История о двух мужчинах, которые определяют себя тем, как они выглядят, и о женщине, которая отказывается на это смотреть.

***

— Еще раз! Сделай для меня еще раз! Или ты слабак? — кричит Льюис мне в лицо. — Да, Адам? Ты слабак?

Если он думает, что эти слова заденут меня и это заставит меня работать усерднее… то он прав. А я ненавижу, когда Льюис прав. Ненавижу, когда прав кто-то еще, кроме меня. А особенно я ненавижу, когда орут мне в лицо.

Несколько месяцев назад я был тем, кто всегда прав.

Льюису надо было поверить мне, когда я сказал, что больше не могу. «Дай мне больше», — сказал он. Ему не следовало толкать меня на то, на что он толкает меня сейчас. Он мог бы позволить мне поддаться боли, смириться с поражением. Тогда бы все было намного проще. Люди понимающие, они бы сочувствовали, даже жалели. Если бы я захотел отказаться, сдаться — они все бы мне позволили.

Но эти дни прошли. Они исчезли, как будто никогда и не появлялись. Сейчас я не сдамся. Не откажусь. Я не допущу этого. Не упущу свой шанс. Так что, с каждой каплей почти исчерпанной энергии, что осталась в моих очень уставших, очень потрепанных, истерзанных руках, я поднимаю над головой тринадцатикилограммовую гирю.

Тринадцать килограммов.

Именно так. Тринадцать жалких, чертовых килограммов.

Если бы вы посмотрели на меня, то подумали бы, что эта гиря весит сто тридцать килограммов. Моя майка промокла от пота, дыхание беспорядочное и неровное. Все мое тело жесткое и напряженное, и оно просит о пощаде. Но пощады не было несколько месяцев назад, не будет и сейчас.

Раньше я бы посмеялся над любым, кто борется с тем, чтобы поднять такой маленький вес.

Слабость.

Жалость.

Стыд.

Я бы мог использовать все эти слова.

Слова, которые я и использую.

Слова, которые теперь мне приходится преодолевать.

Раньше тринадцать килограммов для меня были ничем. Сейчас они — всё.

Рубеж.

Для этого потребовались недели, если не больше. Это стоило каждой капли крови, пота и боли в моем теле, которыми я пожертвовал.

Но это моя новая реальность. Никогда уже не будет так, как прежде. Каждый день будет борьбой. Сражением. Горьким напоминанием о том, кем я был когда-то и кем могу быть теперь. О том, что за считанные минуты — чертовы секунды — стало с моей жизнью. Стремительно и быстро, но это изменило мою оставшуюся жизнь.

Я видел такое раньше, был свидетелем этого гнева. Я лицом к лицу сталкивался с этой яростью бесчисленное количество раз. Но никогда до конца не понимал этого, пока эти сила, гнев и ярость не обрушились на меня. Не нужно много времени, чтобы огонь нанес свой ущерб, оставив шрамы, оставив свой след на тебе — на твоей душе. Оставив тебя… иным. Огонь, может, и погас давным-давно, но ожоги внутри остаются намного дольше после того, как огонь потушен.

Я не тот Адам, каким был раньше. И никогда больше им не буду. Тот Адам пропал, исчез вместе с серым и черным дымом. А что осталось от него… я до сих пор еще не выяснил. Но одно слово продолжает всплывать в моих мыслях.

Чудовище.

— Я соврал, — говорит Льюис, прервав мои мысли. — Дай мне еще пять.

— Нет. — Мое рванное дыхание звучит как пыхтение. Пот продолжает литься по моему лицу в глаза, создавая другое жжение, которое ощущается слишком знакомым.

— Да! — заявляет он.

— Пошел ты! — выдавливаю я сквозь сжатые зубы. Мои руки, поднятые над головой, трясутся.

— Еще три!

— Я тебя ненавижу! — рычу я.

— Два!

— Сукин сын! — Я практически кричу.

— Еще один, — кричит он, только чтобы подбодрить меня.

С моих губ срывается громкий рык, пока я в последний раз поднимаю тяжесть мира, замаскированную под тринадцать килограммов. И когда я бросаю гирю на землю, сквозь мое тело пробегает такой мощный прилив. Возбуждение, которое я не испытывал уже очень долгое время.

Я закрываю глаза и переношусь назад в то время, когда испытывал такие ощущения каждый день. Езда на машине с братом, сирены воют над головой, гудок сигналит так громко, чтобы услышал каждый. Адреналин впрыскивается прямо в наши вены. Это были те моменты, ради которых я жил. Возбуждение, когда мы останавливаемся там, где стоит наш противник — ожидая, призывая нас. Насмехаясь.

Это был наш личный подпольный ринг, где было только одно правило.

Не. Проиграть.

Наше единственное правило. Единственная заповедь.

На карту было поставлено слишком много — слишком много риска, если бы мы не победили.

Никогда не позволяй огню победить. Никогда не позволяй огню справиться с тобой.

Но я не справился с этим, и ущерб от этого свалился прямо на меня, на мои плечи.

Шрамы, оставшиеся после этого, будут вечным доказательством поражения. Моего поражения.

— Хорошая работа, — говорит Льюис; он осматривает мои плечи, бицепсы, затем возвращается к изгибу моей шеи. — Повреждений нет, кровотечения нет, волдырей нет. На четверочку. Выглядишь хорошо.

Я практически смеюсь от его слов. Возможно, я бы рассмеялся, если бы не был так измотан. Потому что точно знаю, что уже никогда больше не буду выглядеть хорошо — не важно, что доктора или Льюис пытаются сказать мне.

Различные больницы, бесчисленное количество встреч и множество пластических хирургов — все говорят именно это.

Мы можем попытаться.

Попытаться. Это лучшее, что они могут предложить — лучшее, что могут сделать.

Но я не заинтересован пытаться. Как сказал Йода: «Сделать или не сделать — это не пытаться». Я не вижу смысла полосовать еще больше частей своего тела, чтобы исправить то, что, я знаю, непоправимо.

— Может, когда пройдет немного времени, ты обдумаешь это, — умоляя, сказала моя мама с надеждой.

Но каждый взгляд, каждое ее нежелание смотреть куда-либо, кроме непострадавшей части моего лица, говорит о том, что у нее не хватает смелости позволить своему взгляду опуститься ниже моего подбородка. Каждый раз, когда смотрит на меня, она игнорирует мое левое ухо, всю эту сторону моего лица и плеча. Она полна решимости не обращать внимания на мои шрамы, что в итоге еще больше подчеркивает их.

Но я принял решение. Мне пришлось принять это. А сейчас это сделали и все остальные.

— На следующей неделе мы перейдем к восемнадцати килограммам. А потом мы на самом деле увидим, что ты сможешь сделать, — говорит Льюис, самодовольная улыбка вырисовывается на его лице — уже планирует мой следующий час в аду.

— Не могу дождаться, — бормочу я, едва поднимая голову.

Его ухмылка превращается в легкий смех, а затем он начинает делать пометки в блокноте о моем восстановлении и любых улучшениях, которые заметил во время нашей тренировки.

— Я прошел? — спрашиваю я, потянувшись за своей бутылкой с водой.

— Ты идешь на поправку, — он смотрит на меня, — в физическом плане.

В физическом плане. Эти слова привлекают мое внимание.

Я поднимаю взгляд и наблюдаю, как он складывает руки на животе, распрямляет плечи и склоняет голову. Эту позу я уже видел прежде. Это происходит каждый раз, когда из физиотерапевта он превращается в психотерапевта.

Ненавижу, когда он так делает.

— Расскажи мне о своих планах на выходные, — спрашивает он.

Можно было бы подумать, что это достаточно простой вопрос. Обычный пустой разговор о всякой фигне между парнями. Но на самом деле это не так. Я знаю, что он делает. Он использовал эту тактику на мне несколько раз прежде, и это приводило его прямо к тому же, к чему приведет и сейчас.

В никуда.

Если бы я нуждался или хотел бы поговорить с психотерапевтом, уверен, что мог бы позвонить на любой из четырех номеров моей мамы, которые у меня на быстром наборе.

— Ну, давай посмотрим, — начинаю я, отклоняясь назад на скамейку для пресса. Я притворяюсь, что задумываюсь об этом, когда на самом деле уже знаю, чем именно займусь. Часами буду снова и снова наносить медицинские крема на свои увечья, перевязывая их снова и снова на случай возникновения волдырей и заканчивая это все марафоном с Рокки и посиделками с Максом. Но я не говорю ничего из этого. Вместо этого говорю то, что, точно знаю, больше выведет его из себя. С сарказмом и жалостью к самому себе.

— У меня на примете есть несколько девушек, которых я мог бы пригласить хорошо провести время вместе, но ни одна из них не выглядит так, что готова играть в медсестру — тем более, когда это не означает что-то развратное. — Я издевательски подмигиваю. — Это может тебя удивить, но, похоже, женщины не заинтересованы заниматься сексом с чудовищем со шрамами.

Льюис едва заметно вздрагивает. Вероятно, потому, что сейчас он уже привык к моим циничным, презрительным замечаниям.

— На этих выходных мои парни на замене. Все еще готовые работать, несмотря на то, что крыша обвалилась прямо на них.

Он даже ни разу не моргнул.

— И я бы лучше сжег свою вторую руку, чем встретился со своей матерью. Так что, да. Такие у меня планы на выходные, — говорю я, широко и злобно улыбаясь. — Что ты сказал, Льюис? Хочешь потусоваться с ожесточенным, безработным двадцатидевятилетним парнем? Клянусь, — я поднимаю свою правую руку, — что чертовски хорошо проведу время.

Льюис сжимает свои губы, это его первая и единственная реакция.

— Звучит, как будто так и есть.

Я дважды приподнимаю свои брови. Я не соврал, когда сказал, что собираюсь чертовски хорошо провести время. Я собираюсь. Всегда поднимает настроение хорошая шутка. Даже на свидании — пусть она и ужасная.

Я. Был. Весельчаком.

Но ключевое слово.

Был.

Льюис скрещивает руки на груди. Точно уверен, что ему есть еще что сказать, и мне придется это слушать, независимо от того, хочу я этого или нет.

— А тебе на самом деле нравится так уничижительно говорить о себе. Подобные замечания так легко слетают с твоего языка. Скажи мне, — говорит он, — как долго еще будет продолжаться эта позиция «пожалейте меня»? — Опустив взгляд на свои часы Apple, он притворяется, что делает подсчеты в своей голове. — Прошло… — он еще раз склоняет набок свою черную лысую голову, — десять недель, четыре дня и сколько… три часа на данный момент?

Я прищуриваюсь.

— Звучит так, будто у меня должна начаться счастливая полоса, — говорю я, полностью осознавая, как нагло это прозвучало. Но, эй, я заработал право быть мудаком. Если что и позволяют мне мои шрамы, так именно это.

— Ты отказываешься видеть светлую сторону, — говорит Льюис, разочаровано опустив голову.

— Светлую сторону? — повторяю я, не уверенный, правильно ли расслышал. — Здесь есть какая-то светлая сторона? — Я указываю на свою шею. — Должно быть, я пропустил это. Так что, пожалуйста, просвети меня, — мой голос становится более низким, — скажи мне, как в моей жизни все еще может быть светлая сторона. Скажи, почему мне пришлось оставить свою работу…

— Это отпуск, — прерывает меня Льюис.

— Потерять свою силу и большую часть ощущений в плечах…

— Которые ты восстанавливаешь.

— Превратиться из того парня, перед которым девушки готовы были выпрыгивать из своих трусиков, в парня, на которого они едва могут взглянуть…

— Такие женщины не достойны тебя.

— Остановись! Иисус чертов Христос, ты можешь просто остановиться! — говорю я, вставая и становясь к нему лицом. — Позволь мне тонуть в жалости к самому себе.

Льюис подходит на шаг ближе, настолько близко, что, если он придвинется еще хоть на сантиметр, наши грудные клетки соприкоснутся. Может, он на сантиметр или два выше меня, но, черт, временами кажется, что он выше минимум на метр, или это я настолько сильно уменьшился.

— Слушай, — говорит он строго, — я дал тебе время. Время упиваться этим, быть озлобленным, злиться. Я дал тебе больше времени, чем давал кому-либо еще.

Я возмущен тем, что ему удается держаться таким строгим — таким твердым, когда он, должно быть, прямо чешется от желания кричать, вопить, может, даже толкнуть меня. Хотел бы я иметь такую самодисциплину. Но у меня ее нет. Он действует, с легкостью используя свои влияние и авторитет. Наклон головы или скрещенные на груди руки. Чувство неполноценности, растекаясь, прожигает мои вены. Неполноценность — это не то чувство, к которому я привык. Я никогда ни перед кем и ни перед чем не склонялся. Ни перед крупным мужчиной, ни перед мощным огнем.

Но сейчас…

Моя неполноценность только бесит меня.

— Может, это из-за того, как ты сюда попал? — говорит он, немного подумав. — Ты здесь, потому что спас себе жизнь. Спас много жизней. Благодаря тебе в мире есть люди, которые будут жить дальше. Поэтому я действую немного аккуратнее, чем должен.

— Избавь меня от этого дерьма про поклонение герою, — отвечаю я. — Время для этого было месяцы назад.

— Ты понимаешь, какой ты счастливчик? — спрашивает он. — Ты как никто другой знаешь, скольким людям, пережившим пожар, намного хуже, чем тебе. Как много людей потеряли все. Все! Их жизни никогда не будут прежними. Твоя же, всего лишь изменилась.

— Изменилась? — повторяю я в ярости.

Как он смеет приуменьшать, насколько изменилась моя жизнь.

Что я потерял.

— Пошел ты, Льюис! — рычу я. — Ты понятия не имеешь.

— Нет, это ты понятия не имеешь. Ты забыл, что я видел. Шрамы, которые приходилось лицезреть. Мой следующий клиент, — он кивает в сторону приемной, — это десятилетний мальчик, у которого ожоги занимают примерно сорок процентов его тела. Десятилетний и сорок процентов! — повторяет он. — И он даже близко так не жалеет себя, как ты. Он все еще улыбается, и он милый! Его жизнь едва началась и в ближайшем обозримом будущем будет сосредоточена на хирургических отделениях и пересадках кожи, вместо бейсбола и игр в лагере, но он приходит сюда, неделю за неделей, счастливый.

Я сглатываю, смущенный от того, как на меня повлияли его слова. Услышать о том, как десятилетний парнишка справляется с этим лучше, чем я, только усиливает мой нынешний комплекс неполноценности.

Мы жертвы пожаров, нам всегда сочувствуют. Как, черт возьми, и должны. Но ребенок? Должно быть, Бог чертовски беспощаден. Ни одному ребенку не следует иметь с этим дело.

— Внешность — не главное, Адам, — говорит Льюис, отступая на несколько шагов. — Увидимся на следующей неделе.

Прежде чем я успеваю ответить, он выходит из тренажерного зала, оставляя меня одного.

— Внешность — это все, Льюис, — говорю я самому себе, потому что зал сейчас пуст.

Я собираю все свои вещи — полотенце, бутылку для воды, ключи и бумажник — и направляюсь в раздевалку. Брызгаю на лицо немного холодной воды, осматриваю в отражении зеркала свои шрамы и пальцами мягко касаюсь их. Я ощущаю каждую неровность и надеюсь, что моя уже исцелившаяся кожа больше не вскроется и не начнет кровоточить. Это случалось раньше, и занимало слишком много времени, чтобы раны опять затянулись. Искалеченная кожа отказывается работать с тобой заодно. Только против. Я смотрю вверх, на ту часть лица, где каким-то чудом большинство моих шрамов маленькие и едва видные. Но начиная от левого уха и ниже к шее, там уже другая история. Плечо и бок… тем более. Вместо того, чтобы здесь принять душ, я решаю отправиться прямо домой. Мне никогда особо не нравилось находиться здесь, но сегодня больше, чем в другие дни, я ощущаю потребность убраться отсюда. И побыстрее.

Когда я выхожу из раздевалки, замечаю Льюиса, который дает пять парнишке.

— Гас, дружище, — говорит он с улыбкой. — Готов надрать кому-нибудь попу?

— Ты можешь сказать слово «задница», Льюис, — отвечает парнишка. — Я почти подросток.

— Я думал, что тебе, десятилетнему, до этого еще три года, — говорит Льюис, ухмыляясь.

— Три коротких года.

Льюис наклоняется, чтобы быть на одном уровне с парнишкой.

— Но если я такое скажу, боюсь, твоя мама тогда надерет мою… — Льюис оглядывает комнату, — задницу.

Гас смеется так сильно, что его плечи трясутся.

— Она только что высадила меня. Она встречается с моим доктором…

Их голоса становятся тише, когда они отходят, направляясь в тренажерный зал, где я больше не могу услышать продолжение его рассказа. Но я все еще могу их прекрасно видеть, его — идеального Гаса. Каким бы ни было расстояние, оно не оставляет ничего незамеченным, не важно, как бы сильно я ни желал обратного. И все же, я так и не могу отвести взгляда.

Все то время, пока он идет, его свободно свисающие хлопковые штаны и футболка с человеком-пауком позволяют… всем в комнате увидеть.

Я несколько раз моргаю. Внутри меня кипят злость и ярость на то, что огонь — мой заклятый враг — может сделать с другими. Сделал с ним.

Черт возьми. Он же только ребенок.

Маленький ребенок, детство которого разорвали в клочья.

Я застегиваю кофту и натягиваю на голову капюшон. Новая приобретенная привычка — не позволять другим страдать, глядя на меня. Я поднимаю свою спортивную сумку, разворачиваюсь и направляюсь к двери. Я не готов и не имею никакого желания сталкиваться сегодня лицом к лицу с еще одной жертвой.

***

Часом позже я достаю из холодильника бутылку пива, сминая в руке стаканчик. Я делаю большой глоток, наконец-то ощущая себя расслабленным после душа. Телефон издает звук, оповещая, что меня ожидают несколько непрочитанных сообщений.

Одно от моей мамы, но я его игнорирую. Если бы она на самом деле хотела поговорить со мной, она бы позвонила. Второе сообщение напоминает мне о следующей встрече с Льюисом. Я быстро его удаляю. Последнее от Стикса, он снова спрашивает, не хочу ли я пойти сегодня вечером вместе с ним в клуб.

Мне придется ответить, иначе он не отстанет.

Стикс один из нескольких моих приятелей не из моей бригады. Друг со времен школы — тогда он был слишком высоким и слишком тощим, чтобы его называли как-то иначе. И еще мы вместе играли в лакросс в университете. Но для тех, кто знакомится с ним только сейчас, он Клейтон. Я практически уже пишу ему свой обычный ответ, когда телефон начинает звонить, а на экране появляется его имя.

— Придурок, — говорит он еще до того, как я успеваю ответить. — «Пылающие Огни», сегодня вечером. И да, говоря с тобой, я вижу иронию в названии клуба.

Если бы кто-нибудь другой, а не Стикс, открыл свой рот и сказал мне сейчас что-то подобное, скорее всего у нас были бы проблемы. Но поскольку он не думает дважды, когда говорит мне такие слова, после несчастного случая наши отношения не изменились. Когда я рядом с ним, я чувствую себя прежним. Я могу почувствовать себя… нормальным.

Но недостаточно нормальным, чтобы идти в клуб.

— Ответ отрицательный, — отвечаю я, потягивая пиво из бутылки.

— Ты можешь просто уже выбраться наружу? Никто не будет обращать внимание на шрамы твоей нежной задницы, как только увидят твою мерзкую рожу.

Мои губы сжимаются, появляется намек на улыбку, но это все равно не меняет моего решения.

— Я так не думаю, — говорю я ему. — Сегодня вечером я тусуюсь с Максом.

— Ты не думаешь, что пора уже поиграть с настоящей киской, а не отсиживаться дома вместе с котом? — При упоминании о Максе я заглядываю за угол из кухни и нахожу его, растянувшимся на диване со свисающими лапами.

— Отсутствие у тебя интереса рушит всю мою игру. Без напарника я работаю не так хорошо.

Я вспоминаю несколько сумасшедших ночей, которые были у нас со Стиксом. Если моего лица было недостаточно, чтобы привлечь внимание девушки, то тот факт, что я пожарный, все восполнял. Ничто так не привлекает девушку, как мысль о том, что мужчина закидывает ее на свое плечо. Я любил внимание, которое мне дарили женщины — а они любили внимание, которое я дарил им. Это одна из причин, почему я никогда не думал остепениться. И зачем бы мне было это нужно? У меня было слишком много возможностей, чтобы практиковаться, касаться, пробовать.

Но эти воспоминания омрачились, когда я в первый и единственный раз после несчастного случая выбрался потусоваться. На меня пялились с сочувствующими взглядами. Та ночь оставила меня ни с чем, кроме боли в животе. Я стал выставочным экспонатом. Уродливой демонстрацией, которая не может затеряться среди моря привлекательных людей. Мимолетные взгляды, тыкающие пальцы. Может, они думали, что я не замечу этого из-за приглушенного света в клубе, но я замечал. Я чувствовал взгляды, слышал вопросы, которые они хотели бы задать мне.

Что с тобой произошло?

Это можно вылечить?

Так ты теперь будешь выглядеть всегда?

Девушки? Забудьте о них.

Полагаю, я должен винить их за это. Если тусклый свет клуба не может скрыть то, каким я стал, то утренний свет уж точно не поможет в этом.

— Ты не нуждаешься во мне, — коротко отвечаю я. Мы со Стиксом близки, но я прочертил линию, отделяющую меня от признания того, как я себя ощущаю, и что уверенности у меня, как у малолетней девчонки. — Пригласи Роба! — предлагаю я.

Роб — коллега Стикса, и всегда слишком рад присоединиться к нему.

— Ты серьезно собираешься отпустить меня с Робом на всю ночь? Он не сможет подцепить телочку, если только не предложит ей подарочную карту «Тиффани», — говорит он с мольбой в голосе.

— Извини, мужик. На этот вечер у меня планы.

Я осматриваю свои апартаменты: фотографии в рамках со мной прежним, сброшенные в угол рабочие снаряжения, ни разу нетронутые за последние месяцы. Ничто из всех этих вещей не отражает мою сегодняшнюю жизнь. Мой взгляд перемещается на Макса, который пялится на меня, будто недоволен тем, что я вторгаюсь на его территорию. Я всматриваюсь в него, напоминая ему, что это мой дом и я могу находиться здесь в любое время, когда захочу.

— Ты гребаный отстой, ты знаешь это, да?

— Знаю, — отвечаю я, падая на диван. Макс шипит.

— Пошел ты, — говорит Стикс, но заканчивает наш разговор так, как делает это всегда. — Позвоню тебе завтра, тупица.

Я кладу телефон рядом с собой и хватаю пульт, переключая каналы, пока что-нибудь, что угодно, не привлечет мое внимание и не отвлечет от воспоминаний о том, какой моя жизнь была раньше. И, надеюсь, сдержит меня от излишних напоминаний о том, чем сейчас является эта самая жизнь.

***

На следующей неделе, когда я прихожу на физиотерапию, Гас сидит в одиночестве в приемной. Его куртка и маленькая спортивная сумка лежат на полу рядом с ним. Сегодня я хорошо его рассматриваю и вижу все, что упустил на прошлой неделе.

Не считая очевидных ожогов на руках и шее, его лицо практически невредимо, за исключением шва у линии роста волос, где волосы скоро начнут отрастать — если вообще начнут. Но в остальном все не так плохо: темно каштановые, почти черные, немного кудрявые волосы практически полностью скрывают пострадавшие районы кожи. Но они не скрывают руки. Они навсегда останутся отмеченными. Так же, как и моя шея и плечи.

Я осматриваю приемную, и она пуста, за исключением средства для очистки стекол, которое стоит на столе. На мгновенье я задумываюсь, почему Гас здесь один — без Льюиса или своих родителей. Разве не должен кто-то присматривать за ним? Что, если ему понадобится сходить в уборную или еще что? Я занимаю место через одно сиденье от него и расстегиваю сумку, перебирая свою одежду для тренировок и некоторые мази, которыми я должен воспользоваться до того, как начнется моя тренировка.

— Привет, — слышу я доносящийся сверху голос. Я поднимаю взгляд, но в остальном остаюсь неподвижным.

Он отодвигает стулья один за другим, пока ставит свой стул прямо напротив меня. Я еще раз оглядываю помещение, вдруг я не расслышал, может, он говорит не со мной. Но то, как он пялится на меня, ясно указывает на то, что и обращается он ко мне.

— Привет, — отвечаю я осторожно.

— Я Гас, — представляется он.

Я сажусь ровно, не уверенный, что на это ответить, и должен ли вообще что-то говорить. Учили ли этого парнишку, что не следует разговаривать с незнакомцами?

— А ты Адам, — продолжает он.

Я слегка хмурю брови. Откуда этот парень знает мое имя?

— Да, это я, — говорю я, ощущая дискомфорт, поднимающийся вверх по моему позвоночнику. — Ты здесь один?

Он качает головой.

— Моя мама здесь. — Он кивает в сторону закрытой двери кабинета Льюиса в углу приемной.

Я сжимаю губы и один раз киваю. Еще одну долгую минуту он продолжает пялиться на меня, сидя на стуле и качая ногами вперед назад. А затем он вновь открывает рот, готовый снова заговорить. Только в этот раз он не останавливается.

— Она говорит с Льюисом о моих тренировках. И, возможно, о моей операции. У нее тонны вопросов. Примерно тысяча. И один сложнее другого. И если ты не ответишь ей правдиво, она поймет. Как в тот раз, когда я разбил ее чашку для чая. На мелкие осколки. Я сказал ей, что это не я сделал. Но она поняла, что я соврал. Она сказала, что может увидеть это по моим глазам, что бы это ни значило. Мне на неделю запретили смотреть телевизор после школы. Не за то, что разбил чашку, а за ложь. Так что, я надеюсь, Льюис не врет ей. Это отстойно, когда запрещают смотреть телевизор.

Я абсолютно не готов к такой перегрузке от информации, которую этот парнишка вывалил на меня. Все, начиная от вопросов его мамы до запрета смотреть телевизор за разбитую чашку, разрывает мою голову.

— Малыш, — начинаю я, — твоя мама не учила тебя, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

— Ты не незнакомец, — отвечает он просто. — Я вижу тебя здесь постоянно.

Видел меня? Когда? Я впервые заметил его только на прошлой неделе.

— Но я по-прежнему остаюсь незнакомцем, — заявляю я.

Гас поднимается и пересаживается на стул рядом со мной, протягивая мне руку. Мгновенье я пялюсь на нее, слегка впечатленный смелостью этого паренька, а также потому, что это позволяет мне увидеть его шрамы поближе. Медленно и неуверенно я тянусь и беру его за руку, и на его лице тут же расплывается улыбка.

— Теперь мы не незнакомцы, — говорит он, явно довольный собой.

— Полагаю, что нет.

Кажется, уже в сотый раз я оглядываю комнату, думая о том, куда все подевались и как долго мне придется быть наедине с ребенком.

— Что произошло с тобой? — бесцеремонно спрашивает он, указывая на мою шею.

У меня вырывается маленький смешок, я снова удивлен смелостью этого ребенка. За исключением Стикса, и, может, Льюиса, большинство людей ходят вокруг меня на цыпочках, следят за каждым чертовым жестом, подбирая каждое долбаное слово, ведут себя осторожно, чтобы не выпустить чудовище, скрытое под шрамами.

— Ты не особо задумываешься о том, что говоришь, да? — спрашиваю я немного удивленно.

— Я не уверен. — Он замолкает, обдумывая это. — Мама говорит, что я должен больше думать, прежде чем что-то сказать.

— Может, тебе стоит послушаться свою маму, парень, — советую я.

На его лице мелькает небольшая вспышка сожаления.

— Я всегда ее слушаюсь. У меня нет выбора. Она вроде как босс.

Я опускаю взгляд на то место, где он большим пальцем слегка массирует кожу на запястье. Я помню этот постоянный зуд и скованность, пока кожа исцеляется. Я до сих пор время от времени сталкиваюсь с этим. Несколько месяцев назад один из моих докторов сказал мне, что я счастливчик, которому не нужно беспокоиться о том, что мой организм растет, а вместе с ним и кожа. Быть уже взрослым мужчиной означает, что у тебя на одну сложность меньше, о которой нужно беспокоиться таким, как мы.

Мы.

Будто он проходит через это вместе со мной.

Но отсутствие еще одной сложности для меня ничего не значит. Я все еще пострадавший. Все еще напуган. Все еще со шрамами на теле. Но, глядя на Гаса, как он старается исцелиться, пока все еще растет, как он проходит через ту сложность, которая минула меня…

Я с трудом сглатываю.

— Крыша обвалилась прямо на меня.

От моих слов его голова дергается вверх.

— Я пожарный, — объясняю я. — Был пожарным. — Я растягиваю непострадавшую сторону шеи, во мне растет напряжение от того, что вопрос о моем профессиональном будущем все еще нависает надо мной. — Я думал, что смогу победить огонь. Но пламя разошлось по стенам. Оно скрывалось. Поджидало.

Я останавливаюсь, не доходя до деталей, вспоминая, что разговариваю с ребенком и, наверное, мне нужно следить за тем, что именно я говорю. Особенно, когда он сам тоже пострадал от огня. Но Гас не выглядит напуганным или расстроенным из-за моей истории. На самом деле, как раз наоборот. Его глаза распахиваются от интереса, практически умоляют о том, чтобы услышать больше.

— Это так круто звучит, — говорит он искренне. Я хочу сказать ему, что он не прав. Это не круто. Та крыша, которая обрушилась на меня, разрушила мою жизнь.

Разрушила… все.

— Я попал в автомобильную аварию, — делится он со мной без единой паузы. — Доктора говорят, что я чудо, что, думаю, довольно круто. Не так круто, как пожарный, но…

На его лице появляется нерешительность, он расстроен тем, что у него нет истории покруче, чтобы рассказать, как у него появились шрамы. Словно если бы у него была лучшая история, наличие ожогов… стоило бы того.

— Я думаю, быть чудом довольно круто, — говорю я неожиданно.

— Правда? — его глаза светятся.

Я киваю.

— Конечно.

Не знаю, почему я это сказал. Я не знаю, почему ощущаю эту потребность вообще говорить что-то. Хотел бы я, чтобы кто-то смотрел на меня с таким вот восхищением от того, что я выжил, вместо жалости и ужаса, которые получаю. Может, потому, что этот парнишка слишком молод, чтобы сталкиваться с такими взглядами, не имея уверенности в себе, чтобы пройти через это. У него должен быть шанс на нормальную жизнь. Двигаться дальше без постоянных оглядок на то, что было в прошлом. Но потом я понимаю, что сам здесь по тем же причинам. Что мне нужно сконцентрироваться на собственном восстановлении. Достичь своих собственных целей… какими бы они ни были. Я здесь не для того, чтобы быть каким-то наставником для ребенка. У меня нет на это времени. Я сажусь прямее на своем стуле, распрямляя спину и плечи, готовясь поднять свою сумку и двигаться дальше — в одиночестве.

— Послушай, парень, — начинаю я, но отвлекаюсь на доносящиеся через всю комнату голоса из открывающейся двери кабинета. Первым выходит Льюис, придерживая дверь открытой после себя. По мне протекает облегчение от того, что мы с Гасом больше не наедине, и теперь я смогу сбежать и при этом не быть грубым по отношению к этому ребенку.

Я наклоняюсь, чтобы поднять свою сумку, но застываю, услышав звук ее голоса. Он мягкий и плавный, но пронизан острыми краями, которые наполняют воздух в комнате. Никогда еще звук голоса не замораживал меня. На работе, вопли и крики только быстрее подталкивали меня на конкретные действия. Дома, крики и стоны только подталкивали к каждому следующему движению. Но это? Этот голос делает меня неподвижным.

Но самое лучшее? Она говорит с акцентом.

Мне наконец-то удается выпрямиться и встать в полный рост в поисках той, которая обладает этим голосом.

— Гастон, — она переводит взгляд с меня на Гаса и обратно.

Гастон?

Французский акцент?

На мгновение я оглядываюсь на Гаса, ровно настолько, чтобы увидеть, как его уши становятся красными.

— Мам, мы же говорили с тобой об этом, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Как может эта женщина быть его мамой? Она такая… привлекательная. И молодая.

Длинные каштановые волосы приподняты вверх, они открывают ее лицо, демонстрируя длинную шею. Ее кожа без изъянов, что не часто увидишь в этом месте. Бледность ее кожи только подчеркивает ярко красные лепестки роз, нарисованные на ее блузке; воротник немного раскрыт, и это гипнотизирует меня. У нее выразительные карие глаза, а ресницы настолько длинные, что я вижу их со своего места. Я никогда не замечал такие вещи. Обычно мой взгляд довольно быстро перемещается на юг, но с ней… я не могу перестать смотреть на ее лицо.

— Извини. — Она делает все возможное, чтобы скрыть свою улыбку. Она знает, что как-то смутила его.

Ее голос, словно шелк, и мне становится интересно, как будут звучать другие слова, слетающие с ее губ. Она снова смотрит на меня и слегка выгибает одну бровь — как будто молча спрашивая меня, кто я такой.

Хотел бы я знать ответ.

Я открываю рот, пытаясь, по крайней мере, сказать свое имя, но у Гаса другие планы. Его громкий, униженный выдох заполняет комнату и привлекает взгляды всех, в том числе и ее взгляд возвращается к нему.

— Пойдем, — говорит он, поднимая свою небольшую спортивную сумку. Он даже не оглядывается назад, пока направляется к двери, игнорируя всех, мимо кого проходит.

Чувство вины за то, что смутила своего сына, отражается на ее лице. И за что? За то, что назвала его настоящим именем? Ну и что, если оно французское и немного неуместно для Центральной Америки — это имя, которое она выбрала.

Мой взгляд впервые спускается южнее, но не по тем причинам, о которых вы подумали. Она неловко перекладывает, по крайней мере, четыре книги и нелепое количество брошюр с одной руки в другую, пытаясь удержать их, пока складывает их в сумочку.

— Эй, парень, — зову я Гаса.

Он останавливается и разворачивается, уже собираясь выйти за дверь.

Я указываю на его маму, на книги и брошюры, которые она удерживает в руках.

— Ты не думаешь, что должен помочь своей маме отнести эти вещи?

Я не хочу ничего больше, как подойти к ней и забрать из ее рук немного этой литературы. Почувствовать себя снова мужчиной — благородным и гордым. Для оправдания встать поближе, увидеть такую… красоту с расстояния всего в несколько сантиметров. Я уже несколько месяцев не испытывал такого вида желание. Все, что меня окружает, подталкивает к тому, чтобы быть таким мужчиной, быть таким героем.

Но что-то останавливает меня. Что-то, что сильнее моего собственного желания. Что-то, что подсказывает мне — это должно быть работой Гаса… по крайней мере, в этот раз.

Взгляд Гаса скользит сначала по мне, потом по его маме, прежде чем он медленно направляется в ее сторону.

— Будь мужчиной, — говорю я, призывая, направляя его.

Он берет у нее некоторые брошюры и выбирает книги потяжелее. Но мы оба с ней знаем, неважно, как много книг он заберет. Значение имеет то, что он вообще что-то взял.

— Увидимся, Гас, — говорю я, когда он снова направляется к входной двери.

— До свидания, — говорит он, распрямив плечи.

Я наблюдаю за ним еще некоторое время, прежде чем мой взгляд возвращается в комнату. Возвращается… к ней.

Ее губы изгибаются в самой прекрасной улыбке; уголок губ с одной стороны приподнят чуть выше.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она разворачивается и направляется к двери вслед за Гасом.

Я слышу, как поблизости от меня прочищают горло, напоминая мне о том, что я остался здесь не один.

— Не звуки ли это бьющегося сердца? — спрашивает Льюис, ухмыляясь.

Я поворачиваю голову в его сторону, и покрытая корочкой кожа на шее не слишком благодарна мне за быстрое движение.

— Приятно видеть, когда кто-то вспоминает, что он человек, а не монстр, которым сам себя сделал, — говорит он.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — говорю я со смешком, подхватывая сумку с пола.

— Ты знаешь, о чем именно я говорю, Адам, — говорит он спокойно. Он разворачивается и начинает идти в сторону тренажерного зала, зная, что у меня нет другого выбора, кроме как отправиться следом. — Чувствовать сердцебиение. Чувствовать, как кровь бурлит в венах. Наслаждаться этими чувствами!

— И снова, — говорю я. — О чем, черт возьми, ты говоришь?

Он открывает для меня дверь, улыбаясь от уха до чертового уха, когда я прохожу мимо.

— Сегодня ты вспомнил себя, вспомнил, кто ты есть. Вспомнил о том мужчине, который, как ты думал, исчез.

— Не важно, — говорю я, оставляя его позади и игнорируя постоянную, непрерывную барабанную дробь под моими ребрами.

Но Льюис еще не закончил.

— И сейчас, когда ты вспомнил, я собираюсь подтолкнуть этого мужчину к пределам, которые были для него недосягаемыми. Давай подготовимся. — Он делает паузу, отступая на шаг от меня. — Теперь моя очередь изгнать из тебя это чудовище.

***

На следующей неделе я приезжаю на физиотерапию пораньше. Я говорю себе, что чем больше буду подталкивать себя, тем больше преуспею и быстрее смогу вернуться к… неважно, что там меня ждет впереди. Но я знаю, что это не единственная причина. На прошлой неделе, после моей адской тренировки, я заглянул в электронное расписание, чтобы узнать, когда у Гаса следующая встреча. После этого я наметил свою встречу сразу после его.

Я такой чертов лицемер.

Я сразу нахожу его, сидящего на том же самом месте, как и в тот раз. Сегодня я сажусь прямо рядом с ним.

— Чем занимаешься, Гас? — говорю я, бросая сумку рядом с собой.

— Ничем. Просто жду. Мама снова с Льюисом. — Он кивает в сторону закрытой двери кабинета.

Я смотрю в этом направлении, желая посмотреть сквозь дерево двери. Спустя несколько секунд Гас снова начинает говорить:

— Никто не зовет меня так.

— Как? — Я склоняю голову, но продолжаю наблюдать за дверью.

— Гастон, — отвечает он. — Никто не называет меня так. Не знаю, почему она так делает. Она знает, что мое имя Гас. Она знает, что именно так меня называют все люди.

— Что не так с Гастоном? — спрашиваю я, прищуриваясь.

Когда он сразу не отвечает, я перевожу свой взгляд с двери на него.

Он пожимает плечами.

— Тебе не нравится твое имя?

Паренек делает глубокий вдох, передергивая плечами.

— Я привык к нему. Это имя моего дедушки. Мама говорит, что это ее способ влить в меня частичку дома. Она жила раньше во Франции.

Французский акцент — попал в точку.

— Ага, я заметил акцент, — говорю я и сжимаю губы, чтобы не сказать об остальном, что заметил в ней.

— Чей акцент? — спрашивает он.

Я вопросительно приподнимаю брови.

— Твоей мамы. — Я смотрю на выражение его лица и начинаю сомневаться. — У нее есть акцент, — говорю я более уверенно.

— Есть?

— Да, — киваю я.

— О. — Он делает паузу. — Это странно.

Мне кажется, я никогда не знал, могут дети подмечать такие вещи или нет. Вокруг меня их не слишком много. Когда он так и не продолжает рассказывать историю о своей маме, я думаю о том, как вообще можно вернуть внимание ребенка, ну или хотя бы Гаса.

— Так что, твоя мама из Франции? — как можно более непринужденно спрашиваю я.

— Ага. — Он кивает. — Этим летом мы собирались поехать проведать их.

Ему больше не нужно ничего объяснять. Вполне очевидно, почему у них нет возможности уезжать… куда-либо.

— Возможно, получится после того, как ты закончишь свое лечение, — предполагаю я, давая парнишке хоть какую-то надежду.

— Сомневаюсь. Моя мама типа сходит с ума из-за моей следующей операции. Не перестает читать об этом.

— Ну, — начинаю я, — мамы они такие. Они переживают.

Но что-то говорит мне о том, что мама Гаса переживает по многим разным причинам. Не как моя мама, которая заботится только о том, как мои шрамы затронут ее.

— Я знаю, — отвечает он. — Иногда я слышу, как она плачет, разговаривая по телефону.

Услышав это, я сглатываю комок в горле.

— Она не знает, что я слышу ее, но я не могу не делать этого. А иногда, слова, которые она говорит, не имеют никакого смысла.

— А должны? — Я прочищаю горло.

Он качает головой.

— Однажды я услышал, как она говорила о моем школьном бале. Что она переживает о том, что никто не захочет идти туда со мной.

Я ненавижу то, что сейчас думаю о том же. Я уже взрослый, но все еще помню, какими жестокими могут быть дети. Каким жестоким был я сам. Я был одним их таких хулиганов, о столкновении с которыми так переживает мама Гаса.

— Адам?

Я снова фокусируюсь на Гасе.

— А?

— Что за школьный бал?

Его вопрос удивляет меня. Он даже заставляет меня слегка улыбнуться.

— Ну, это большие танцы, на которые ты пойдешь в старшей школе. Парни надевают костюмы, а девушки — милые платья. Это типа модного мероприятия.

— Танцы? — Его лицо отражает, насколько он не впечатлен этой идеей.

— Ага, — киваю я.

— Мама переживает, что я не смогу пойти на танцы?

— Ну, я уверен, что она просто думает о…

Но Гас не дает мне закончить.

— Кого волнуют эти глупые танцы? — почти кричит он. — Скоро начнется бейсбольный сезон, вот о чем она должна переживать. В этом году мы во втором дивизионе, — говорит он так, будто я должен понять, что он имеет в виду.

— Вау, — говорю я, притворяясь, что понимаю, о чем он. — Второй дивизион?

— Да! Единственная хорошая игра — это игра во втором дивизионе, — заявляет он.

Я продолжаю кивать, притворяясь впечатленным.

Я вспоминаю то время, когда сам был ребенком, и единственное, что имело для меня значение, это лакросс. Спорт и тусовки со своими друзьями — единственное, что меня интересовало, так что я могу понять смысл того, что сказал Гас. Но я больше не ребенок, так что могу понять и то, что его мама переживает о его будущем — даже если это что-то типа школьного бала. Гас еще слишком мал, чтобы увидеть всю картину целиком. Люди, как я и его мама, не могут не видеть этого. Однажды он поймет, почему его мама переживает. Он вырастет и не успеет заметить, как нечто другое привлечет его внимание больше, чем спорт, друзья или второй дивизион.

Девушки.

И когда этот момент настанет, переживания его мамы по поводу школьного бала станут для него понятными. Они станут его переживаниями. Будет ли у него хоть какой-то опыт, как у остальных парней в его возрасте? Будут ли девушки обращать на него такое же внимание, как и на других парней? Будет ли он разочарован? Будет ли он смотреть на школьный бал так же, как и другие подростки? Как я? Увидит в этом возможности и вероятности? Надежды?

Я мысленно возвращаюсь к своему собственному школьному балу. С Тиффани Уитмор.

И только мой разум начинает блуждать по воспоминаниям, дверь кабинета Льюиса открывается, и выходит она. Сегодня ее волосы распущены и спадают по плечам, заканчиваясь ниже груди. Она одета в джинсы и майку и выглядит намного более повседневно, чем когда я увидел ее в первый раз. Но все такая же красивая.

Ее карие глаза незамедлительно находят мои, пока она направляется в нашу сторону, останавливаясь на середине комнаты.

— Еще раз здравствуйте, — говорит она.

Черт.

Этот акцент.

— Привет, — говорю я, делая шаг в ее сторону.

Она смотрит на Гаса, прежде чем вернуть свой взгляд ко мне.

— Надеюсь, Гас не загружал вас.

«Как раз наоборот», — думаю я про себя. — «Это я загрузил его, в надежде увидеть тебя».

— Совсем нет, — отвечаю я как можно беспечнее.

Мы продолжаем стоять, и ни один из нас не двигается и не отводит взгляд.

— Гас, — звучит из ниоткуда голос Льюиса. — Пойдем со мной. Я хочу показать тебе несколько новых тренажеров, которые мы только получили.

— Мне нужно туда идти? — спрашивает он свою маму, явно показывая незаинтересованность в этом.

Льюис быстро смотрит в моем направлении, а затем поворачивается обратно к Гасу и отвечает:

— Да.

Мы оба наблюдаем, как Гас и Льюис исчезают в зале, оставляя меня и… черт, я даже не знаю имя этой женщины.

— Я Адам, — выпаливаю я, как идиот.

Она поворачивается лицом ко мне.

— Я знаю, — отвечает она с полуулыбкой, прежде чем понимает, что должна представиться. — Эмели, — говорит она, ее щеки при этом розовеют.

И впервые за долгое время мое эго раздувается при виде ее только что покрасневшей кожи.

— Приятно познакомиться, Эмели, — говорю я, мои губы растягиваются в дерзкой ухмылке. Черт возьми. Так приятно снова так делать.

Она выпускает маленький смешок.

— Нет, — поправляет она меня, делая шаг ближе. — Амели. Начиная с «А».

— Амели, — повторяю я, склоняясь к тому, что так оно звучит даже лучше, когда я его произношу.

— Гастон — Гас… он иногда разговаривает с тобой. В первый раз я подумала, что ты физиотерапевт из-за того, что он очень много говорил о тебе…

Ее взгляд в очередной раз медленно скользит по моей шее, а лицо выражает смущение.

— Извини… — начинает она.

Я отмахиваюсь.

— Не стоит. Это не секрет, почему я нахожусь здесь.

Она снова мельком смотрит на мою шею, а затем ее взгляд медленно спускается вниз по моему телу. Не думаю, что она даже понимает, что делает это. Но я понимаю. Только в этот раз я не замыкаюсь в себе и не злюсь. Я позволяю ей рассмотреть меня. Позволяю изучить грубые рубцы, которые сейчас полосуют мою кожу.

— На меня обрушилась крыша, — объясняю я.

Она кивает.

— Гас рассказывал мне, — отвечает она, решительно взглянув мне в глаза. Но вместо жалости я вижу в ее глазах свет. — Он восхищается тобой, знаешь?

Я прищуриваюсь.

— Кто?

— Гас. — Она улыбается.

— Да?

— Да, — начинает она. — После того, как ты рассказал об этом инциденте, он решил, что именно это будет рассказывать людям, отвечая на вопросы о том, что с ним произошло. Что на него обрушилась крыша, когда он сражался с огнем. Он хочет быть таким как ты.

— Он едва меня знает, — говорю я с недоверием.

— Не правда. Он неделями наблюдал за тобой. Когда на прошлой неделе ты, наконец, заговорил с ним, это было единственным, о чем он мог говорить дома. «Адам сказал это»… «Адам сказал то»…

Она приближается еще на шаг. Достаточно близко, чтобы я мог заметить несколько веснушек, разбросанных по ее носу, и одну, которая поселилась в опасной близости от уголка ее губ. Я сглатываю, приказывая своим пальцам не касаться этой самой точки.

— Я и понятия не имел, — удается выдавить мне.

Я не знал об этом. Но прямо сейчас я с трудом могу сконцентрироваться на Гасе, когда от запаха Амели у меня кружится голова самым фантастическим чертовым образом. Она пахнет… снегом. Если такое вообще возможно, учитывая, что сейчас середина мая. Свежесть и чистота, как будто доза холодного бодрящего воздуха омывает мою разгоряченную обожженную кожу.

— Ты его герой, — практически шепчет она.

Мое сердце колотится, поражая каждое ребро, каждый мускул, каждый барьер, который стоит между моей и ее кожей.

Я сглатываю, не в состоянии сделать что-то еще.

— Спасибо, — говорит она с благодарностью. — Ты дал ему то, что не смогла дать я.

— Что именно? — Мой голос звучит приглушенно.

— Стремление стать таким человеком в будущем.

Ее слова разгоняют туман, которым она меня окутала.

Стремление?

Из-за меня? Как это может быть? Я никто, чтобы кто-то захотел стать таким, как я. Спросите любого, кто меня знает — знает меня таким, какой я сейчас. Я не герой, каким меня видит Гас. Не герой, как думает Амели. Я должен прямо сейчас сказать ей о том, как сильно она ошибается. Как не правы они оба в отношении меня. Как сказал Льюис, Гас до сих пор полон света и жизни, в то время как я месяцами живу во тьме. Злой и одинокий. Я не такой, как они обо мне думают. Я не тот человек, стремиться быть которым должен Гас. Я должен предупредить ее — предупредить их обоих о том, кем на самом деле являюсь.

Кто я на самом деле.

Я шагаю ближе. Настолько близко, что мы практически соприкасаемся.

— Мам! — голос Гаса проносится по коридору, с молниеносной скоростью разъединяя нас. — Некоторые из этих тренажеров такие классные, — восклицает он, вбегая в комнату.

Я кладу руки на бедра и отвожу взгляд в сторону. Гас становится между нами, отвлекая на себя внимание своей мамы.

— Правда? — спрашивает она, фокусируя на нем свое внимание. — Ну, это хорошо, что Льюис нашел время показать тебе их. Ты поблагодарил его?

Гас отклоняет голову в сторону и смотрит прямо за спину матери.

— Спасибо, Льюис.

— Мы уже можем идти? Папа ждет, — говорит она, расчесывая пальцами свои вьющиеся волосы.

Папа?

Амели замечает мою реакцию на эти слова. Даже после того, как я все понимаю, решив, что должен уйти и оставить эту семью с шансом — обнадеживающим шансом — внутри меня бурлит такая ревность, что ее хватит, чтобы покрыть всю мою кожу.

— Дедушка Гаса, — наконец объясняет она. — Он приехал из Парижа проведать нас.

Мне должно быть все равно. Меня не должно волновать, кто такой этот папа. Но я не могу игнорировать, как с моих плеч спадает напряжение от ее слов.

— Было приятно снова увидеться с тобой. — Она медленно моргает, пытаясь взять себя в руки. Это совсем не похоже на тот беспорядок, который я ощущаю сейчас внутри себя.

Дышать становится тяжелее, и мне приходится проявить весь свой самоконтроль, чтобы не показать это. Я один раз киваю, засовывая руки в карманы, и незаметно крепко сжимаю их там.

Мы едва поговорили. Это всего лишь наша вторая встреча, и все же, она как-то перевернула вверх тормашками все мои чувства, все, что я думал, что знал о себе. А я не могу позволить этому продолжаться.

Я наблюдаю, как Амели с Гасом, освобождая помещение, уходят, но слишком быстро ощущаю, что снова остаюсь в одиночестве.

Возьми себя в руки, Адам.

Вспомни, почему ты здесь. Чтобы исцелиться снаружи. Физически. Исцелить шрамы, которые укоренились на моей коже.

Внутренние шрамы… не в приоритете.

Не прямо сейчас.

Отвлечение, не важно, насколько оно красивое, какое сексуальное, какое французское, — только препятствие на моем пути. А у меня уже и так слишком много стоит на пути.

Я перевожу взгляд на Льюиса, который все это время наблюдал за мной, изучая меня. Похоже, ему удалось проследить точный ход моих мыслей.

И он выглядит… разочарованным.

— Что? — говорю я с вызовом, злясь на самого себя за то, что мне все еще важно его мнение. — Я здесь для себя, — заявляю я. — Работа, которую я проделываю, для меня самого. Цели, которые мы наметили, для меня. Я имею на это право.

Я. Имею. Право.

Льюис ничего не отвечает. Только некоторое время моргает, прежде чем один раз кивнуть. И по какой-то причине его молчание действует жестче, чем любые слова, которые он мог бы сказать.

— Ну, тогда давай, пошли работать, и посмотрим, на что именно ты имеешь право.

Он разворачивается и направляется в сторону тренажерного зала, оставляя меня осознавать свои права. Они кружатся вокруг меня, только совсем не успокаивают. Вместо этого сейчас я чувствую, как они душат меня.

***

Проходят две недели, и я возвращаюсь на физиотерапию. Две недели, когда я не позволял себе думать о ней, или о нем, или о чем-то еще, что может сбить меня с того пути, на котором мне нужно быть. Я игнорирую одиночество, отбрасываю любопытство и удерживаю себя в стенах, которые сам и создал.

Но стены рушатся, как только я ступаю ногой в тренажерный зал.

Она одета в блузку с красными лепестками роз, у нее длинные вьющиеся волосами, и теперь я вижу, откуда у Гаса такие локоны. Ее розовые губы шевелятся, когда она, сидя на стуле, читает очередную брошюру. Когда она переводит взгляд с брошюр на меня, ее губы замирают.

Кажется, что это длится целую вечность, но на самом деле все происходит так быстро. Ее рот изгибается в улыбке, которую я две недели мечтал снова увидеть. И вместе с этим пониманием я чувствую, как обещание, которое дал сам себе, начинает забываться, а стены, что я построил, рушиться.

Я сажусь на стул рядом с ней, мое сердце так сильно стучит, что я уверен, она может его услышать.

— Здравствуй, Адам.

Звучание этих слов обжигает мою кожу. Я хочу содрать ее, разорвать, только чтобы сделать этот жар чуть более терпимым. Но даже если бы я мог, он найдет другую точку, другое место, чтобы отметить, опалить.

— Амели. — Мой голос слегка дрожит.

Ее глаза улыбаются, как и губы.

— На «А», — заигрывает она. — Ты вспомнил.

Я так сильно пытался забыть.

Я сглатываю и быстро начинаю сканировать комнату.

— Где Гас…

— Адам, я должна извиниться…

Мы говорим одновременно, но ее слова сразу застают меня врасплох.

Извиниться?

Передо мной?

— За что? — спрашиваю я сконфуженно.

— В последний раз, когда мы разговаривали... — начинает она. В единственный раз, когда мы разговаривали. — Я уверена, что, возможно, вышла за рамки, — продолжает она.

Амели заправляет прядь волос за ухо, и я не могу сдержаться, чтобы не посмотреть на ямочку прямо под мочкой ее уха. Мне всегда нравилась мягкость и гладкость женской шеи. Я никогда не мог остановить себя от того, чтобы вдыхать, целовать, вкушать эти ямочки. А ямочка Амели выглядит самой гладкой и мягкой из всех, что я когда-либо видел.

Я быстро перевожу взгляд на ее глаза, мое тело слишком быстро отзывается болью от такой близости.

— Вышла за рамки?

Она кивает.

— Сказав тебе о том, как сильно тебя уважает Гас. Это было нечестно. Ты должен концентрироваться на своем собственном восстановлении. И мое навязывание Гаса… — она замолкает, чтобы подобрать правильные слова, — его восхищение тобой, — она подбирает верное слово, — я воспользовалась этим. Я должна извиниться.

Какое-то время я сижу и пялюсь на нее. Я наблюдаю, как в ее глазах мелькают эмоции, которые не могу распознать. Маленькие тайны, скрывающие то, о чем она думает.

— Амели…

— Это из-за того, — игнорирует она меня, — что у Гастона нет в жизни человека, которым он мог бы восхищаться. Мужчины, который смог бы понять, через что он проходит. Я стараюсь... — Она поднимает брошенную на ближайший стул стопку брошюр. — Я читаю и читаю, и пытаюсь понять. Но как я могу это сделать? Как я могу это понять, когда мои собственные чувства затмевают все остальное?

Мое сердце бьется неровно.

— Что ты чувствуешь?

Она смотрит на меня, и, наконец, я могу распознать ее эмоции. Только теперь мне не хочется их понимать.

Паника.

— Я в ужасе от того, что он может позволить шрамам определить себя. Что он забудет о том, кто он есть под этими шрамами.

Ее слова пробуждают мои собственные чувства — те, которых я старался избегать, но о которых постоянно думал. Чувства, к которым и в то же время от которых я бегу с момента инцидента.

Кто я?

Кем буду?

Кем могу быть?

— Я так отчаянно хочу, чтобы Гастон поверил, что то, что отражено снаружи, не обязательно должно быть отражено внутри, — говорит она. — Я знаю, что это звучит глупо… со всеми операциями, через которые я собираюсь его провести.

— Это не так, — прерываю я ее. — Я понимаю это. Я понимаю твое желание дать ему так много нормальной жизни, насколько это вообще возможно. Я уверен, что это не просто — принимать самостоятельно все тяжелые решения.

Она грустно улыбается, но в то же время и облегченно. Облегченно, потому что кто-то еще видит и понимает все жертвы, на которые она идет ради своего сына — ради его будущего.

Как мужчины, мы сами определяем, что мы можем делать. Но в большинстве случаев, все, что мы не можем делать или можем, но недолго, — это выделяться. Легко потерять самооценку, когда переступаешь черту.

Без намеков или даже без единого предупреждения, Амели поднимает руки и кончиками пальцев аккуратно касается моей обожженной шеи.

— Это не то, кем ты являешься, — говорит она, ее голос нежный, но звучит достаточно громко, чтобы долететь до моих ушей.

Медленно я поднимаю руки — моя незамедлительная реакция, чтобы устранить ее мягкие касания. Но я удивляю сам себя, а потом и Амели, когда переплетаю наши пальцы и сильнее прижимаю их к своей коже.

— Я больше не знаю, кто я, — признаюсь я честно. — Я не тот Адам, каким был раньше.

— Возможно. Но ты все еще мужчина. Хороший мужчина, — заявляет она.

Мы не отводим друг от друга взгляда, и нужда быть ближе все еще ошеломляет меня. Потребность еще больше касаться ее напоминает мне о том, как сильно я стремился забыть обо всем.

— Да, — выдыхаю я. — Мужчина. Но я не совсем уверен насчет того, что хороший.

Она облизывает губы, и именно в этот момент я понимаю, что ничто не сможет остановить меня от того, чтобы поцеловать ее. Ничто не остановит меня от того, чтобы держать ее в своих руках и прижаться своим лицом к изгибу ее шеи. Вдыхать ее запах, пробовать ее кожу.

Я думаю о том, что мог бы так и прожить свою жизнь без этих ощущений. Без этой нужды.

— Амели, — шепчу я.

Она только слегка приоткрывает рот, но этого достаточно, чтобы дать мне знать, что это приглашение. И у меня ни на секунду не возникает желания отступить. Не в этот раз. Я наклоняю голову, готовый захватить ее губы и забыть обо всем остальном. Забыть о том, кто мы и почему находимся здесь. Сегодня, вместо того, чтобы зацикливаться на том, кто я есть или кем буду, я хочу сконцентрироваться на том, кем, как она думает, я могу быть. И только я собираюсь взять то, что хочу, когда дверь в тренажерный зал открывается и громкий, раскатистый голос Гаса заполняет комнату.

Мы тут же отскакиваем друг от друга — как пара тинэйджеров, пойманные в доме родителей с выключенным светом. Я быстро поправляю свой стояк, смущенный от того, как легко ей удалось произвести на меня такой эффект, и делаю глубокий вдох, пока Амели встает, прикрывая меня.

— Привет, Адам, — говорит Гас, попытка его мамы прикрыть меня терпит неудачу.

— Привет, парень. — Я натянуто улыбаюсь, усмиряя свой стояк, прежде чем встать.

К счастью, Гас слишком рассеянный, чтобы что-то заметить.

— Как сегодня все прошло? — спрашивает Амели, приседая до уровня Гаса. К несчастью для меня, в такой позе ее обтянутая джинсами задница, оказавшаяся прямо перед моим взором, не помогает моему нынешнему положению.

Лицо Гаса застывает, явно показывая его разочарование.

— Ты была права, — начинает он. — Льюис сказал, что еще слишком рано.

Амели сочувственно склоняет голову.

— Мне очень жаль, Mon Cheri. [2]MonCheri с французского — родной
.

Разочарование Гаса слишком сильно, чтобы даже заметить очередное прозвище от его мамы. А если бы он заострил на этом внимание, то очень сильно расстроился бы.

— В чем дело, парень? — спрашиваю я, наконец-то готовый встать.

— Сегодня наша первая игра. — Он поднимает на меня взгляд. — А я не могу играть.

Бейсбольный сезон. Второй дивизион.

Амели поворачивает голову и смотрит на меня.

— Мы не можем рисковать, чтобы он не получил травму. Не перед операцией, — объясняет она.

Я понимающе киваю.

— А после операции я тоже не смогу играть, — огорченно заявляет Гас. — Пройдет весь сезон, прежде чем я вообще смогу играть.

Его разочарование ощущается как удар под дых. И вместе со всем, через что он прошел и проходит до сих пор, единственное его желание — быть со своими друзьями на поле.

— Ты должен пойти на игру, — говорю я.

— Но все сказали, что я не могу играть, — отмечает он, оглядываясь на Амели.

— Это не значит, что ты не можешь туда пойти и быть частью команды. Занять место на скамейке запасных. Быть стержнем команды.

— Какой в этом смысл?

Я перевожу взгляд с Гаса на Амели. То, что она сказала раньше, заполняет мой разум.

— Потому что ты все так же являешься игроком. И твои товарищи по команде все еще нуждаются в тебе. Без стержня команда ничто.

Амели улыбается мне, а затем поворачивается к Гасу.

— Тебе нравится эта идея? Мы можем пойти и посмотреть. Я буду подбадривать команду вместе с тобой, — предлагает она, взволнованная тем, что Гас сможет быть частью своей команды, даже если и в ином качестве.

Гас смотрит на меня.

— Пойдешь с нами? — спрашивает он меня.

Такого предложения я не ожидал. И судя по тому, как Амели реагирует на мое удивленное лицо, у меня не получилось хорошо его скрыть.

— Cheri, я уверена, у Адама есть дела, которые нужно сделать… — начинает она, предлагая мне выход из этой ситуации.

Выход, о котором раньше я бы мечтал. Выход, в котором я больше не уверен.

— Конечно, парень, — слышу я свои слова.

Амели смотрит в мою сторону, и во второй раз за сегодняшний день я различаю знакомую эмоцию во взгляде. Которую хочу видеть снова и снова.

Радость.

— Круто! — восклицает Гас. — Мы играем на поле «Данмор». В шесть часов, да, мам?

Она снова смотрит на Гаса, ее улыбка становится шире от его волнения.

— Да, Cheri.

— Классно. Пошли готовиться. Я хочу надеть свою форму! — Он хватает руку Амели и практически тянет ее за дверь. Слишком быстро, чтобы она успела сказать что-то еще, слишком быстро, чтобы привлечь еще больше внимания к тому, что произошло между нами. Но последний взгляд, который мы дарим друг другу, говорит нам о том, что мы также и не хотим забывать об этом.

Как только они выходят за дверь, я разворачиваюсь и сталкиваюсь лицом к лицу с Льюисом и его очередной гребаной ухмылкой.

— Не начинай, — предупреждаю я.

— Не начинать что?

— Ничего, — вру я. — Давай просто забудем об этом.

Льюис сжимает губы и кивает, пытаясь сдержать улыбку, но у него не получается.

— Что? — Я закипаю. — Что такого смешного?

Его смех затихает, когда он складывает руки на груди.

— Я просто думал, что человеком, который напомнит тебе о том, кем ты являешься, будет женщина. Но я ошибся.

Я прищуриваюсь.

— А это все парнишка, — объясняет он. — Оказалось достаточно парня, который нуждается в герое, чтобы напомнить тебе о чем-то очень важном.

— И что это? — спрашиваю я, притворяясь, что слегка заинтересован.

— Что ты особенный.

***

После поиска места на парковке, я направляюсь в сторону бейсбольного поля. Я слышу, как крики и подбадривания с каждым шагом становятся все громче и громче. Родители хлопают и кричат с каждым звуком удара биты о мяч.

Черт. Игра уже началась.

Я смотрю вниз на свою руку, на причину моего опоздания.

Я замедляю шаг, внезапно занервничав и почувствовав себя невероятно глупо.

Это не свидание.

Я здесь, чтобы посмотреть игру в бейсбол десятилетних парней. Я здесь, чтобы поддержать парнишку, который, скорее всего, нуждается в этом намного больше, чем остальные игроки на этом поле. Но когда я вижу ее, сидящей на трибуне, с солнцезащитными очками, скрывающими ее прекрасные глаза, хлопающей весте с остальной толпой родителей, я знаю, что это не единственная причина.

Амели замечает меня, когда я взбираюсь на трибуну. Даже несмотря на то, что ее глаза скрыты очками, я чувствую, что она смотрит на то, что находится в моих руках. Я не говорю ни слова, когда протягиваю ей одну красную розу.

Она принимает ее с простой улыбкой, которая все же говорит больше тысячи слов. Больше тысячи слов, которые мы только можем услышать.

Я занимаю место рядом с ней, стягивая капюшон. И когда я сажусь, то специально прижимаю свою ногу к ее. Мне становится легче, когда она не сдвигается с места, чтобы отодвинуться.

— Как у нас дела? — спрашиваю я.

— Отвратительно, — отвечает она с гордостью. — Мы уже проигрываем. Но посмотри на него. — Она кивает в направлении скамейки запасных, на которой сидит Гас, одетый в свою форму; он болтает и смеется вместе с товарищами по команде. — Он не перестает улыбаться.

Чувство теплоты проносится сквозь меня.

— Ты сделал это, — заявляет она с благодарностью.

Я качаю головой, но не продолжаю этот спор. Вместо этого решаю насладиться этим моментом.

— Спасибо за розу, — говорит Амели тихо, удерживая в руках длинный стебель между нами; темно красные лепестки становятся ярче из-за лучей заходящего солнца.

— Подходит к твоей блузке, — говорю я, отворачиваясь обратно к полю. Но краем глаза замечаю, как отрывается один лепесток и плавно опадает на землю. Мы оба смотрим, как лепесток приземляется на зеленую траву у нас под ногами.

— Только этот, — говорит она, осматривая цветок. — Остальные… идеальные.

Я киваю и отворачиваюсь к полю. Я не могу ее видеть, но знаю, что она улыбается. А также, скорее всего, кусает губы. Я знаю это потому, что помню, какой эффект раньше производил на красивых женщин. Эффект, который оказывает мужчина на женщину.

Возможно, я и не герой, как меня поспешно прозвал Гас или Льюис. Возможно, я не прекрасный принц, которого из меня делает Амели. Возможно, я даже не чудовище, которым сам себя сделал. Сегодня, впервые за долгое время, я ощущаю себя Адамом. Я ощущаю себя мужчиной. И когда Амели медленно кладет руку на мое колено и там и оставляет ее, я знаю, что все еще могу быть мужчиной, который производит эффект на красивую женщину.