Наше английское турне 1929–1930 годов открылось в новом театре «Эмпайр» в Саутгемптоне; там была превосходная сцена и артистические уборные, ванные и душевые – роскошный театр. Многие члены труппы во время этого турне впервые останавливались в «театральных квартирах». Они были очень разными, и многие иностранные члены труппы сочли их более чем странными. Мне повезло, так как удалось найти нужные адреса у друзей, хорошо знавших Англию. Обычно я неплохо устраивался, за исключением тех мест, где цена балетного танцовщика, пользующегося международной известностью, бледнела в глазах тех, кто привык обслуживать самых высокооплачиваемых танцовщиков местного мюзик-холла. Вот неожиданно полученный материал для книги о причудах английского снобизма.

В труппе появились новые лица: восхитительный датско-американский танцовщик Пол Хаакон и Силвия Фиппс, отличавшаяся редким изяществом танца. Павлова рассказала мне, что когда мать Силвии привела дочь на просмотр, то пожаловалась Павловой на свои затруднения, возникшие у нее в некой ассоциации преподавателей танца, отказавшейся выдать ей преподавательский сертификат, поскольку она не принадлежала к «единственно правильной школе». Павлову обескуражила подобная ограниченность.

– Как они смеют утверждать, будто существует только одна правильная школа, Элджи? – возмущалась она. – Существует хорошая русская школа, хорошая французская школа и хорошая итальянская школа, все они правильные! И я сказала: «Мадам, я выдам вам свой сертификат – я приму вашу дочь в свою труппу!»

Несколько месяцев спустя я, стоя за кулисами, смотрел, как Силвия танцует «Осенние листья», и Павлова, наблюдавшая за ней, сказала:

– Эта девочка танцует именно так, как мне нужно. Иногда на обучение уходит более двух лет, но эта уже готова.

Когда мы выступали в Ливерпуле, Павловой пришлось вернуться в Лондон, так как против нее возбудила дело мать той девушки, которую уволили в результате сплетни во время поездки в Сингапур. На обратном пути ее поезд опоздал из-за тумана, и мы думали, что Павлова пропустит спектакль. Она опоздала к началу, но успела к своему выходу в «Приглашении к танцу». Первый раз я увидел, как она танцует без предварительной подготовки, но, несмотря ни на что, она танцевала прекраснее, чем всегда. Зрители знали из газет, откуда она приехала, и встретили ее выход бурными аплодисментами.

Во время репетиции в день нашего приезда в Бирмингем мы увидели, как по сцене идет группа мрачных людей в унылых старомодных костюмах. Нам было интересно знать, кто они такие; когда мы в тот же вечер пошли за увитыми гирляндами жезлами для «Польской свадьбы», то обнаружили, что они похожи на выброшенные на помойку щетки для чистки раковин. Мрачная группа оказалась Наблюдательным комитетом, производившим личную инспекцию с целью проверки, чтобы не было ничего огнеопасного, и гирлянды погрузили в какой-то химический препарат, вместе с огнеопасностью они утратили и былую красоту. Кроме нашей труппы я не встречал никого, кто мог бы похвастаться тем, что видел весь Наблюдательный комитет в действии. Какое вдохновение можно было почерпнуть у них для филистеров в «Карнавале»! Как мы восхитились Джорджем Роуби, когда до нас дошел слух о его замечательной идее надеть чулки на ножки рояля во время выступления в Бирмингеме, потому что во время наших выступлений «Анитру» заставили надеть трико и сандалии! Громкие протесты в национальной и местной прессе по поводу этих условных норм поведения показались каплей в море по сравнению с этой безмолвной насмешкой.

Но вдруг наступили перемены. У месье Дандре возникли затруднения с заключением выгодных заграничных контрактов для труппы. Все хотели видеть Павлову и ставили условием, чтобы она непременно исполнила «Лебедя» и еще один-два любимых балета, но лишь немногие дирекции могли гарантировать минимальное количество выступлений для нашей сравнительно большой труппы. После английского турне должно было состояться турне по континенту, но Дандре и Павлова решили, что смогут взять с собой лишь небольшую группу. После долгих раздумий они решили, что не станут возобновлять контракты с несколькими танцовщиками, которые уже давно выступали с труппой, поскольку им будет легче найти новую работу, чем молодым неопытным танцовщикам. Меня включили в число тех, кому придется покинуть труппу, и хотя сердце мое разрывалось при мысли, что мне придется покинуть мадам, я понимал, что мне предоставляется лучшая возможность развивать собственные сольные партии вне такой большой труппы и я наконец-то смогу сосредоточиться на изучении современного танца. Я создал компанию с Деррой де Моррода, превосходной характерной танцовщицей, и с легкостью нашел контракты и преподавательскую работу.

Но пока турне продолжалось. Мне льстило, когда многие из моих коллег говорили: «Как они будут обходиться без тебя?» Но я не думал, что успех труппы во многом зависел от меня. После короткого турне по Шотландии мы отправились обратно в Лондон, всю неделю давая одноразовые представления. Помню одно представление, когда в программу был включен гопак, но я немного сомневался по поводу своего колена. Я подошел к Павловой и спросил, нельзя ли мне будет вместо него исполнить свое японское соло «Якко-сан». Но ей хотелось, чтобы в тот вечер непременно исполнили гопак, ей казалось, что это необходимо для того, чтобы сбалансировать программу.

– Сделай это, пожалуйста, для меня, Элджи, – добавила она.

Я конечно же не мог отказать, и очень рад, что исполнил ее желание, поскольку эта была последняя просьба, с которой она обратилась ко мне.

Неделя выступлений в «Ипподроме» в Голдерс-Грин завершила турне. Грядущие перемены неминуемо приближались, и я спросил, можно ли мне будет купить кимоно и музыку для своих японских танцев. Их мне отдали, а когда я пришел поблагодарить Павлову, она сказала:

– Почему ты благодаришь меня, Элджи? Они твои.

Мы вместе танцевали «Русский танец» каждый вечер в первую половину недели, и я сохранил на память красный платочек Павловой. Во вторую программу входила «Тщетная предосторожность». До чего же юной выглядела Павлова! Ее окружали девушки лет на тридцать, если не больше, моложе ее, но она казалась моложе их всех.

В последний вечер сезона, когда я закончил «Абхинайя нритья» (финальной позой которого была поза Шивы Эллора в качестве Натараджи), мне поднесли от Павловой огромный позолоченный лавровый венок с лентами, символизирующими цвета России, – красной, синей и белой. Мне вообще-то не нравится, когда на сцене подносят венки, но этот был настолько красивым, что я не смог отказаться. Я отправился в свою уборную и стал собирать вещи, готовясь к отъезду. Коллеги заходили попрощаться, и наконец пришло такси, чтобы отвезти меня на ужин в Айви-Хаус. Это был на удивление веселый вечер. Павлова радовалась тому, что турне закончилось, и предвкушала, что проведет месяц на юге Франции. На вечере присутствовало около дюжины человек. Мы начали с водки и закусок, и Павлова поддразнивала нас, утверждая, будто мы не сможем пройти прямо по полированному полу в столовую, и заставила нас идти впереди нее, чтобы проверить. Она выглядела особенно прелестно в платье из бежевого кружева. За ужином я сидел рядом с ней, и, казалось, ее очень радовало, что мне нравится русская кухня. Она сказала мне, что накануне вечером у нее был сэр Пол Дьюкс, и ему понравилась русская кухня. Когда мы вышли из-за стола, Павлова, заметив мой венок, стала поддразнивать меня за то, что я его сохранил.

– У кого-то есть Kranz, у кого есть Kranz? – спросила она улыбаясь.

– Большое спасибо, мадам, это Kranz, который вы мне прислали.

– Ах, у Элджи есть Kranz.

Около часа ночи вечеринка закончилась. Нужно было пораньше лечь, поскольку Павлова уезжала утром. Она вынесла подарки для тех, кто покидал труппу, мне она подарила бумажник из муарового шелка. Открыв его дома, я обнаружил в нем стофунтовый банкнот. Прощаясь с ней, я выразил надежду, что время пролетит быстро и я увижу ее, как только она вернется из своего турне по континенту. Затем вышел в темную декабрьскую ночь и отправился через Хит и Риджент-Парк в свою студию на Гауэр-стрит. Было так странно думать, что я больше не член труппы, с которой проработал девять лет, почти десять. Еще до того, как я присоединился к труппе и был всего лишь одним из многочисленных зрителей и почитателей, я поместил Павлову очень высоко на вершину, и за все то время, что я знал ее, она ни разу не разочаровала меня.

Почти сразу же я приступил к репетициям с Деррой де Моррода; было необходимо поставить и разучить танцы, сделать костюмы и подобрать музыку. Дерра научила меня венгерскому танцу, который привезла из Будапешта, а я поставил для нас с ней «Викторианскую польку». Борнмутский фестиваль, на который нас пригласили, должен был начаться примерно за неделю до открытия гастролей труппы Павловой в Гааге. В понедельник, на второй неделе, у часов, которые подарила мне Павлова, сломалась пружина. В вечерней газете появилось сообщение, что Павлова заболела инфлюэнцей и не смогла танцевать. Я сразу же понял, что произошло нечто серьезное, – Павлова всегда танцевала, невзирая на инфлюэнцу, просто не обращала на нее внимания. Я тотчас же написал ей, желая скорейшего выздоровления. Пришло сообщение, что ей стало хуже. У меня возникло какое-то странное суеверное чувство, что, если часы починят, ей станет лучше. Каким фантастическим все это кажется сейчас! Затем однажды ночью мне приснилось, будто я был в театре, готовился к «Восточным впечатлениям», в уборную принесли программки, как это обычно бывает перед каждым спектаклем. Я взглянул и увидел «Кришна и Радха»:

Кришна – Г. АЛЬДЖЕРАНОВ

Радха

– Как странно! – воскликнул я. – Я мог бы понять, если бы забыли поместить мое имя в программе, но как они могли забыть мадам?

Хозяйка зашла ко мне утром, принесла поднос с чаем и мягко сказала:

– Боюсь, у меня для вас плохие новости, сэр.

– Знаю, – ответил я, пробуждаясь от пророческого сна.

В моей студии в Лондоне маленькая фигурка Кали таинственным образом упала с полки и, разбитая вдребезги, лежала на полу. Мне хотелось укрыться где-нибудь в темноте наедине со своим горем, и я был благодарен судьбе за то, что не нахожусь вместе с труппой, мне казалось, я не перенес бы, если бы мне пришлось скорбеть вместе со всеми. Миниатюристка Мэри Стюарт, жившая в Борнмуте, стала для меня милосердным ангелом, делая все, что только было в человеческих силах, чтобы утешить меня. Давид Латов и Дерра тоже проявляли удивительную доброту. Я взял себя в руки и танцевал в тот вечер, потому что чувствовал, что Павлова ожидала бы от меня именно этого. «Будь сильным, будь артистом» – таков был ее наказ. По иронии судьбы в тот вечер я впервые исполнял свою новую версию «Русского танца». Казалось, весь зал был освещен присутствием Анны Павловой. Меня чрезвычайно растрогало, когда на следующий день мне позвонил директор старого «Уинтер-Гарден».

– Я думал о вас, – сказал он. – Я всегда был так благодарен мадам Павловой за то, что она посмотрела, как танцует моя маленькая девочка.

Похороны должны были состояться на следующей неделе, а в воскресенье мне пришлось ехать в Торки. Там ко мне подошел один из рабочих сцены и сказал:

– Вы были здесь с Павловой. Помню, как она упражнялась, держась за эту железную лестницу, и я сказал ей: «Вам не следует держаться за нее, мадам, не то получите ревматизм». Я принес тряпки и обмотал ими лестницу. А когда она ушла, то специально прислала своего менеджера, чтобы поблагодарить меня.

Подобные воспоминания продолжали достигать моего слуха в течение многих лет, словно эхо ее фразы: «Я танцую не для критиков, но для тех, кто беден, или для тех, кто болен, или для тех, кого терзают заботы, или для тех, у кого кто-то болеет дома».

Я отправился в Лондон ночным поездом, чтобы попасть на похороны. Моя мать наилучшим образом утешала и поддерживала меня в эти трагические дни. Я пришел в русскую церковь, присоединил свои цветы к большому холму цветочных подношений вокруг гроба – все это как во сне. Море лиц в переполненной церкви, запах ладана, зажженные свечи в руках, изумительное пение хора и монотонное чтение молитв священниками – все это наполняло чувством пустоты, и все же это единственное, что оставалось сделать. Труппа все еще находилась в Голландии, но многие из бывших ее членов пришли сюда. Из Парижа приехал Волинин, помню, что видел Джульет Джарвис, Обри Хитчинза и Джоун Уорд. Охваченный горем, я поспешил к своей учительнице Анне Пружиной, большому другу Павловой, она проявила понимание и постаралась, как могла, утешить. Затем я увидел бедного Виктора Эммануиловича Дандре, представлявшего собой безмолвную трагическую фигуру, он держался с присущим ему благородством. Он приветствовал меня как отец сына, я едва смог вынести, когда он пробормотал: «Судьба обернулась против нее, когда она стала танцевать без тебя». К счастью, мне не пришлось ехать в Голдерс-Грин, я должен был вернуться в Торки на спектакль. Мне дали книгу, чтобы почитать в поезде, «потому что она о Кришне». Однако она оказалась на тему вечной жизни, я уверен, что давший ее даже не подозревал, какое утешение она мне принесет. Среди сочувственных писем, которые я получил от своих друзей, было и письмо от Руби Фарли Льюиса, отозвавшегося о Павловой как о человеке, «оставившем после себя волну красоты, которая будет трепетать во все времена». Последней мыслью Павловой была мысль о труппе. «Что будет с ними?» – спрашивала она. Я долго поддерживал связи со многими из них, и некоторые из нас впоследствии танцевали вместе в «Русских классических балетах» со Спесивцевой, когда их директором был Дандре. Большинство английских членов труппы, которых так любила Павлова, остались моими близкими друзьями. Многие из них стали преподавателями и разъехались по всему миру, они работают в Лондоне и различных частях США. Никто из тех, кто общался с Павловой, даже короткое время, никогда не мог забыть вдохновения, вызванного этим контактом. Бывших членов труппы Павловой нельзя назвать большими балетоманами. Хотя они способны восхищаться хореографической композицией, изобретательностью декораций, освещением, сценическими эффектами, но им трудно угодить качеством танца. Они суровые и строгие критики, потому что видели величайшую танцовщицу всех времен и работали с ней.

Павлова всегда присутствует в их воспоминаниях, когда они танцуют или обучают. Часто они не пользуются популярностью, поскольку многих танцовщиков встречают довольно холодно; а когда они выражают свое мнение по поводу жалкой статуи в саду Айви-Хаус, их называют истеричными.

Никакие музеи или выставки не могут воскресить такие сиюминутные виды искусства, как танец, пение или актерская игра. Они могут нам показать только портреты, костюмы, рукописи, эскизы, заметки, макеты декораций – пустые раковины, которые показывают нам, чем пользовались артисты, но не рассказывают, как они это делали. Они способны напомнить только тем, кто это видел, об искусстве, некогда обитавшем в этих раковинах, они способны разжечь огонь воображения в молодых артистах и учащихся, но не способны удержать мимолетное искусство живого театра, ибо для будущих поколений, особенно в балете, традиция – это живая связь искусства. Кино кое-что сделало для того, чтобы увековечить искусство Павловой. В 1925 году был снят «Бессмертный лебедь» с тем, чтобы собрать все существующие материалы под одним заголовком. Ему предшествовал отрывок из «Шопенианы» в исполнении бывших танцовщиков труппы, а балетмейстером был я. Хотя фильм и содержал многие знаменитые дивертисменты Павловой: «Лебедь», «Стрекоза», «Калифорнийский мак», «Ночь» и замедленные съемки «Рондино», но материал был экспериментальным, порой полностью любительским, и давал лишь слабое представление о великолепном уровне ее искусства. Копии этого фильма таинственным образом исчезли. По-видимому, их послали в какое-то безопасное место во время войны, но после смерти месье Дандре никто не мог сказать куда. Возможно, они погибли вместе со многими вещами, принадлежавшими Павловой, во время бомбежек Лондона. Все, что нам осталось, – это экспериментальные фильмы, недавно обнаруженные в архивах студии Дугласа Фербенкса.

Многие люди спрашивали, была ли счастлива Павлова. Ни один наделенный чувствительностью артист не бывает подолгу счастлив, а Павлова особенно глубоко переживала из-за того плачевного состояния, в которое попало большинство ее соотечественников. Она достигла славы как актриса Императорского театра, а покинув Россию, приобрела и мировую славу, у нее была обожавшая ее собственная труппа, прекрасный дом в Лондоне и преданный муж. Она была сравнительно богата, но находилась в изгнании. Сначала война 1914 года, а затем революция отрезали ее от родины, которую она так искренне любила. Ее мать смогла приехать в Англию только один раз всего на три недели в 1924 году, а в конце этого срока вынуждена была вернуться, чтобы сохранить дом, который иначе был бы конфискован. Как нервничала балерина во время того утренника в «Уинтер-Гарден» в Борнмуте, когда ее мать впервые за десять лет пришла посмотреть, как она танцует, и как счастлива она была оттого, что мать осталась ею довольна. Невозможность вернуться на родину была для нее тяжелым испытанием. Труппа и основанный ею приют для сирот были ее семьей, а любой русский беженец – ее близким родственником. Ее счастье было подобно счастью ребенка, ее мог сделать счастливым вид птицы или цветка, и, подобно ребенку, она легко переходила от счастья к отчаянию, она была неспособна к компромиссу.

Как мне хотелось бы, чтобы все, с кем я танцевал и кого учил, могли видеть, как танцует Павлова, ибо танец Павловой был значительнее и богаче, чем танец большинства других танцовщиков. Целый мир техники, где многие танцовщики проводят целую жизнь и так и не видят горизонта, для Павловой остался далеко позади. «Труднее всего просто танцевать», – говорила она. Техникой можно овладеть, впитать в себя и забыть о ней. Она существовала не ради самой себя, но использовалась как инструмент для создания танца. С его помощью художница Павлова строила свое крепкое и изящное здание, которое могло сохраниться только в памяти. Ее не удовлетворял репертуар балетов в старом русском стиле. Ее танцевальный диапазон был необычайно большим, ибо кто еще из русских классических танцовщиков исполнял мексиканские или индийские танцы с таким абсолютным пониманием их языка. В каждом уголке мира Павлова искала новый материал. Она только сожалела, что в Англии, которую она так любила, были так слабо развиты народные танцы, поскольку считала, что они помогли бы пониманию танца в театре. Есть люди, которые сомневаются, смогло ли бы ее искусство существовать в наш век, когда доминируют кино и телевидение, я же абсолютно уверен, что, если бы Павлова, неизвестная нам, появилась в театре «Палас», как когда-то в 1910 году, Лондон снова оказал бы ей такой же сердечный прием, как и прежде, опять выстроились бы очереди на спектакли, и балет под воздействием ее гения снова получил бы изумительный импульс. Только те, кто ее знал и с нею работал, сохраняя преданность ее идеалам, могут передать отблеск красоты ее искусства тем, кто никогда не видел ее. Слова бессильны описать это чудо. Ее пример, ее упорство, ее преданность своему искусству и зрителям, ее постоянный интерес к танцу во всех его проявлениях, то, как она всецело отдавала себя, – все это делает ее величайшей театральной актрисой. Я никогда не смогу в полной мере выразить свою благодарность за дарованное мне вдохновение в искусстве и в жизни.