Путешествие из Южной Африки в Австралию обычно бывает довольно утомительным, но на этот раз я запасся книгами и усердно занялся историей Японии и Индии. Я уже давно обратил внимание на то, что как характерный, так и классический танцовщик обычно слишком мало знают о тех странах, которые изображают в своих танцах. К моменту прибытия мы с Обри Хитчинзом почувствовали, что знаем о Востоке намного больше.

Открытие гастролей состоялось в Мельбурне в субботу вечером в середине марта. Театр его величества (ныне Театр ее величества) был полон. Первым балетом стала «Фея кукол». Когда я уходил со сцены после своего танца Джека в коробочке, Павлова поднималась по ступеням на пьедестал для своего первого выхода. Она повернулась ко мне и сказала: «Возможно, им нравится, а может, и нет, кто может сказать?» – и заняла свое место за занавешенным альковом, где ее демонстрировали в конце сцены как Фею кукол. С улыбкой я пошел переодеваться для «солдат» во второй сцене. Потом мне рассказали друзья, присутствовавшие среди публики, что зрители пришли в некоторое замешательство, потому что Павлова при своем первом появлении просто стояла неподвижно, я уверен, что ее розовый парик поразил многих из тех, кто не был знаком с эффектными поэтическими образами русского балета. Успех был огромным и все нарастал с того момента, как Павлова начала танцевать, и до того мгновения, как опустился занавес после «Русского танца» и мы стали выходить на бесчисленные вызовы.

Многие из дивертисментов Павловой были скопированы и исполнялись другими танцовщиками до ее приезда в Австралию, но, где бы мы ни танцевали, природный инстинкт австралийской публики быстро распознавал различия между оригиналом и имитацией. «Лебедь» был включен в первую программу – этот балет уже входил в репертуар другой балетной труппы несколько лет назад, но теперь люди поняли, что видят его в первый раз.

Тирза Роджерз, танцовщица из Новой Зеландии, получила многие роли Бутсовой и имела большой успех. Чувствовалось, что зрители ощущали особую гордость от того, что в труппе Павловой есть по крайней мере одна танцовщица если и не из Австралии, то с Антиподов. Она была восхитительной Сванильдой в «Коппелии», и ее сильная техника венчалась большим очарованием и артистизмом. Мы все очень сожалели, что она не продолжила выступать в балете, но контракт, который ей предложили, был настолько соблазнительным, что против него трудно было устоять. Возможно, каждый из нас принял бы такое же решение!

Гопак включили во вторую программу, а меня пригласили позировать для художника, у которого вскоре должна была состояться выставка. Я был чрезвычайно польщен и через день-другой прибыл в студию со своим костюмом. Это была очень маленькая грязная студия, заставленная старыми мрачными холстами, рамами, палитрами, жестяными банками, бумагой и красками. Я переоделся в уголке, пока художник передвигал весь этот хлам, чтобы освободить место, где я смог бы позировать в присядке – вытянув одну ногу, а руку согнув над головой. Интересно, что сказал бы Кузьма, если бы увидел, что костюм, принадлежащий труппе, находится в таком неприглядном месте. Я оставался в этом положении около двух часов, когда художник сказал: «А теперь достаточно, не беспокойтесь о руке, для нее мне сможет попозировать утром кто-нибудь другой!» С усилием сохранив самообладание, я с трудом удержался от того, чтобы сплюнуть.

Несколько дней спустя мы с Обри Хитчинзом получили приглашения на частный просмотр. Мы отправились туда, и увиденное произвело на нас не слишком большое впечатление. Мы чуть не взорвались, когда услышали, как пожилая женщина захлопала в ладоши и воскликнула: «Это мой дорогой маленький мальчик!» Так что, несмотря на руку, сходство было очевидным. Впоследствии нас познакомили, и мы стали друзьями на долгие годы.

Мы сочли Театр его величества не слишком удобным, артистические уборные оставляли желать лучшего. Я спрашивал у всех, кого только встречал, об аборигенах, так как мне хотелось увидеть их танцы, но, похоже, никто в Мельбурне о них не знал. Единственная информация, которую удалось получить, исходила от человека, жившего в деревне; он подарил мне бумеранг и вумеру (копьеметалку), сделанные племенем викторианских аборигенов, которое теперь вымерло. Другой человек, от которого я получил какую-то помощь, – престарелый представитель второго поколения мельбурнцев, чья покойная тетушка вспоминала, как «толпы черных» расположились лагерем поблизости, там, где сейчас Фитцрой-Гарденз. В последний вечер выступлений в Мельбурне мы впервые познакомились с австралийским обычаем. В Мексике сцена была покрыта шляпами, а в Австралии ленты серпантина заструились изо всех уголков зала, а мы ходили взад и вперед по сцене, раскланиваясь с публикой до тех пор, пока не погрузились по колени в многоцветные ленты.

Поездка в Сидней стала для нас настоящим приключением. Мы покинули Мельбурн ранним вечером чрезвычайно усталые. Если бы мы были в Соединенных Штатах, то позвали бы проводника, чтобы он приготовил постели, но нам пришлось ждать, пока мы доберемся до границы с Олбери, прежде чем отправиться спать, – железнодорожная колея там менялась, и викторианские вагоны не подходили к рельсам Нового Южного Уэльса. То, что нам пришлось выходить из дневных вагонов и переносить свой багаж в поезда Нового Южного Уэльса, можно скорее назвать скукой, чем приключением. Нас предупредили, что то же самое придется проделать в Тувумбе, когда будем переезжать в Квинсленд из Сиднея. Павлова была изумлена.

– Как так может быть, что в одной стране все так отличается? – спрашивала она. – В Европе, где так много стран, можно разъезжать повсюду без пересадок.

Но, как и всем нам, ей пришлось смириться с этим.

Мы танцевали в Театре ее величества (он не был Театром его величества в те дни), который был удобнее, чем мельбурнский театр (это место теперь занимает «Вулворт»!). Мельбурнский успех повторился в Сиднее. Единственная странность, которую я припоминаю, – это холодный прием «Вакханалии» – занавес опустился, и не раздалось ни единого хлопка. Когда я выразил свое недоумение по этому поводу сиднейскому знакомому, он объяснил мне, что тема танца неприятна!

Меня познакомили с некоторыми людьми в Сиднее, но сближался я с ними медленно и теперь так вспоминаю свое первое воскресенье: пасмурный день с проливным дождем, единственная живая нота – присутствие в отеле восхитительной безумной Руфины и прекрасной Нины. Залевский тоже был там и, казалось, как эхо, вторил ужасной непогоде, разыгравшейся снаружи, играя на губной гармонике, чтобы составить самому себе компанию! Интересно, понимают ли люди, какими одинокими ощущают себя актеры за границей и каким унылым кажется воскресенье без друзей в городе, где нечего делать. Лично я ненавижу играть по воскресеньям, но, должен отметить, что работа театров по воскресеньям – общественная служба, в которой артисты должны охотно принимать участие. По будням в отеле проходил другой дивертисмент – Стефани Десте, танцовщицы из «Роз-Мари», имевшей обыкновение упражняться с кастаньетами в ожидании лифта.

В начале нашего пребывания в Сиднее меня посетил бледный молодой человек с гладко зачесанными черными волосами и довольно выпуклыми глазами. Он хотел, чтобы я обучал его русским танцам. Я объяснил, что у меня нет студии, но молодой человек заверил меня, что может все уладить. Я предоставил ему решать этот вопрос и спросил, как его зовут.

– Бобби Хелпман, – ответил он.

Несколько дней спустя я отправился в студию в Пейлингс-Билдингс, чтобы дать ему урок. В студии находились какие-то люди и явно собирались остаться на урок. Я заявил, что сожалею, но это частный урок, и я не могу позволить никому присутствовать в студии. Так я выставил Френсис Скалли из ее собственной студии! Но она была славной женщиной и не затаила на меня злобы. Бобби продолжал брать уроки в течение всего сиднейского сезона, и однажды я сказал ему:

– В этой стране не слишком хорошо относятся ктанцующим мужчинам. Мне кажется, будет лучше, если вы станете называть себя Робертом, а не Бобби, и добавите к фамилии второе «Н», это придаст имени немного иностранный оттенок, и оно станет более приемлемым для публики.

Бобби последовал моему совету, и я слышал, как говорили, будто его дала ему цыганка. В следующий раз, когда мы исполняли «Дон Кихота», нам довелось стать свидетелями пророческого видения будущего великого комического танцовщика: в центре сцены стоял Бобби, облаченный в желтый костюм тореадора, созданный Коровиным, в огромной белой шляпе, и смотрел на окружающий мир, словно маленький лорд Фаунтлерой, лишенный своих кудрей.

Южная Африка (Йоханнесбург) была тем местом, где я впервые написал статью для прессы, а Австралия стала той страной, где я впервые произнес речь перед публикой. После утренника в Театре ее величества в Сиднее у служебного входа в ожидании выхода Павловой собралась огромная толпа. Мне в уборную передали сообщение, чтобы я зашел к мадам, прежде чем уйти из театра. Я поспешно закончил переодеваться и поспешил к мадам.

– Элджи, будь добр, скажи людям, ожидающим у входа, что я не выйду. Будь вежлив с ними.

Выходя, я помедлил на пороге и произнес:

– Дамы и господа, мадам Павлова попросила меня поблагодарить вас за ожидание и передать, что она не выйдет из театра между спектаклями.

Как неубедительно прозвучали мои слова! Кое-кто из собравшихся ушел, остальные остались, словно приклеенные к месту. Судя по выражению их лиц, они мне явно не поверили. Я удалился.

Мы с Обри Хитчинзом решили снять вместе квартиру в старом доме, выходящем на Гайд-парк. Он ни в коей мере не был роскошным, но это позволило нам наполовину сократить наши расходы, к тому же означало, что мы не будем привязаны к определенным часам питания (тирания отелей в Австралии даже более жесткая, чем в Англии). Это здание принадлежало определенной эпохе; на стенах висело довольно много отвратительных гравюр средневикторианской эры, а в холле ощущался сильный запах листьев камедного дерева. Над камином висела огромная картина, изображающая кораблекрушение (я встречал такую же в Англии), в кленовой раме. Я тотчас же решил заменить ее портретом солиста негритянского ревю, которое видел в Париже, мне кажется, он был в состоянии потопить любой корабль. Владелица дома, выглядевшая весьма чопорной, не выражала недовольства, хотя ее замечание, брошенное при нашем отъезде: «Вы всегда были таким джентльменом, не могу сказать ничего большего», подтвердило мое мнение, что она опасалась худшего, когда увидела перемену. Наша стряпня была просто ужасной, так что мы ели в основном не дома и готовили себе по уик-эндам. Мы спасались от своих кулинарных опытов только благодаря гостеприимству наших австралийских друзей, которые приглашали нас на пикники каждое воскресенье, когда стояла хорошая погода. Мое высшее достижение в кулинарии – поджаривание цыпленка, слишком большого для нашей маленькой плиты. Мне приходилось поддерживать огонь на столь низком уровне, что через три часа пришлось оставить все мысли о том, чтобы съесть его на ленч, и сосущую пустоту в желудке, столь характерную для танцовщиков, пришлось заполнять хлебом, сыром и фруктами. К четырем тридцати в этот день мы вышли в «Буш», и наш хозяин рассказал нам, как могут бегать и наносить удары ногами страусы эму и насколько вкусны дикие индюшки.

«Дикие индюшки! Выключил ли я газ? – такие мысли мелькали у меня в голове, пока я делал вид, будто прислушиваюсь к разговору. – Что ж, если цыпленок сгорел, хозяйка, наверное, почувствует запах и выключит газ».

Вернувшись домой в одиннадцать вечера, я обнаружил, что газ все еще горит, а цыпленок, хоть слегка подсох, но был еще съедобен! Он готовился тринадцать часов!

Во время гастролей Павлову пригласили в резиденцию губернатора. Это, безусловно, было необычное событие, по такому случаю пригласили также некоторых других членов труппы, мне посчастливилось попасть в их число. Помимо истинного удовольствия, полученного от знакомства с губернатором адмиралом Дадли де Шером и леди де Шер, искренне интересовавшимися искусством, я навсегда запомнил этот день, потому что здесь я впервые встретил Макса Кута, который был адъютантом губернатора и стал моим другом на всю оставшуюся жизнь. Превосходный пианист Люсьен Уэрмзер играл нам после чая, Павловой удалось уйти вовремя, чтобы успеть немного отдохнуть перед представлением. Уходя, она обратила внимание на картины с видами аэропланов и, обратившись к капитану Куту, поинтересовалась:

– Вы летаете?

– Да, мадам.

– Вы летали во время войны?

– Да, мадам.

– Боже мой!

Сиднейский сезон закончился точно так же, как мельбурнский, – потоком серпантина. А когда вручали букеты, на сцену взошла чрезвычайно самоуверенная маленькая девочка, держа в руках бумеранг с цветами на нем; даря его Павловой, она пропищала сладким голоском: «Бумеранг возвращается, и мы надеемся, что вы тоже возвратитесь».

Переезд в Окленд был настолько тяжелым, каким только может быть переезд из Сиднея в Окленд; корабль, казалось, все время зарывался носом, кружился в водоворотах, раскачивался, кренился, и его швыряло во все стороны. Тирзу Роджерз нельзя было назвать хорошей морячкой, но она изо всех сил старалась выглядеть как можно лучше по прибытии на родину. Незадолго до нашего прибытия море успокоилось, и мы сошли на берег в нормальном состоянии. Я нашел оклендскую гавань намного более красивой, чем сиднейская, а мне довелось видеть ее в разных состояниях, пока мы танцевали в Окленде, так как я остановился у приятельницы, которую знал всю жизнь, а они с мужем жили на девонпортской стороне гавани.

Местный театр сделал все возможное, чтобы принять Павлову как можно лучше и среди всего прочего «подготовил» сцену, покрасив ее чем-то напоминающим льняное масло. Танцевать на ней было все равно что танцевать на патоке. Его пришлось отскребать и отчищать перед представлением; мы репетировали на нем, и на подошвы налипали слои толщиной полдюйма.

Было приятно попасть в страну, где отсутствовал расовый барьер и где европейские поселенцы с уважением и восхищением отнеслись к той расе, которую нашли здесь. Я принялся расспрашивать окружающих, где мог бы разучить хаку. Меня направили в колледж Святого Стефана, директор которого позволил мне приходить и учиться у мальчиков некоторым танцам хака. Обри Хитчинз приходил со мной, и большинство дней мы проводили, изучая слова и движения военных танцев народа маори. Мои бедра побагровели от синяков из-за отстукивания ритма, основание языка болело, так как все время приходилось его высовывать, бросая вызов врагам. Хотя мне никогда не предоставилось возможности исполнить эти танцы, обучение им доставило огромное наслаждение, и я испытал большое волнение, когда несколько лет спустя, посетив Роторуа с «Русскими балетами», я обнаружил, что не забыл танец «Ringa Pakhia Wai Wai Taka Hia Kia kino, E kino ne hoki», который исполнили для нас мужчины. В Окленде произошло и весьма тягостное событие. Несколько представителей народа маори устроили в театре специальный показ танцев пой и хака для Павловой и ее труппы. В конце представления пожилая дама, облаченная в национальный костюм маори со старинной татуировкой на подбородке, произнесла речь, выразив надежду, что мы получили удовольствие от этих танцев, танцев умирающей расы. Мне сказали, что это была принцесса маори.

Как замечательно было остановиться в доме после шести месяцев, проведенных на пароходах, в отелях и меблированных комнатах, хотя из-за репетиций и занятий танцами маори я проводил там не слишком много времени. Хозяйка дома Филлис Неттлтон не была балетоманкой, но она часто видела Павлову и балет Дягилева в Лондоне и понимала, какое значение для Новой Зеландии имеет визит Павловой. Одним воскресным вечером нас пригласили на вечер, устраиваемый местным учителем танцев; он состоялся в студии, представлявшей собой большое мрачное помещение, освещенное свечами. Мне потом напоминали, что по приходе я спросил: «Кто-нибудь умер?» Этот вечер, однако, дал возможность побеседовать с Беттиной Эдуардз и Берил Неттлтон, двумя вдохновенными преподавательницами, принявшими активное участие в воспитании не одного известного новозеландского танцовщика.

В отличие от Австралии в Новой Зеландии мы давали одноразовые представления, выступая во всех крупных городах. Поезда были на удивление маленькими, хотя расстояния, напротив, были большими, а население малочисленным, поэтому казалось невероятным, что у них вообще была железная дорога. Павлова повсюду ездила на машине – расстояния между городами, где мы давали одноразовые выступления, давали ей такую возможность. Чем дальше мы продвигались на юг, тем становилось холоднее. Гостиные хорошо отапливались, но в спальнях отелей, на сцене и в артистических уборных мы замерзали до мозга костей. Порой предпринимались жалкие попытки обогреть сцену с помощью электрических обогревателей, но они давали слишком мало тепла и не могли нагреть столь обширное пространство. В конце концов мы прибыли в Веллингтон, где чуть не задохнулись в туннеле от паровозного дыма. После окончания сезона мы переехали в Крайстчерч на самом плохом судне, на каком мне когда-либо приходилось путешествовать. Оно воняло, словно старая банка из-под сардин, и, должно быть, обладало всеми сертификатами национального танца, но, судя по тому, как оно подпрыгивало и подскакивало на волнах, предпочитало танцевать не пой и хаку, а скорее бурные шотландские танцы и танцы с саблями. Наше путешествие из Сиднея поблекло по сравнению с ним. Друзья из Крайстчерча объяснили нам, что на перевозке работали один плохой и два хороших корабля, но по непонятной причине плохой был всегда в действии. Клубы путешествий наперебой приглашали нас на утренний чай. Обычно это было тяжелое испытание, так как председательствовал какой-нибудь остряк, который являлся жизнью и смертью вечеринки. У учениц Астафьевой из нашей труппы была подруга в Крайстчерче, в Маделейн-Вайнер. Она имела школу и находилась в гуще сражения между классическими и модными танцами. Обучаясь у Астафьевой, она выступила в труппе Дягилева в «Спящей красавице», танцуя «Вальс цветов», и с гордостью объявила об этом в своем родном городе, но это не произвело большого впечатления, поскольку никто не знал, кто такой Дягилев. В Данидине было ужасно холодно, так что в голову приходила мысль, не следовало ли маори назвать его «землей большого серого облака». Тем не менее поездка была интересной, а страна – очень красивой, только нестерпимый холод в домах омрачал нашу жизнь и затруднял работу. Из-за этого холода Павлова больше никогда не приезжала в Новую Зеландию – она отказывалась понять, почему жители не могут более эффективно решить эту проблему.

Мы отплыли обратно в Сидней и в ту же ночь намеревались сесть в поезд, идущий на Брисбен. Это была довольно мрачная поездка; помимо того что мы должны были пересесть в Тувумбе, нам пришлось сделать вторую пересадку из-за того, что поезд сошел с рельсов и нас перевели на другую линию. Конечно же пришли машины, чтобы перевезти нас к ожидающему поезду, но обломки крушения на крутой насыпи при сером свете зари выглядели особенно ужасно. Мы прибыли в Брисбен только на следующее утро, и вторая ночь, проведенная в поезде, где не хватало спальных мест, была ужасно утомительной. Проезжая через некоторые города, мы обратили внимание, что вокзалы переполнены, по-видимому, люди услышали, что в проходящем поезде едет Павлова, и надеялись хотя бы мельком увидеть ее. В Брисбене было гораздо теплее, более того – настолько тепло, что мы смогли даже поплавать во время уик-энда. Как мы были этому рады!

После того как мы пробыли там несколько дней, за кулисами устроилась художница, рисующая пастелью. Это была Инид Диксон, чьи портреты танцовщиков сейчас широко известны в Австралии. Она принадлежала к отряду художников-пионеров, чьи работы не должны остаться незамеченными. В те дни их не слишком поощряли – разве что они сами поддерживали друг друга. Тоби так же, как и Дик, был художником, а Билл помимо того, что являлся первоклассным рисовальщиком, умело работал с кожей (в то время как все желали приобрести только изображения коал, к чему, будучи реалистом, а не экспрессионистом, он испытывал отвращение). Дик добросовестно обучала учеников до тех пор, пока директриса школы не сказала ей: «Не трудитесь учить их рисовать, дайте им рождественские открытки, пусть копируют!» Тогда Дик ушла и каким-то образом умудрялась существовать, выполняя случайные заказы и давая частные уроки одному-двум ученикам. Некоторое время спустя та же директриса пригласила ее возобновить преподавание, увеличив ей заработную плату и предоставив свободу действий в выборе методов преподавания. Павлова оценила ее искренность и всегда проявляла интерес к ее работе, пока мы там были. Из Брисбена мы осуществили долгую поездку в Аделаиду. Двадцать восемь часов до Сиднея (новая линия еще не была достроена), где мы дали утреннее представление, и тем же вечером продолжили путь в Мельбурн. Тяжелая пересадка в Олбури последовала в шесть часов утра. Мы оставили багаж на станции и отправились в театр на утренник. Однако костюмы и декорации не доставили вовремя, и утренник пришлось задержать! В Австралию только что приехал Шаляпин, он пришел повидать Павлову после представления. Я так никогда и не мог понять, хрупкая ли фигура Павловой заставляла Шаляпина казаться таким огромным или же наоборот, но тем не менее контраст был разительным. Они обожали друг друга и вместе позировали фотографам.

После представления мы последовали в Аделаиду. На этот раз поезд был удобным, и не нужно было делать пересадки, так как в Южной Австралии и Виктории одинаковая ширина колеи. Во время этой поездки меня, к моему удивлению, разыскал Бобби Хелпман, пожелавший, чтобы я продолжил давать ему уроки в Аделаиде. Но я не смог этого сделать. Во время первого же выступления в Аделаиде я споткнулся о неровность сцены в конце «Русского танца», повредил колено и на несколько месяцев лишился возможности исполнять русские танцы, хотя мог танцевать все остальное.

– Я не могу танцевать, значит, не могу и учить, – единственное, что я мог сказать.

Меня очень огорчило, что я не смог продолжать, а приступив к упражнениям у станка после выходных, обнаружил, что мое колено не сгибается и я не могу удержаться в plie. Я сказал об этом Пиановскому, и он пришел в ярость из-за того, что я не сообщил ему об этом прежде. Пришлось изменить программу – вместо «Русского» показали «Танец часов», и все девушки рассердились. Я много отдыхал в надежде поскорее поправиться, а служащие отеля проявляли ко мне большое внимание и присылали завтрак в номер – обычно это было какое-нибудь жаренное на рашпере блюдо. Однажды в воскресенье мне посчастливилось пообщаться с мисс Стёрт, дочерью великого исследователя. Я мысленно переношусь на столетие назад, когда думаю об этой встрече; она рассказала нам о ранних днях Аделаиды, когда на Северной Террасе водились кенгуру и в дневное время двери снимали с петель и использовали в качестве столов. Она сочла, будто я обладаю экстраординарным воображением, когда я сравнил окольцованные камедные деревья с огромными вытянутыми скелетами. Конец сезона в Аделаиде принес нам разлуку, о которой все мы сожалели. Хотя мы и радовались за Мюриель Стюарт, но не могли не огорчаться из-за того, что она покидала нас – ведь она стала частью труппы. Она была одной из учениц Павловой, одной из немногих, кто обучался у нее в Лондоне, и прощание с ней было печальным для всех нас. Она отправилась на восток, в Америку, а мы – на запад, в Европу. Тирза Роджерз и Роберт Ласселлз получили заманчивое предложение от Дж. С. Уилльямсона, которое решили принять, и остались в Австралии. Во время каждого турне труппа немного менялась. Тирза попросила меня придумать для нее несколько костюмов, и я взошел на борт, вооруженный бумагой, чернилами и красками. Погода на Большом Австралийском заливе была именно такой, какой ей и следовало быть, и славный корабль «Наркунда» понес нас по огромным, словно горы, волнам. Мы так устали от турне, что в первые дни вставали только к обеду. Море было еще довольно бурным, когда я принялся за эскизы. Вернувшись в каюту после ленча, я обнаружил, что стюард пытается оттереть с пола китайскую тушь – во время качки бутылка перевернулась. Он усердно тер пол лимоном, но безрезультатно, и испытал облегчение, когда я посоветовал: «Мыло и вода», и это помогло. Мы сошли на берег во Фримантле, послали «благодарственные» письма и отправились в Перт, чтобы поужинать и, как надеялись, после попасть в театр. Позднеиюльский воздух был довольно прохладным, и, когда мы проходили мимо кинотеатра, швейцар приветливо нам закричал: «Возьмите своих дам на галерею, здесь приятно и тепло». Так мы и сделали, и очень позабавились, высмеивая ужасный фильм, который показывали. В эту же ночь мы отплывали. Вскоре дни стали теплее, а море – спокойнее. Кто-то рассказал Павловой, что я рисую, и она тотчас же захотела посмотреть мои работы. Ей нравились мои ранние картины, и я совершенно уверен, что, если бы потрудился их сохранить, ее предпочтения оказались бы справедливыми.

Никто из нас еще не проводил в море по пять недель, и все мы гадали, сильно ли наскучит нам столь длительное путешествие. Просто изумительно, как человек мог отдохнуть на борту в те дни. Да, существовали спортивные комитеты, но они не были столь надоедливыми, во всяком случае, не казались тогда таковыми. Кино не было, а корабельные концерты всегда представляли собой авантюру талантливого скаута, наделенного чувством юмора. Помнится, во время этой поездки состоялся матч по крикету между пассажирками первого класса и девушками из труппы Павловой, кажется, он закончился вничью. Но в целом это была реальная возможность отдохнуть. Каждый мог, если он этого хотел, на чем-то сосредоточиться. Кое-кто из стюардов стал немного раздражаться, когда члены труппы звонили по утрам с просьбой подать завтрак, не имея при этом никаких видимых признаков недомогания. Пришло время, когда на звонки перестали откликаться, но Джульет нашла способ, как с этим справиться: она лежала положив палец ноги на звонок, так что он звонил не переставая, и все стюарды спешили узнать, что случилось со звонком. Первый порт, куда мы должны были зайти, – Коломбо. Никто из нас никогда там не был прежде, и мы с нетерпением ждали дня и часа прибытия. Прошел слух, что наше прибытие в порт совпадает по времени с Перахерой в Канди, с изумительными процессиями с раскрашенными слонами, великолепными одеяниями и танцами. Большинство девушек труппы сразу пригласили на праздник, и, прежде чем удалось собрать компанию, всех самых приятных спутниц расхватали. Я отказался войти в компанию, которая брала девушку из Тутинга. Она была очень милой, пожалуй, даже слишком милой для подобного мероприятия. Я предложил Обри Хитчинзу добраться до Канди поездом. Мы отправились на вокзал и выяснили, что поездов до вечера не будет, так что поездку осуществить невозможно. Когда во время следующей поездки в Коломбо я посетил храм Зуба в Канди, гид стал объяснять нам серию фресок с ужасными картинами ада и, указав на одну из них, произнес: «А это ад для тех людей, которые презирают других». Я не осмелился на нее взглянуть, вспомнив, почему я пропустил Перахеру. Коломбо я полюбил с первого же мгновения, как только моя нога ступила на берег, и, невзирая на то, что я пропустил большой фестиваль, что ужасно огорчило меня, там было бессчетное количество интересных мест, которые стоило посмотреть. Мне доставляло большое удовольствие побродить по рынкам в любой посещаемой стране, и эта была исполнена той подспудной красоты, которую можно найти во всех восточных странах. Даже традиционный чай на Маунт-Лавиния доставляет удовольствие тем, кто не слишком пресыщен, чтобы считать берег, окаймленный пальмами, чем-то необыкновенно прекрасным.

Вернувшись на корабль, мы нашли Новикова совершенно больным, он лежал с пузырем со льдом на голове. Ему казалось, будто он получил солнечный удар через отражение на воде.

– Мне нельзя предпринимать восточные турне, это для меня слишком опасно, – заявил он.

Я очень огорчился, и не только потому, что Новиков заболел, но и потому, что он так относится к азиатскому климату, ведь он так любил искусство и краски Востока.

Аден походил на печь даже ночью. Мы наняли машину и поехали к водоемам. Пожилой сикх в длинном синем халате и бледно-желтом тюрбане приветствовал нас у ворот, лунный свет высвечивал силуэты зубчатых гор, было очень тихо. Старик сходил за фонарем, а затем повел нас; большинство водоемов высохли, и он проводил нас к колодцам и дал камни, чтобы бросить в них. Прошло невероятно много времени, прежде чем мы услыхали всплеск воды. Когда мы выходили, нас окружили нищие голые дети. «Бакшиш! Салам, сагиб, – завывали они высоким сопрано, и затем allegro: – Салам, сагиб! Ни-отца-ни-матери-ни-сестры-ни-брата», потом следовали громкие хлопки по толстым животикам, чтобы продемонстрировать голод. Подобное представление было способно извлечь вошедшую в поговорку кровь из камня, но не от жалости, а от склонности к насмешке. Там был один немного поумнее остальных: после того как он выкрикивал свои приветствия в восходящем крещендо, «ни-отца-ни-матери-ни-сестры-ни-брата-ни-дяди-ни-тети», его «ти» в слове «тети» достигало верхнего до.

Когда мы ехали в машине, жара, казалось, волнами поднималась от земли. Мы проехали мимо кладбища, и шофер сплюнул. «Еврейское кладбище!» – воскликнул он. Мы подумали, интересно, говорил ли он «христианское кладбище», когда возил наших еврейских друзей. Мы купили на рынке несколько корзинок, но, когда вернулись с ними на судно, нам сказали, что брать их на борт запрещается, так как в них есть насекомые. Нам удалось уговорить стюарда погрузить их в горячую морскую воду, и тогда нам позволили оставить их. Косоглазый торговец янтарем с носом-крючком и бородой с сильной проседью снова появился на судне и, похоже, устроил оживленную торговлю в салоне.

Когда мы проезжали мимо островов, меня очень позабавил услышанный случайно разговор двух игроков знаменитой футбольной команды маори «Олл блэкс», обсуждавших, насколько необитаемыми выглядели эти острова. Один спросил другого: «Как ты думаешь, там есть людоеды?» Первый из двух маскарадов состоялся еще до нашего прибытия в Коломбо. Айлин Доламор завоевала первый приз за костюм царицы Шебы; она, безусловно, сделала самый сложный и тщательно разработанный костюм, отличавшийся профессиональной отделкой. Следующий маскарад состоялся на Средиземном море, и мы уговорили Айлин снова принять в нем участие. Она решила, что поскольку уже завоевала первый приз, то не будет состязаться за второй, а явится туда ведьмой в лохмотьях, в остроконечной шляпе и с метлой. Она попросила меня помочь ей наложить грим; я раскрасил ей красным кончик носа и щеки, подкрасил глаза, чтобы они казались косыми, замазал черной краской один или два зуба. В итоге она выглядела еще эффектнее, чем когда изображала царицу Шебу, и снова победила! Весь вечер ее преследовал поклонник, умоляя «снять этот отвратительный грим» с лица. Несмотря на дружеский матч по крикету, дамы из первого класса относились к девушкам Павловой с завистью, поскольку те привлекали к себе больше внимания, чем они. Дамы сделали все от них зависящее, чтобы девушек не пригласили на первый маскарад, и устроили скандал из-за того, что девушки не носили в жаркую погоду чулки. Мы очень забавлялись за обеденным столом, слыша глупые разговоры, которые велись за коктейлями, куда подходящие кавалеры приглашали наших коллег. В те годы косметика не была чем-то само собой разумеющимся; однажды вечером девушка, обладавшая красивыми глазами и никогда не упускавшая случая подчеркнуть их, вернулась смеясь, потому что некий величественный полковник сурово посмотрел на нее и спросил: «Вы накладываете грим на глаза?» Она ответила: «Нет», придав голосу выражение: «Как вы только могли подумать такое?», но мысленно выругалась: «Законченный старый дурак».

Путешествие по Суэцкому каналу было довольно приятным, оно проходило днем, и мы могли видеть корабли, которые, казалось, скользили по песку. Мы прибыли в Порт-Саид рано утром. При дневном свете он выглядел не слишком ярким; я отправился на поиски арабских граммофонных пластинок и нашел несколько таких, которые могли доставить удовольствие. Я был рад добавить их к индийским, купленным в Цейлоне, и конечно же дома в Лондоне у меня были японские пластинки. Перед тем как сойти на берег, я увидел возвращающуюся рыбацкую флотилию; белые паруса слегка окрасились в розовато-лиловый цвет в раннем утреннем свете, а утренняя звезда напоминала огромную белую лампу на жемчужно-сером небе. Нам удалось уговорить игроков «Олл блэкс» исполнить хаку. Их тренер не хотел, чтобы они это делали, но, наконец, уступил, и они станцевали настолько величественно, даже немного пугающе. Ночью мы миновали Мессинский пролив, огни городов по обеим сторонам мерцали во тьме. Павлова сошла на берег в Марселе и отправилась на отдых в Италию. Она как-то сказала мне, что хотела бы иметь виллу на озере Комо и пригласить туда всех своих друзей. Некоторые другие члены труппы высадились здесь же, в том числе Пиановский, направлявшийся на родину в Польшу, и несколько человек, возвращавшихся в Париж.