Я наслаждался отдыхом на побережье в Бродстэрс, когда, наконец, пришел контракт на восточное турне. Я лежал на берегу, туда мне и принесли письмо. Распечатав его, я почувствовал такое волнение, что бросился в море и принялся плавать до изнеможения.

Мы снова покинули Англию примерно в середине августа, сели на «Императрицу Шотландии», шедшую через Шербур, а затем проехали полмира, пересекли Атлантику, всю Канаду и Тихий океан, поскольку Транс-сибирская железная дорога в 1922 году оказалась недоступной. Мадам, похоже, хорошо отдохнула и выглядела очень веселой. На этот раз наша труппа стала намного меньше, нас было всего человек двадцать, но появилось несколько новых лиц. Волинин вернулся и вновь занял место Новикова. К нам присоединились Оливеров и Николаев, поехала с нами и Молли Лейк, но начала свою поездку с того, что поранила голову о металлическую конструкцию. На этот раз море не было таким бурным, и каждое утро мы отправлялись в гимнастический зал первого класса, чтобы поупражняться у станка. Больше мы ничего не могли делать, но этого было достаточно, чтобы поддерживать себя в форме. В основном мы проводили время, играя в теннис на палубе, «ездили на велосипеде» в гимнастическом зале и танцевали, в этом путешествии мы с большим удовольствием проводили выходные дни за обычной работой. Состоялся концерт, который я никогда не забуду благодаря серьезному исполнению стюардом «Чей-то голос зовет». Он не почувствовал скрытой там иронии.

С волнением я снова смотрел на Квебек с его старыми домами, с нескончаемыми рядами выстиранного белья и на монахов, стоящих на перекрестках, – они словно намеревались добавить какой-то живописный штрих к картине. Но отдых наш был непродолжительным. Вскоре нам предстояло продолжить путешествие в Ванкувер, где мы должны были пересесть на пароход, направляющийся в Йокогаму. Мы провели сто восемь часов в поезде! Даже в этих огромных комфортабельных канадских поездах время тянулось до отчаяния медленно. Сначала мы просто сидели и любовались изумительными канадскими пейзажами, я только сожалел, что сейчас не осень с ее алыми кленами, березами, тронутыми позолотой поверх серебристых стволов, и рябинами с блестящими ягодами. Я видел бревна, плывущие по реке, и мне в голову пришла мысль о том, что было бы неплохо пожить в поселке на лесозаготовках. Затем потянулась длинная полоса, более или менее похожая на Англию, а после Мус-Джо начались прерии, которые казались бесконечными и безлюдными. Я удивлялся, как люди могут жить в таких уединенных деревушках.

Время от времени в нашей жизни происходили необычные развлечения. Порой бабочки и жуки пролетали мимо окна густой тучей, словно осенние листья. В поезде можно было купить все, что угодно, – от горячего кофе до земляных орехов, и мы могли пройти в открытый вагон для туристов или курительную комнату с огромными медными плевательницами.

Время потихоньку проходило за чтением хороших книг, изучением польского языка и игрой в карты. Однажды вечером, по-видимому, кто-то решил сыграть глупую шутку, хотя никто так и не узнал, что же в точности произошло. Собираясь лечь в постель, я не смог найти ни чехла для пижамы, ни пижамных брюк, только куртку – пришлось искать другую пару. На следующее утро стюард нашел мой чехол от пижамы в корзине для грязного белья, а в ней лежала отвратительная вульгарная ночная сорочка в оборочках! К счастью, никто не предъявил на нее свои права. В то же время одна из девушек нашла мою пижаму в своей постели. Думаю, стюард решил немного оживить путешествие, чтобы время потекло быстрее.

Вскоре мы оказались в Британской Колумбии, и, пожалуй, за все свое долгое путешествие я не видел более красивого края. Окна вагона были открыты, и мы ощущали аромат сосен. Озера и ручьи, отражающие отблески деревьев, порой выглядели темно-зелеными, иногда становились светлее, принимая вид мыльного камня, или обретали цвет бирюзового неба. Время от времени мы проезжали мимо лесов мертвых деревьев с их таинственной призрачной атмосферой, через большие парки у подножия гор. Подлинный праздник пейзажей!

Но самым замечательным было приехать в Ванкувер и сойти с поезда. Мне кажется, что проехать более четырех дней в одном поезде через любую страну непосильно для человека. Мы не осматривали достопримечательностей в Ванкувере – были слишком заняты пакетами «Лакс», свертками грязного белья и прочими хозяйственными делами, которые необходимо было сделать перед поездкой в Токио. Самое впечатляющее, что мог предложить нам Ванкувер, была величественная гражданская процессия. Казалось, она продолжалась несколько часов, но мы с восторгом стояли на тротуаре и одобрительными возгласами встречали все достойное нашего внимания. Сначала прошел оркестр дудочников, играющих на свирелях, за которыми следовали ряды полицейских и различных чиновников довольно мрачного вида. За ними шли мусорщики, за которыми на протяжении нескольких миль тянулись тележки для мусора, украшенные флагами и цветами. Затем «Служба по содержанию тротуаров и строительный департамент» – иными словами, все имеющиеся в наличии землекопы, надевшие свои лучшие костюмы. За ними шли учителя, работники департамента водопроводных сооружений, ведомства сточных вод, городских яслей, департамента парков. Грандиозный финал сопровождался пожарными машинами. Так много всего для Ванкувера, города, который вскоре станет одним из моих любимых.

Я хотел взять несколько книг, чтобы читать их на пароходе, и по какой-то причине выбрал «Пер Гюнта» и «Привидения». Я прочел «Привидения» до того, как мы сели на пароход, и часто цитировал «Я хочу солнце». Какая грустная история. Мы взошли на борт «Императрицы Канады» в самом конце августа, и я с изумлением обнаружил, что прошел целый год с тех пор, как я присоединился к труппе Павловой. Неужели такое возможно? Так много времени прошло в поездах, а также за упражнениями, репетициями и спектаклями, что я, похоже, полностью потерял счет неделям и месяцам. Каждое утро на борту теплохода мы практиковались, в наше распоряжение был предоставлен гимнастический зал первого класса. Мы были немного шокированы, обнаружив в каюте первого класса японца, но вскоре пришли к выводу, что это абсолютно нормальный человек, хотя и с желтой кожей. Мои польские друзья и я не слишком задумывались о японцах – просто смотрели на них, как на каких-то туземцев. А на теплоходе служили китайские стюарды, и мысль об этом казалась мне отвратительной до тех пор, пока я не понял, что они лучшие стюарды в мире.

Япония представляла собой настоящее приключение. Даже мадам никогда прежде не бывала в Японии и явно с нетерпением ожидала поездки. Среди труппы стали, как всегда, распространяться безумные слухи. Кто-то утверждал, будто после Токио мы поедем в Харбин – «совершенно дикое место», а затем в Пекин. Я на время прекратил занятия польским языком и принялся изучать японский. Я решил учить по десять слов в день, и мне посчастливилось подружиться с японским мальчиком, возвращавшимся домой со своим английским учителем. Ричарду С. Хирейбу было суждено стать моим добрым другом, и впоследствии мы много лет переписывались. После долгих двух недель, проведенных на теплоходе, мы прибыли в Йокогаму. Нашим первым представлением о Японии стал закат солнца, больше похожий на живописную открытку или рекламный туристический проспект, а не на настоящий: серая извилистая береговая линия и огромное ярко-оранжевое солнце, медленно опускающееся за серые горы. После нескольких холодных дней на море мы вдруг обнаружили, что стало намного теплее, нам стало интересно, что нас ждет по прибытии.

Было очень жарко. Но самое удивительное, как только мы сошли с теплохода, обнаружили, что Япония слишком похожа на Японию. Я предполагал, что местный японский колорит в основном не сохранился и что Токио будет представлять собой своего рода Нью-Йорк с легкими восточными чертами то тут, то там, но все оказалось по-иному, а именно так, как я представлял себе Японию, когда был маленьким мальчиком и впервые увидел ее на картинках. Тот же желтый песок и грубая блеклая трава, те же вулканические холмы на линии горизонта и дома с бумажными окнами и деревянной черепицей. Практически все женщины были в кимоно, да и многие мужчины тоже, улицы заполняли рикши; кули носили грибовидные шляпы и яркую одежду цвета индиго с каллиграфически напечатанным на ней названием фирмы в красных, белых и черных тонах. Женщины несли детей на спине, все оставляли сандалии на веранде, прежде чем войти в дом. В Токио нас встретила большая толпа гейш с букетами. Они проводили нас к целой флотилии такси и рикш, которые отвезли нас по довольно грязным дорогам в ультрасовременный «Империал-отель».

Несмотря на репетиции, которые начались немедленно, я нашел время принять приглашение моего японского друга Дика поехать в знаменитый парк удовольствий Кагэцуэн. И снова это была Япония ярких открыток и календарей – маленькие горбатые мостики, ивы, склонившиеся над водой, искривленные миниатюрные ели, каменные фонари, перголы, покрытые цветами. А чтобы в полной мере убедить нас в том, что мы имеем все преимущества Востока и Запада, светила полная луна, огромная и золотистая, и протянулась гирлянда электрических огней, которые можно было сравнить только с иллюминацией Блэкпула, но она была сделана с большим вкусом. Там был хороший ресторан и прелестная танцевальная площадка. Странно, но в Японии нам удавалось довольно много танцевать бальные танцы, хотя, пожалуй, у нас там было меньше свободного времени, чем где-либо еще. Это было похоже на пребывание в Италии, мы жили искусством и солнечным светом. Несмотря на жару, а мы потели, даже просто сидя неподвижно на полу, репетировали подолгу, часто начиная в половине десятого утра. Мы приступили к работе на сцене «Империал-театра», где выступала и труппа театра Кабуки. Нам предстояло разучить новые балеты: «Пробуждение Флоры» и «Заколдованное озеро», но утро пролетало незаметно, и в час дня наша репетиция прерывалась ударами барабана, созывающего японских рабочих сцены. Они сбегались со всех сторон, чтобы подготовить сцену к драме Кабуки, которая начиналась около двух часов и продолжалась до пяти или шести – довольно короткое представление по японским меркам. Просить нас прекратить занятия было столь же бессмысленно, как попросить солнце встать на пять минут позже. Мы, европейцы, переходили в репетиционный зал и продолжали репетировать. Хотя сам театр выдержан в европейском стиле, репетиционный зал был полностью японским. На окнах скользящие шторы, а полы покрыты красивыми соломенными циновками – татами. Стульев, разумеется, не было, только подушки на полу. Сцена, сконструированная из специального дерева, чрезвычайно твердая и скользкая, находилась в середине комнаты, на несколько футов возвышаясь над полом. Привыкнув к этому новшеству, мы даже нашли там некоторые преимущества, поскольку любой малейший промах становился виден Пиановскому или самой мадам.

В артистических уборных, которыми мы пользовались, убрали циновки, так что можно было носить балетные туфли, не совершая святотатства, также в наше распоряжение предоставили гримерные столики и стулья нормальной высоты. Иногда актеры Кабуки заходили к нам, чтобы посмотреть, как европейцы накладывают грим. В ответ они демонстрировали нам свой грим, а это было намного более сложное дело, чем наше. Иногда я осмеливался спросить, как их зовут, и сначала испытывал недоумение, потому что ответ был всегда одинаковым – Ичикава. Наконец я понял, что каждый из них принадлежал к этой великой актерской династии и гордился тем, что носит это имя.

Для меня самым неожиданным в театре оказалась ванна, а позже мы обнаружили, что без нее не обходился ни один театр. Эта японская ванна представляла собой огромную деревянную лохань, где вы сидели, отмокая, в самой горячей воде, какую только мог выдержать человек, затем выходили, чтобы помыться. Мы предпочитали душ, но актеры Кабуки любили посидеть в общей ванне, в то время как костюмеры делали им массаж и терли спину. Зачаровывало зрелище мастеров по изготовлению париков, особенно когда они делали сложные парики для оннагата – актеров, игравших женские роли. Они начинали свои архитектурные сооружения с металлического основания, которое плотно охватывало всю голову, и наконец создавали прическу, наверное, самую сложную в мире, но никогда не использовали ни единой шпильки, за исключением декоративных.

Трудно сказать, что доставляло мне больше удовольствия в Японии – танцевать со своей труппой или разучивать японские танцы. И то и другое сильно интересовало меня. В «Пробуждении Флоры» я заполучил роль сатира, которой давно домогался. Там было только два сатира, и я ощутил, что мне наконец предоставляется возможность создать собственную характерную роль. Я экспериментировал с гримом и решил повернуть колени внутрь, а не наружу для того, чтобы показать, что я иное существо, отличное от людей. Одна из девушек сказала мне впоследствии, что я был самым милым сатиром, какого она когда-либо видела. Но у меня не было намерения выглядеть «милым».

Нравились мы публике «Империал-театра» или нет, мы не могли определить, потому что японские зрители не аплодируют. Нас постигло ужасное разочарование – мы вложили всю свою энергию в исполнение финала, занавес опустился, и ничего не произошло, только тихий осторожный шепот и звуки зажигалок для сигарет. К счастью, газеты публиковали восторженные статьи, иначе у нас не было бы ни малейшего представления о том, что русский балет значил для Японии. Это был не только первый визит Павловой, но вообще первый раз, когда Япония видела балет в «большом масштабе», если только двадцать танцовщиков могли представить «большой масштаб». Оркестр был явно слабым, но, поскольку среди зрителей присутствовало мало европейцев, а японцы плохо разбирались в европейской музыке, надеюсь, этот недостаток не слишком бросался в глаза. Бедному Теодору Штайеру, нашему дирижеру, пришлось нелегко.

В Токио произошло чрезвычайно волнующее для меня событие: наш единственный русский характерный солист Караваев после последнего турне остался в США, получив превосходный ангажемент. А это означало, что у Павловой не оказалось партнера в «Русском танце», поскольку Волинин выступал с ней только в классических балетах и некоторых дивертисментах. До отъезда из Лондона месье Дандре и Павлова упорно пытались найти какого-нибудь подающего надежды характерного танцовщика, настаивая, чтобы он был славянином. В новой версии «Русского танца» должно было участвовать восемь девушек, Павлова и один танцовщик, которому предстояло исполнить большинство сенсационных русских па. Я присутствовал в Лондоне на нескольких просмотрах, на которых эмигранты демонстрировали свои жалкие попытки интерпретации «Русского танца». Я льстил себя мыслью, что хотя и не был славянином, мог справиться с танцем лучше, чем некоторые из них. Я предусмотрительно держал это мнение при себе, поскольку не так-то просто единственному англичанину в труппе высказывать вслух свои мысли.

Когда однажды, просмотрев еще одного злосчастного русского претендента, которому не удалось угодить Павловой, месье Дандре спросил меня с каким-то странным непроницаемым выражением лица:

– Мальчик мой, как ты думаешь, смог ли бы ты станцевать «Русский»?

Я собрал все свое мужество и ответил:

– Думаю, что смог бы станцевать немного лучше некоторых других.

Месье Дандре задумчиво кивнул и вскоре после того попросил меня показать Пиановскому, на что я способен. Тот без большого энтузиазма заметил, что я, может быть, и справлюсь к тому времени, когда мы приедем в Японию. Я не осмелился упомянуть об этом замечании никому, кроме своей матери, со строгим указанием держать это в секрете. Когда мы приехали в Японию, мне все еще не верилось, что подобное возможно. Я действительно буду партнером Павловой! Хотя этот дивертисмент был в репертуаре во время последнего американского турне, в него собирались внести ряд изменений специально для Японии, но на это не было времени. Я жаждал приступить к работе и готов был при необходимости репетировать день и ночь, но за четыре дня до премьеры я еще не знал, что репетировать. Я, конечно, мог попрактиковаться в основных элементах – в прыжках и присядке, и все. Когда дело дошло до настоящих репетиций с мадам, я ужасно нервничал, главным образом потому, что сцена театра Кабуки была очень скользкой. Мне казалось, будто это Ватерлоо, а я Веллингтон. «Русский танец» обычно пользовался успехом. Он поражал своей хореографией и зрелищностью. Зрители просто задохнулись от восхищения, когда занавес поднялся и перед их взорами предстала современная театральная версия русского крестьянского быта в интерпретации Судейкина, с покосившейся избой, радугой, прудом с утками, крестьянкой с коромыслом и двумя ведрами и фрагментами декорации на заднем плане с нарисованными на них фигурами крестьян. Костюмы были столь же преувеличенными: огромные кокошники и сарафаны с крупными узорами.

В мгновение ока состоялась премьера, и я заковылял домой, опираясь на руку Варзинского, испытывая такое ощущение, словно стальные гребни впиваются мне в ноги. Газеты не упомянули моего имени, но это не имело значения, поскольку Павлова сказала: «Спасибо, Элджи». А девушки из кордебалета утверждали, будто я станцевал очень хорошо, даже некоторые из мужчин признавали это. Как чудесно было, когда за обедом после одного из спектаклей Павлова подняла бокал и произнесла:

– Удачи в «Русском», Элджи. Мне нравится танцевать с тобой.

Мне казалось, что теперь никакое другое мнение уже не имеет значения. Со временем газеты стали упоминать мое имя в довольно пылких выражениях и утверждали, будто декорации были просто преступлением. Мне же казалось, что теперь уже ничего не может быть плохо.

Несмотря на все эти волнения, я был очень занят множеством иных вещей. Я воистину вел двойную жизнь – утром и вечером был русским, а днем – японцем. На теплоходе мы говорили о японских танцах, и Павлова выразила надежду, что кто-нибудь из нас разучит их. Для Павловой новая страна в первую очередь означала новую аудиторию и во вторую – новый источник танца, ибо танец был ее языком. Она целиком и полностью посвятила себя танцу и брала танец взамен. Она трансформировала мексиканский танец в театральную сюиту и исполнила свой собственный сенсационный танец. В репертуар входили голландский танец, персидский танец Оливерова, танец Анитры в исполнении Тамары, так же как и польские и венгерские ансамбли и сольные танцы. Естественно, я добровольно вызвался изучать японский танец, поскольку еще задолго до того решил связать свою карьеру с характерным танцем и хотел выучить все, что смогу. Единственное, что заставляло меня сомневаться по поводу уроков, так это очень высокая стоимость жилья, по крайней мере для нас. Усугубляло положение то, что я хотел купить все, что видел, потому что все японское, за исключением отелей и еды, было на удивление дешевым и в то же время замечательным.

Но я недолго колебался. В течение двух дней две девушки и я договорились брать уроки у Мацумото Коширо VII, одного из самых знаменитых учителей страны, и мне оставалось только решить, какую ссуду взять у месье Дандре, чтобы заплатить ему. Почему нашего учителя называли «седьмым», словно короля? Ответы на этот и тысячу иных вопросов пришли все разом, когда мне вдруг открылся мир японской театральной культуры.

Павлова и четверо из нас, избранных изучать японский танец, были удостоены чести получить приглашение на спектакли театра Но. Отсутствие жестов или чего-то иного, понятного нам, заставило нас сделать очевидное и бесполезное замечание, будто бы этот вид драмы не мог получить более подходящего наименования. Вскоре я пришел к выводу, что приехать в Японию, как это сделал я, пребывая в полном неведении относительно ее художественных традиций, было оскорблением по отношению к одной из самых высоких культур в мире. Не знаю, изучала ли Павлова историю и значение театра Но до приезда в Токио, но, просиживая по несколько часов в не слишком удобной позе на подушке рядом с ней, я обнаружил, что ничто не ускользало от ее внимания. Она понимала, главным образом инстинктивно, что именно происходило, и вникала в самую суть произведения. Ни одно подлинное театральное выражение не могло остаться для нее в тайне, и хотя эти танцовщики почти не двигались, а пение и инструментальная музыка казались нам в высшей степени странными, у Павловой они, казалось, вызывали не больше затруднений, чем европейский танец. И в то же время, возможно, не существует танцевальной драмы более эзотерической, в большей степени близкой иностранному уму. Начать с того, что театр Но всегда был и до сих пор остается всецело аристократической традицией и за много веков существования абсолютно не утратил своей чистоты. Последняя пьеса из репертуара театра Но была написана около 1600 года, и с тех пор к ней не было ничего добавлено. Театр Но своими основными принципами не стремится к реализму, цель каждой пьесы – создать свой собственный мир красоты. Используемые костюмы приспособлены для того, чтобы продвигать эту концепцию. Нет необходимости, чтобы нищий был одет в лохмотья, а воин в доспехи, и дровосек может носить красивые одежды. Действие с его строгой экономией движений в высшей степени символично в своей выразительности. Например, несколько шагов вперед означает конец путешествия, постучать одной рукой по колену значит выразить волнение. Задний план никогда не меняется – изменение сцены выражается изменением места актеров. Декорации создаются путем импрессионистской бутафории, и воображению зрителей дается безграничный простор: всего лишь основа лодки в пьесе «Бенкей в лодке» вызывает в воображении видение широкого простора океана более убедительно, чем реалистически написанный задник, а в «Хагаромо» («Одеяние из перьев небесной девы») бутафория, изображающая сосну, дает возможность зрителям представить рощу Мио, где происходит действие.

Нельзя сказать, будто Но не имеет никаких параллелей, даже отдаленных. Из-за хора и использования масок Но часто связывают с античной греческой драмой. Эти маски, представляющие собой настоящие произведения искусства, высоко ценятся своими хозяевами и передаются по наследству в аристократических семьях. Они очень облегчают актерам перемену грима, поскольку пьесы театра Но довольно короткие, во время программы порой осуществляется несколько перемен. После спектакля театра Но, который мы посмотрели в Токио, нам показали маски. Мне не позволили их потрогать, сами хозяева прикасались к ним с величайшей осторожностью. Эти маски, насчитывавшие пять сотен лет, казались только что расписанными, и лишь по краям, где много поколений актеров держали их большим и указательным пальцами, краска стерлась.

Существует шесть типов пьес Но, и пять или шесть используют для того, чтобы составить программу. Эти шесть типов имеют названия, которые я всегда находил восхитительными: Божественная пьеса, Военная пьеса, Женская пьеса, Пьеса безумия и Пьеса мщения, которые обычно шли вместе, Земная пьеса и Последняя пьеса. Даже театры, где исполняются пьесы театра Но, были выдержаны в традиционном стиле. Сцена представляет собой платформу примерно восемнадцать квадратных футов, приподнятой над полом фута на три. За ней находится задняя сцена, вполовину меньше первой, где сидят музыканты и суфлеры. На задней стене всегда изображается благородная сосна в стиле школы Кано. Справа – узкая веранда для хора, а слева – знаменитый цветочный мост, ведущий по диагонали к задней сцене. Актеры и музыканты выходят по этому мосту, и порой там происходит действие. В самом его конце висит пятицветный бамбуковый занавес, поднимающийся с помощью двух бамбуковых палок так, чтобы актер мог войти и выйти. Сразу за ним находится зеркальная комната, которая произвела на меня огромное впечатление, когда я увидел ее. В ней ничего нет, кроме большого зеркала, куда актеры могут бросить последний взгляд на свой грим и костюмы перед выходом на сцену; но главная цель зеркала состоит в том, что японцы верят, будто хороший актер, глядя на себя, одетого для роли, вбирает в себя черты характера персонажа, которого он изображает. Мне кажется, это отлично выражает постоянное указание Павловой: «…стань своей ролью, не просто исполни ее».

Хотя драма Кабуки более доступна, чем Но, даже для японцев, она изначально происходит из Но. Связь между ними довольно явно прослеживается в женской пьесе, «Катсура Моно». В некоторые из этих пьес включался религиозный танец, и выдающуюся роль среди всего этого играл знаменитый танец Кагура, исполнявшийся в храмах синто. Это своего рода божественная комедия, заставлявшая богов смеяться. В начале XVII века некая жрица по имени О-Куни исполняла Кагуру с таким успехом, что ее послали в Киото (древнюю столицу Японии) танцевать перед сёгуном и попросить денег на ремонт синтоистского храма в Идзумо. О-Куни была очень красивой, в Киото она влюбилась в одного из приближенных сёгуна, и они бежали. Все это очень хорошо, но как заработать на жизнь? О-Куни приняла смелое решение: она станет танцевать священную Кагуру для всех. Так что любой сможет посмотреть на нее и заплатить за такую привилегию. Представления имели успех, и, по преданию, Кабуки развилось из предприятия О-Куни. Слово «кабуки» означает «нечто, находящееся в стороне от проторенной тропы», и оно представляет собой прекрасное описание того, как, по преданию, все началось. Все продолжалось подобным образом до тех пор, пока последовательниц О-Куни не наказали за плохое поведение, и женщинам запретили быть танцовщицами – правило, остававшееся в силе до начала ХХ века.

Некоторые из драм Но были переписаны для Кабуки, и актеры-танцовщики Кабуки усвоили ту же систему династий, как и исполнители Но. Актер Кабуки передает свое имя сыну. А если у него нет сына, то он может выбрать преемника и дать ему свое имя. Таким образом, мой учитель Мацумото Коширо был седьмым представителем этой династии, а учитель Павловой, знаменитый Кикугоро, – шестым.

Японцы проявляли по отношению к нам чрезвычайное гостеприимство. Наши хозяева водили нас повсюду: от садов наслаждения до thes dansants, но главным образом они приобщали нас к своей культуре. Однажды вечером после спектакля один из японских актеров пригласил Павлову вместе со всей труппой к себе домой. Мы сели или, скорее, опустились на колени вдоль трех стен продолговатой комнаты, в то время как несколько чутких гейш принесли дополнительные подушки, которые подложили нам под сгибы колен. Это немного ослабило напряжение. Стены комнаты были цвета тусклого золота, а вдоль одной из них стояла расписная ширма дивной красоты. Перед каждым из нас поставили маленький черный лакированный столик с подносом с японскими лакомствами И конечно же с чашечкой теплой рисовой водки – сакэ. В конце комнаты, за сёдзи, разместился японский оркестр, состоявший из лютни, или кото (13-струнная японская лютня), флейты и ударных инструментов.

Под аккомпанемент этого оркестра началось зрелище – старинная драма «Сусаноо и змей». Мне было легко следовать за сюжетом, столь точными и определенными были жесты. Сусаноо – легендарный брат богини солнца. Однажды, гуляя у реки, он видит китайскую палочку, плывущую по течению, и догадывается, что выше по течению живут люди. Он отправляется на их поиски и находит старика и старуху, плачущих и ласкающих девушку. Сусаноо спрашивает о причинах их горя, и старик объясняет, что у них некогда было восемь дочерей, но каждый год восьмиглавый змей из страны Коши приходил и пожирал одну из девушек, так что осталась только одна Чудесная дева. И вот теперь пришло ее время разделить судьбу сестер. Сусаноо заявляет, что он брат богини солнца и объявляет о своем намерении спасти Чудесную деву. Он превращает ее в гребень и вдевает его себе в волосы, велит старикам построить забор с восемью воротами и сварить большое количество очень крепкого сакэ, затем помещает по чану сакэ в каждые ворота. Появляется чудовище, приближается к изгороди и, просовывая свои восемь голов через восемь ворот, пьет сакэ и впадает в дрему. Сусаноо вызывает его на смертельную схватку и быстро побеждает. Он возвращает Чудесной деве ее прежний вид, и они сочетаются браком среди всеобщего ликования. Разрубая кольца чудовища, он находит в его теле огромный и острый меч, который посылает в храм богини солнца в Исэ. Этот меч, наряду с зеркалом и округлыми драгоценностями, которые были развешаны перед пещерой, стал символом Японии.

Кажется невероятным, что эта сложная и жестокая история может быть успешно рассказана языком танца и мимики нескольких человек, но даже нам, не знающим легенды, она показалась абсолютно понятной. Актеры были исключительно мужчины, и все в масках. Движения героя сильны и благородны; во всех жестах старика проглядывает почти комическая дряхлость: опираясь на палку, он неловко переваливается с одной ревматической ноги на другую. Гибкая, как тростинка, и грациозная Чудесная дева, носившая маску, отличавшуюся такой белизной (несмотря на многовековой возраст), словно была только что расписана, олицетворяла собой женскую прелесть и казалась несовместимой с мужественным юношей, которого потом нам представили как «героиню» драмы. Змей передвигался крадучись, его поступь вызывала ужас, маска была особенно страшной, увенчанной позолоченными рогами, и его ярко-красные волосы мели пол во время ходьбы.

На этом вечернее развлечение еще не было закончено. Словно для того, чтобы восстановить контакт с реальным миром, нам показали восхитительный комический танец, во время которого танцовщик надевал две маски: одну на лицо, вторую – на затылок. Поворачиваясь спиной к публике, он превращался в женщину! Павлова сочла эту интерпретацию особенно интересной и, повернувшись ко мне сразу после танца, сказала:

– Этот танец для тебя, Элджи.

Она тотчас же поняла, каким успехом этот танец будет пользоваться в Европе и что он подойдет именно мне. Это один из примеров, который полностью опровергает слухи, будто Павлова думала только о себе.

После представления ей подарили великолепное шелковое кимоно цвета темно-зеленого яблока с каймой из красных кленовых листьев. Его преподнесла одна из самых знаменитых актрис современного театра Кабуки Рицуко Мори.

Затем всем девушкам нашей труппы вручили японские сумочки для косметики, где лежали кисточки для пудры и маленькие книжечки с листочками румян для губ. Мужчинам же подарили портсигары. Мне достался портсигар из позолоченной лакированной кожи, я всегда бережно хранил его. Затем нас повели в другую комнату с кинематографическим экраном на стене, где показали фильм о нашем прибытии в Японию и об официальном визите всей труппы в Кагэцуэн в Тзуруми. После этого вечера, который всегда хранил в памяти как один из самых чудесных вечеров в моей жизни, я вернулся в «Империал-отель» и поклялся, что если даже останусь без единой иены к концу нашего пребывания в Токио, я изучу, насколько возможно, японский танец.

Изучение, как я вскоре узнал, означало главным образом неизучение. Мацумото Коширо, мадам Фуджима, его супруга, и мисс Фюме, его ассистентка, проявляли доброту и понимание. Наши беседы проходили не без труда, хотя к этому времени я гордился своим японским.

– Wakarimasu-Ka? (Ты понимаешь?)

Я смотрел на свои руки и ноги.

– Wakarimasen. (Я не понимаю.)

Снова и снова они показывали мне, что делать, и продолжали до тех пор, пока я с уверенностью не мог ответить: «Wakarimasu». (Я понимаю.)

Другой проблемой стала музыка: уроженцу Запада трудно следовать ей – так отличается она по своей конструкции. Мадам Фуджима аккомпанировала нам на своем сямисэне, и сначала мы могли учиться только по счету. Ассистент показал нам движения, а Коширо наблюдал за нами орлиным взором, поправляя нас, когда это было необходимо. Сперва это происходило практически все время, поскольку все противоречило нашей балетной подготовке. В Кабуки ноги повернуты внутрь, а не наружу, колени согнуты, вместо того чтобы держать ноги прямо; когда нога приподнимается от пола, ступня в подъеме согнута крючком, вместо того чтобы быть вытянутой, и большой палец ноги поднят вверх, в то время как все остальные пальцы опущены вниз. Это отсутствие выгнутого подъема, которого должен добиться балетный танцовщик, компенсируется изысканным изгибом тыльной стороны руки и вытянутыми пальцами. Локти обычно согнуты, а плечи используются чрезвычайно экономно – нет никакого epaulement, столь необходимого для совершенства классического балета. Сначала я думал, что невозможно достичь красоты линии путем совершенно противоположным тому, которому я обучался; сомневался я и в том, что мне удастся вообще чего-либо добиться.

Движения чрезвычайно плавные и ритмически акцентированы резкими наклонами головы и топотом босых ног. Таби – своего рода носки с отдельной частью для большого пальца – имеют такое же значение для японского танцовщика, как балетные туфли для балетного танцовщика; костюмы изменяются в соответствии с темой танца, как и в балете, но таби остаются основной обувью.

В японском танце нет пируэтов, едва ли существует элевация, совершенно нет высоких прыжков (японцы смеялись над нашими прыжками). Едва ли есть необходимость добавлять, что они не танцуют на пальцах и не существует entrechats. Многие движения рук имеют мимическое значение и дополняются с помощью использования бутафории: вееров, шарфов, цветущих веток, копий и другого оружия.

Наиболее важной частью бутафории является сложенный веер, специально созданный по такому образцу, чтобы соответствовать требованиям танца. Открытый, закрытый или полуоткрытый, он может представлять бесчисленные предметы. Длинные рукава кимоно также используются в пантомиме.

Постепенно пришло ощущение танца. Я отказался от своих карнавальных представлений о Японии и постепенно осознал, в чем там дело. Я понял, что веер, в зависимости от того, как вы его держите и какие движения им совершаете, может изображать восходящую луну, падающий дождь или цветение, птицу, открывающуюся скользящую дверь и бесчисленное количество других вещей. Музыка стала обретать свое собственное значение, и постепенно я почувствовал, что угол моих колен, ног и рук становится терпимым, на взгляд японца. Мой учитель и его жена, мадам Фуджима, проявляли удивительное понимание. Часть моих занятий проходила в гримерной Коширо в «Империал-театре», так как во время долго тянувшихся дневных представлений театра Кабуки ему приходилось подолгу ждать. Когда мой урок начинался, на нем еще была обычная одежда, а через час или около того приходил один из костюмеров и понемногу начинал готовить его ко второму выходу. К концу нашего урока он был полностью готов. Мы низко кланялись друг другу, и я уходил, а он отправлялся на сцену.

Мадам Фуджима, его жена, олицетворяла собой саму доброту. Она дала нам кимоно, пояса, веера и все прочее, необходимое для танцев. Однажды она принесла в артистическую уборную маленькие японские пирожки, чтобы угостить нас. Мы привыкли к японской пище, каждый день нас приглашали на званый чай или на прием. Но пирожки мадам Фуджимы ни с чем не шли в сравнение! Нанизанные на маленькие палочки, они были очаровательно расставлены и выглядели чрезвычайно аппетитно. Одна из девушек откусила большой кусок, и я последовал ее примеру. Слишком поздно увидел я выражение ужаса, появившееся на ее лице, но я уже ощутил вкус, который напоминал вкус горелых говяжьих хрящей. Пожалуй, никогда в жизни я не ел ничего столь же ужасного. Как нам избавиться от пирожков? Я мужественно доел свой, так как прошел своего рода школу и умел скрывать чувства, если мне не нравилась еда. Затем девушки заняли мадам Фуджиму разговором, а я, пожертвовав носовым платком, завернул в него остатки пирожков и спрятал в карман, – так нам удалось избежать ужасного «социального преступления».

Эти недели в Токио переполнили нас восторгом. Некоторые из членов труппы постарше чувствовали себя чрезвычайно несчастными – им не нравились общие ванны, им не нравилась пища, и еще много чего им не нравилось. Но пожалуй, никогда я не был более счастливым или более занятым. Помимо моей работы с Мацумото Коширо, мне удавалось сделать многое другое. Я видел, как танцевала гейша, но после искусства Кабуки ее танец казался поверхностным. Я проводил целые часы, торгуясь с лавочниками, покупая дешевые кимоно, сандалии, колокольчики для маминой коллекции и все прочее, ради чего стоило поторговаться.

К несчастью для меня, все узнали, что я немного говорю по-японски, и постоянно использовали меня как переводчика. Японский не казался мне слишком трудным, но сперва я конечно же столкнулся с обычной проблемой – никто не понимал меня. Однажды я спросил служащего отеля по поводу своей рубашки, а он отвел меня в ванну! Я так и не понял почему. Месье Дандре использовал меня в качестве секретаря, поскольку ему всегда приходилось посылать телеграммы, а на почте не могли их прочесть, если я не подписывал их печатными буквами и черными чернилами. К тому же я делал покупки для месье Дандре. Я охотно выполнял эту работу, потому что мне за нее платили, а это давало мне возможность купить больше вещей для дома и брать больше уроков.

Однажды мне представилась возможность испробовать свой японский язык на прелестной девушке по имени Сикова-сан, преуспевающей киноактрисе. Я познакомился с ней на одной из бесчисленных вечеринок с танцами, на которые нас приглашали. Хозяин сказал мне, что девушка спросила, может ли она потанцевать со мной. Я пришел в такой восторг и так усердно старался показать ей, что могу танцевать не только на сцене, но и на вечеринках, что мой японский совершенно покинул меня. Мне хотелось сказать: «Вы танцуете фокстрот очень хорошо», но такое предложение в переводе, казалось, было обречено на провал. Так что мы просто танцевали и улыбались друг другу.

Однажды месье Дандре протянул мне большой конверт, на котором крупными буквами было напечатано: «МИССИС АННЕ ПАВЛОВОЙ И ЕЕ ТРУППЕ». Внутри лежала отпечатанная карточка.

«Дорогие дамы и господа, – гласила она. – Наша танцевальная труппа То-ин-кай просит оказать нам честь и почтить своим присутствием танец на площадке, устраиваемый в вашу честь в Юракузе в два часа дня 29 сентября; по этому случаю члены нашей труппы намерены продемонстрировать различные черты японского танцевального искусства.

С уважением…».

Мадам Фуджи жаждала показать Павловой, как могут исполнять танцы некоторые из ее молодых танцовщиков.

«То-ин-кай, танцевальная труппа под сенью Уистерии». Программа началась, и к нашим воспоминаниям о Японии добавился еще один очаровательный день. В танцах принимали участие тринадцатилетние девочки, актриса, уже ставшая знаменитой, и сама мадам Фуджима. Одна из девочек танцевала весьма изысканно, ее танец повествовал о деве, которая несла продукты в корзинке, а к ней слетались птицы, чтобы растащить их. Мне кажется, что я до сих пор вижу ее взгляд, полный отчаяния, и исполненные гнева движения, когда она пыталась отпугнуть птиц.

Я все еще сохраняю программу того праздника. Она содержала детальное описание – хореограф в Японии называется «дизайнером поз», и я не могу удержаться, чтобы не процитировать описание «Теконы»:

«Эта песня была написана в XVIII столетии. Господин Нишияма положил это на новую музыку Шамизен для мисс Мюраты, которая, в свою очередь, нарисовала позы, следуя своим модернизированным идеям». История происходила следующим образом: в местечке Мада, в округе Катсушика, находится старый колодец, куда приходит девушка, чтобы набрать воды… Вдруг она уносится в своем воображении на несколько веков назад и вспоминает происшествие из жизни девушки ее возраста, которую называли Текона, очень хорошенькая девушка в поношенной одежде. За ней ухаживало много парней, добивавшихся ее любви, слетавшихся, словно мотыльки летней ночью, или рыбачьи лодки, возвращающиеся домой. Она говорила себе: «Мне нравится каждый из них, все они такие благородные и галантные. Я скорее умру, чем влюблюсь в кого-то одного и разочарую всех остальных». И она бросилась в ближайший залив и уснула вечным сном в мирной могиле под водой.

Погруженной в привидевшиеся ей образы девушке кажется, будто это событие произошло день или два назад, она поет песню:

Глядя в колодец Мада, я думаю о Теконе, которая, наверное, каждый день берет воду.

Но мы не могли остаться в Токио навсегда, несмотря на то что успех мадам превзошел все ее надежды и труппе оказали королевский прием. Нам пришлось переехать в Кобе. Перед отъездом Павлову пригласили посетить школу танца Коширо-Фуджима. Нас, четырех учащихся, пригласили исполнить танцы, которые мы разучили из «Додзёдзи», одного из классических произведений драмы Кабуки. По правде говоря, я почувствовал себя абсолютно униженным, словно червь, в присутствии двух высоких особ – или, точнее говоря, трех, поскольку Фуджима-старший, напоминавший пожилого, вышедшего в отставку Чекетти, тоже присутствовал. Но, полагаю, мы выступили все-таки сносно. Мне же предстояло худшее испытание – меня попросили сольно исполнить «Каппоре», один из самых популярных комических танцев в Японии. Ему триста лет, его танцует кули, который боится, что шторм помешает привозу апельсинов с юга.

«Что я вижу на горизонте? – говорится в сопровождающей песне. – Это парус? Может, это корабль с апельсинами, который везет золотистые фрукты для новогоднего праздника? Yo-o-itona, Yoi! Yoi!» Сначала кули бежит вдоль пристани, всматривается в море, затем стряхивает пыль с брюк и танцует, отбрасывая веревки, которыми рабочие подвязывают рукава кимоно, поскольку он теперь уверен, что Новый год будет благоприятным.

В пересказе это звучит не очень сложно, но танец ни в коем случае не был легким. Я приблизился к сцене и нервно начал с кулаком в кармане изображать, будто я кули и мне холодно. Затем я увидел, что мой любимый учитель тоже вышел на сцену и танцует со мной. Существовал ли когда-либо более благородный способ вернуть человеку уверенность?

Перед нашим отъездом учителя сделали нам подарок, который мы хранили всю жизнь, – веера, ими пользовались на представлении «Додзёдзи», во время приезда в Японию Эдуарда VIII, тогда еще принца Уэльского.

Затем – в Кобе. Нигде за пределами Токио мы уже не встречали роскоши, подобной «Империал-отелю». Я так стремился сэкономить деньги на уроки танцев и на дешевую прелестную одежду, что, наряду с несколькими наиболее авантюрными поляками, решил испробовать японский отель. Спать на полу по-японски неожиданно оказалось очень удобно.

Некоторые из мужчин купили элегантные кимоно и стали их носить, а однажды вечером мы устроили прекрасную вечеринку. Служащие отеля и так считали всех европейцев ненормальными, интересно, что они подумали, увидев нас на этот раз? Те члены труппы, которые не стали тратить деньги на японские одеяния, главным образом девушки, надели маскарадные наряды, варьировавшиеся от купальных костюмов до непромокаемых мешочков для купальных принадлежностей, надетых на голову вместо шляпок, и тренировочной одежды с пришитыми к ней крылышками.

Я посетил водопад Нунубики, который заслуженно пользуется славой одной из достопримечательностей Японии. Для того чтобы добраться до него, мне пришлось взобраться на бессчетное количество холмов, но высокий узкий водопад был воистину прекрасен и не так коммерциализован, как Ниагара. Он навеял на меня мысль о нескончаемом отрезе блестящего белого шелка.

Помимо отеля наша жизнь в основном протекала в русском стиле. Русская дама, мадам Александрова, на время присоединилась к труппе и исполняла некоторые мимические роли. Остановилась она в Русском доме, где все мы питались. Это спасло нас от разорительных опытов с маленькими японскими ресторанчиками. Я усердно работал над «Русским танцем», а американец Оливеров посоветовал внести в него новые па. Он показал, как это сделать, и все получилось хорошо. Не знаю, много ли трупп в наше время поощряет своих танцовщиков импровизировать подобным образом, особенно когда являешься партнером звезды. Всем нашим зрителям понравился танец, но это не помешало мне ужасно нервничать целый день накануне представления. Мадам почти ничего не сказала мне по поводу танца, но время от времени до меня доносились кое-какие слухи. Больше всего я приободрился, когда узнал, что она считает меня настоящим артистом, так как я всегда стремлюсь улучшить свою работу и пытаюсь исполнить новые па. Несколько дней я был доволен собой.

Когда мы танцевали в Осаке, жить продолжали в Кобе, совершая каждый день двухчасовые поездки туда и обратно, потому что отели в Осаке были слишком плохими и дорогими. В общем, это путешествие означало три поезда, множество неудобств и большую головную боль для меня как для переводчика.

Когда мы прибыли в Киото, древнюю столицу Японии, нас встретила огромная толпа. Мы ехали по городу на такси, увешанных флагами. Это в точности напоминало цирковой парад. Павлова долго беседовала со мной, советуя продолжать заниматься японскими танцами, а это было совсем непросто, потому что мы останавливались в каждом городе на два-три дня. Она нашла учительницу, которая стала с нами путешествовать. Я очень радовался до тех пор, пока не обнаружил, что это удивительное маленькое создание не имеет ни малейшего представления о времени. У нее была необыкновенная система: она приходила по крайней мере на час позже, показывала одно движение и куда-то убегала на полчаса. Таким образом, мы занимались за всю вторую половину дня всего около получаса. Даже месье Дандре не смог с ней справиться. Мы называли ее Кошачье Личико-сан.

Однажды в Киото, когда эта темпераментная дама вообще не явилась, я отправился вместе с остальными посмотреть самую удивительную процессию – Джидай Матсури. Раз в год душу императора Кама выводят из гробницы и провозят по городу, чтобы он посмотрел, как живут его потомки. Чтобы продемонстрировать течение времени, группы людей, участвующих в процессии, одеты в костюмы, начиная с пятидесятилетней давности, постепенно они становятся древнее и, наконец, представляют одеяния, которые носили тысяча двести лет назад. В каждой группе было слишком много людей, одетых в простые темно-синие кимоно. А жаль! По стечению обстоятельств Кошачье Личико-сан тоже пришла посмотреть эту процессию! Она стояла в переднем ряду.

Киото, древняя столица Японии, была необычайно красива. К счастью, мы отрепетировали весь репертуар, так что у нас было больше свободного времени, чтобы осмотреть замечательные храмы и дворцы. Мы танцевали в театре Минамиза, а поблизости нам показали место у реки, где, как считается, О-Куни, невольная изобретательница театра Кабуки, впервые исполнила священную Кагуру за пределами храма. Гейши Киото дали особые представления в нашу честь, и их точность можно было сравнить только с хором девушек Тиллера. Их позы и мимика были прекрасны, все мы наслаждались этим зрелищем.

Затем прошло несколько разовых представлений, которые не часто устраивали западные артисты в Японии. Одно из них произошло в злополучном городе Хиросима, он произвел на нас впечатление полным отсутствием отелей. Их там вообще не было, и большинство из нас спали в театре в актерских уборных на полу. В своей книге «С Павловой вокруг света» наш дирижер Теодор Штайер наградил меня золотой медалью за мою деятельность по охоте на пауков в ту ночь. Я никогда даже не мог вообразить, чтобы такое огромное количество отвратительных насекомых с таким упорством лезло изо всех мест. Но они лезли, и на мою долю выпала сомнительная честь убить большинство из них своей домашней туфлей. На следующий день мы были свободны и отправились на священный остров Мийаджима, находящийся во Внутреннем море. Мы увидели замечательные врата храма, выходившего в море. Деревья и цветы выглядели очень красиво, но в поистине японском стиле лил дождь, и у нас абсолютно не было никакой возможности выйти. Следующей остановкой была Хаката, куда мы добирались после тяжелого ночного переезда. Мне пришлось отказаться от своей койки в пользу одного из наших японских помощников, внезапно заболевшего лихорадкой. Наградой мне стал великолепный восход солнца над горами. В Хакате отель очень удобно присоединялся к театру, но в Мойи он находился на расстоянии нескольких миль, на другом острове.

Куда бы мы ни поехали в Японии, мы вызывали большое любопытство как на сцене, так и за ее пределами. Однажды на репетиции, когда у нас был минутный перерыв, я стоял на солнечном свету у двери, ведущей на склад декораций.

– Очень красиво, бледно-золотой цвет, – заметил директор театра, показывая на волоски моей руки, блестевшие на солнце.

Самый странный комплимент, который мне когда-либо делали! Но в конце концов, светлые волосы, наверное, действительно выглядят экзотично в стране, где все темноволосы и почти ни у кого нет волос на руках.

По всей стране мы с Сильвией Николз привлекали всеобщее внимание, а на железнодорожных станциях вокруг нас собиралась целая толпа просто поглазеть на нашу английскую белокурость.

Театры обычно были переполнены, даже кулисы, – всегда находилось множество желающих наняться в качестве рабочих сцены и бесплатно смотреть наши выступления. В Осаке кулисы так кишели рабочими сцены, что нам приходилось проталкиваться через их ряды, чтобы вернуться в свои артистические уборные. В Мойи даже сцена не принадлежала нам – в середине pa de deux крошечный японский ребенок мог пробежать через сцену, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на танцующих. Большинство матерей были так поглощены танцем, что совершенно забывали о своих детях, и в перерывах ряд маленьких блестящих головок появлялся с нашей стороны занавеса. Им так не терпелось посмотреть, что происходит, что они подползали под занавес и даже не думали возвращаться до тех пор, пока на них не набрасывались толпой рабочие сцены.

Когда подошло к концу последнее выступление в Мойи, я по-настоящему сожалел о том, что нам предстоит покинуть Японию. Каждое мгновение пребывания в этой стране было наполнено для меня красотой и вызывало интерес. Волнению, доставленному мне тем, что я стал партнером Павловой в «Русском танце», вполне соответствовало открытие японского танца и таившегося в нем целого мира артистичности. Всю оставшуюся жизнь я намеревался оглядываться назад, на Японию, как на некий зеленый оазис.

Когда я уставал от джазовых представлений во время гастролей по США или Англии, я возвращался мыслями к школе Фуджимы, чье имя до сих пор пользуется почетом в Японии, и чувствовал себя счастливее. В 1922 году Артур Уэйли еще не перевел классическую «Повесть о Гэндзи», но когда я прочел ее позже в Англии, меня поразила глава, озаглавленная «Праздник цветов». Япония осталась в моей памяти как место цветов: легкая дымка глициний и вишня в цвету, и все это на фоне кленовых листьев. И какую симпатию вызывает Правый министр, когда приглашает Гэндзи на праздник цветов, посылая своего сына со стихами: «Если бы мои цветы были такими же, как в других садах, никогда бы я не отважился пригласить вас».

Я думаю об этих словах, когда смотрю на прощальные подарки, которые вручил мне Мацумото Коширо – прекрасный оби (пояс) с узором из стилизованных розовато-лиловых цветов глицинии, со словом «Фуджи» на блестящем бледно-голубом фоне. Это эмблема школы Фуджимы. На подаренном им веере театра Но на одной стороне – кленовые листья, на другой – цветы вишни, и то и другое – на золотом фоне.

Павлова тоже была глубоко растрогана всем увиденным. Помню, какое впечатление на нее произвело, когда я объяснил ей, как снимают и упаковывают сямисэн, когда его убирают. А однажды я показал ей чашку, за которую заплатил сумму, равную двум пенсам. В ней не было ничего особенного – узор из голубого тростника на кремовой основе, – но, тем не менее, это было совершенство. Она взяла чашку и рассмотрела со всех сторон.

– Знаешь, Элджи, – сказала она, – в этой стране нет ничего, что хотелось бы выбросить.