Мы начали наше новое европейское турне в Голландии и встретили Рождество в Амстердаме. У нас появился новый дирижер Баранович из Югославии; он был хорошим дирижером, но имел много других контрактов и проработал у нас не настолько долго, чтобы мы успели привыкнуть друг к другу. На рождественской вечеринке он был по-настоящему потрясен видом Беатрис Берк, но не говорил по-английски, и какой-то шутник посоветовал ему подойти к ней и сказать: «Вы царица бала», над чем она, естественно, посмеялась. Бедняга!

В канун Рождества мы с изумлением обнаружили большую рождественскую елку посередине в глубине сцены. Мы танцевали перед ней все дивертисменты, что казалось несколько странным. Зрителям это понравилось, а после представления мы обнаружили, что вся она увешана подарками для всех нас: голландскими изделиями из серебра, что было приятно как само по себе, так и как напоминание о нашем посещении Голландии. Каждый пакетик был подписан, и ни одного из членов труппы не забыли. Это был рождественский подарок от одной голландской аристократки знатного происхождения, решившей продемонстрировать свою признательность Павловой и ее труппе, но пожелавшей остаться неизвестной.

Было очень холодно, помню, как проснулся в Зволле и обнаружил, что окно покрылось льдом. Я теперь понял, почему в старых голландских фермерских домах шинки лавки находились в хлеву, где фермеры спали зимой. В Утрехте было ужасно холодно, и каналы замерзли. Зрительный зал был полупустым, и Дандре отправился к директору театра, чтобы выяснить, в чем дело.

– Но дорогой мой господин! – воскликнул директор. – Не можете же вы ожидать, что кто-нибудь придет сюда. Ведь первый лед! Даже сама королева Голландии будет кататься на коньках!

На Новый год мы оказались в Брюсселе, и одно из наших представлений посетил князь Юсупов. Хотя минуло уже десять лет, возникало ощущение, будто ты приблизился к революции оттого, что в зале присутствовал человек, убивший Распутина. Во время этого турне к труппе присоединился виолончелист Эдмунд Куртц, и мы стали большими друзьями. Он часто рассказывал мне о том, как бежал от революции и как его мать спрятала бриллиантовое ожерелье, на вырученные деньги от продажи которого они жили первые месяцы по прибытии в Германию. Нашим дирижером стал Эрнст Шикертанц. Он обладал большим чувством юмора, и мы любили его. Когда мы приехали в Штутгарт, где Эдмунд Куртц был уже хорошо известен (хотя ему было всего лишь девятнадцать лет), Павлова заставила его выйти вместе с ней на вызовы после «Лебедя». На этот раз мы танцевали не в театре «Ландес», а в концертном зале. Помню, как однажды вечером я упражнялся для характерного танца, выворачивая ногу то носком внутрь, то наружу, то вставая на пятку, делал это быстро, последовательно и без перерыва. Павлова, упражнявшаяся у станка, посмотрела на меня и сказала:

– Боже мой! Элджи, мне никогда так не сделать!

Терпис приехал в Магдебург, чтобы посмотреть «Боугимена». Кто-то заболел, и порядок номеров в дивертисменте изменили. «Боугимен» шел как «Танец Анитры». Поскольку часть оркестра не приехала из Берлина, во время этого представления мне аккомпанировал Уолфорд Хайден, и оно стало одним из самых приятных для меня.

Потом мы переехали в Швейцарию, где нам дирижировал Эрнест Ансерме, что очень нас взволновало. На улице было довольно холодно, и репетиционные залы театра хорошо отапливались. Между русскими и английскими членами труппы разгорались настоящие баталии по поводу окон, англичане жаждали открывать окна, чтобы поступал свежий воздух, русские же боялись сквозняков. Англичане не любят парового отопления – в Америке нетрудно определить, где живут англичане, – у них всегда открыты окна зимой, но путешествия при холодном климате обычно меняют человека. Мы также танцевали в Цюрихе, Берне и Лозанне, а по окончании швейцарского турне отправились в Италию.

Наш итальянский сезон начался с Милана. Великий Чекетти жил тогда там и конечно же пришел навестить Павлову. Мы не танцевали в «Ла Скала», но некоторых из нас однажды утром пригласили прийти туда посмотреть, как маэстро проводит занятия. Я, очевидно, произвел некоторое впечатление на девушек – мое приближение возвещалось выкриками: «Biondino!» Я так и не узнал, кто кричал, но надеялся, что это была девушка со сверкающими черными глазами. Пол в репетиционном зале был наклонным и имел такой же угол наклона, как и сцена. Маэстро держал в руках две длинные палки, с помощью которых отбивал ритм, насвистывая знакомые мелодии для наших упражнений. Он был похож на старого колдуна с двумя волшебными палочками, нашептывающего заклинания; на какое-то мгновение я засомневался, нахожусь ли я в XIX или XX столетии. Пребывая за границей, в России и в Англии, принимая участие в гастролях Павловой и Дягилева, Чекетти всегда мечтал когда-нибудь возвратиться в родной город, в «Ла Скала», и вернуть балету его былую славу. Было приятно сознавать, что его желание исполнилось, хотя он и поставил перед собой трудную задачу. Молодые танцовщики подавали надежды, те же, которые думали, что добились успеха, если даже и добились, то теперь приближались к закату. В этом капризном, переменчивом мире пресыщенных балерин сияла Маргарет Краске. Она использовала отпуск, чтобы продолжить занятия с маэстро, чьи замечательные методы обучения классическому танцу она постаралась увековечить.

Павлова как-то поделилась со мной, что хотела бы иметь виллу на озере Комо, куда могла бы пригласить всех своих друзей, а однажды вечером в Милане после представления она сказала мне:

– Нам придется завтра встать очень рано, но это стоит того!

Она имела в виду путешествие, которое организовала для всей труппы на Комо и по озеру до Белладжо. У нас был изумительный день, настолько прекрасный, что невозможно найти слов, чтобы описать, но на обратном пути произошло неприятное событие. Секретарь труппы Ван Римсдейк встал, чтобы передать кому-то какое-то сообщение, а когда вернулся на свое место, оно оказалось занято каким-то незнакомцем, отказавшимся освободить его, хотя оно было зарезервировано. Ван Римсдейк что-то сказал по поводу вежливости, незнакомец вспылил и на следующей станции пожаловался кондуктору. Когда мы прибыли в Рим, его уже ждали фашисты и увезли в не очень приятную поездку!

Мы танцевали в Болонье, Турине и Флоренции. Павлова по возможности старалась освободить нас от репетиций и платила нам дополнительные деньги, чтобы мы могли оплатить входные билеты в музеи и галереи. Мы приехали в Венецию в день моего рождения после восьмичасового пути, полного лишений и неудобств; спокойная красота древнего города вскоре стерла из памяти неудобства пути. Казалось почти невероятным, что мы очутились на земле добродушных дам, «Пульчинеллы», смогли посетить Дворец дожей, собор Святого Марка и поехать в театр на гондоле. Валютный курс был нам выгоден, туристский сезон еще не был в разгаре, так что мы сочли Италию очень привлекательной страной. Я не очень хорошо себя чувствовал, когда мы были в Риме, так что не слишком лез из кожи, чтобы осмотреть достопримечательности, но, по крайней мере, увидел впервые Колизей при свете луны – самый лучший способ знакомства с историческими монументами. В Пасху мы находились в Генуе, и в первый день Пасхи часть труппы отправилась в Нерви. С нами были Джон Сергиев и Нина; Джон немного говорил по-итальянски, что являлось весьма ценным качеством. Все пребывали в праздничном настроении, кондитерские были переполнены пасхальными ягнятами и другими религиозными символами, сделанными из марципана. Повсюду огромные толпы народу; когда мы попытались сесть на обратный поезд, это оказалось невозможно, и мы вернулись в Геную в фиакре.

Однажды утром в Генуе мы с Обри Хитчинзом пришли в театр поупражняться и обнаружили, что на сцене нет никого, кроме Павловой.

– А, мальчики! Хотите поработать? Хорошо, я дам вам урок.

И мы приступили к занятиям. Мы напряженно работали около часа, а затем Павлова сказала:

– Очень хорошо, мальчики. Куда вы собираетесь идти поесть? – Мы озадаченно смотрели на нее. – Я знаю очень хорошее место, – продолжала она. – Любите ли вы морепродукты? Пойдите попросите у Мей, чтобы она дала вам деньги, я возьму вас с собой.

Павлова никогда не имела отношения к деньгам; думаю, если у нее появился бы фунт, то она сочла бы это вполне приличной суммой. Мей, ее замечательная английская горничная, которую все мы обожали, только что получила деньги и одолжила нам пятерку. Мы наняли такси, мадам дала адрес, и мы поехали. На окраине города был построен ресторан на утесе. Он казался абсолютно простым, без претензий, но блюда были изумительными, счет огромным, и все мы получили большое удовольствие. Павлова казалась счастливой и расслабившейся, мы болтали обо всем и ни о чем. Конечно, мы не могли полностью избежать темы театра. Я рассказал Павловой, что моя мать с раннего детства брала меня на все представления, и я видел ее в театре «Палас» в 1910 году, она заметила, что это принесло мне пользу.

Когда мы были во Флоренции, нас созвали и сообщили, что есть возможность сезона в Париже, но, поскольку курс франка упал довольно низко, не согласимся ли мы на меньшее жалованье во Франции. Турне уже близилось к окончанию, и никто не хотел его продлять, так что мы все единодушно заявили, что поедем только при том условии, если получим наше обычное жалованье по текущему курсу. Редкий случай, когда балетная труппа проявляет такое единодушие, но в этом случае мы его проявили. Парижский сезон имел огромный успех, поэтому мы не сожалели о том, что сюда приехали. Однажды вечером я пришел, чтобы посмотреть «Осенние листья». Когда я поднялся на сцену, Павлова что-то обсуждала с Дандре, по-видимому декорации. Она повернулась и, увидев меня и разогревавшегося там же Обри Хитчинза, подозвала нас.

– Скажите, мальчики, не кажется ли вам, что будет намного лучше убрать это отсюда? – спросила она, указывая на большое пространство между деревьями, покрытое сетью. При этом она тихо прошептала: «Скажите «да», что мы, конечно, и сделали.

Сеть убрали, и она смогла выйти именно там, где хотела. Самый ужасный момент этого сезона произошел для меня, когда мы танцевали «Фею кукол». Я услышал звонок, который дается за пять минут до начала спектакля, из туалета, где не было ручки и где я оказался заперт, и никто не слышал моих призывов о помощи. Наконец кто-то все же услышал меня; Стэнли Джадсон освободил меня с помощью пилки для ногтей, и я в последнюю минуту успел втиснуться в свой костюм и появиться на сцене в роли Джека в коробочке.

Новиков покинул труппу и отправился в Чикаго в качестве балетмейстера. Члены труппы собрали деньги на прощальный подарок – изделие из кожи итальянской работы, а поскольку я был его учеником, меня избрали вручить ему подарок. Бутсова, присоединившаяся к труппе на это турне, тоже покинула Париж и некоторое время оставалась в Европе. Мы вернулись в свои дома и, как обычно, отсыпались по крайней мере неделю. Мы с Обри только успели снова нанять студию и собрать своих учеников, как получили письма, сообщающие, что вскоре состоится турне по Южной Америке, оно продлится всего три месяца, но начнется уже через четыре недели. Мы обрадовались не так сильно, как следовало бы, поскольку нас волновало развитие нашей студии. Лейла Сокхей снова жила в Лондоне и приходила брать у меня уроки. Меня чрезвычайно удивило и порадовало, когда я узнал, что она успешно дала концерт в Бомбее во время своего там пребывания. Она еще так мало занималась, что это казалось почти невероятным.

Нас пригласили на чай в Айви-Хаус; там присутствовали махарани Куч Бихара, Лейла Сокхей и очень странная женщина, которая, как мне помнится, провожала труппу в Южную Африку. Я никогда не встречал никого, кто сильнее соответствовал бы континентальной идее об английской гувернантке, но она обитала в Айви-Хаус, носила русское имя, говорила с русским акцентом, даже по-русски произносила слово «молоко». Ей каким-то образом удалось втереться в домашнее хозяйство Павловой в качестве своего рода домоправительницы. Она присматривала за Айви-Хаус, когда Павлова отправлялась в гастрольные поездки. По слухам, она уехала на несколько дней и набросала так много семян для птиц в птичник, что фонтан засорился и несколько птиц утонуло. Неожиданно вернулась Павлова, увидела, как обстоят дела, и короткий отпуск продлился навсегда. Помнится, во время чаепития к французским окнам столовой часто подходил павлин и стучал клювом по стеклу, чтобы его впустили, что бесконечно забавляло индийских гостей.