеливого бросают, болтливого — бранят. Пусть будет здесь моя могила, твоя — в другом краю, Но если после смерти вспомнит твоя душа — мою, Желала б на моей могиле моя душа-сова Услышать из далекой дали твоей совы слова, И если б запретил я плакать моим глазам сейчас, То все же слез поток кровавый струился бы из глаз.

* * *

Со стоном к Лейле я тянусь, разлукою испепеленный. Не так ли стонет и тростник, для звонких песен просверленный? Мне говорят: «Тебя она измучила пренебреженьем». Но без мучительницы той и жить я не хочу, влюбленный.

* * *

О, если бы влюбленных спросили после смерти: «Избавлен ли усопший от горестей любовных?» — Ответил бы правдивый: «Истлела плоть в могиле, Но в сердце страсть пылает, сжигает и бескровных. Из глаз моих телесных давно не льются слезы, Но слезы, как и прежде, текут из глаз духовных».

* * *

Мне желает зла, я вижу, вся ее родня, Но способна только Лейла исцелить меня! Родичи подруги с лаской говорят со мной,— Языки мечам подобны за моей спиной! Мне запрещено к любимой обращать свой взгляд, Но душе пылать любовью разве запретят? Если страсть к тебе — ошибка, если в наши дни Думать о свиданье с милой — грех в глазах родни, То не каюсь в прегрешенье, — каюсь пред тобой… Люди верной и неверной движутся тропой,— Я того люблю, как брата, вместе с ним скорбя, Кто не может от обиды защитить себя, Кто не ищет оправданий — мол, не виноват, Кто молчит, когда безумцем все его бранят, Чья душа объята страстью— так же, как моя, Чья душа стремится к счастью — так же, как моя. Если б я направил вздохи к берегам морским — Всё бы высушили море пламенем своим! Если б так терзали камень — взвился бы, как прах. Если б так терзали ветер — он бы смолк в горах. От любви — от боли страшной — как себя спасти? От нее ломота в теле и нытье в кости.

* * *

Одичавший, позабытый, не скитаюсь по чужбине, Но с возлюбленною Лейлой разлучился я отныне. Ту любовь, что в сердце прячу, сразу выдаст вздох мой грустный Иль слеза, с которой вряд ли знахарь справится искусный. О мой дом, к тебе дорога мне, страдальцу, незнакома, А ведь это грех ужасный — бегство из родного дома! Мне запретны встречи с Лейлой, но, тревогою объятый, К ней иду: следит за мною неусыпный соглядатай. Мир шатру, в который больше не вступлю, — чужак, прохожий,— Хоть нашел бы в том жилище ту, что мне всего дороже!

* * *

О, сколько раз мне говорили: «Забудь ее, ступай к другой!», Но я внимаю злоязычным и с удивленьем и с тоской. Я отвечаю им, — а слезы текут все жарче, все сильней, И сердце в те края стремится, где дом возлюбленной моей,— «Пусть даст, чтоб полюбить другую, другое сердце мне творец. Но может ли у человека забиться несколько сердец?» О Лейла, будь щедра и встречей мою судьбу ты обнови, Ведь я скорблю в тенетах страсти, ведь я томлюсь в тюрьме любви! Ты, может быть, пригубишь чашу, хоть замутилась в ней любовь? Со мной, хоть приношу я горе, ты свидишься, быть может, вновь? Быть может, свидевшись со много, почувствуешь ты, какова Любовь, что и в силках не гаснет, что и разбитая — жива? Быть может, в сердце ты заглянешь, что — как песок в степи сухой — Все сожжено неистребимой, испепеляющей тоской.

* * *

Слушать северный ветер — желание друга, Для себя же избрал я дыхание юга. Надоели хулители мне… Неужели Рассудительных нет среди них, в самом деле! Мне кричат: «Образумь свое сердце больное!» Отвечаю: «Где сердце найду я другое?» Лишь веселые птицы запели на зорьке, Страсть меня позвала в путь нелегкий и горький. Счастья хочется всем, как бы ни было хрупко. Внемлет голубь, как издали стонет голубка. Я спросил у нее: «Отчего твои муки? Друг обидел тебя иль страдаешь в разлуке?» Мне сказала голубка: «Тяжка моя участь, Разлюбил меня друг, оттого я и мучусь». Та голубка на Лейлу похожа отчасти, Но кто Лейлу увидит, — погибнет от страсти. От любви безответной лишился я света,— А когда-то звала, ожидая ответа. Был я стойким — и вот я в плену у газели, Но газель оказалась далёко отселе. Ты пойми: лишь она исцелит от недуга, Но помочь мне как лекарь не хочет подруга.

* * *

В груди моей сердце чужое стучит, Подругу зовет, но подруга молчит. Его истерзали сомненья и страсть,— Откуда такая беда и напасть? С тех пор как я Лейлу увидел, — в беде, В беде мое сердце всегда и везде! У всех ли сердца таковы? О творец, Тогда пусть останется мир без сердец!

* * *

Я вспомнил о тебе, когда, шумя, как реки, Сошлись паломники, благоговея, в Мекке, И я сказал, придя к священному порогу, Где наши помыслы мы обращаем к богу: «Грешил я, господи, и все тебе открылось, Я каюсь пред тобой, — да обрету я милость, Но, боже, я в любви перед тобой не каюсь, Я от возлюбленной своей не отрекаюсь. Я верен ей навек. Могу ль, неколебимый, Я каяться в любви, отречься от любимой?»

* * *

Бранить меня ты можешь, Лейла, мои дела, мои слова,— И на здоровье! Но поверь мне: ты не права, ты не права! Не потому, что ненавижу, бегу от твоего огня,— Я просто понял, что не любишь и не любила ты меня. К тому же и от самых добрых, когда иду в пыли степной,— «Смотрите, вот ее любовник!» — я слышу за своей спиной. Я радовался каждой встрече, и встретиться мечтал я вновь. Тебя порочащие речи усилили мою любовь. Советовали мне: «Покайся!» Но мне какая в том нужда? В своей любви — клянусь я жизнью — я не раскаюсь никогда!

* * *

Я страстью пламенной к ее шатру гоним, На пламя жалобу пишу пескам степным. Соленый, теплый дождь из глаз моих течет, А сердце хмурится, как в тучах небосвод. Долинам жалуюсь я на любовь свою, Чье пламя и дождем из глаз я не залью. Возлюбленной черты рисую на песке, Как будто может внять земля моей тоске, Как будто внемлет мне любимая сама, Но собеседница-земля — нема, нема! Никто не слушает, никто меня не ждет, Никто не упрекнет за поздний мой приход, И я иду назад печальною стезей, А спутницы мои — слеза с другой слезой. Я знаю, что любовь — безумие мое, Что станет бытие угрюмее мое.

* * *

За то, что на земле твои следы целую, Безумным я прослыл — но прочь молву худую: Лобзаю прах земной, земля любима мною Лишь потому, что ты прошла тропой земною! Пусть обезумел я — к чему мне оправданье? Я так тебя люблю, что полюбил страданье! С людьми расстался я, остался я в пустыне, И только дикий зверь — приятель мой отныне.

* * *

Она взглянула — взор ее заговорил вначале, И взором я ответил ей, хоть оба мы молчали. Казалось мне, что первый взгляд со встречею поздравил А новый взгляд едва меня погибнуть не заставил. То свет надежды мне сиял, то света никакого. О, сколько раз и умирал и оживал я снова! Я к ней иду — мне все равно, какие ходят слухи, Дорогу к ней не преградят ни люди и ни духи!

* * *

О, смилуйся, утренний ветер, о Лейле поведай мне вновь Тогда успокоюсь я — если совместны покой и любовь. О, смилуйся, утренний ветер, надеждой меня оживи, Не то я умру — если людям дано умереть от любви. Навек утолил бы я жажду, была б моя участь проста, Но если бы яд смертоносный ее источали уста. Во мраке сердца моего она свой путь свершает длинный, А для привала избрала его заветные глубины. Переселяется в глаза, как только в сердце тесно станет, А утомляются глаза — ее обратно в сердце тянет. Клянусь создателем, что я такой признателен судьбине: Ни в сердце, ни в глазах моих пет места для другой отныне!

* * *

С тех пор как не стало ее пред глазами, Глаза мои мир заливают слезами. Лишь только в одном станет сухо — как снова Мой глаз увлажнится от глаза другого. Слеза ли зажжется, щеку обжигая,— Тотчас же ее догоняет другая. Слеза за слезою струятся впустую, И гонит одна пред собою другую.

* * *

Ночной пастух, что будет со мною утром рано? Что принесет мне солнце, горящее багряно? Что будет с той, чью прелесть во всем я обнаружу? Ее оставят дома или отправят к мужу? Что будет со звездою, внезапно удаленной, Которая не гаснет в моей душе влюбленной? В ту ночь, когда услышал в случайном разговоре, Что Лейлу на чужбину должны отправить вскоре, Мое забилось сердце, как птица, что в бессилье Дрожит в тенетах, бьется, свои запутав крылья, А у нее в долине птенцов осталось двое, К гнезду все ближе, ближе дыханье ветровое! Шум ветра утешенье семье доставил птичьей. Сказали: «Наконец-то вернулась мать с добычей!» Но мать в тенетах бьется, всю ночь крича от боли, Не обретет и утром она желанной воли. Ночной пастух, останься в степи, а я, гонимый Тоскою и любовью, отправлюсь за любимой.

* * *

Черный ворон разлуки, зачем ты приносишь мне муки? Отчего ты кричишь, что пророчат мне злобные звуки? Не разлуку ли с Лейлой моей? Если сбудется это,— Пусть ты вывихнешь крылья свои и невзвидишь ты света, Пусть погибнешь, настигнутый меткой стрелой птицелова, Пусть не будет птенцов у тебя и гнезда никакого, Пусть воды позабудешь ты вкус, черный вестник злосчастья Пусть погибнут птенцы твои вместе с гнездом от ненастья Если ты полетишь, да погибель с тобой будет рядом, Если сядешь, да встретишься ты с омерзительным гадом! Пусть увидишь ты до наступления смертного часа, Как твое будут жарить на угольях старое мясо, Пусть в беспамятстве жалком у адского ляжешь преддверья Пусть на части тебя разорвут и пусть вырвут все перья!

* * *

Кто меня ради Лейлы позвал, — я тому говорю, Притворясь терпеливым: «Иль завтра увижу зарю? Иль ко мне возвратится дыхание жизни опять? Иль не знал ты, как щедро умел я себя расточать?» Пусть гремящее облако влагу приносит шатру В час, когда засыпает любимая, и поутру. Далека ли, близка ли, — всегда она мне дорога: Я влюбленный, плененный, покорный и верный слуга. Нет мне счастья вблизи от нее, нет покоя вдали, Эти долгие ночи бессонницу мне принесли. Наблюдая за мной, злоязычные мне говорят,— Я всегда на себе осуждающий чувствую взгляд: «Разлученный с одной, утешается каждый с другой, Только ты без любимой утратил и ум и покой». Ах, оставьте меня под господством жестокой любви, Пусть и сам я сгорю, и недуг мой, и вздохи мои! Я почти не дышу — как же мне свою боль побороть? Понемногу мой дух покидает бессильную плоть.

* * *

Как в это утро от меня ты, Лейла, далека! В измученной груди — любовь, в больной душе — тоска! Я плачу, не могу уснуть, я звездам счет веду, А сердце бедное дрожит в пылающем бреду. Я гибну от любви к тебе, блуждаю, как слепой, Душа с отчаяньем дружна, а веко — со слезой. Как полночь, слез моих поток не кончится вовек, Меня сжигает страсть, а дождь струится из-под век. Я в одиночестве горю, тоскую и терплю. Я понял: встречи не дождусь, хотя я так люблю! Но сколько я могу терпеть? От горя и огня, От одиночества спаси безумного меня! Кто утешенье принесет горящему в огне? Кто будет бодрствовать со мной, когда весь мир — во сне? Иль образ твой примчится вдруг — усну я на часок: И призрак может счастье дать тому, кто одинок! Всегда нова моя печаль, всегда нова любовь: О, умереть бы, чтоб со мной исчезла эта новь! Но помни, я еще живу и, кажется, дышу, И время смерти подошло, и смерти я прошу.

* * *

Вечером в Ас-Сададайне я вспомнил о милой: Память о милой полна нестареющей силой. Ворон разлуки расправил крыло между нами, Много далеких дорог пролегло между нами, Вот и гадаю, не зная, как мучиться дольше: Меньше она меня любит в разлуке иль больше? Властной судьбе дорогая подруга подобна: И оживить и убить она взором способна,— Все умирают, когда она сердится гневно, Все воскресают, когда веселится душевно. «Плачешь?» — спросили меня. Я ответил: «Не плачу. Плачет ли доблестный духом, познав неудачу? Просто соринка попала мне в глаз, и невольно Слезы струятся, и глазу немножечко больно». «Как же, — спросили, — другому поможешь ты глазу? Видно, в два глаза попала сориночка сразу!»

* * *

О, если бы Лейла мой пламень в груди погасила! Слезами его не залью, и судьба мне постыла, И лишь ветерок из ее стороны заповедной Приносит порой утешенье душе моей бедной — Душе, где не зажили раны смятенья и страсти, Хотя и считают иные, что тверд я в несчастьи. Влечет меня в Йемен любовь, а блуждаю по Неджду, Сегодня я чувствую горе, а завтра — надежду. Да будет дождями желанными Неджд осчастливлен, Аллах да подарит ему жизнедательный ливень! Мы в Неджд на проворных верблюдах приехали рано, Приятным приютом он стал для всего каравана. Забуду ли женщин с пылающей негой во взоре, Забуду ли нам сотворенных на радость и горе! Когда они в сумерках ярким сверкали нарядом, Они убивали нас быстрым, обдуманным взглядом… И сильных верблюдов мне вспомнились длинные шеи, Дорога в степи, что была всех дорог мне милее, И там, в паланкине, — далекая ныне подруга, За пологом косы свои заплетавшая туго. От гребня ее, от кудрей с их волною живою То розами пахло, то амброй, то свежей травою…

* * *

Ты заплакал, когда услыхал, как воркует голубка,— Извиненья никто не нашел для такого поступка. А голубка звала перепелку при солнце горячем, И на стоны ее ты ответствовал стоном и плачем. Та голубка на ветке, склоненной над влагой речною, Говорила об утре, наполненном голубизною, Будто время забыто, — без смысла те дни промелькнули,— Что я в Гейле и в Джизе провел и в тенистом Тауле… Друг сказал мне, увидев, что двинулось в путь мое племя: «Собирайся и ты, — иль еще не пришло твое время?» Но хотя я и проклял в отчаянье давнем судьбину, Я на что-то надеюсь и Лейлы края не покину.

* * *

Что такое страсть? А вот что: если на длину копья Сердце к угольям приблизить, — сразу их сожжет оно! Разве это справедливо: как безумный я влюблен, А твоя любовь — ни уксус и ни сладкое вино. Если я и околдован, пусть с меня не снимут чар. От недуга нет спасенья? Так и быть, мне все равно!

* * *

Если скрылась луна — вспыхни там, где она отблистала. Стань свечением солнечным, если заря запоздала. Ты владеешь, как солнце, живительной силой чудесной, Только солнце, как ты, нам не дарит улыбки прелестной. Ты, подобно луне, красотою сверкаешь высокой, Но незряча луна, не сравнится с тобой, черноокой. Засияет луна, — ты при ней засияешь нежнее, Ибо нет у луны черных кос и пленительной шеи. Светит солнце желанное близкой земле и далекой, Но светлей твои очи, подернутые поволокой. Солнцу ль спорить с тобою, когда ты глазами поводишь И когда ты на лань в обаятельном страхе походишь? Улыбается Лейла — как чудно уста обнажили Ряд зубов, что белей жемчугов и проснувшихся лилий! До чего же изнежено тело подруги, о боже: Проползет ли по ней муравей — след оставит на коже! О, как мелки шаги, как слабеет она при движенье, Чуть немного пройдет — остановится в изнеможенье! Как лоза, она гнется, при этом чаруя улыбкой,— И боишься: а вдруг переломится стан ее гибкий? Вот газель на лугу с газеленком пасется в веселье,— Милой Лейлы моей не счастливей ли дети газельи? Их приют на земле, где цветут благодатные вёсны, Из густых облаков посылая свой дождь плодоносный… На верблюдицах сильных мы поздно достигли стоянки, Но, увы, от стоянки увидели только останки. По развалинам утренний дождь громыхал беспрерывный, А когда он замолк, зашумели вечерние ливни. И на луг прилетел ветерок от нее долгожданный, И, познав ее свет, увлажнились росою тюльпаны, И ушел по траве тихий вечер неспешной стопою, И цветы свои черные ночь подняла пред собою.

* * *

Отправляется в путь рано утром все племя, Расстаются друзья — и на долгое время. Начинается перекочевка степная, Разлучая соседей и боль причиняя. У разлуки, чтоб мучить людей, есть искусство — Замутит она самое чистое чувство. «Меж Наджраном и Битей, — сказал мне влюбленный, Есть дождем орошенный приют потаенный». Неужели утрачу я благоразумье? С сединой на висках вновь познаю безумье? Был я скромен и женщин стеснялся, покуда, Лейла, ты предо мной не предстала, как чудо. Жаждут женщины крови мужчин: ради мщенья Или это — их месячные очищенья? Говорят: «Среди нас избери ты подругу, А от Лейлы лекарства не будет недугу». Не понять им, что только ее мне и надо, Что погасну я скоро без милого взгляда.

* * *

Куропаток летела беспечная стая, И взмолился я к ним, состраданья желая: «Мне из вас кто-нибудь не одолжит ли крылья, Чтобы к Лейле взлететь, — от меня ее скрыли». Куропатки, усевшись на ветке араки, Мне сказали: «Спасем, не погибнешь во мраке». Но погибнет, как я, — ей заря не забрезжит,— Если крылья своп куропатка обрежет! Кто подруге письмо принесет, кто заслужит Благодарность, что вечно с влюбленностью дружит Так я мучим огнем и безумием страсти, Что хочу лишь от бога увидеть участье. Разве мог я стерпеть, что все беды приспели, И что Лейла с другим уезжает отселе? Но хотя я не умер еще от кручины, Тяжко плачет душа моя, жаждет кончины. Если родичи Лейлы за трапезой вместе Соберутся, — хотят моей смерти и мести. Это копья сейчас надо мной заблистали Иль горят головни из пронзающей стали? Блещут синие вестники смерти — булаты, Свищут стрелы, и яростью луки объяты: Как натянут их — звон раздается тревожно, Их возможно согнуть, а сломать — невозможно. На верблюдах — погоня за мной средь безводья. Истираются седла, и рвутся поводья… Мне сказала подруга: «Боюсь на чужбине Умереть без тебя». Но боюсь я, что ныне Сам сгорю я от этого страха любимой! Как поможет мне Лейла в беде нестерпимой? Вы спросите ее: даст ли пленнику волю? Исцелит ли она изнуренного болью? Приютит ли того, кто гоним отовсюду? Ну а я-то ей верным защитником буду!.. Сердце, полное горя, сильнее тоскует, Если слышу, как утром голубка воркует. Мне сочувствуя, томно и сладостно стонет, Но тоску мою песня ее не прогонит… Но потом, чтоб утешить меня, все голубки Так запели, как будто хрустальные кубки Нежно, весело передавали друг другу — Там, где льется вода по широкому лугу, Где верховья реки, где высокие травы, Где густые деревья и птичьи забавы, Где газели резвятся на светлой поляне, Где, людей не пугаясь, проносятся лани.

* * *

Черный ворон разлуки, угрюмый и неумолимый, Ты и сам заслужил тяжкой боли вдали от любимой! Объясни мне, о чем ты кричишь, опускаясь на поле? Разъясни мне, что значит твой крик на заоблачной воле? Если правда — твои прорицанья, о вестник страданий, Да сломаешь ты крылья свои, задыхаясь в буране, Да изгоем ты станешь, как я, притесненьем разбитый, Да в беде не найдешь ты, как я, ни друзей, ни защиты!

* * *

За ту отдам я душу, кого покину вскоре, За ту, кого я помню и в радости и в горе, За ту, кому велели, чтобы со мной рассталась, За ту, кто, убоявшись, ко мне забыла жалость. Из-за нее мне стали тесны степные дали, Из-за нее противны все близкие мне стали. Из-за нее возжаждал я дружбы супостата И тех возненавидел, кого любил когда-то. Уйти мне иль стремиться к ее жилью всечасно, Где страсть ее бессильна, а злость врагов опасна? О, как любви господство я свергну, как разрушу Единственное счастье, возвысившее душу! Любовь дает мне силы, я связан с ней одною, И если я скончаюсь, любовь умрет со мною. Ткань скромности, казалось, мне сердце облекала, Но вдруг любовь пробилась сквозь это покрывало. Стеснителен я, буйства своих страстей мне стыдно, Врагов мне видно много, зато ее не видно.

* * *

Ты видишь, как разлука высекла, подняв свое кресало, В моей груди огонь отчаянья, чтоб сердце запылало. Судьба решила, чтоб немедленно расстались мы с тобою,— А где любовь такая сыщется, чтоб спорила с судьбою? Должна ты запастись терпением: судьба и камни ранит, И с прахом кряжи гор сровняются, когда беда нагрянет. Дождем недаром плачет облако, судьбы услышав грозы; Его своим печальным спутником мои избрали слезы! Клянусь, тебя не позабуду я, пока восточный ветер Несет прохладу мне и голуби воркуют на рассвете, Пока мне куропатки горные дарят слова ночные, Пока — зари багряной вестники — кричат ослы степные, Пока на небе звезды мирные справляют новоселье, Пока голубка стонет юная в нарядном ожерелье, Пока для мира солнце доброе восходит на востоке, Пока шумят ключей живительных и родников истоки, Пока на землю опускается полночный мрак угрюмый, — Пребудешь ты моим дыханием, желанием и думой! Пока детей родят верблюдицы, пока проворны кони, Пока морские волны пенятся на необъятном лоне, Пока несут на седлах всадников верблюдицы в пустыне, Пока изгнанники о родине мечтают на чужбине,— Тебя, подруга, не забуду я, хоть места нет надежде… А ты-то обо мне тоскуешь ли и думаешь, как прежде? Рыдает голубь о возлюбленной, но обретет другую. Так почему же я так мучаюсь, так о тебе тоскую? Тебя, о Лейла, не забуду я, пока кружусь в скитанье, Пока в пустыне блещет марева обманное блистанье. Какую принесет бессонницу мне ночь в безлюдном поле, Пока заря не вспыхнет новая для новой, трудной боли? Безжалостной судьбою загнанный, такой скачу тропою, Где не найду я утешения, а конь мой — водопоя.