Брент и Дэйл спустились по забортному трапу, в ледяном молчании прошли мимо бетонных ограждений, воздвигнутых после провокационной вылазки Кэтрин Судзуки. Направляясь к воротам мимо огромных складов и мастерских, увидели по меньшей мере дюжину обложенных мешками пулеметов. Слухи об уничтожении подводной лодкой «Блэкфин» авианосца «Гефара» и эсминца «Тубару» распространились, как лесной пожар. Хотя официальных сообщений еще не было, каждый встречный приветствовал и поздравлял Брента:

— С возвращением, лейтенант!

— Банзай «Блэкфин»!

— Добрая была охота, мистер Росс!

— Здорово вы их разделали!

Слова были предназначены ему, а взгляды тянулись за плавно покачивающимися бедрами и стройными ногами Дэйл Макинтайр.

— Здорово вы их разделали! — передразнила она.

— Тебе не понять, — устало отозвался Брент.

— Где уж нам! Зато я другое понимаю. Фудзита нарочно послал тебя со мной.

— Ты против?

— Он уже не первый раз проделывает этот трюк. В прошлом году тоже приказал тебе проводить меня «до двери номера».

— По-моему, в прошлом году у тебя не было возражений, — через силу улыбнулся Брент.

— Заботится о тебе, не так ли? Ну еще бы, мальчик полгода в походе — истомился небось по бабе! Отчего же опять не воспользоваться услугами старой шлюхи?

Обида и гнев точно хлыстом обожгли Брента, коснулись оголенных нервов. Глаза сверкнули, как стальные штыки; краска медленно сползла с лица. Он грубо развернул ее к себе, чувствуя, как сотни взглядов со всех сторон впиваются в них.

— Врезать бы тебе пару раз для ума!

— За чем же дело стало? В постели ты не больно со мной церемонился. Ну давай, сукин сын, разделай меня, как всех остальных! Одной жизнью больше, одной меньше — кто их считает!

Брент схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

— Господи, ты что, уже забыла, как они хотели убить нас вон там?! — Он махнул рукой в сторону автостоянки за воротами, где они вдвоем сражались против красной банды. — А французский ресторан, где моторист Ацума Куросу отдал жизнь, спасая тебя от арабских собак?..

— Я все помню. Но тогда была честная схватка.

— Честная?! На нас напали из засады!

— Да уж, они не протягивали к тебе из воды руки за помощью.

Он повел глазами по сторонам. Пулеметчики и охранники у ворот открыто пялятся на них.

— Пошли! Мне приказано доставить тебя в отель.

Перед воротами их ждал черный «Мерседес». По обеим сторонам его стояли двое охранников с винтовками.

Бок о бок они быстро проследовали к машине.

Дэйл сняла номер на тридцатом этаже отеля «Империал». Зданию уже больше ста лет, но его так модернизировали, что оно кажется самым современным в Токио. Бассейн, восемь ресторанов, гимнастические залы, множество сувенирных лотков в огромном вестибюле. Брент довел женщину до двери; один из охранников остался на часах у лифта, пугая народ своим воинственным видом. По нынешним временам чего только не бывает, однако матрос в каске, при полном боевом обмундировании и с винтовкой в отеле «Империал» — это все же перебор.

Брент отпер дверь и отступил в сторону. Дэйл вошла и повернулась к нему, загораживая проход.

— Спасибо, — проронила она. — Теперь я в полной безопасности. Можешь убираться восвояси.

Он выставил ногу, не давая ей захлопнуть дверь у него перед носом.

— Дело не только в убийстве безоружных людей, не правда ли, Дэйл? — сказал он, пристально глядя в зеленые глаза.

— То есть?

— Я не верю, что в ЦРУ ничего не знали. Нет, тут что-то другое, между мной и тобой…

— Ты себя переоцениваешь.

Хватит, подумал он, больше я на твои провокации не поддамся! И проговорил с олимпийским спокойствием:

— Так что стряслось? У тебя кто-то есть? Что ж, дело житейское. Пока я был в море…

— Пока ты был в море, я нашла с кем трахаться — ты это хотел сказать? — В зеленых глазах стояли непролитые слезы.

— Зачем же так вульгарно?

— Вы меня задерживаете, лейтенант.

— Я еще вернусь.

— Разумеется. За кодировщиком.

— «Синий Альфа» засвечен. В Триполи в Дамаске его раскололи. Вот видишь, ЦРУ в курсе всего.

— Кодировщик и программы уже в посольстве. Сам явишься или пришлешь кого?

— Это моя работа. Я единственный представитель ВМР на «Йонаге». Ты передашь мне кодировщик из рук в руки и возьмешь с меня расписку в получении.

— Во всяком случае, лейтенант, кроме кодировщика, вам в этом номере ничего не светит.

Дэйл оттолкнула его ногу и захлопнула дверь. Он круто повернулся и прошагал к лифту.

Сквозь жалюзи просачивалось сияние неоновых реклам Гинзы, поэтому она не стала зажигать свет в номере, а сразу кинулась в спальню, рухнула на постель и завыла в подушку:

— Мальчик мой, Брент, я люблю тебя! О Боже, как я тебя люблю!

В мрачном расположении духа Брент подошел к каюте подполковника Мацухары. Обратный путь по темным, блестящим от дождя улицам заставил его еще острее почувствовать свое одиночество. Картины давних ночей в нью-йоркской квартире преследовали его, точно призраки. Дэйл, конечно, покоробила их жестокость в отношении уцелевших, но наверняка есть и другая причина. Она вдруг люто возненавидела его… или хочет возненавидеть? Как ни странно, в яростных тирадах, в холодных глазах промелькнула былая нежность.

В Нью-Йорке они говорили о любви, о том что всегда будут вместе, но ее голос при этом звучал как-то обреченно, тоскливо. Однажды они лежали, измученные любовью, и вдруг она повернулась к нему со словами:

— Милый, ты отдаешь себе отчет, что когда тебе исполнится столько, сколько сейчас мне, я уже буду старухой?

Он пытался возражать: мол, она никогда не состарится, — но Дэйл засмеялась в ответ.

— Ненасытный мой мальчик. Меня уже сейчас после секса с тобой ноги не держат, а что будет дальше?

Он показал, что будет дальше, снова опрокинув ее на спину, и теперь не может отделаться от мучительных воспоминаний.

Мацухара поджидал его. Брент понял это, увидев на столике крохотной каюты, рядом с его собственной, бутылку виски и два стакана.

— Заходи, Брент-сан, — улыбнулся Йоси.

Брент вздохнул и уселся напротив.

— Чистый, без льда, как ты любишь. — Он подал Бренту стакан и чокнулся с ним. — За женщин. За самых странных созданий на Земле.

Рука со стаканом замерла в воздухе.

— Как ты догадался, Йоси-сан?

— Чего тут догадываться? Пей!

Они залпом опрокинули виски. Йоси тут же налил еще.

— Ну и как?

— Плохо.

— Любишь ее?

— Не знаю. — На этот раз Брент задержал виски во рту, чтобы почувствовать жгучий вкус. — Нет, правда, откуда ты узнал про меня и Дэйл?

Йоси фыркнул.

— Да что я, слепой? Видно же, с какой рожей ты от нее возвращался. Два раза жизнью за нее рисковал. И потом, никто не знает тебя так, как я. Все-таки столько лет вместе.

— Все кончено, Йоси.

— Ну уж! Она тебя любит, Брент-сан.

Брент поперхнулся и чуть не выронил стакан.

— Она ненавидит меня. Обозвала сукиным сыном.

Мацухара покачал головой.

— Э-э, меня не проведешь. Она специально настроила против себя адмирала — знает, что он не выносит баб, а ей только того и надо. Очень даже умно сыграла на его предрассудках. И насчет того, что ей не известен принцип «на войне как на войне», тоже игра. В конце концов, она служит не где-нибудь, а в ЦРУ. — Он помолчал, задумчиво глядя на Брента. — Нет, здесь другое. Она так на тебя смотрит, что о ненависти не может быть и речи. Просто эта женщина сама с собой не в ладах.

Йоси подтвердил подозрения Брента, хотя по вине Дэйл он, кажется, потерял способность рассуждать здраво. Разумеется, война и все связанное с ней известны Дэйл гораздо лучше, чем она хочет показать. А насчет того, что она его любит, Йоси вряд ли прав. За что же отбрила?.. Стараясь скрыть смущение, Брент одним махом хватил полстакана. Душу опалило огнем, а утешение так и не приходит.

— Но тогда почему, почему?!

Японец улыбнулся и подмигнул.

— Эх, дружище, легче промерить Марианский желоб, чем женскую душу. Может, дело в возрасте. У женщин годы текут быстрей, чем у нас.

— Да брось ты! — тряхнул головой Брент. — Во всяком случае, в Нью-Йорке нам ее возраст не мешал.

— А что же в таком случае? Ревновать она тебя не может — ведь ты был в море… Нет, помяни мое слово, все-таки возраст. Когда женщина ревнует, она злится на тебя, а тут словно бы на себя.

Брент усмехнулся. Наконец-то он начинает оттаивать, все-таки спиртное сделало свое дело.

— Боюсь, Йоси-сан, мне скоро не только твое слово, а и вообще нечего будет поминать.

— А я говорю, она тебя любит, — упорствовал Мацухара.

Брент уставился в стакан. Наверное, с минуту в каюте слышался только ровный гул вспомогательных моторов: Встретившись наконец с глазами летчика, он увидел в них озабоченность. Надо ведь, за него переживает!

— Знаешь, Йоси-сан, такого друга, как ты, у меня в жизни не было. Вот я увидел твой «Зеро» над подлодкой и сразу понял: теперь, что бы ни случилось, мы прорвемся. Брент умолк, осененный новой мыслью. — Слушай, твои англичане отличные ребята.

— Ну так! Побольше бы нам отличных ребят. — Он поболтал в стакане золотистую жидкость. — Кого-то ведь надо сажать в пустые кабины.

— В Японии добровольцев хоть отбавляй.

— И не только в Японии. Теперь к нам рвутся пилоты из Франции, Америки, Германии… даже из Греции и Турции.

— Так ведь это же хорошо. Вот их и посадишь.

— Да, конечно. Но смешанная эскадрилья… не знаю даже. Гусь свинье не товарищ. Правда, на «Сифайры» грех жаловаться — хорошая машина. А теперь у нас есть еще «Грумманы».

— «Хеллкэт F6F»? И сколько? Один? Два?

— Эскадрилья. Двенадцать машин. А в них лучшие морские летчики США. Все добровольцы. Их уже зачислили в штат Департамента мемориалов.

— Когда они будут здесь?

— Через месяц, думаю. Они заканчивают обучение в Пенсаколе. — Йоси негромко хмыкнул. — Что-то вроде АДО наоборот.

— «Американский добровольческий отряд»? «Летучие тигры» из Китая?

— Угу. Я сам с ними дрался в сороковом и в сорок первом. Ирония судьбы!

Брент знал еще из первоначального опроса на борту «Йонаги», что Йоси Мацухара воевал в Китае и сбил три китайских самолета. Но с тех пор он ни разу не упоминал об этом в разговорах. Тема деликатная, он чувствовал, что летчик ее избегает. За мыслями о друге собственные беды показались уже не столь тяжкими.

— Да, действительно… — Он решил отвлечь Мацухару. — Скажи, Йоси-сан, а у тебя есть женщина?

Японец покачал головой и сделал большущий глоток из стакана.

— Не можешь забыть Кимио?

Йоси стиснул зубы.

— Я виноват в ее смерти.

— Что за бред?

Карие глаза грозно сверкнули.

— Не смей так со мной говорить!

— А ты болтай больше. Я тоже, между прочим, там был. Это я привел вас в засаду. Увязался за шлюхой, вместо того чтобы…

— Нет! Я должен был ее защитить, а не смог! Вместо меня ей всадили шесть пуль в грудь! — Он залпом осушил стакан.

— Тебя не переубедишь.

— Нет, Брент-сан, не переубедишь.

— До сих пор ищешь смерти?

— Адмирал Фудзита отказал мне в моей просьбе.

— И мне отказал.

— Ты-то тут при чем? Вот это действительно бред — американец делает себе харакири!

— Я думал, ты меня считаешь самураем.

— Считаю.

— Тогда это не бред.

Глаза Йоси потеплели.

— Может, и не бред, Брент-сан.

— Ты хочешь умереть там? — Брент потыкал пальцем в потолок.

— Разве есть лучшее место?

— Розенкранц и Ватц будут рады тебе услужить.

— Еще чего! Я первый их убью и только потом отправлюсь к предкам.

— Я бы тоже хотел удостоиться такой чести. — Бренту вдруг вспомнились слова Дэйл. — Мы живем в безумном мире, Йоси-сан.

— А мы и есть безумцы.

— Почему? Из-за того, что самураи?

— Не только. Просто наш образ жизни несовместим с «тачками», магнитофонами, кино… Адмирал даже телевизоры запретил.

— И это, по-твоему, безумие?

— Конечно. Мы не станем нормальными, пока не будем давиться за машинами, тостерами, видео, пока не задурим себе мозги наркотиками.

— Философия Камю.

— И Кафки.

Брент увидел, как загорелись его глаза. Вот и Фудзита после выхода из ледового плена набросился на книги и очень любит делиться с Брентом мыслями о прочитанном.

— Они знали, что пишут, — продолжал Мацухара. — Оба восставали против абсурдного существования, социальной несправедливости, невозможности самореализации. В особенности Кафка смотрел на мир как на враждебное, неуправляемое чудовище. — Он взял со стола маленький томик и любовно погладил его. В каюте Мацухары тоже все полки ломятся от книг.

— Кафка прежде всего бунтовал против тирана отца. Но в целом ты прав. Он чувствовал, что простой человек беспомощен перед властью имущих, которые взирают на всех свысока, словно с далекой галактики, и никогда не задумываются о судьбе других людей. Но это опять-таки было связано с отцом.

— В той или иной степени все мы бунтуем против отцов. И все-таки мне ясно одно: отец там или не отец, но Кафка открыл универсальную истину. Есть люди, от которых зависит вся наша жизнь. Миллионы лет они использовали нас, причисляя к самой древней профессии. Кафка очень точно описал наш мир, особенно в «Процессе», где он приходит к выводу, что самоубийство — единственно угодный Богу способ окончить жизнь.

— Еврейский самурай! — ухмыльнулся Брент.

— А что ты думаешь? Он вправду похож на нас.

— Значит, мы и есть нормальные люди.

— Стало быть, так, Брент-сан.

— Джозеф Хеллер поспорил бы с тобой.

— Автор «Поправки-22»?

— Да. По его мнению, вояки самый безумный народ.

— Но мы-то с тобой знаем, что он не прав.

— Еще бы! Ведь он не был знаком с Кафкой.

— Или с Каддафи, — добавил летчик.

Оба рассмеялись, чокнулись и выпили.

Йоси начал стучать ногтем по своему пустому стакану; тот зазвенел, как колокол.

— Слушай, Брент-сан, твой командир, Реджинальд Уильямс… между вами вроде кошка пробежала. Ты его недолюбливаешь?

И вновь Брента поразила его проницательность. Ведь в присутствии Мацухары они с Уильямсом едва словом перебросились. Брент почесал в затылке и сказал:

— Я его уважаю.

— Ты не ответил. Это не из-за цвета кожи?

— Ну что ты, Йоси-сан! Ты слишком хорошо меня знаешь, чтоб высказывать подобные предположения.

Брент поведал ему о своих отношениях с Уильямсом, о стычках из-за футбола, потом заговорил о застарелых комплексах негра, о юности, проведенной в Лос-Анджелесе, о смерти одного брата и тюремном заключении другого из-за наркотиков, о том, как Реджинальд потерял мать — единственного родного человека, — как учился в Университете Южной Калифорнии и стал полузащитником национальной сборной.

Йоси слушал и кивал.

— Помнишь, я ведь тоже из Лос-Анджелеса, только из западной части, где все расы перемешались. Я не чувствовал ненависти ни от черных, ни от белых, хотя мой отец и был дохо, японским иммигрантом, а дети дохо подвергались дискриминации. Он испытал на своей шкуре закон о запрещении въезда двадцать четвертого года, когда остальная его семья не смогла эмигрировать в Штаты. Оттого и отправил меня назад в Японию… Так вот, об Уильямсе… Мне кажется, он доволен своим старшим помощником, а еще больше — командиром ударной группы. И все же что-то в его глазах…

— Неуловимое, да?

— Когда я кружил над вами, он хотел меня подбить.

— Откуда ты знаешь?

— Каждый летчик знает, что нельзя кружить над боевым судном. — Он еще подлил в стаканы. — Но с другой стороны, как-то странно, чтобы на тебя направляли зенитки, когда видят твои опознавательные знаки. Ты из-за этого с ним повздорил?

— Чуть не убил!

Йоси засмеялся, поняв, что друг говорит правду.

— То-то был бы подвиг. Ведь он такой здоровый.

— Видимость была хорошая, я сразу тебя узнал. А он уперся рогом: огонь да огонь!

— И все же между вами нет настоящей вражды. Есть барьер, но и только.

Брент рассказал Йоси, в какой ужас пришел Уильямс, когда увидел, как они с Файтом расстреливают в воде уцелевших арабов.

— Но в Токийском заливе он совершил поворот на сто восемьдесят градусов, — добавил он.

— Когда застрелил того террориста?

— В тот момент он понял, что ничем не лучше нас, что способен на такую же «дикость», в которой обвинял меня и Файта.

— Такая «дикость» заложена в душе каждого мужчины. Урокам войны нет счета, что волоскам на ноге трехгодовалого теленка.

— «Хага-куре»! — догадался Брент.

— Так точно, мой юный друг. И в той же главе нас учат: «Самурай, забывающий про свой меч, да будет покинут богами и Буддой».

— Ну вот, теперь лейтенант Реджинальд Уильямс обнажил свой меч и уже не будет покинут ни богами, ни Буддой, ни террористами.

Йоси поднял стакан.

— Давай выпьем за странного человека, который, сам того не ведая, стал самураем. Уильямс умен и много знает.

Брент кивком подтвердил.

— Однако «человек, обладающий знаниями, но не достигший истинной мудрости, подобен слепцу с фонарем в руках».

Афоризм опять показался Бренту знакомым; он порылся в памяти и припомнил, откуда он.

— Почитываешь Бодхидхарму?

— Неужто и ты знаком с отцом дзэн?

— Я служу на «Йонаге» почти шесть лет. Достаточно, чтоб изучить доктрины синтоизма, буддизма, даже ислама. — Он отхлебнул из стакана и заговорил тоном университетского профессора: — Бодхидхарма был индийским проповедником, который принес дзэн в Китай в шестом веке. Дзэн означает «самопогружение». А созерцание вкупе с интуицией ведут к озарению.

— Молодец, Брент-сан. Ты времени даром не терял.

Брента удивило то, что у друга вновь проснулся интерес к религии. После гибели Кимио Мацухара забросил все догматы веры, заявив: «Там, в парке, боги покинули нас. Остались только демоны». И вдруг это внезапное увлечение дзэн. Хотя Брент считал буддизм атеистическим мировоззрением.

— Я рад, Йоси-сан, что ты вернулся к буддизму.

— Он мне подходит своей строгостью. Бодхидхарма был пурист, отвергал всяческие церемонии, письмена и прочие ловушки других сект. Так что я теперь поклоняюсь Бодхидхарме. Как адмирал Фудзита.

— Про Фудзиту я знаю, — улыбнулся Брент. — Он часами читал мне лекции. Говорил, что дзэн вполне вписывается в кодекс бусидо.

— Верно, Брент-сан. И не отнимает много времени.

Настала очередь Брента провозгласить тост:

— За Бодхидхарму!

Друзья опять чокнулись и выпили.