В октябре и ноябре мы гастролировали по Англии, и я наслаждался английской зимой – впервые за пять лет. Я обратился с просьбой о прибавке жалованья, получил ее и чувствовал радость на душе, когда мы покидали Саутгемптон, направляясь в Южную Африку на «Армадейл Касл», держащей путь на Мадейру. Первое, что мы там увидели, была целая флотилия плывущих корзин. Сотни маленьких лодочек вышли в море, полные деятельных и искусных ремесленников, надеявшихся продать нам свою тростниковую мебель. Мы совершили несколько поездок по острову на машинах, взбиравшихся на вершину холма и замиравших на краю пропасти, от таких поездок волосы становились дыбом. Когда мы возвращались на судно, продавцы цветов предлагали нам приобрести за шиллинг огромные охапки лилий, стоивших в Англии немало фунтов. Я взошел на палубу со своей охапкой цветов и встретил Павлову.

– Ах, Элджи, как красиво! Пожалуйста, дай и мне немного.

Помню, как стал отделять самые большие и белоснежные цветы и отдавать их ей. Удивляюсь, почему я не сказал: «Пожалуйста, возьмите все, мадам». Но мне показалось, что ей было так же приятно, как и мне, делить букет пополам.

Павлова конечно же доставила на борт елку, и здесь состоялась наша рождественская вечеринка. Для бала-маскарада я решил нарядиться японцем, что стало бы для меня хорошей практикой. Я надел свое лучшее кимоно, сделал японский грим, использовав корабельное мыло, чтобы замазать брови. В мыле, наверное, был какой-то красящий компонент, и до конца поездки я щеголял с парой пугающих ярко-оранжевых бровей. Вайолет Фошер нарядилась поденной уборщицей – миссис Аррис, так она себя называла, и Павлову, помнится, позабавило, когда она увидела свою танцовщицу в совершенно новом амплуа. Когда впоследствии распределяли роли для балета «Тщетная предосторожность», Вайолет стала Mere Simone, и, я уверен, это произошло благодаря миссис Аррис.

О кейптаунском сезоне у меня сохранились смутные и пестрые воспоминания. Не знаю, сколько приглашений мы приняли. Приемы по утрам, днем и по вечерам, посещение загородных клубов. Поездки по сельской местности, автобусные экскурсии, организованные южноафриканскими преподавателями танцев, посещения старых голландских домов и всевозможные прочие развлечения. В то же самое время было очень жарко и тяжело танцевать.

Не знаю, кто из ведущих русских танцовщиков посещал Южную Африку, но Южная Африка была готова ко встрече с Павловой. Люди по пять часов простаивали у дверей «Опера-Хаус», чтобы попасть на премьеру (и мне кажется, что все ночные простаивания у «Ковент-Гарден» с начала войны 1939 года всего лишь детские манифестации и совсем не связаны с высокой оценкой искусства). Должен отметить, что газетные отчеты было интересно читать. Требовалось время, чтобы разогреть публику в достаточной мере, чтобы получить те аплодисменты, к которым мы привыкли, но, наверное, не привыкли они. Всем нам доставил большое удовольствие сезон в Йоханнесбурге. Снова мы окунулись в активную светскую жизнь, а большая группа преподавателей танцев была готова возить нас повсюду. Неудивительно, что теперь во всем мире так много танцовщиков и хореографов из Южной Африки. Этим преподавателям было суждено создать нечто стоящее. Именно они подарили Павловой чудесный веер из перьев, вдохновивший ее на создание «Рондино». На одно из таких сборищ пригласили Обри Хитчинза, и мне посчастливилось познакомиться с Кэрри Роткугел, редактором «Санди пикториал», осуществлявшей неофициальные связи с труппой. Когда мы проводили несколько дней в Йоханнесбурге, решили устроить вечер в пользу приюта для сирот, и я с гордостью написал короткую статью о своем посещении приюта в газету Кэрри. Я предложил Павловой исполнить японский танец с масками, который так понравился ей в Токио, и она поощряла мое стремление изучить его в Сан-Франциско. Ее порадовало мое предложение, и она согласилась. У меня были с собой ноты, и я помнил танец наизусть, но не было ни костюмов, ни масок. Меня охватил такой энтузиазм, что я распаковал одно из своих кимоно и использовал его как образец, чтобы выкроить все фрагменты и сделать костюм. Я уже собирался начать вырезать маски из дерева, но, к счастью, Кэрри Роткугел узнала о моем замысле и пришла мне на помощь. Она отправила меня к театральному портному, нашла профессионального мастера по изготовлению масок, и через два дня костюм был готов. Этот вечер принес мне много волнений, поскольку я танцевал «Русский танец» с Павловой. Вечер имел большой успех, билеты стоили по две гинеи каждый, а наряды, в которые были облачены дамы, во всех деталях описали в «Йоханнесбург стар».

Нам довелось чрезвычайно интересно провести воскресенье, когда «Сити дип майнс» пригласил нас посетить кафрские танцы. Первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я увидел всех этих хорошо сложенных высоких мужчин, отбивающих ритм с таким совершенством, была мысль о негритянском ревю, на котором чуть не заснул в Париже. Теперь я увидел оригинал тех па, довольно жеманно тогда исполнявшихся. Как мне хотелось, чтобы обычный кордебалет мог поворачиваться и двигаться с такой точностью. Наблюдая за тем, как белые перья и щиты двигаются одновременно, я вспомнил о сардинах в Сантандере. Пожалуй, я никогда не видел, чтобы белые танцовщики так хорошо и синхронно двигались. Солиста кафров звали Брэнди. Когда ему сказали, что величайшая танцовщица в мире придет на его представление, он ответил с детским тщеславием: «Она еще меня не видела!»

Сразу же после представления я спросил у администрации, нельзя ли познакомиться с кем-либо из танцовщиков, чтобы побольше узнать об их искусстве. Мне вежливо ответили, что они очень заняты всю неделю и у них нет свободного времени, чтобы давать мне уроки. Это был единственный раз за всю мою карьеру, когда мне не удалось изучить заинтересовавшие меня танцы. Я понял, что политика Южной Африки была достаточно твердой – никакого общения, даже в артистическом мире.

Помню, как однажды в воскресенье мы ощутили настоящий вкус африканской жизни. Нас пригласили на пикник, и мы в полной мере насладились солнцем. Внезапно неподалеку от нас под деревьями произошло какое-то движение. Хозяин встал, и несколько минут спустя мы услышали громкий винтовочный выстрел. Мы все, за исключением хозяйки, вскочили, чтобы посмотреть, что случилось; ее же, казалось, все это совершенно не тронуло. Мы увидели тело мертвой кобры длиной футов шесть, и туземцы принялись приканчивать ее лопатами. Зрелище было ужасным, но наша хозяйка равнодушно бросила: «Наверное, она охотилась за одним из наших цыплят».

Южноафриканские журналисты проявляли большое любопытство к нашей частной жизни. Для них танцовщики явно были странными созданиями из иного мира. О Павловой они даже не пытались много говорить, а в интервью, как все мы знали, она умела заставить других говорить много, при этом о себе сообщала мало. Я позабавился, недавно найдя в одной из своих старых подборок прессы подобное лирическое высказывание из «Кейп аргус»: «И были прекрасные знатные девушки, такие же прелестные без своей жирной штукатурки и краски, как и при свете рампы, молодые люди с приятными голосами, культурные и утонченные, с безграничной энергией, безграничными амбициями и безграничным восхищением и обожанием Павловой».

Я позабавился еще больше, когда наткнулся на эту искаженную версию описания моей внешности и свой собственный голос тридцатилетней давности: «Пожалуй, Альджеранов вызывает наибольшее недоумение. В первый раз я увидел его не в театре – щеголеватый молодой англичанин в серых фланелевых брюках, в потрясающем красном галстуке, с подходящим по цвету шелковым носовым платочком в кармане; позже я встретил его за кулисами балансирующим на согнутых коленях, извиваясь и кружась, он упражнялся в своем причудливом костюме для репетиций – черных трико, белой сорочке и щегольской повязке на голове. Думаю, Альджеранов помог мне наиболее глубоко проникнуть в жизнь балетного танцовщика, независимо от того, мужчина это или женщина.

– Что ж, в нашей работе нет никакой изнеженности, как думают многие люди, – с изумительным энтузиазмом заявил он. – Необходимо собрать каждую унцию нашей мужественности и постоянно привносить ее в пьесу. Если у человека есть какие-то артистические способности, такой вид работы идеален: цвет, линия, музыка, ритм, драма, фантазия – все в едином великолепном целом. Это очень меня привлекает, потому что мой отец скульптор, и я, естественно, интересуюсь линией, а от матери я унаследовал любовь к музыке и живописи, а в этой работе я могу извлечь идеи для всех трех предметов…» И дальше – больше.

Однажды вечером в Йоханнесбурге Павлова повредила ногу в ожидании своего первого выхода. «Скажите мне, доктор, что я должна сделать?» – умоляюще вопрошала она. «Мадам, вы должны отдыхать три недели», – ответил он. «Я это знаю, доктор, но посоветуйте, что я должна делать!» Не получив больше никакого совета, она позвала мадам Новикову, которая принялась массировать и бинтовать ей ногу. Павлова закончила сезон в Йоханнесбурге и все южноафриканское турне и отдохнула три недели по дороге в Австралию.