Кольцо Харона

Аллен Роджер Макбрайд

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

1. Конец

Сила тяжести — миллион и продолжает расти. Ларри О'Шонесси Чао торжествующе улыбнулся и развалился в кресле. Кольцо не закрыли, пока не закрыли. Может быть, это заставит кое-кого изменить свое мнение. Сила тяжести — миллион десять тысяч. Миллион двадцать. Миллион двадцать пять; Миллион тридцать тысяч. И — замерла. Ларри нахмурился, потянулся вперед и постучал пальцем по нониусу.

В Первой диспетчерской Станции гравитационных исследований было темно и безлюдно, тут хозяйничала звенящая тишина. На Плутоне вообще царит покой. Ларри не обращал внимания на тишину, на сосание под ложечкой, на туман перед глазами. Еда и сон подождут.

Секунду цифры на индикаторе ползли вниз, потом снова полезли вверх. Миллион пятьдесят тысяч, шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто…

Сила тяжести — миллион сто тысяч. В миллион сто тысяч раз больше, чем на Земле. Ларри задумчиво смотрел на приборную панель, на ней светилось: 1100000.

Он поднял глаза и устремил взгляд вверх, как будто сквозь потолок диспетчерской, сквозь давящий купол Станции, сквозь холод пространства можно было увидеть висящее в небе огромное Кольцо. Именно там, а не здесь, все и свершилось. Ларри просто нажимал на кнопки и снимал показания, а в тысячах километров над ним, в Кольце, окружающем Харон, происходило невероятное.

Ларри ликовал. Он использовал это Кольцо и победил. Конечно, он работал в диапазоне нескольких микрон, и эффект неустойчив, ну и черт с ним. Главное, сгенерированное поле достигло огромной мощности. Теперь вся Станция вернется к этой теме, и доктор Рафаэль вынужден будет признать: они близки к созданию виртуальных черных дыр и решение проблемы не за горами.

ВЧД вызовет небывалый шум и позволит справиться со множеством финансовых трудностей. Может быть, даже Рафаэль смягчится, хотя это и трудно себе представить — похоже, угрюмый, чопорный и злой сухарь-директор начисто лишен способности радоваться. Рафаэль напоминал Ларри его отца. Старику тоже нельзя было угодить, все-то он ворчал да хмурился.

Впрочем, пока все это мечты, виртуальной черной дыры по-прежнему нет, и даже при напряженности поля тяготения в миллион сто тысяч земных до нее еще очень далеко. Размеры поля и его стабильность — вот за что придется побороться. Цифры на гравитометре вдруг замигали и почти сразу сменились нулями. Крошечное поле пропало.

Ларри покачал головой, вздыхая. Искусственное поле тяготения исчезло, но, черт возьми, оно достигло напряженности в миллион сто тысяч нормальных и существовало полные тридцать секунд, а это означало прорыв, небывалое чудо.

Жаль, что все спят. Успех по-настоящему окрыляет лишь в присутствии свидетелей, когда есть с кем отпраздновать открытие, когда под его воздействием у других рождаются новые сумасшедшие идеи. Но Ларри, хотя и обретается тут уже пять месяцев и причина пошуметь вполне уважительная, едва знаком с сотрудниками Станции и не отважится растолкать кого-нибудь среди ночи. Одиноко здесь, как дикарю на тотемном столбе.

Ну ничего, подождем до утра. И как знать, быть может, сегодняшний смелый опыт привлечет к нему всеобщее внимание, вот тогда-то, на волне этого интереса, и можно, будет с кем-нибудь получше познакомиться. Ларри встал, дотягиваясь, проверил, все ли самописцы вычертили ход процесса, дал задание компьютеру подготовить к утренней летучке печатный текст отчета и напоследок нажал на кнопку, уменьшая расход энергии.

Наблюдатель что-то почувствовал.

Короткое, мучительное ощущение. Оно было слабым, мимолетным, это ощущение, но несомненным. Впервые за бесчисленные годы он почувствовал прикосновение, которого так долго ждал.

Наблюдатель не видел раздражителя, это был не свет, но ощущение вызывало зрительные образы — эта способность была заложена в самой природе Наблюдателя. Образ представал в виде сверкающей точки, яркого, но далекого маяка. Наблюдатель правильно истолковал его как маленький, но очень сильный источник энергии, удаленный на большое расстояние.

Наблюдатель забеспокоился. Он так долго ждал этого сигнала.

Но это все же не тот сигнал. Мощность недостаточна, направление неопределенно. Наблюдатель засомневался и попытался справиться с волнением.

Ему хотелось ответить, для того он и был создан, но этот сигнал не удовлетворял параметрам сигнала, на который следовало немедленно отвечать. Поведением Наблюдателя управляли жесткие законы, которые за неимением лучшего термина можно было назвать инстинктом (а еще точнее — программой), у него не было права выбора, права самостоятельного решения. Ответить нужно было только на строго определенный раздражитель и не отвечать ни на какой другой.

Наблюдателя сковало смятение, но в конце концов программа одержала верх и он смирился.

Время не пришло, решил Наблюдатель, пока еще не пришло.

По крайней мере, время действовать. Но, бесспорно, пришло время насторожиться и следить более внимательно. Может быть, скоро будет пора.

Наблюдатель обратил все органы восприятия на источник энергии и сосредоточился.

Через десять минут после окончания опыта Ларри вышел в коридор. Он чувствовал себя измученным и очень одиноким. Теперь, когда догадка подтвердилась, возбуждение, вызванное экспериментом, стало проходить. После короткого ликования Ларри всегда впадал в уныние.

Он подумал, что это, наверное, из-за того, что всякое открытие в области современной субатомной физики крайне трудно разъяснить другому человеку. Проблемы тут настолько сложны для понимания, а решения так мудрены и замысловаты, что Ларри представлялось едва ли возможным обсуждать их с посторонними. По правде говоря, Ларри в своих теоретических построениях ушел слишком далеко вперед и испытывал затруднения даже в беседах с коллегами, не говоря уже о непосвященных.

«Вот цена гениальности», — иронизировал он. Ему было двадцать пять, и из возраста вундеркинда он уже вышел. Он выглядел моложе своих лет, а лицом был обязан скорее китайским предкам по отцовской линии, чем ирландским по материнской, разве что бледность кожи напоминала о европейских корнях. Небольшого роста, стройный, изящный молодой человек. Он коротко стриг прямые волосы и всегда словно бы удивленно взирал на мир выразительными миндалевидными глазами. В числе немногих сотрудников Станции Ларри иной раз облачался вместо обычного костюма в серый рабочий комбинезон. Комбинезон был ему великоват, в нем он выглядел почти ребенком. Обычно же ходил в своих любимых гавайских рубашках, которые тоже не прибавляли ему солидности. Ларри никогда не приходило в голову, что люди могут недооценивать его из-за внешности.

Он осторожно ступал ногами, обутыми в тапочки со специальной липкой подошвой. Сила тяжести на Плутоне составляет всего четыре процента от земной, и усталый или невнимательный человек рискует оступиться. Станция гравитационных исследований — самое подходящее место для применения искусственной силы тяжести, если конечно, она не заумные бредни ученых.

В газетах на все лады кричат, что Станцию финансируют в первую очередь в надежде использовать потом искусственную силу тяжести для повседневных нужд. То и дело появляются «концепции специалистов», живописующие, как абстрактные научные станции скользят в мощных или ничтожно слабых гравитационных полях, а внутри космических лабораторий неизменно остается нормальная сила тяжести, создаваемая отнюдь не вращением станций, а как-то иначе. В лучшем случае, это дело далекого будущего, в худшем — заведомый вздор и очковтирательство. Ах как ладненько все в этих «концепциях»! А когда выяснится, что красивые прожекты неосуществимы, и «специалисты» сядут в лужу, то-то над ними посмеются.

До сих пор исследователи не научились генерировать даже точечное устойчивое поле тяготения. О том же, чтобы создать в атмосфере Юпитера пространственно ограниченное, мобильное гравитационное поле, нет и речи.

Вздор вздором, но сейчас Ларри был бы несказанно рад, будь на Станции такое искусственное поле тяготения вместо до смерти надоевших тапочек на липучках. Тяготение в четыре процента от земного — вообще какое-то недоразумение, сочетание худших свойств невесомости и силы тяжести при полном отсутствии всех их достоинств. В невесомости нельзя упасть, при достаточной силе тяжести можно твердо стоять на ногах. Здесь все наоборот.

Ларри чувствовал себя совершенно измотанным. Он вспомнил, что уже полчетвертого утра, и вдруг отчетливо, с какой-то пугающей ясностью понял, что дом где-то в миллиардах километров. Перед мысленным взором возник непрошеный образ улицы в родном городке Скрэнтоне, штат Пенсильвания. И одолела хандра.

Он был счастлив, когда с головой уходил в работу, но как только отыскивалось решение, игра заканчивалась. Как с задачками по математике в школе. Еще в начальных классах математика стала его особой любовью, а потом в средней школе, в колледже и аспирантуре Ларри с жадностью штудировал ее разделы, один за другим. Сначала он решал трудные задачи и вычислял функции для забавы, любопытство сменялось интересом, интерес — пониманием и торжеством. Но потом задачи стали повторяться, типовые упражнения теперь утомляли — он уже заранее знал ответ. Скучное, пустое занятие. Все равно что снова и снова перечитывать один и тот же детектив, когда конец уже известен.

Пока одноклассники Ларри корпели над вариантами одной и той же задачи, оттачивая навык, он, оставив их плестись сзади, с бешеной скоростью расправлялся со вторым, третьим, сотым уравнением. И снова чувствовал опустошение.

Лишь когда преподаватель наконец переходил к следующему типу задач, Ларри испытывал краткий прилив вдохновения, хотя заранее знал его ненадежность.

Аспирантура, где он занялся физикой высоких энергий, принесла ему неведомую прежде свободу от шаблонов, здесь каждая проблема была новой — и не только для него, а для всех. Раньше все ответы были известны, стоило лишь заглянуть в конец учебника, теперь стало по-другому. Но все-таки, как только Ларри разделывался с очередной головоломкой, приходило неизбежное разочарование.

Ларри не был склонен к самоанализу и даже такую очевидную закономерность своего характера воспринял как открытие. Перед отправкой на Плутон все кандидаты проходили долгую психиатрическую проверку — начальство хотело убедиться, что командируемый не свихнется. Так или иначе, но и самые неспособные, подобно Ларри, к самоанализу, учились наблюдать за работой собственного мозга. На Станции пристально следили за душевным здоровьем сотрудников.

На Плутоне малейшая слабость, микроскопический разрыв в броне, заслоняющей человека от холода и тьмы, приводил к тому, что здоровые мужчины и женщины медленно сползали в леденящую пустоту безумия.

Здоровая психика испытывалась здесь на прочность гнетущим чувством изолированности: словно тебя заманили и заперли в клетке со ста двадцатью другими смятенными душами, а сбежать нельзя. Некуда.

Сам вид планеты способствовал мрачному расположению духа, но это было не самое плохое. Хуже всего было знать, что путь домой закрыт на многие месяцы или даже годы, и это превращало жизнь в настоящий кошмар.

Правда, каждые полгода с Земли прибывал грузовой корабль. Но когда он уходил, оторванность переживалась еще тяжелее. На Плутоне была всего одна ракета, способная достичь Внутренней системы. При необходимости «Ненья» могла бы взять на борт весь персонал Станции, но перелет домой был бы изнурительно долгим и занял бы многие месяцы. Другой вариант: корабль мчится на полной скорости и достигает Земли через шестнадцать суток, но в этом случае на его борту могло находиться не более пяти человек — остальные же до его возвращения остались бы брошенными на произвол судьбы. До сих пор это была страховка, которой никто ни разу не воспользовался. Так что «Ненья», олицетворяя дорогу домой и вселяя уверенность, что возвращение на Землю возможно, имела лишь психологическую ценность.

Станция гравитационных исследований — единственный заселенный людьми уголок на миллиард километров вокруг; обитатели Станции ни на миг не забывали об этом.

В тишине плутонианской ночи Ларри пришла в голову мысль о том, что сама планета не хочет смириться с присутствием на ней людей. Здесь, в стране мертвого холода, нет места жизни, свету, теплу, движению. При одном воспоминании о ледяной пустыне за стенами Станции по спине Ларри пробежал озноб.

Ноги сами несли его в обсерваторию. Ему надо было выглянуть наружу, посмотреть на небо.

Обступающий лишенную окон Станцию мрак, пустота и холод угнетали. Проектировщики, понимая это, предусмотрели яркое внутреннее освещение и веселую окраску стен. Но время от времени сотрудникам нужно было видеть и бесплодный пейзаж, и пустынное небо. А в обсерватории стоял небольшой телескоп, ведь еще важнее было с его помощью найти иногда далекую Землю, убедиться, что она на месте, что жизнь, свет и радостная суета теплого родного дома все так же ждут тебя.

«И всякий идиотизм тоже», — усмехнулся Ларри. Например, всевозможные группы и группки злых, охрипших от крика, одуревших от собственной агрессии горлодеров, которые не знают, за что они выступают, но твердо усвоили, против чего. В Массачусетском технологическом институте таких было немало, Ларри боялся и страшился их. Еще страшнее ему стало, когда они появились в его родном городке в Пенсильвании, напугав тамошних жителей. Полувоображаемый Крах Знания способствовал бурному росту радикальных группировок.

Ларри пробирался по темному тоннелю к зданию обсерватории. Путь был долог, и приходилось идти на ощупь. Дорогу к обсерватории нарочно оставили без света, чтобы за время пути глаза привыкали к унылой мгле на поверхности Плутона.

Наконец Ларри оказался в большом помещении, накрытом куполом. Тут было просторно — настолько просторно, что все сотрудники станции собирались здесь на важные совещания.

Ларри прижался к стене и посмотрел вокруг сквозь прозрачный купол. Перед ним лежал серый, печальный пейзаж, тускло освещенный скудным светом звезд; на Плутоне царили мертвая тишина и покой.

В сущности, раскинувшаяся перед его глазами твердь не была твердью в земном смысле, на Земле она в мгновение ока превратилась бы в жидкость или газ. Поверхность Плутона состояла из замерзших метана, азота и вкраплений некоторых легких элементов. Рельеф местности был покатым, приглушенных тонов. На западе из низины тянулась вверх гряда ледяных холмов желтоватого аммиака.

В других направлениях почву покрывал тонкий морозный узор метана. Только через сто лет, в перигелии, метан вновь обратится в газ.

Но ближе, на равнине, Станция своим теплом растопила метановый снег, обнажив мрачный бурый ландшафт. Поверхность Плутона здесь, как и в низине, состояла из застывшей воды, соединений углерода, прожилок аммиачного льда и простой горной породы. До сих пор ни одна теория удовлетворительно не объясняла ни процесса, благодари которому из этих компонентов образовалась поверхность планеты, ни происхождения ее спутника, Харона.

Ларри смотрел на замерзший пейзаж, поеживаясь от холода, — изоляция прозрачного купола не была безупречной. От его дыхания на внутренней поверхности купола выросли ледяные кристаллики.

Картина, представшая взору молодого физика, состояла не только из естественных объектов. Ближе к горизонту в свете звезд поблескивали искореженные, разбитые обломки — остатки первых двух попыток разместить здесь Станцию. Ларри знал, что тут есть и маленькое кладбище, тщательно скрытое от глаз, — из купола его не было видно.

Психологи и консультанты проекта энергично возражали против того, чтобы в поле зрения сотрудников попали следы неудачных попыток, но выбора не было. Два предыдущих здания развалились на мелкие кусочки, словно раскаленные камешки, брошенные в студеную воду. Уборка обломков влетела бы в копеечку, не говоря уже об опасности и вообще возможности этого предприятия, потому их оставили в покое. А маленькая долина оказалась единственным плутонотермально-устойчивым участком, откуда открывался ничем не заслоняемый вид на Кольцо. Вглубь уходил мощный слой горной породы, которая, в отличие от застывшей воды и метана, могла выдержать вес Станции.

Только в этом месте порода подходила так близко к поверхности, что служила строительной опорой». В любой другой точке весь комплекс под действием излучаемого им тепла провалился бы вниз.

Даже при наилучшей изоляции и лазерной системе охлаждения температура внешней обшивки Станции опускалась ниже —170 °С. Этого достаточно, чтобы мгновенно убить человека, но, по сравнению с температурой окружающей поверхности, это было просто обжигающе горячо, холмы могли бы запросто расплавиться от такого жара.

«Только бы Станция мягко осела вниз, — глядя на печальные развалины у горизонта, подумал Ларри. — Первым двум не удалось, жаль».

Но эта стоит уже пятнадцать лет. Можно считать, что третья попытка вышла успешной.

Пока успешной…

Ларри перенес внимание от разбросанных по округе обломков на телескоп. Прибор с тридцатисантиметровым зеркалом и системой слежения автоматически фокусировался на крошечном голубом шарике Земли всякий раз, когда планета появлялась над местным горизонтом. Изображение можно было получить на любом видеомониторе, но каждому обитателю Станции изредка хотелось прийти сюда и, склонившись над окуляром, увидеть далекую родину своими глазами.

Это как-то успокаивало — смотреть на живую планету без электронного посредника, не в записи на пленке или голограмме, и вновь убедиться, что Земля и все с ней связанное существуют на самом деле, а не порождены болезненным воображением или легким расстройством психики, столь обычными на Плутоне.

Ларри наклонился вперед и заглянул в окуляр. Телескоп был настроен на слабое увеличение. Вот она — голубая точечка! Секундного взгляда оказалось достаточно, Ларри почти сразу отошел от телескопа. Сегодня он искал на небе нечто другое, ему хотелось увидеть Кольцо. Громадное Кольцо Харона.

Плутон путешествует вокруг Солнца не один. Богу подземного царства составляет компанию покрытый льдом Харон. Диаметр Харона 1250 километров, он самый крупный из спутников, в смысле отношения размеров планет и их лун. Орбита Харона проходит очень близко к Плутону, период обращения — 6,4 суток. Луна обращена к Земле всегда одной и той же стороной, и Харон тоже всегда являет Плутону один и тот же лик.

Но не сам Харон занимал сейчас мысли Ларри. Он даже не замечал затмившую звезды мрачную тень спутника. Он высматривал в небе другой объект.

Харон окружало кольцо бегущих огней. Они светились в темном небе, словно надетая на спутник диадема из драгоценных камней. Кольцо — самый крупный объект, когда-либо построенный людьми (1600 километров в диаметре), — опоясывало крошечный мир Харона.

Ларри вот уже в который раз охватил восторг. Выдающееся сооружение! За него стоило заплатить любую цену. Вот ради чего было затрачено столько времени, денег и усилий, принесено в жертву столько жизней на Плутоне. По сравнению со стоимостью Кольца цена Станции просто пустяк. Орбитальный центр обошелся бы еще дешевле, но необходимость точных измерений требовала управления Кольцом с поверхности планеты, поскольку относительная неподвижность точки отсчета — первое условие точности.

Кольцо было развернуто под прямым углом к направлению на центр Плутона — идеальный круг, выделяющийся на угрюмом темно-сером фоне Харона, блестящий золотой обруч, надетый на унылый, грустный мир, мир столь маленький и легкий, что эта планетка так и не стала шаром. В самом деле, под действием притяжения Плутона форма Харона исказилась, и он был похож на яйцо, острым концом указывающее на Плутон.

Кольцо — самый крупный из существующих ускорителей частиц, и крупнее уже не будет. Предназначенное для изучения тончайших взаимодействий вещества и энергии, Кольцо было задумано таким массивным и громадным, что выстроить его можно было только здесь, на задворках Солнечной системы. Здесь ему не угрожало действие солнечной радиации и мощных полей тяготения Внутренней системы, да и само оно было здесь безопасно для внутренних миров — слишком велики до них расстояния.

И Ларри доказал сегодня: это Кольцо способно создавать искусственное поле невиданной мощности и управлять им!

Ни одна другая установка не способна на такое. Уже сегодняшнее открытие Ларри окупит, и с лихвой, всю дальнейшую работу Станции. На Станции можно проводить фундаментальные исследования, не выполнимые больше нигде.

Но попробуйте убедить в этом Астрофизический фонд ООН. Там все носятся с нелепой мыслью о том, что управление тяготением — дело ближайшего будущего.

И в этом, по мнению Ларри, виноват не кто иной, как доктор Саймон Рафаэль. Когда Рафаэля назначили директором Станции (Ларри еще учился в начальной школе), он нараздавал поспешных обещаний, и теперь большинство пресловутых «концепций специалистов» основано на описании перспектив после открытия научным коллективом на Плутоне тайны силы тяжести. У Рафаэля было все, кроме работоспособной системы искусственной гравитации, и теперь и он, и Финансовый комитет начинали понимать, что сулившие великий прорыв прогнозы оказались мыльным пузырем.

До сегодняшнего вечера мощность создаваемых Кольцом Харона полей тяготения не превышала земной нормы, и то в ограниченном объеме. Но хуже всего было то, что время существования этих полей исчислялось тысячными долями секунды, и говорить об их практическом применении не приходилось.

Астрофизический фонд ООН резонно вопрошал: если кусок металла диаметром в 1600 километров генерирует ничтожное неустойчивое поле тяготения в объеме в несколько кубических метров, и даже такой гигантский генератор настолько чувствителен, что способен работать только на огромном удалении от Солнца, на Плутоне, то какой прок от искусственной гравитации? И для чего можно использовать гравитационные волны, приходящие с Плутона?

А Рафаэль устал и давно хотел уехать домой — это знали все. Как подозревал Ларри Чао, почтенный директор смекнул: чтобы поскорее вернуться на Землю, надо прикрыть эту надоевшую до чертиков лавочку.

Сила тяжести в миллион сто тысяч продержалась тридцать секунд. Ларри пристальнее вгляделся в далекое Кольцо и чуть-чуть разволновался, гордость распирала его. Он ухватил чудище за хвост, оно сдает позиции. Разве это не лучший довод в пользу продолжения работы?

Утро не лучшее время на Станции гравитационных исследований. С тех давних пор, когда астрономы еще не покидали Землю, они привыкли работать по ночам и утром чувствовали себя не в своей тарелке. Так и повелось.

Может быть, потому-то Рафаэль и назначил летучку для научных сотрудников на 9:00. Ему доставляло удовольствие видеть перед собой двадцать хмурых физиономий и слышать ворчание подчиненных. Администраторы и техники, наверное, радовались, что избавлены от необходимости посещать эти совещания.

Распахнув дверь зала заседаний, доктор Саймон Рафаэль устало вздохнул и прошел на свое место. Ему предстояло провести последнее общее совещание научного персонала Станции. Рафаэль машинально ответил на приветствия, разложил перед собой бумаги. Лицо его выражало смесь облегчения и сожаления.

Странно думать, что все это — в последний раз. Последнее совещание, последний график проведения опытов и последний научный отчет. А потом — укладываться и загружать корабль, отключать оборудование и закрывать Станцию. Пора домой. И все это станет прошлым.

Руки доктора Рафаэля непроизвольно сжались в кулаки, он медленно разжал их и расслабил пальцы. Осторожно положил раскрытые ладони на стол. Болтовня прекратилась, все ждали, когда он заговорит; он же хранил молчание. Несколько храбрецов снова забубнили, приглушенные голоса становились громче. Рафаэль, казалось, пытался просверлить взглядом дырку в лежащей перед-ним докладной записке — клочке бумаги, полном ненужных слов.

В глубине его существа давно таилось что-то угрюмое и недоброе, в душе засела заноза. И с годами она незаметно вонзалась все глубже и глубже, тревожа и причиняя неутолимую боль.

Он знал: это ненависть. Он ненавидел Станцию, которая стала для него тюрьмой, ненавидел бессмысленную погоню за управляемой силой тяжести, ненавидел свою жизнь, попусту истраченную на бесплодные поиски, ненавидел свой провал. Он ненавидел Финансовый комитет, вынуждавший его оставить работу, ненавидел собравшихся за столом людей, которые были так глупы, что верили ему. Он ненавидел эту проклятую мерзлую планету и это проклятое Кольцо, сломавшее ему жизнь и погубившее его карьеру.

Он ненавидел Крах Знания с той силой, с какой только можно ненавидеть нечто воображаемое. Наверное, самое смешное заключалось в том, что никто до конца не уверен в реальности этого Краха. Некоторые полагают, будто сама постановка вопроса: «Было или не было?» — означает, что «было».

Теория Краха Знания утверждала, будто земляне доразвивались до того, что нынешняя система образования, совершенствование (но и удорожание) технологий, рост объема и качества информации приносят вместо пользы и улучшения жизни только вред.

По этой теории при удачном развитии событий мировая информационная система была бы упорядочена, и это свидетельствовало бы о продолжении эволюции. Неопределенность же и неразбериха указывают на допущенную в какой-то момент ошибку. Следовательно, налицо Крах Знания, что и требовалось доказать.

Наступил экономический кризис, это несомненно. Теперь, когда экономика развалилась, ученые-экономисты, каждый на свой лад, объясняют случившееся. Задним числом оказалось, что глубокомысленных предостережений и предсказаний хватало, но их никто не слушал. Теория Краха Знания была одним из объяснений, а шумиха вокруг нее возникла просто оттого, что эта концепция получила самую широкую огласку.

Неизвестно, насколько верна эта теория, но как научная гипотеза не хуже других объясняет, что случилось с экономикой Земли. Конечно, причина всемирного экономического спада существует. И, разумеется, накопилось огромное количество неупорядоченной информации, в течение длительного времени поступающей из разных источников и потребляемой множеством людей. Но это вовсе не доказывает истинность самой теории.

Все движения культурных радикалов — Обнаженный Пурпур, Последний Клан и прочие — возникли как реакция на информационный невроз, следствием которого и стал Крах Знания. Огромное количество людей отвергло перенасыщенную информацией жизнь на Земле и стремилось к чему-то другому, зачастую не зная — к чему. Рафаэлю не нравились радикалы. Но он мог понять, почему они свихнулись.

Психиатрические лечебницы Земли переполнены инфоневротиками, людьми, которые просто подавлены избытком знаний. Информационный психоз официально признан опасным заболеванием, угрожающим каждому. Для жизни в современном мире нужно усвоить столько сведений, что мозг не выдерживает. В ответ на информационное перенапряжение включаются механизмы отторжения, аутизма, навязчивых страхов и деградации.

В последнее время психоз приобрел характер эпидемии, охватившей всю Землю.

Подготовка к выполнению технической работы средней сложности занимает времени столько же, сколько сама работа. Бывало (и не однажды), что рабочие, обучившись, выходили прямо на пенсию, так и не приступив к производительному труду. Это, конечно, из ряда вон, но по многим специальностям курс обучения и впрямь дольше времени последующей работы, а необходимость периодической переподготовки усугубляет положение.

Такое обучение требует не только временных, но и непомерных денежных затрат. Независимо от того, дотируется оно целиком или обеспечивается программой стипендий и пособий, распределяемых в определенной пропорции, образование стало дорогим, на него уходит значительная часть дохода от валового планетарного продукта.

Раздутая от избытка непереваренной информации, связанная необходимостью содержать всемирную бюрократию, которая отслеживает сведения и пускает их в оборот, задушенная сетями безопасности, отвечающими за то, чтобы знания не попали в преступные руки, почти уже дезориентированная экономика Земли остановилась в своем развитии. Мир был так занят получением требуемых для работы знаний, что у него не оставалось времени на саму работу. Планета теряла столько энергии на сбор жизненно важных сведений, что не оставалось сил применить эти сведения на практике. Экономика билась в агонии. Земле в целом и Астрофизическому фонду ООН, в частности, едва хватало средств на самое необходимое. Разумеется, они не могли позволить себе ничего лишнего, особенно если это лишнее давало дополнительную информацию. Скажем, Кольцо Харона.

Сердце Рафаэля колотилось в груди, взгляд на секунду помутился, черты лица исказила свирепая гримаса. Его душил гнев. Он ненавидел Крах Знания, ненавидел Финансовый комитет, ненавидел Кольцо, ненавидел своих сотрудников…

И, конечно, себя. Себя в первую очередь.

Все эти годы он был брошен на произвол судьбы, ему разрешались лишь редкие, очень короткие поездки домой, его держали в этой гнусной ледяной ловушке, и чертово Кольцо смотрело на него сверху вниз, а внутри Кольца, как темный слепой зрачок невидящего глаза, висел спутник Харон и гипнотическим взглядом пригвождал доктора к Станции, непрестанно напоминая о провале.

Проект, Станция, Кольцо не справились с задачей, ради которой он поставил на карту свою научную и человеческую репутацию. Управлять силой тяжести невозможно, в этом он убежден. Он дорого заплатил за свою убежденность. Заплатил погубленной жизнью.

Усилием воли Рафаэль заставил себя успокоиться и посмотрел на сидящих за столом людей. Он знал, что должен думать о них, как о «своих» людях; долгое время он и пытался так думать. Но он, Рафаэль, их подвел. Они стали ему живым укором, и он их за это ненавидел. В погоне за искусственной гравитацией он исковеркал их судьбы вместе со своей и тем заслужил их ненависть.

Последний транспортный корабль навестил Станцию пять месяцев назад, доставив на Плутон новичков и увезя домой нескольких счастливчиков. Рафаэль вместе со всеми провожал корабль и поразился выражению лиц своих сотрудников. Тоска, страшная тоска и беспомощность были на этих лицах. В небо, где на орбите стояла «Ненья», устремлялись их взгляды.

Теперь домой поедут все.

Они уедут домой, зная, что они неудачники, и четырехмесячный полет на Землю будет очень невеселым путешествием.

Новая волна гнева ослепила доктора.

— Дамы и господа, позвольте мне начать, — заговорил он сильным, хорошо поставленным голосом.

Люди за столом выпрямились, шепот затих.

Сондра Бергхофф, откинувшись на спинку кресла, смотрела, как Рафаэль приступает к работе. Наблюдение за ним давно уже стало для нее своеобразным хобби, она научилась заранее угадывать его слова и даже жесты. И сейчас Сондра примерно догадывалась, о чем пойдет речь; ее занимало лишь, насколько искусно сыграет Рафаэль сегодняшнюю роль. Старик — непревзойденный мастер эмоционального шантажа, умелый манипулятор, этого у него не отнять.

— Если вы не против, сегодня я нарушу заведенный порядок, — сказал Рафаэль и, помолчав немного меньше, чем было нужно, чтобы дать кому-либо возразить, продолжал: — Я должен сделать одно объявление, имеющее для нас первостепенное значение. Согласно полученной мною сегодня утром с Земли лазерограмме, я приказываю закончить работу на данном объекте.

Мгновение люди за столом ошеломленно молчали, затем раздались протестующие возгласы. Сондра вздохнула. Она знала почти наверняка, чем все закончится, но радости это знание не прибавило. Доктор Рафаэль властно прервал обсуждение неожиданной новости.

— Могу ли я продолжать, — с угрозой в голосе спросил он. — Все вы знаете, что закрытие грозило Станции уже довольно давно, и я всеми средствами пытался его предотвратить. Но экономика Земли на пороге хаоса, а определенные политические движения в системе Земля — Луна, представители которых дали бы богатый материал для психиатрической науки, приобретают, к сожалению, огромное влияние. Мы не в силах противостоять им. Финансовый комитет считает, что расходы на Станцию не окупаются количеством и качеством вашей работы. Нашей работы. — Он великодушно поправился, лицо его выражало огорчение. Сондра прекрасно понимала, что означало это выражение. «Как ваш руководитель, я, конечно, вынужден называть вашу работу „нашей“, несмотря на всю ее неудовлетворительность. Таков крест руководителя». Не только Сондре, но и всем присутствующим был очевиден иезуитский подтекст. — Надо признать, что люди на Земле ожидали от нас слишком многого. Им были даны невыполнимые обещания.

Несколько человек беспокойно заерзали в креслах, на Рафаэля смотрели сердитые лица. Сондра с трудом подавила искушение размахнуться и через стол заехать по этой физиономии кулаком. «Похоже, ты забыл, дружок, кто из присутствующих раздавал эти обещания?» — подумала она с возмущением.

Рафаэль со значением оглядел лица сотрудников и продолжал:

— Разумеется, со стороны Комитета, это несправедливое и близорукое решение. Мы сделали великие открытия, и Кольцо навсегда останется выдающимся достижением в истории нашего столетия.

«Для отвода глаз — неплохо, — решила Сондра. — Обвиняй Финансовый комитет, обвиняй сотрудников, только себя не обвиняй, Раффи».

Рафаэль явно хотел уйти от обсуждения по существу, превратить дискуссию, требуемую правилами приличий, и само собрание в пустую формальность.

— Все мы можем по праву гордиться тем, что мы здесь делали. — Сондре пришло в голову, что Рафаэль уже говорит о Станции в прошедшем времени. — Некоторые из нас мечтали о победе над силой тяжести, о том, чтобы, подобно многим другим, уже обузданным человеком, силам природы, покорить ее нашей воле и поставить на службу человечеству. Но этому не суждено было сбыться.

«А кто выдавал мечту за действительность? Не ты, ну конечно, не ты!» — Сондре наскучил этот фарс. Несомненно, вешать людям лапшу на уши в последнее время стало для Рафаэля основным занятием, но все-таки в глубине души он не мог не понимать, что, перекладывая ответственность на других, играет нечестно.

Сондра оглядела комнату. Мужчины и женщины, способные управлять ускорителем частиц размером с малую планету, должны, по крайней мере, догадываться, что их дурачат. Рафаэль знал, что они знают об этом, а большинство сотрудников знали, что он знает, что они знают… и так далее.

Но Рафаэля все это совершенно не беспокоило. Сотрудники всегда оставались в дураках, всегда позволяли ему обманывать их. Доктор Саймон Рафаэль был большим знатоком определенных методов руководства, и они неизменно срабатывали. Без сомнения, он так же эффективно применял их и в других коллективах — за плечами у него была многолетняя практика одурачивания и запугивания подчиненных.

Но вопрос все-таки остается: почему люди с этим мирятся? Возможно, некоторые считают, что худой мир лучше доброй ссоры. Другие на горьком опыте убедились, что легче соглашаться, чем сопротивляться, даже если шеф — самодур из самодуров.

Остальные же, скорее всего, с готовностью исполняли в этой игре именно ту роль, которую и предназначал им Рафаэль, — испытывали чувство вины. Как маленькие дети, когда родители обвиняют их в тайных грехах. В человеческой природе заложена тоска по безгрешному авторитету; проще находить воображаемые недостатки у себя, чем реальные изъяны у людей, на которых хочется положиться и которым хочется доверять. Сколько детей винят себя в разводе родителей! Но лишь немногие родители намеренно стараются свалить на детей свою вину, чтобы держать их под каблуком, как это делает Рафаэль.

— Мы должны признать, что зашли в тупик, — продолжал Рафаэль. — Значит, пришло время осторожно отступить и заняться другими делами.

И тут все услышали звонкий голос:

— Может быть, не стоит, сэр. Я, кажется, нашел новый подход.

Сондра в изумлении осмотрелась и обнаружила новенького, Ларри Чао, сидевшего за столом в дальнем конце. Головы присутствующих дружно повернулись к нарушителю правил сегодняшней игры. Глаза доктора Рафаэля сузились, лицо побледнело от гнева.

— Ну, то есть я не все решил окончательно, но сегодня ночью я провел опыт и, возможно… — бедняга оказался в центре внимания и был ужасно смущен. — Я просто подумал: может быть, результаты этого опыта произведут впечатление на Комитет, и нам позволят продолжать исследования…

Ларри совсем потерялся и с беззащитным видом уставился на Рафаэля.

— Кажется, ваша фамилия Чао? — грозно спросил Рафаэль тоном школьного учителя, которого прервал непослушный мальчишка. — Я не знал, что на ночь был запланирован какой-то опыт.

— Он… он не был запланирован, сэр, — ответил Ларри. — Просто посреди ночи мне пришла в голову одна мысль. Я попробовал, и у меня получилось.

— Чао, вам известно, что написано в правилах о самовольном использовании оборудования Станции? Нет? Я так и думал. Вы представите мне полный список использованных вами материалов и оборудования с точным указанием продолжительности работы на этом оборудовании. Стоимость вашего опыта подсчитают, исходя из средних нормативов, и эту сумму вычтут из вашей очередной зарплаты. Если сумма превысит ваш заработок, а я этому не удивлюсь, на ваши деньги будет наложен арест до полной выплаты долга.

Лицо Ларри пылало, он сделал беспомощный жест.

— Но, сэр, опыт удался!

— Я очень сомневаюсь, что Финансовый комитет, решивший закрыть Станцию из соображений экономии, изменит свое мнение, поддавшись на доводы, пока еще очень сомнительные, младшего научного сотрудника, готового транжирить и без того скудные финансовые средства Земли. Того, что вы сделали, вполне достаточно, мистер Чао.

«Усек, в чем тут дело, Ларри? — подумала Сондра. — Ты еще просто „мистер“. Разве ты не знаешь, что глобально мыслить умеют только доктора наук?»

Рафаэль обвел комнату свирепым взглядом.

— Если больше ни у кого нет столь же важных сообщений, нам следует обдумать, в каком порядке провести закрытие Станции. Я собираюсь начать эвакуацию не позднее, чем через месяц. Через три дня прошу всех начальников отделов сдать отчеты и за это время определить очередность работ. Согласно указаниям Комитета, мы должны оставить Станцию, Кольцо и все оборудование в резервном режиме. Лазерограмма предписывает нам законсервировать Станцию, чтобы в будущем здесь можно было вновь поселиться и возобновить исследования. Дел очень много, а времени мало, поэтому я предлагаю на этом закончить совещание и приступить к составлению плана предстоящих мероприятий. — Рафаэль секунду помедлил, словно приглашая желающих высказаться. Но ответом было молчание. — Значит, договорились. Совещание начальников отделов в 9:00 через три дня, иметь при себе готовые предварительные графики работ.

Совещание закончилось, но Сондра Бергхофф продолжала сидеть и смотреть, как люди расходятся, осторожно двигаясь в условиях пониженной силы тяжести.

Никто не сказал ни слова.

Проект вот-вот полетит ко всем чертям у них на глазах, но ни один не возмутился. Чего они боятся? Что еще они боятся потерять, если самое ценное в их жизни — Станция — уже потеряно? Почему не заступились за этого Чао?

Возможно, его результаты не такие уж впечатляющие. Скорее всего ему удалось ненамного повысить силу тяжести — до двух или трех земных норм, или удержать поле чуть-чуть дольше теперешних десятых долей секунды. Но если даже так, это все равно достижение, и слава Ларри Чао! Этого недостаточно, чтобы изменить мнение тех, от кого реально зависит существование Станции, но почему человек не может высказаться, почему не имеет права на то, чтобы его выслушали?

Сондра забарабанила пальцами по столу. Впрочем, она-то ведь тоже промолчала…

 

2. Долги

Исчез. Яркий, сверкающий в темноте маяк исчез через мгновение. Наблюдатель напряженно ждал повторного сигнала, но его не было.

Как он мог пропасть, этот огонек? Чувство горечи и заброшенности охватило Наблюдателя. Снова один. Он постарался успокоиться и вернуть себя в тысячелетнюю спячку.

Но какая-то часть его существа по-прежнему не находила покоя. Он все еще продолжал наблюдать.

И надеяться.

Сондра стояла перед зеркалом. Вот она какая! Маленькая и толстая, лицо круглое, жесткие рыжие кудряшки торчат во все стороны. Она была одета как обычно: мятая блузка неопределенного цвета, бесформенные спортивные брюки и тапочки на липучках. Но сейчас она интересовалась не своей внешностью. Сейчас зеркало понадобилось для того, чтобы подвергнуть себя традиционному испытанию. Большинство людей понимают это испытание образно, но в ее семье всегда держались его буквального смысла. Она попыталась заглянуть в глаза своему отражению.

И отвела взгляд.

Сондра припомнила, как в пятилетнем возрасте соврала, что не лазила в банку с печеньем. Отец повел ее в ванную, поставил перед зеркалом и заставил, заглянув в него, повторить ложь. Тогда она не смогла, также, как и теперь. Хотя на этот раз она не лгала. Просто она поступила не по совести, и случилось то же самое.

Она повернулась и вышла из комнаты, твердо решив исправить дело.

Пять минут спустя Сондра, в немалом смущении и не вполне понимая, зачем это делает, стучала в дверь Ларри. Но ей с детства внушали, что следует исправлять свои ошибки, даже если это очень трудно, даже если нет никакой надежды на успех. Главное — не терзаться угрызениями совести, а что-то делать.

Она должна была выступить на совещании, но не выступила. Теперь нужно как-то все уладить. Правда, она пока не знала как.

— Войдите, — сказали за тонкой дверью.

Она распахнула ее и вошла в маленькую комнату. Ларри сидел на кровати, держа на коленях карманный компьютер. Он удивленно поднял глаза.

— Здравствуйте, доктор Бергхофф.

— Привет, Ларри.

Он поспешно отложил компьютерную записную книжку в сторону и встал в нерешительности, не зная, что делать дальше.

— Гм, позвольте, я вытащу для вас стул.

Он пошарил за спиной у Сондры, и из стены выскочил складной стул. Ларри снова уселся на узкую односпальную кровать, Сондра устроилась напротив него. Она всегда думала о нем, как о подростке, смотрящем на мир широко раскрытыми глазами. Возможно, в этом была доля истины. Сондре было двадцать шесть, а Ларри моложе ее на год, от силы на два. Нет, он не наивный мальчишка — теперь она это ясно поняла.

На Станции работали высококвалифицированные исследователи. Физика высоких энергий — область, где полно вундеркиндов, но даже вундеркинд попадал на Плутон не раньше, чем ему исполнялось года двадцать четыре. Это в случае, если он признанный гений и в годы учебы перепрыгивал сразу через несколько ступеней. Когда Сондра приехала сюда два года назад, она была самой юной сотрудницей за всю историю Станции. Ларри сейчас примерно столько же, сколько ей было тогда.

Неужели она выглядела так же беззащитно?

Сондра повнимательнее рассмотрела Ларри. Просто у него такое лицо, что он кажется гораздо моложе своих лет. Большие серьезные глаза, черные как смоль волосы, подстриженные на Станции доморощенным парикмахером «под горшок», гладкая, без морщин, кожа, широкий, не по размеру комбинезон — вместе все это создавало образ ранней юности. Сондра готова была поспорить, что Ларри бреется не чаще раза в неделю.

Но дело не только в этом. Жизнь еще не наложила на его лицо отпечаток умудренности, не исказила наивного выражения, не изменила его глаз и не затронула души. Глаза его были чисты, а взгляд прям и ясен.

Сондра не имела понятия, откуда он приехал. Ей казалось, что у него сильный американский акцент, но что это значит? Может, он родился в Америке, а может, просто обучался английскому у преподавателя-американца. Она не знала.

А ведь он один из ста двадцати, всего лишь ста двадцати человек, заброшенных за миллиард километров от всего человечества! И один из двадцати, сидящих за столом на этих чертовых еженедельных совещаниях для научных сотрудников. Как она могла провести столько времени в таком маленьком коллективе и почти ничего не узнать об одном из живущих рядом людей? Тут Сондра подумала о других соседях по Станции и изумилась неожиданному открытию — она помнила многие лица, но напрочь забыла имена.

А ведь раньше она была так общительна… Плутон сделал ее угрюмой затворницей, ожесточил — и в этом она была похожа на Рафаэля. И совершенно не похожа на Ларри Чао — казалось, тот остался таким же, каким был на Земле. Сондра смотрела на него и не находила слов, чтобы начать разговор.

— Я как раз пытаюсь оценить свою работу с Кольцом, — проговорил Ларри, стараясь заполнить тишину. Голос у него был несчастный. — После утренней головомойки у меня такое ощущение, точно сегодня ночью я пустил на ветер все деньги Земли. Не знаю, что делать, черт возьми!

— Еще бы! Можно взглянуть на ваши расчеты? — спросила Сондра, благодарная за то, что он первым прервал затянувшуюся паузу.

Ларри пожал плечами.

— Конечно. Кажется, я довольно точно прикинул стоимость моего ночного эксперимента.

Сондра нахмурила брови.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, вас ведь послал директор. Проверить, чем я занимаюсь.

Сондра от удивления раскрыла рот, потом закрыла, потом опять раскрыла и только после этого обрела дар речи.

— Послал? Рафаэль меня послал? Он бы послал меня только на поверхность Плутона. Без обогревателя или скафандра.

Теперь пришла очередь удивляться Ларри.

— Я думал, вы среди его любимчиков. На совещаниях вы всегда сидите рядом, — сказал он.

Сондра озорно ухмыльнулась.

— Просто рядом с ним всегда свободные места. Кроме того, я сажусь поближе, чтобы следить за ним. У меня это вроде хобби: я наблюдаю, как он провертывает свои дела.

— Во всяком случае, со мной он это проделал очень ловко, — грустно заметил Ларри. — Теперь я не знаю, как быть. Я никогда не смогу отдать этот долг, потому что и за всю жизнь столько не заработаю. Черт, я еще не вернул даже то, что мне ссудил Массачусетский технологический институт.

— Дайте-ка я посмотрю, насколько это серьезно, — мягко сказала Сондра. Ларри передал ей записную книжку. Она взглянула на цифры и глаза ее полезли на лоб. — Пять миллионов британских фунтов! Откуда вы веяли эту величину? Это превышает месячный бюджет всей Станции.

Ларри с печальным видом кивнул.

— Я знаю. Тут все написано.

Сондра просмотрела его вычисления, и ей стало немного легче. Может быть, этот парень и гениальный физик, но в области бухгалтерии он явный невежда. Числа были астрономические, завышенные даже для честного финансового отчета, а Рафаэля незачем радовать честным финансовым отчетом.

— Здесь наверняка ошибка. Вы учли шесть полных часов работы с Кольцом.

— Так оно и было. Время работы с Кольцом — основная статья расходов. Я проверил бухгалтерские отчеты на большом компьютере. В них используется расценка по семьсот тысяч фунтов за час.

— Во-первых, это для внештатных исследователей. Сейчас я проверю стоимость для сотрудников Станции. — Сондра нажала на кнопку управления в записной книжке, запросила по радиосвязи стационарные компьютеры и записала ответ. — Ну, я так и думала. Для сотрудников час работы с Кольцом стоит пятьсот тысяч. И даже эти цифры искусственно завышены для отчетности. Они не имеют ничего общего с действительной стоимостью.

— Здорово! Миллион двести тысяч долой, — сказал Ларри. Он опять плюхнулся на кровать и вздохнул. — Остается наскрести четыре восемьсот. Всего-навсего. Ха-ха, очень смешно.

Сондра подняла глаза от табло и улыбнулась. Было вовсе не смешно, но сама попытка пошутить обнадеживала.

— Во-вторых, вы внесли в счет использование энергии и оборудования, а они учитываются в почасовом тарифе. Это не так уж много, но все-таки кое-что. В-третьих, вы проводили опыт с Кольцом не шесть часов; согласно показаниям регистрационных приборов, шесть часов вы находились в диспетчерской. Вы не могли все это время управлять Кольцом. Если бы это было так, вы бы израсходовали месячный запас энергии. Могу поспорить, что девяносто пять процентов времени вы считали на компьютере и размышляли, что делать дальше. Разве не так?

— Вроде так.

— Ну вот. И на сколько минут вы вывели Кольцо из резервного режима?

Ларри на мгновение задумался.

— Минут на семь-восемь. Мне надо проверить по кривым самописцев.

— Проверим, проверим, погодите. Итак, допустим, Кольцо работало восемь минут. Час работы для сотрудников Станции стоит пятьсот тысяч фунтов, получается шестьдесят шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть британских фунтов.

— Это моя зарплата за два года! — воскликнул Ларри.

— Значит, мы состряпаем план десятилетних выплат и представим его на рассмотрение Рафаэля, — сказала Сондра. — В первый месяц вы выплатите свой взнос, как хороший мальчик, а ко второму месяцу Институт закроется. Если Станция прекратит работу и вы перестанете получать жалованье, то каким образом с вас взыщут недоимку? А кроме того, мы укажем, что выплаты будут производиться в израильских шекелях. На сегодняшний день это конвертируемая валюта с самым высоким процентом инфляции. Через год ваш долг уменьшится вдвое.

Ларри немного подумал и насупился.

— Мне кажется, это не совсем честно.

Сондра тихо выругалась.

— А то, что Рафаэль хочет наказать вас за интересную идею и проявление инициативы — честно? Это, по-вашему, честно?

— Но он прав. Мне не поручали проводить опыт. Я не внес его в график.

«Людям надо, чтобы авторитет был всегда прав», — подумала Сондра.

— Три четверти опытов проводятся здесь вне плана. Эту практику даже негласно поощряют, чтобы помешать сотрудникам выполнять левую работу для коммерческих лабораторий. Мы должны трудиться в интересах общества, а наши данные — общественное достояние. Если бы халтуру не ограничили таким образом, частные компании стали бы нанимать исследователей для проведения секретных экспериментов. Формальный запрет не предусматривает наказание за вдохновение, и Рафаэль не вправе применять его против вас. Но, поскольку подавать ему жалобу бесполезно, мы должны найти способы обойти запрет. Предоставьте это мне, и могу поспорить, я сделаю ваш долг еще меньше.

Ларри снова ненадолго задумался.

— Черт, у меня нет выхода: я никак не смогу его выплатить. Будь по-вашему.

— Вот и хорошо. Наконец-то слышу глас не мальчика, но мужа, — Сондра отложила в сторону карманный компьютер. — Теперь о главном. В действительности я пришла к вам сейчас затем, чтобы извиниться: мне надо было поддержать вас на совещании. Давайте я подгоню ваши цифры и хоть как-то заглажу свою вину.

— Почему это вам надо было сегодня меня поддерживать? — удивился Ларри. — Мы ведь едва знакомы.

— Да, но старожилы должны помогать новичкам, это для меня абсолютная истина. Поэтому и всем сидевшим за столом следовало сказать свое слово, но, увы, никто этого не сделал. Мы все слишком запуганы Рафаэлем.

Ларри снова выпрямился.

— Это, пожалуй, правда. Он напоминает мне моего дядю Таля, тот всегда находил повод показать, что я недостаточно благодарен своим родителям. Что бы я ни делал, все вызывало его недовольство. Тысячу раз я собирался высказать ему в глаза все, что о нем думаю, но мне всякий раз не хватало смелости. А доктор Рафаэль своими повадками похуже моего дяди.

Сондра почувствовала себя не в своей тарелке. Ей было стыдно признаться, но в глубине души она восхищалась непокладистостью Рафаэля и испытывала к нему симпатию.

— Не судите его строго, жизнь его была не слишком сладкой. Двадцать пять лет назад он защитил докторскую диссертацию, почему-то намного позже своих ровесников. Они за это время ушли вперед, а он так и не сумел наверстать упущенное и чувствовал себя всю жизнь стариком. Он жил, наблюдая, как вундеркинды вроде нас добиваются успехов. Представьте себе, каково ему было всегда хоть немного, но отставать, всегда быть лишь толковым ученым в области, где некоторые его сверстники считались гениями. Неудивительно, что у него испортился характер, — Сондра помолчала и пожала плечами. — Но в любом случае мы не должны страдать за его собственные неудачи. Мы-то тут при чем?

— Просто не следует спускать ему, — со странной твердостью в голосе произнес Ларри. — Если бы мы ему не потакали, он не смог бы нами помыкать.

— Я уже давно говорю себе это, — согласилась Сондра. — Но через месяц это заведение закроется, и поздно поднимать бунт.

На лице Ларри блуждала робкая, застенчивая улыбка.

— А мои результаты? Возможно, они чего-нибудь стоят.

Сондра снисходительно улыбнулась. Чтобы произвести впечатление, нужны фантастические, невозможные цифры. Мелкое усовершенствование, еще один крошечный шажок никого ни в чем не убедят. Но она не скажет этого Ларри. Зачем разбивать его надежды?

— Да, вы правы. Возможно, стоят.

— Хотите посмотреть? — с волнением спросил Ларри.

Не дожидаясь ответа, он сорвался с кровати, пролетел над головой Сондры и, к ее огромному удивлению, отскочил от потолка. Словно циркач, с удивительной точностью приземлился перед письменным столом и прижал ноги к ножкам стула. Очевидно, он долго тренировался, и теперь пониженная сила тяжести ему не мешала. Ларри порылся в прикрепленных к столу бумагах и вытащил из толстой пачки один листок.

— Вот резюме, — сказал он. — У меня есть подробный отчет, но компьютер еще жует некоторые данные.

Сондра взяла листок.

— Почему так долго? — спросила она.

Ларри пожал плечами.

— Я смог запустить их на доработку только после совещания, а это сложное дело, оно отнимает уйму времени. Слишком большой объем для дистанционного терминала. Я скармливал управляющему компьютеру Кольца результаты моего опыта мелкими порциями в перерывах между плановыми работами, чтобы не перегрузить счетно-аналитическую систему. Не хочу, чтобы Рафаэль пришил мне еще незаконное использование компьютера.

Он смущенно усмехнулся. Сондра рассмеялась.

— Вы понемногу набираетесь опыта, — сказала она и небрежно заглянула в резюме. Потом прищурилась и посмотрела снова, более внимательно. Ей пришлось прочитать текст еще дважды, прежде чем она убедилась, что правильно все поняла. Этого не может быть. Не может.

— Здесь наверняка ошибка, — сказала она. — Вы не могли получить такое поле тяготения. Даже знай мы, как это сделать, у нас не хватило бы мощности на меньшую в сто раз силу тяжести.

— Цифры верны, — ответил Ларри. — Я не генерировал это поле тяготения — я собрал в фокус и усилил уже существующее. Поле тяготения Харона.

Сондра посмотрела на него. Он говорил спокойно, в его голосе не было настороженности, он не прятал глаза. Он был совершенно убежден в правильности результатов. Сондра опять заглянула в листок, чтобы уточнить время проведения опыта. Все это случилось за несколько часов до того, как Рафаэль бросил свою «бомбу». Нет, Ларри не успел бы подтасовать данные в безумной попытке добиться отмены решения о закрытии Станции. А кроме того, эти цифры чересчур хороши для подделки. Никто бы не поверил. Они настоящие.

Сондра вдруг заметила, что тупо таращится на страничку резюме. Она отложила листок и пристально, в упор посмотрела на Ларри. Если бы он хотел ее обмануть, он бы краснел, заикался и отводил взгляд, потому что не имеет опыта лжеца, это ясно. Но Ларри был спокоен. Итак, или данные верны, или Ларри сделал очень эффектную ошибку.

Он-то верит. Но больше никто не поверит.

— Рафаэль видел ваши расчеты? — постучав пальцем по бумажке с резюме, спросила Сондра.

— У меня до сих пор не хватает духу переслать эти данные на его терминал. Я собирался обнародовать их на совещании, но не решился, — невесело признался Ларри.

— Черт возьми! — Если бы Ларри послал их до совещания, сомнений в его честности было бы меньше. — Пошлите их прямо сейчас. И не только на его терминал, а сделайте по экземпляру для всех научных сотрудников Станции. Сейчас же. Не медля ни минуты.

— Но…

— Никаких «но», Ларри. Они увидят эти цифры после объявления о консервации Станции и решат, что вы подделали вычисления, чтобы предотвратить печальный финал. Если же мы распространим ваши данные немедленно, то подозрения легко будет опровергнуть — у вас просто не хватило бы времени для убедительной мистификации. Чем дольше вы будете тянуть, тем труднее будет что-либо доказать.

— Но эти данные верны, — возразил Ларри. — Я их не подтасовывал.

— Я это знаю, и вы это знаете, но кто нам поверит? Эти величины в пятьсот тысяч раз больше, чем можно было ожидать. Вспомним бритву Оккама. Что правдоподобнее: открытие, сделанное как на заказ, или подделка?

Ларри с минуту подумал, затем схватил компьютер и набрал ряд команд. Долгое время в маленькой комнатке слышалось только легкое постукивание клавиатуры. Сондра с волнением глядела на Ларри, сердце у нее часто билось, на лбу выступил пот.

«Мне страшно» — пронеслось в голове. Но почему?

И тут она поняла. Она боялась силы, которую обнаружил Ларри. Он сумел собрать ее в крошечном объеме и всего на несколько секунд. Но это было тяготение в тысячу раз мощнее солнечного. Сила, способная сокрушить Вселенную.

Да, она способна напугать кого угодно.

«Джесси, я возвращаюсь домой. Домой». Саймон Рафаэль отложил старомодную ручку, и взгляд его на секунду затуманился. Глупые стариковские слезы. Впрочем, стыдиться нечего — для того и существует дневник, чтобы втайне дать выход своим чувствам, излить душу единственной любимой женщине.

Временами, довольно часто, он спрашивал себя: может, это симптом безумия — вести дневник в форме писем к покойной жене? Но кто на Плутоне втайне не безумен? Лучше не расходовать запас благоразумия на мысли, о которых никто никогда не узнает. Лучше приберечь его для общения с другими.

«Вчера вечером поступила лазерограмма с извещением о закрытии Станции. Теперь уже скоро, совсем скоро я буду снова гулять под голубым небом Земли. Скоро я снова приду к тебе». Ее могила была в красивом уголке, прижималась к склону скромного холма; внизу лежали зеленые поля долины Шенандоа, а наверху высились холодные хребты Голубых гор. «Я брошу это проклятое место и вернусь домой — к тебе, дорогая».

Он снова отложил ручку, вздохнул и закрыл глаза. Рафаэль не мог понять тех, кто держался за мертвый Плутон, выдумывая причины для того, чтобы остаться здесь. Ненормальные! И если даже этот Чао серьезно считает, что сделал стоящее открытие, то это всего лишь непреднамеренное очковтирательство, прискорбное заблуждение. Хватит обманывать самих себя и друг друга!

Рафаэль знал, что Чао ошибается. Чао не мог ничего открыть, потому что и открывать нечего. Гравитационные исследования зашли в тупик, нужно найти мужество признаться себе в этом. Только поэтому после стольких слов и дел Рафаэль решил все бросить.

Он стянул губы в грустной улыбке и снова взялся за ручку. «Покидая эту планету, я не испытываю сожаления, — писал он. — Я сделал все, что мог, я всегда работал на пределе своих возможностей. Теперь остается лишь вспомнить слова Филдса (Джесси всегда любила старинные кинокомедии, а Рафаэль был к ним равнодушен): «Если ты не преуспел сразу, попробуй второй раз. А потом бросай. Только дурак держится за гиблое дело».

 

3. Из пешек в игроки

Тысячелетней дреме Наблюдателя пришел конец. Теперь никому было не под силу загасить вспыхнувшую в нем надежду.

В глубинах космоса что-то происходило. После того как Наблюдатель ощутил слабый энергетический укол, чувствительность его обострилась. Он улавливал множество слабых движений и шорохов, исходящих из далекого уголка Солнечной системы — от источника, который медленно перемещался по тамошней орбите.

Наблюдателю нужно было сравнить новую информацию с чем-нибудь известным, попытаться понять ее по аналогии.

Он порылся в блоке памяти, обращаясь не только к своему собственному, хотя и долгому, но не богатому событиями опыту, но и к опыту всех своих предшественников. В жизни далекого предка он нашел случай, чем-то похожий на теперешний.

Но ничего, кроме разочарования, находка не принесла. В том давнем случае внезапный поток гравитационных сигналов оказался в конце концов лишь позывными, посылаемыми наугад одним из собратьев, в котором возникли неполадки.

Итак, первая гипотеза, будь Наблюдатель человеком, формулировалась бы им с той или иной степенью точности так: некая отдаленная подсистема, другой прибор в той же галактической ветви, где находился он сам, в некотором смысле двойник Наблюдателя, дала сбой.

Но следовал вопрос: мог ли находиться его двойник в той точке, откуда шли эти слабые сигналы? Он снова полез за информацией в блок памяти и нашел нужный ему участок неба.

Он ожидал увидеть маленькое, движущееся по орбите небесное тело, размером с астероид, с помещенным на него собратом. Но ничего такого там не было, а было тело естественного происхождения, замерзшая планета, вокруг которой обращалась большая луна. Наблюдатель был поражен.

Планета — источник искусственного гравитационного поля? Этого не может быть, это противоречит не только собственному опыту, но и опыту всех его предшественников. А того, чего никогда не было, не может быть никогда.

Наблюдатель изо всех сил сосредоточился на странной планете, и его постигло еще одно потрясение. Нет, это совершенно невозможно!

У спутника планеты имелось кольцо, не отмеченное в блоке памяти. Кольцо прерывисто мерцало, излучая все виды энергии.

И судя по всему было родственником Наблюдателя.

Ларри сидел как на иголках. «Приглашение» немедленно нанести визит директору Станции пришло полчаса назад, но Рафаэль, вероятно, хотел перед аудиенцией помариновать непокорного подчиненного за дверью.

Ларри в волнении сжимал и разжимал кулаки. Он знал, что надо делать, когда получал силу тяжести в миллион нормальных. Там работала физика, комбинация законов природы, все поддавалось управлению и пониманию. Ларри просто ухватил за хвост продуктивную идею, правильно поставил опыт, и законы с неизбежностью сработали. Они не могли не сработать.

Но вся эта мышиная возня вокруг эксперимента не имела никакого отношения к физике и была ему решительно непонятна. Прошло четыре часа с тех пор, как его краткий отчет поступил в банк данных, а на Станции все словно с ума посходили.

При помощи Кольца Ларри высвободил волшебную силу, но этой силой можно управлять. Отключите приборы, и она успокоится, а этот переполох… Споры выпустили джинна, которого не загнать обратно в бутылку.

Одни сотрудники воодушевились, другие разозлились, третьи и то, и другое вместе. Персонал разделился на две группы, никто не остался равнодушным, и никто не стеснялся высказывать то, что думал, прямо в глаза Ларри. Он герой. Он лжец. Он гений. Он дурак. Он заслуживает Нобелевской премии. Жаль, что Тихо больше не тюрьма, потому что по нему плачет тюремная камера. Лесть была ему так же неприятна, как и брань.

Станция бурлила, обычный порядок жизни пошел кувырком. Ларри не удалось завершить полный анализ эксперимента — он попросту не мог пробиться к компьютеру, ибо сотрудники, пользующиеся преимущественным правом доступа к нему, пытались сами воспроизвести его ночной эксперимент.

Рафаэль одобрил численные модели, придуманные двумя маститыми учеными. Ларри ничуть не удивился, узнав, что расчеты на основе этих моделей «подтвердили» ошибочность его результатов. В пику расчетам, одобренным Рафаэлем, группа научных сотрудников помоложе (среди них выделялась Сондра) подготовила анализ, доказывающий, что Эффект Чао существует. Ларри не знал наверняка, кто первый пустил в оборот это название, но подозревал, что Сондра.

Он молча взирал на бурление и суматоху, понимая, что и его противники и сторонники исходят из неверных посылок.

Но дело было даже не в том, на чьей стороне истина, истина отошла на второй план. В этой возне главенствовала уже не наука, а политика. Сотрудников разделил незримый барьер. От них требовали принять чью-либо сторону, и вовсе не по вопросу о правоте Ларри. Вопросы теперь ставились другие. Вы за или против Рафаэля? Вы за или против закрытия Станции? Вы за нас или за них? И в конечном счете все противоречия, столкновения характеров, нравственная ненормальность жизни, годами тлевшие, но притушенные видимостью общего дела, воплотились в одном нехитром вопросе: «Вы в это верите?» Научная проблема свелась к вопросу веры, к выбору между ортодоксией и ересью.

«И после этого, — с грустью говорил себе Ларри, — здесь не осталось ничего от науки».

Включился прибор внутренней связи, и голос Рафаэля властно произнес: «Войдите». Ларри не совсем уверенно встал. Старик даже не проверил, тут ли он. Ларри поднял голову и поискал глазами камеру. Если она и была, то тщательно замаскированная. Или смысл состоял в том, чтобы показать Ларри, насколько доктор убежден в неукоснительном соблюдении приказа? Слово доктора — закон, и никто не в праве его нарушить.

Ларри пришло в голову, что, не явись он к нему, и Рафаэль ничего не потерял бы, поскольку заметить его промах было бы просто некому. Он чуть не поддался искушению остаться на месте и посмотреть, как отреагирует шеф. Но это было бы неверной стратегией.

Ларри встал, открыл дверь и вошел в кабинет.

Рафаэль сидел за столом и делал вид, что поглощен сообщением на экране компьютера. Ларри остановился перед директорским столом и замялся в нерешительности.

С него хватит. Если Рафаэль хочет поиграть в свои игры, Ларри будет не пешкой, а игроком. С несколько театральным вздохом он уселся и вынул свой карманный компьютер. Ему есть чем заняться. По крайней мере, можно притвориться.

Ларри включил компьютер и вывел на дисплей рабочий массив. Его лицо было спокойно, но сердце сильно билось. Красноречивый, наглый, вызывающий жест. Такое было не в правилах Ларри, он не выказывал презрения к старшим. Отец назвал бы его теперешнее поведение рецидивом унаследованного от матери ирландского гонора и, вероятно, был бы недалек от истины.

Было мгновение, когда директор мог взять верх, если бы оторвался от работы и осадил его уничтожающим замечанием.

Но оно было упущено, директор продолжал притворяться, что считывает информацию с экрана компьютера, а Ларри сидел в кресле для посетителей, делая вид, что с головой ушел в работу.

И с каждой секундой Рафаэль терял возможность разыграть сцену встречи так, как он задумал.

Ларри показалось, что Рафаэль искоса бросает на него быстрые взгляды, но не спешил поднять глаза от своего экрана, чтобы убедиться в верности догадки. Ему стало любопытно, каким образом старик попробует исправить оплошность. Наконец Рафаэль встал, взял книгу и подошел к книжной полке. Он положил книгу на полку. Книга была явно с другой полки, просто Рафаэль сделал первый ход. Он вернулся назад и сел на угол стола. Столь непринужденная поза была для него совершенно нехарактерна. Но легко объяснима — так Рафаэль мог смотреть на своего подчиненного сверху вниз. Он захватил господствующую высоту.

— А, господин Чао! — холодно проговорил Рафаэль.

Ларри закрыл крышку компьютера и, подняв голову, встретил недобрый взгляд.

Директор кивнул, встал и вернулся к своему креслу. Игра продолжалась.

— Не вижу смысла тратить время на любезности, — начал Рафаэль. — Вот уже двадцать четыре часа, как работа Станции по вашей милости нарушена. Я не могу допустить, чтобы так продолжалось и дальше. Мы воспроизвели ваш так называемый опыт и выяснили, что это самое настоящее жульничество. Таким образом, нелепость ваших претензий становится очевидной. Я не вижу необходимости в том, чтобы и дальше тратить рабочее время персонала на поиски миража, не говоря уже об использовании Кольца и другого опытного оборудования. Я приказал немедленно прекратить всю дальнейшую деятельность по проверке вашего заявления. Станция должна вернуться к нормальному графику работы. Могу добавить, что я не знаю, какие юридические и научные инстанции занимаются подобными вопросами, но в ближайшие дни собираюсь выяснить это. Самоуправство не должно оставаться безнаказанным.

Ларри раскрыл было рот, но слова застряли в горле. Его начальник, его собственный шеф в глаза называет его лжецом, угрожает уволить и привлечь к ответственности за сделанное открытие!

Спустя минуту Ларри все-таки обрел дар речи.

— Вы хотите, чтобы Станция вернулась к нормальному графику работы? — спросил он. — А что это за график? График подготовки к закрытию? — Ларри в недоумении покачал головой. — Почему вам проще думать, что нанятый вами сотрудник — лжец и мошенник, чем признать сделанное открытие? Вы хоть мельком взглянули на мои данные, настоящие данные, а не на расчеты, сделанные людьми, не понимающими суть эксперимента?

Рафаэль пренебрежительно улыбнулся.

— Ваше открытие, господин Чао, сводится к тому, как быстрее всего и безвозвратно погубить свою карьеру. Наших численных экспериментов вполне достаточно, чтобы доказать невозможность результатов, о которых вы столь самонадеянно заявили. Наша система не способна продуцировать такое гравитационное поле.

— Я видел их уравнения! — резко ответил Ларри. Он встал и навис над столом Рафаэля. — Они даже не пытаются учесть фокусировку внешних гравитационных полей, а ведь в этом весь смысл опыта. Разумеется, такое поле нельзя создать при помощи одного Кольца, оно возникло, когда заработал гравитационный потенциал Харона! Я поймал его и сосредоточил в малом объеме. Обработка еще не закончена, но идея-то очевидна. Попробуйте опровергнуть ее! То, что вы делаете, все равно что слепое копирование радиопередатчика без антенны. Конечно, передатчик не будет работать! Неужели, доктор, вы не понимаете, что именно таков принцип ваших хваленых модельных расчетов?

Ларри посмотрел в горящие яростью глаза старика, повернулся и, не дожидаясь ответа, молча вышел из кабинета. Впервые в жизни им овладел гнев, настоящий, безжалостный взрослый гнев.

Ларри был взбешен не столько пустыми обвинениями Рафаэля, сколько его тупостью и твердолобостью.

Директор отвергал истину, отвергал то, ради чего все сюда приехали. У Ларри были компьютерные записи, цифры, показания приборов, доказывающие, что он прав. Но на Земле, в миллиардах километров от Кольца, это будет слабым утешением. Если Кольцо законсервируют, то все будет впустую, потому что начатую работу можно закончить только здесь, на Плутоне. И больше нигде.

Вот что так возмутило Ларри — слепое и бесполезное расточительство, упущенная возможность. Будь результаты его опыта признаны и подтверждены. Кольцо наконец-то заработало бы. Несмотря на экономический спад на Земле, Финансовый комитет нашел бы средства для продолжения исследований. В финансировании проекта приняли бы участие марсианские поселения и внешние спутники. Черт возьми, да разве только они! Все, абсолютно все дадут деньги на эту работу. Если искусственная гравитация существует, не останется ничего невозможного. Какое широчайшее откроется поле для научных поисков, какие невообразимые они сулят открытия! У Ларри заколотилось сердце.

И между ним и этим блестящим будущим стоит лишь уязвленное самолюбие вечно недовольного старика. Это нестерпимо.

У Ларри возникло желание немедленно отыскать Сондру, чтобы посоветоваться с ней о ближайших действиях. Но он подавил его. Позволить Сондре хозяйничать не лучше, чем позволить Рафаэлю унижать его. Он должен сам принять решение. Он придет к Сондре не смущенным беспомощным мальчишкой, а мужчиной, отвечающим за свои поступки. Ларри знал: если он хочет и дальше уважать себя, то должен сам решить, что ему делать.

Ноги сами привели его к своей комнате. Он толкнул дверь, вошел и заперся на ключ. Ему надо побыть одному в тишине и покое. Чтобы подумать. Чтобы не спеша прокрутить в голове все варианты этой проклятой игры.

Нужен еще один опыт, срочно! Он необходим не столько в интересах науки, сколько ради рекламы. Начнется шумиха, и закрытие Станции отменят. Или, во всяком случае, отложат до выяснения всех обстоятельств.

Если он этого не сделает, его карьеру с большой долей вероятности можно считать завершенной. Сила тяжести в миллион земных норм впечатляет, но Астрофизический фонд ООН не поверит ему на слово так же, как не верят здесь. На Земле скорее послушают Рафаэля, чем его.

И даже если Рафаэль добьется своего, Ларри в любом случае нужен материал для продолжения работы на Земле, хотя бы для того, чтобы подготовить качественную публикацию. А одного-единственного опыта тут, конечно, мало. Ларри нахмурился. Да, все-таки это скорее политика, чем наука. Ну так что ж?

Если он будет вести себя, как положено скромному молодому ученому, бескорыстно влюбленному в истину, его открытие останется непризнанным, и больше всего пострадает эта самая истина. То есть истина требовала, чтобы Ларри окунулся в интриги, хитрил, плутовал, истина отвергала наивный идеализм.

«Неужели все когда-нибудь соглашаются с тем, что цель оправдывает средства?» — с некоторой грустью подумал Ларри.

Теперь конкретно. Во-первых, нужно точно узнать положение дел на Станции. Прекращена ли проверка результатов его опыта? Что это не так, Ларри было ясно, не мог весь научный персонал кротко подчиниться запрету самодура-директора. Но и Рафаэлю это наверняка было столь же ясно. Значит, тот, кто попытается провести испытание, замаскирует его под другой эксперимент.

Ларри вызвал на экран карманного компьютера график опытов с Кольцом. График был напряженнейший, ни одного просвета, по минутам расписаны все двадцать четыре часа. Это было очень необычно. Конечно, можно объяснить это тем, что люди спешат закончить свои эксперименты до закрытия Станции, но что-то в этом объяснении было неубедительное, очень уж неожиданно, в один день, так уплотнилась работа.

Нет-нет, все это связано с эффектом Чао, это элементарно. Ларри теперь нельзя было ошибиться в одном: кто из этих людей — нарушители директорского запрета?

Ларри подумал некоторое время. Наверняка он мог назвать только одного человека — Сондру Бергхофф. Значит, он поставит на Сондру.

Ларри поискал в расписании опытов эксперименты с участием Сондры. Их оказалось три, но лишь в одном она значилась ведущим исследователем. И этот опыт внесли в график как раз после того, как Ларри показал ей свои результаты. Разумеется, Рафаэль будет пристально следить за ходом этого эксперимента. Кроме того, опыт будет проведен только через неделю. Ларри не может ждать так долго.

Ну ладно. Ларри обратился к другому опыту — он тоже казался подходящим. Запланированный несколько недель назад, он должен был начаться в ночную смену, в 2:00 по Гринвичу. Сондра числилась здесь техническим оператором, а не экспериментатором. Ведущим же исследователем здесь была записана доктор Джейн Уэблинг, и это, пожалуй, удача. Уэблинг, заместитель Рафаэля, научный руководитель Станции, мягко говоря, не молода. Она может уйти спать, не дождавшись окончания опыта, а утром просто проверить результаты «ассистентки». По всей вероятности, Сондра будет у пульта управления одна.

Итак, если Сондра собирается что-то предпринять, лучшего времени не придумаешь. Так, а какова цель работы? Ларри посмотрел название по списку: «Испытание улучшенной методики гравитационной коллимации». И люди специально для Рафаэля научились такой псевдонаучной абракадабре! — отметил Ларри с неприязнью.

Гравитационная коллимация. Он видел один из предыдущих отчетов Уэблинг по этой теме — в сущности, тот отчет дал толчок его собственной мысли. Некоторое время Уэблинг пыталась придумать устройство для получения сфокусированного пучка гравитационных волн — «гразер». По аналогии с лазером. Если есть источник света, то в принципе все лучи можно собрать и сфокусировать в однонаправленный пучок. Подобным же образом можно попытаться сконцентрировать гравитационное поле — на этом и был основан использованный Ларри прием.

Гразер, над которым работала Уэблинг, — гравитационный аналог лазера. Уэблинг стремилась сфокусировать пучок гравитационных волн и направить его на приемники, расположенные на других планетах. Идея Уэблинг заключалась в том, чтобы получить два пучка, расходящихся под углом 180 градусов. Один из них должен быть направлен на цель, другой — в противоположную сторону. В этом случае приемник фиксирует гравитационный луч, но никакие неприятные последствия самому приемнику не грозят, так как сила гравитации — нулевая. Ведь разнонаправленные пучки сводят действие друг друга на нет, луч можно обнаружить, до он бессилен.

«А если увеличить силу тяготения? — подумал Ларри. — Скажем, в миллион раз? Результирующая все равно будет нулевой и не окажет никакого воздействия на другие миры, но позволит доказать, что мы на верном пути. Черт возьми, все гравитационные приемники зашкалит!»

И тогда Станция привлечет внимание других планет.

Что, собственно, и требуется.

 

4. Палец на кнопке

Наблюдатель не понимал поведения странного кольца, обнаруженного на окраине Солнечной системы. Кольцо очень узнаваемое, и действия его должны были походить на действия Наблюдателя. Но кольцо нарушало все законы, словно не подчинялось системам управления, определявшим деятельность Наблюдателя и всех его двойников.

Почему оно ведет себя так странно? Почему вращается вокруг никчемной замерзшей планеты на самой границе этой системы? Почему не скрывается от чужих глаз? Почему, напротив, понапрасну расточает энергию, демаскируя свое присутствие. Каждый час эта незнакомая машина теряет больше энергии, чем Наблюдатель позволил себе потерять за последний миллион лет.

Кольцо бессмысленно испускает малые порции гравитационных волн. Почему оно делает это так грубо, так неумело? Настоящее кольцо не должно быть таким. Этот непонятный механизм напоминает Наблюдателя только формой, размером и использованием гравитационных полей.

Вывод напрашивался сам собой: это новая машина, и потому сведения о ней не занесены в блок памяти. Но вопрос о происхождении объекта Наблюдатель, по своей природе, задать себе не мог. Он знал лишь одну-единственную схему образования гравитационных колец и не допускал возможности иных. Именно поэтому он и решил, что загадочный объект есть более или менее точное подобие его самого. Но Наблюдатель был не в состоянии объяснить нелогичность поведения кольца.

Он принял чужеродную машину за родственную. Только почему загадочное кольцо столь необычно? Почему его повадки, его действия так непредсказуемы?

Ответ вдруг явился из многовековой памяти далекого предшественника: чужак представляет собой каким-то образом измененную основную модель, мутанта. Кольцо построено давным-давно в сходной или более древней планетной системе.

То была вторая ошибка Наблюдателя.

А из нее вытекала третья, роковая ошибка, впоследствии перевернувшая с ног на голову всю Вселенную и положившая конец длившемуся миллионы лет привычному образу жизни.

Но для Наблюдателя беда была еще далеко.

Земле не так повезло.

— Да, жаль, что нам досталось такое позднее время, доктор Бергхофф, но, думаю, на вас можно положиться, — говорила доктор Уэблинг. — Это довольно простое рядовое испытание. Полагаю, нет смысла обоим не спать, а утром я с удовольствием взгляну на наши результаты. Вероятно, ответные сигналы с Земли поступят не раньше полудня.

— Да, мэм, — рассеянно ответила Сондра.

Ей было не до любезностей, она думала о другом.

— Вот, побалуйтесь ночью чашечкой хорошего кофе, — весело сказала Уэблинг, ставя на стол баночку, — это не помешает. Ну, спокойной ночи, доктор Бергхофф.

— Спокойной ночи, доктор Уэблинг.

Доктор Уэблинг осторожно, будто боясь упасть, выбралась из лаборатории. Многие пожилые ученые так и не освоили премудрости передвижения при пониженной силе тяжести.

Сондра дождалась, пока дверь за Уэблинг закрылась, и вздохнула с облегчением. А то ей уже казалось, что старушка никогда не уберется. Сондра встала и закрыла дверь на ключ. Она не хотела, чтобы ее беспокоили.

До начала опыта Уэблинг оставалось четыре часа. Черт! Едва хватит времени, чтобы перенастроить приборы, подготовленные для испытания Уэблинг, на воспроизведение результатов Ларри Чао. Сегодня ночью график составлен так, что не остается ни одной свободной минуты. Три другие диспетчерские заняты, работа в них идет полным ходом. В первой опыт уже проводится сейчас, вторая и третья ждут своей очереди. Диспетчерская Сондры (четвертая) получит Кольцо в свое распоряжение только после того, как закончится работа в третьей, а на 3:00 уже запланирован следующий опыт в первой.

Значит, у Сондры будет только один час. Один-единственный. Если она ошибется, исправлять ошибки будет некогда.

Конечно, Уэблинг обнаружит подмену и позаботится о том, чтобы утром Рафаэль оторвал Сондре голову, но тут уж ничего не поделаешь. Да и какое это имеет значение теперь, когда Станция официально закрывается? Как может Рафаэль наказать ее за самоуправство? Уволить?

Сегодняшнее испытание, наверное, единственная для Сондры возможность подтвердить результаты Ларри. Вот что важно.

Быть может, и не она одна в эти смутные часы стремится к этому, но ей предоставлена единственная попытка. Да и можно ли рассчитывать на то, что эти трусливые овцы отважатся пойти наперекор директору?

Даже знай она о ком-нибудь из коллег, что они намерены повторить опыт, ей все равно хотелось бы самой убедиться, увидеть на шкале прибора миллион земных норм. А увидит их Сондра лишь в том случае, если сама, не передоверяя его никому, проведет испытание.

Сондра села и начала настраивать приборы управления, перепрограммируя систему согласно описанию Ларри. В его заметках все было очень подробно расписано, но все равно подготовка всегда трудная задача.

Возясь с системой управления, проверяя счетчики и датчики, Сондра начала понимать ход мыслей Ларри. Теория всегда была ее слабым местом, хотя с приборами она обращаться умела.

Сондра так ушла в работу, что, когда раздался звонок в дверь, чуть не подпрыгнула до потолка. При такой небольшой силе тяжести земные рефлексы небезопасны.

Она нажала кнопку внутренней связи.

— Кто… — Сондра откашлялась. — Кто там?

Оставалось успокаивать себя тем, что обнаружить переналадку оборудования, которую она произвела, сможет только специалист. Все хорошо, беспокоиться нечего, как заведенная твердила она про себя.

— Это я, Ларри, — ответил глухой голос.

Он не воспользовался внутренней связью, а говорил сквозь дверь. Может, боится, что Рафаэль за ним следит?

Сондра шумно выдохнула — перед этим она, сама того не сознавая, затаила дыхание. Чувство облегчения, охватившее ее, означало, что секунду назад она себя обманывала. Сондра встала и отперла дверь.

В появлении Ларри она не увидела ничего удивительного. В конце концов он неплохо соображает. Он мог заглянуть в расписание и узнать, что она здесь. Она сама предложила стать его союзницей, хотя он и не сразу принял предложение.

Ларри вошел в комнату и быстро огляделся. Сондра вдруг поразилась тому, насколько Ларри изменился за последние несколько часов. Он стал более решительным, более жестким, более уверенным в себе.

Ларри подошел к приборной доске и проверил установку приборов.

— Ты наполовину сбросила данные, приготовленные для опыта Уэблинг, — заявил он.

Это был не вопрос.

— А, ну да, — неуклюже двигая руками, ответила Сондра.

Вот и специалист.

— Надо установить их снова, — сказал Ларри.

— Но я хочу подтвердить твои результаты, — возразила Сондра. — Сейчас это во сто раз важнее гразера.

— А кто принимает ваши сигналы? — спросил Ларри.

В его голосе звучали непривычные нотки, и Сондра поняла: лучше дать прямой ответ.

— На Титане, Ганимеде, потом на ВИЗОРе, это большая орбитальная станция на Венере, и на Земле в Лаборатории реактивного движения. На каждый приемник передаем по десять минут. Каждую секунду уходит по импульсу продолжительностью в тысячную долю секунды.

— Какой силы импульсы? — спросил Ларри.

— Как раз ее-то мы среди прочего и пытаемся измерить. Мы генерируем сферическое поле диаметром один километр, с силой тяжести в одну земную, оно удерживается около тысячной доли секунды. Пока мы успеваем его сфокусировать, получить пучок лучей и послать импульс, уже теряем почти всю исходную мощность. Волны, распространяясь, также ослабляют потенциал поля. Неплохо, если бы на другом конце приборы показали хотя бы одну десятимиллионную земной нормы, но неизвестно, получится ли это. В сущности, сегодняшнее испытание должно показать, что мы можем получить на другом конце. Кроме всего прочего, существует проблема самого пучка. Теоретически мы должны посылать идеально направленный гравитационный луч. Но на практике мы имеем дело с конусом, вершина которого приходится на наш источник. В общем, мы предполагаем, что сможем получить одну десятимиллионную земной нормы, но нас устроила бы и стомиллионная.

— А приемники поймают такие слабые импульсы?

— На станциях, с которыми мы работаем и которые я назвала, должны поймать, у них очень чувствительные приемники, того же типа, что и у нас. Станции на Титане и Ганимеде изучают взаимодействие гравитационных полей спутников Сатурна и Юпитера. Сотрудники станции на Венере составляют карту местного поля тяготения, их интересует внутреннее строение планеты. А в Лаборатории реактивного движения разрабатывают используемые на всех этих станциях приборы. С отличными механизмами обнаружения и широким диапазоном чувствительности. Есть приборы сверхчувствительные, со средним диапазоном, мощные и сверхмощные, — закончила Сондра.

— И они смогут установить, скажем, резкую вспышку мощности пучка, длящуюся тысячную долю секунды? Ну, к примеру, увеличение в миллион раз по сравнению с тем, что они привыкли от вас получать?

Сондра внезапно поняла.

— Ты хочешь усилить поле тяготения по своему методу и послать усиленный гравитационный импульс!

Ларри ухмыльнулся с плутовским видом.

— Это всех немного расшевелит, правда?

Сондра задумалась, и чем дольше она думала, тем больше ей это нравилось. Опыт обязательно привлечет внимание к открытому Ларри эффекту. Ха, привлечет внимание! Да он повергнет в шок гравитологов по всей Системе. Через несколько часов вся армия исследователей будет в курсе работы Ларри, потребует объяснений и новых проверок открытия. Вот шум-то поднимется.

Да, Ларри все правильно задумал. Видимо, это единственно верное решение.

— Должно сработать, Ларри, — сказала Сондра. — Без сомнения, это должно сработать. Если мы сумеем при помощи Кольца усилить поле тяготения, преобразовать его и получить направленный гравитационный пучок.

— Сумеем. Меня тревожит только, успеют ли наш сигнал заметить на другом конце. И замерить.

— Не волнуйся. Во всех этих лабораториях приемники включены круглосуточно и постоянно регистрируют показания. Они работают в автоматическом режиме, чтобы свести к нулю вероятность ошибки. Если нам удастся послать сигнал, они его уловят.

— Тогда сейчас у них будет крупный улов, — сказал Ларри и сел к приборам управления.

Задолго до того, как Кольцо Харона заработало, метод наблюдения перестал быть основным инструментом астрофизики. Привычными стали активные эксперименты с применением высоких энергий. Не только Кольцо, но и другие крупные и мелкие системы, расположенные тут и там, служили для изучения энергетических полей.

Эксперименты эти проводились с величайшей осторожностью, потому что на Земле и в космосе находилось множество обсерваторий, предназначенных для обнаружения чрезвычайно слабых сигналов, которые поступали от источников, удаленных от Земли на несколько миллионов световых лет. Незначительная перегрузка могла запросто вывести из строя оборудование этих обсерваторий. Ученые, работавшие с высокими энергиями, хорошо усвоили, что нужно заранее широко оповещать о своих планах, чтобы другие успели отключить сверхчувствительные приборы. Необъявленный опыт грозил повредить их.

Существовала еще одна причина, заставлявшая заранее предупреждать о готовящихся экспериментах. В давние времена, когда все обсерватории располагались на Земле или на ее орбитах, проблемы согласованности между этими обсерваториями разрешались без труда, потому что во всякую минуту можно было связаться с коллегами по телефону. Даже когда требовались одновременные наблюдения, согласование осуществлялось практически мгновенно, не представляло большого труда, ибо обе точки находились на расстоянии не больше крошечной доли световой секунды друг от друга. Но потом человек шагнул далеко в космос, и теперь, когда обсерватории размещались на орбитах планет от Меркурия до Сатурна, о телефонных звонках и простом согласовании не могло быть и речи. Световая волна, проходящая через Сатурн, достигала Землю только через четыре часа. Двусторонняя связь — запрос и ответ — заняла бы восемь часов.

Связисты предложили ввести в обиход новое понятие — так называемый радиус событий, и астрономы с готовностью ухватились за это изобретение.

Всякий электромагнитный сигнал перемещается со скоростью света, и его можно представить как точку на расширяющейся со скоростью света сфере. Так вот, расстояние между этой точкой и центром изучения (центром сферы) стали называть радиусом событий.

Сведения о некоем событии могут быть получены, только когда по мере распространения информационной сферы точка (информация) пройдет через Наблюдателя. Радиусы событий могут обозначаться в обычных линейных единицах измерения, но, как правило, для удобства их длину оценивают в световых годах. Так, расстояние от Земли до Солнца — сто пятьдесят миллионов километров, то есть радиус события, равный приблизительно восьми световым минутам. Если Солнце взорвется, Земля узнает об этом лишь через восемь минут.

Но определить расстояние в световых годах — это еще полдела. Порой положение осложняется тем, что движение планет и гравитационные колодцы вызывают небольшое красное смещение и приводят к микроскопическому растяжению времени. Обнаружение погрешности в расчетах стоило карьеры одним и возносило других.

Уэблинг задолго по всей форме оповестила о планируемом испытании. Ларри и Сондра знали, что обязаны разослать уведомление об изменениях в опыте, но боялись это делать. Однако если они не предупредят, то навлекут на себя гнев многих и многих ученых. Не очень благоприятный исход для опыта, проводимого в основном с целью вызвать интерес общественности.

Сондра набросала сообщение в ЛРД:

ЛРД, ЛАБОРАТОРИЯ ГРАВИТАЦИИ, «МОЛНИЯ»: УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ УЛУЧШЕНИИ МЕТОДИКИ ПОЛУЧЕНИЯ ПУЧКА ГРАВИТАЦИОННЫХ ВОЛН. ВРЕМЯ ПЕРЕДАЧИ СИГНАЛА ВАМ И В ДРУГИЕ ЛАБОРАТОРИИ ОБНАРУЖЕНИЯ ОСТАЕТСЯ БЕЗ ИЗМЕНЕНИЙ, НО НОВЫЙ СПОСОБ ПОЗВОЛИТ УСИЛИТЬ ВОЛНЫ В МИЛЛИОН РАЗ. ПРОСЬБА ПОДГОТОВИТЬСЯ К ПРИЕМУ БОЛЕЕ МОЩНЫХ ВХОДНЫХ СИГНАЛОВ И ИЗВЕСТИТЬ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫЕ ЛАБОРАТОРИИ.

Они послали такие же уведомления в другие задействованные лаборатории, предупреждая их о приближении импульса большой мощности.

Казалось, безрассудно оповещать всех обычным путем о готовящемся втайне эксперименте. Но скорость света пришла на помощь Сондре и Ларри. Сондра постаралась послать «молнии» автоматической системе связи, которая действовала без вмешательства человека. Их сообщения станут известны множеству людей на других планетах, но на Плутоне никто ничего не узнает, пока не поступят запросы и ответы из лабораторий обнаружения. А к тому времени, разумеется, уже будет невозможно помешать проведению опыта.

С учетом всех задержек со времени отправки предупреждения на ближайшую лабораторию, расположенную на орбите Сатурна, до получения ответа пройдет самое меньшее около восьми часов. Этого достаточно, ведь на Станции никто не догадывается о том, чем они сейчас занимаются. Чтобы избежать риска, Сондра и Ларри решили как можно точнее придерживаться первоначального замысла Уэблинг, до поры до времени не привлекая к себе внимания.

Принимая в расчет трудность наведения непроверенной системы гразера, Уэблинг задумала первым делом направить пучок на ближайшую планету, а затем пытаться послать импульс подальше. Положение планет обусловило выбор в качестве первой цели Сатурн. Сондра ввела исходные данные для наведения и стала настраивать оборудование.

Это было далеко не просто. Проделав полработы, Сондра еще раз взглянула на хронометр. До той минуты, когда их диспетчерская получит доступ к Кольцу, оставалось три часа. Сондра вздохнула и снова принялась за трудную задачу переналадки ручек управления.

Раздался гудок, зажглась зеленая лампочка: приборы возвестили о том, что Кольцо готово для испытания гразера.

Через десять минут несметное число магнитов, охлаждающих насосов, двигателей массы, ускорителей частиц и других составных частей Кольца воспроизведут Эффект Чао — создадут колодец с повышенной во много раз силой тяжести, преобразуют этот гравитационный колодец в параллельные пучки волн и пошлют жесткие импульсы сведенной в параллельный пучок силы тяготения в направлении Титана.

«По крайней мере, Кольцо готово это сделать», — подумала Сондра.

Таймер начал обратный отсчет времени, оставшегося до начала эксперимента. Еще восемь минут. Ларри вздохнул и протер усталые глаза. Все. В последний раз проверить готовность к опыту — нажать на кнопку. Да, просто нажать на кнопку.

Они могли бы поручить последнюю проверку автомату, просто наблюдать, заставив компьютер проделать всю работу. Если бы речь шла о долях секунды, они бы так и поступили.

Но расчет времени здесь не так уж важен. Кроме того, позволить компьютеру завершить работу было бы неправильно. Это дело человека, торжество человеческой изобретательности над головоломками науки и техники и человеческого упрямства над дурацкими правилами. Это способ объявить об открытии всему человечеству и, что не менее существенно для Ларри, способ утереть нос Рафаэлю. Ни один компьютер этого не сделает.

Осталось семь минут.

В эти мгновения Ларри охватило еще одно чувство, чувство более сильное, чем заветное желание насолить директору. Ларри стало ясно: он проводит не просто эксперимент, не просто хочет привлечь внимание для спасения научной карьеры. Он творит историю. Никто никогда не пытался управлять гравитацией в крупных масштабах. Они попытаются первыми. Пусть попытка выйдет грубая, ограниченная. Но один этот миг может изменить жизнь всех людей.

Шесть минут.

Насколько он готов изменить ход истории? Ларри облизнул пересохшие губы и с беспокойством взглянул на Сондру. Не отрываясь, от показаний приборов, она кивнула. Все готово. В тревожной тишине последние несколько минут превращались в секунды. Время пришло.

И тут Ларри услышал свой испуганный внутренний голос, он вопил — не надо! не делай этого! Ларри на миг замер в нерешительности, а потом коротко вздохнул и быстрым движением нажал на кнопку.

В тысячах километров от него Кольцо сосредоточило огромное поле тяготения на небольшом участке, а потом выстрелило первым импульсом гравитационных волн в направлении Сатурна. Ларри отпустил кнопку и стал тупо озираться по сторонам. Напряжение отпустило. Здесь, в лаборатории, должно было произойти что-то волнующее, как в театре, чтобы стало ясно: свершилось. «Может, надо было запрограммировать, чтобы погас свет или что-нибудь в таком роде», — насмешливо сказал себе Ларри.

Разумеется, в диспетчерской ничего не случилось. Все произошло очень далеко, там, где в пространстве медленно плывет Кольцо Харона. Теперь действие перемещается на Сатурн.

Первый импульс уже преодолел миллионы километров пути. Дальше за дело возьмется автоматика. Программирующее устройство включилось снова. Это пошел второй импульс, потом третий и четвертый. Обратно их уже не вернуть, поздно. Слишком поздно. Остается лишь продолжать в том же духе. Им здорово достанется, что бы они сейчас ни сделали.

Наблюдатель не имел понятия о свободе выбора. Он мог делать, думать и решать только то, что ему было положено, каждый раздражитель вызывал соответствующую реакцию. В его существовании не должно было быть, не могло быть непредусмотренных событий. Его память и опыт, уходящие далеко в глубь тысячелетий, когда его самого еще не создали, хранили сведения на все случаи жизни, сведения эти были строго классифицированы, представляя собой стройную всеобъемлющую систему. Он знал: ничто не ново ни под этой, ни под какой-либо иной звездой.

Наблюдатель не боялся неизвестного, так как не ведал, что это такое. Незнаемое было для него непостижимо.

Поэтому он старался втиснуть новые явления в старые формы, например, рассматривал чуждое кольцо как мутацию, видоизменение своего аналога.

К этому ошибочному отождествлению Наблюдателя подтолкнуло представление об изменениях и мутациях, заложенное в его блоке памяти. Он изучил, какие формы могут принять изменения, и последствия этих изменений. Он мог сказать лишь, что чуждый предмет укладывается в допустимые параметры. Эти данные полностью удовлетворили Наблюдателя.

Оставалось определить, что делает его дальний родственник. И ответ пришел из блока памяти, ответ готовый и исчерпывающий.

Это реле. Оно передавало послание из дома, объявляло, что время пришло. Вероятно, обычные средства связи подвели, и это новое кольцо проделало путь от звезды к звезде, чтобы донести свое сообщение.

Ну конечно. Что может быть еще? Наблюдатель перерыл блок памяти вдоль и поперек и не нашел другого ответа.

Для существ типа Наблюдателя память имела решающее значение. Если в блоке памяти нет другого ответа, следовательно, другого ответа не существует.

Такая логика до сих пор никогда не подводила.

Следующим шел Юпитер, вернее Ганимед. Ларри держался мнения, что нельзя считать обитаемые спутники простым приложением к планетам. Жители поселений на газовых гигантах всегда возмущались таким отношением. В конце концов никто не говорил о Луне как о части Земли. Титан, Ганимед и другие обитаемые спутники были самостоятельными планетами. Ларри знал, что надо не забывать об этом: ведь если все получится, ему придется много общаться с экспертами по вопросам гравитации с Титана и Ганимеда.

«Да, сейчас это самое главное», — с иронией заключил Ларри. Он обдумывал другие беспокоящие мелочи, избегая охватывать мыслью положение в целом. Он ловил себя на том, что всю ночь только и делает, что старается отвлечься. Он не решался посмотреть правде в глаза и оценить значение и последствия своего поступка. В сущности, это было подсознательным нежеланием брать на себя ответственность за преобразование мироздания. Черт возьми.

Ларри опять нажал на пусковую кнопку. Луч возник снова и устремился к спутнику Юпитера. По крайней мере, Ларри и Сондра надеялись, что луч пошел в сторону Ганимеда. Сондра и раньше проводила опыты с гразером, но при силе тяжести в одну десятимиллионную. А столь мощным гравитационным пучком ей было управлять довольно трудно, сказывался недостаток опыта.

И по правде говоря, она немного боялась иметь дело с такой большой энергией. Даже учитывая все потери и частичное затухание сигнала из-за грубости системы наведения, они все же посылали импульсы силой в триста тысяч земных норм. Хотя источник был меньше амебы и сохранял устойчивость в течение всего нескольких секунд. В миллионе километров от системы Плутон — Харон импульс потеряет половину своей мощи, еще в миллионе — вторую половину.

Когда луч достигнет ближайшей цели, он лишится практически всей своей мощи, превратится в едва заметное мигание силой в одну десятую земной нормы, происходящее каждую тысячную долю секунды. А поскольку он связан с лучом-отражением, чистая гравитационная энергия, направленная на цель, сведется к нулю. Физически невозможно, чтобы этот сигнал причинил какой-нибудь вред. К тому же слишком мала продолжительность импульса и слишком велика масса небесного тела, на которое он воздействует. «Луч типа „тяни-толкай“, — повторила Сондра. — „Тяни-толкай“ всегда останется „тяни-толкаем“, даже если их предположения о ходе опыта в чем-то ошибочны или что-то они не предусмотрели. Этот луч не может никому и ничему повредить».

Несмотря на настойчивое самоуспокоение, тревога не выпускала Сондру из своих лап.

— Ну как, Ларри? — наверное, в сотый раз спросила она.

— Все прекрасно, — ответил Ларри, пряча волнение.

Искусственное гравитационное поле с огромным потенциалом, служащее источником, не удавалось удержать более тридцати секунд, и всякий раз Ларри приходилось восстанавливать его. Это была нудная, кропотливая работа, и вскоре он почувствовал себя совершенно измотанным. Он хотел подключить автоматику, но при первой же попытке обнаружил, что едва успевает поднять глаза от приборной доски, как источник опять теряет стабильность.

Только когда импульс был на полпути к Юпитеру, Ларри удалось перевести приборы в автоматический режим. Он дал задание компьютеру проследить за действиями по восстановлению поля, и после седьмой или восьмой попытки компьютер в основном «изучил» методику и смог взять эту работу на себя. Ларри с облегчением вздохнул и расслабился в кресле. Хоть какой-то прогресс.

Он принялся фантазировать на тему ответных сообщений. Особенно его интересовала реакция Лаборатории реактивного движения.

Скорость света теперь только тормозила развитие событий. Гравитационные волны, подобно другим видам излучения, распространяются со скоростью света. В настоящий момент Плутон, Сатурн и Юпитер выстроились практически в одну линию с одной стороны Солнца, а Венера и Земля — с другой. Из этих планет к Плутону ближе всего находился Сатурн, Земля была самой отдаленной точкой.

Ларри нахмурился и, чтобы не запутаться, быстро нацарапал в блокноте таблицу. Наскоро сделав несколько расчетов, он вписал для каждой планеты время, за которое сигнал пройдет путь туда и обратно.

Значит, станция на Титане, ближайшая к ним, получит свою порцию гравитационных волн через четыре с небольшим часа. Даже если Титан ответит Плутону сразу же, как только гравитационные волны доберутся до цели, ответный сигнал придет на Плутон не ранее чем через девять часов.

А до получения ответа из ЛРД пройдет больше одиннадцати часов.

ЛРД для них важнее всего. ЛРД провела первый научный опыт в глубоком космосе 450 лет назад. И по сей день она сохраняет приоритет в такого рода исследованиях. Путь к успеху лежит через ЛРД. Это ведущее отраслевое учреждение на Земле и ведущее научное учреждение эпохи. ЛРД достаточно влиятельна, чтобы нажать на Астрофизический фонд ООН. А в руках у АФ ООН — чековая книжка.

До Земли шесть миллиардов километров. Туда и обратно — двенадцать.

«Долог путь к бюджету Фонда», — подумал Ларри.

Раздался сигнал хронометра, означающий, что работа с Ганимедом закончена. Время перенаводки, следующая цель — Венера. Пока Сондра закладывала новые данные для наведения, Ларри хрустел пальцами и следил за приборной доской.

— Все готово, Ларри, — сказала Сондра.

Ларри кивнул и опять нажал на кнопку.

Венера. Кое-кто мечтал превратить планету во вторую Землю — в сущности, ВИЗОР построили там именно для изучения этой возможности.

Что ж, проект только выиграет от применения искусственной гравитации в крупных масштабах. Ведь можно вывести на орбиту Венеры виртуальную черную дыру, и она всосет девяносто процентов ее непригодной для жизни углекислой атмосферы. Управляемая гравитация, кроме того, способна ускорить вращение планеты. Мечты. Прекрасные, несбыточные мечты.

Все это дела завтрашнего дня. А сегодня и вспышка силой в одну десятую земной нормы, длящаяся тысячную долю секунды, — огромное достижение. Компьютер уже ловко управлялся с гразером. Да и в восстановлении искусственного поля значительно преуспел. Десять минут стрельбы по Венере протекли быстро.

Наконец-то Земля. Там располагается не только ЛРД, там половина всех научных центров Системы.

Ларри с нетерпением следил, как Сондра меняет в компьютере данные для наведения. Но подгонять ее было не нужно, она уже набила руку и справилась с работой на этот раз даже на полминуты быстрее, чем в предыдущий. У них над головами Кольцо, как полагается, выполнило программу самопроверки и саморегулирования и установило линзы для фокусировки гравитационного пучка в направлении Земли. Все было готово.

Ларри натянуто усмехнулся и вдавил пусковую кнопку.

«Одиннадцать часов, — думал он. — Пять с половиной на то, чтобы луч добрался туда, и еще пять с половиной — обратно. И тогда мы узнаем, как понравится Земле наш маленький сюрприз».

Одиннадцать часов.

Тихий всхлип хронометра ознаменовал завершение опыта, в три часа ночи наступила остановка системы. Все закончилось, но еще ничего не началось. Ларри повернулся к Сондре и улыбнулся.

— Завтра придется поволноваться. Как ты?

Сондра покачала головой и потянулась, изо всех сил стараясь подавить зевок.

— Я еще об этом не думала. Но когда Рафаэль увидит, что мы сегодня натворили, устроит нам знатную головомойку.

Ларри поморщился.

— Ага. Придется туго. Сейчас он меня только ненавидит, а завтра с удовольствием выбросит в ближайший люк без скафандра.

Сондра смотрела на Ларри, следя за сменой выражений на его лице. Страх, мрачное предчувствие, вина. «Словно сын, который знает, что папочка снова расстроится».

Сондра несколько мгновений подумала и осторожно произнесла:

— Думаю, будет лучше, если с Рафаэлем поговорю я.

Ларри удивленно поднял на нее глаза.

— Не нужно, — сказал он. — Это спор между ним и мной.

— Нет, не между ним и тобой, — возразила Сондра, — и в этом вся штука. — Она постучала по пульту управления и взмахнула рукой, словно указывая на всю Станцию. — Это большая наука и большая политика, а не частный спор двух людей. И если мы сделаем вид, будто вы просто слегка повздорили, мы проиграем. Бытовая мелочь тут же вырастет до гигантских размеров и заслонит собой то важное, что мы сегодня сделали, превратит его в мелкое, несущественное.

Ларри закрыл глаза и откинулся назад. Мальчик — нет, мужчина — пытался собраться с мыслями, но это было очень трудно, мозг одолевала усталость.

— Ладно. Хорошо. Я понимаю. Но важно и другое. Дело не только в том, на какие мы нажали кнопки. Дело в том, как наша сегодняшняя работа повлияет на будущее? Я хочу сказать, что мы совершили великое открытие — научились управлять гравитацией.

Ларри открыл глаза и подался вперед. Даже после бессонной ночи настроение у него было приподнятое, и Сондра чувствовала, как ей передается его волнение.

— Подумай о будущем, — сказал Ларри. — Подумай, какую силу мы выпустили на свободу.

 

5. Результаты

Странный сигнал, несомненно, шел от посланника, по очертаниям и конструкции отдаленно напоминающего Наблюдателя.

Несомненно.

Вывод, сделанный Наблюдателем, был предопределен заложенной в него программой. Ошибки не могло не быть. Но это едва ли имело какое-либо значение, потому что в любом случае Наблюдатель, независимо от происхождения раздражителя, не имел права не ответить на него. К какому бы заключению он ни пришел, он должен был ответить на мощное гравитационное воздействие.

А сейчас необычное кольцо испускало огромные потоки энергии в сторону других планет этой звездной системы. Хотя луч не достигал пока Наблюдателя, он четко отслеживал его движение, его самые неуловимые искажения в гравитационных полях планет. Траектория луча и цели, к которым он стремился, были абсолютно ясны Наблюдателю. Он проанализировал и характер деятельности посланника. Чужак обследует одну планету Внутренней системы за другой.

Чужое кольцо что-то ищет.

А что оно может искать, кроме него, Наблюдателя? Оно найдет Наблюдателя, разбудит его гравитационным сигналом, заставит обнаружить себя и выполнить задачу. К чему он и готовился миллионы лет.

Наблюдатель знал: если луч направится к нему, он должен будет ответить, откликнуться.

Его охватило нечто похожее на смесь волнения и страха. Сейсмографы по всей Луне отразили эту вспышку чувства.

Наблюдатель хотел верить, что его звездный час наступает. Ему было одиноко, он стремился возобновить связь с внешней Вселенной, страстно желал начать новый этап своего существования. Он стал готовиться к приему луча, приводя в действие долго дремавшие подсистемы. Он подпитался резервной энергией, чтобы во всеоружии встретить то близкое уже мгновение, когда луч коснется его.

Вольф Бернхардт вдохнул прохладный воздух Калифорнии и сказал себе: это дело как раз для берлинца. В конце концов современная физика родилась в Берлине. Все взаимосвязано. И сегодняшний научный триумф был бы немыслим, если бы не великие прошлые открытия немецких ученых.

Положение требовало быстрого ответа. Вольф Бернхардт выслушал переданное с Плутона предварительное уведомление об эксперименте, и этого было достаточно. «Другие на его месте мешкали бы в нерешительности, — с гордостью подумал он. — Но не Herr Doktor Бернхардт».

Первое сообщение о том, что открыт способ получения мощных гравитационных полей, пришло с Титана «четверть часа назад. Вольф взглянул на часы. До выхода осталось пять минут. Уйма времени. Хорошо, что он живет так близко от Главной диспетчерской.

В ванной комнате он оправил рубашку и стал разглядывать себя в зеркале. На него смотрел Herr Doktor Вольф Бернхардт, тридцати лет от роду, честолюбивый и решительный, с яркими голубыми глазами, зачесанными назад с высокого лба белокурыми волосами и немного выступающим вперед острым подбородком. На нем костюм с иголочки: светлая зеленовато-голубая ткань оттеняет легкий румянец лица. Гладкая кожа пышет здоровьем. Он провел рукой по щекам. Выбрит безукоризненно. Никто бы не догадался, что пятнадцать минут назад он в помятой одежде дремал за приборной доской дежурного. Теперь он был готов выйти в свет.

Вольф Бернхардт не мог оторваться от зеркала. Да, такое лицо заслуживает того, чтобы его обладатель вошел в историю. 1:25 ночи по местному времени, но он энергичен и свеж. И это самое главное. Сегодня ночью, сейчас он будет разговаривать с учеными, находящимися на Плутоне; может быть, его слова передадут и на другие внеземные станции. Но уже завтра Земля увидит записи этих переговоров в программах новостей. Журналистам понадобится сведущий человек, специалист, находящийся здесь, рядом с ними, а не на другом конце Системы, в нескольких световых часах отсюда.

И этим человеком будет он, Вольф Бернхардт, ученый с острым, живым умом, разбирающийся во всех тонкостях этого эксперимента. Нужны цифры? Пожалуйста, они у него под рукой. В прямом смысле под рукой, потому что компьютер выдаст ему любые сведения в области гравитации. А за толковым комментарием дело не станет, вот только нужно как следует потрудиться над базами данных.

Вольф Бернхардт все запомнит, подготовится как следует — игра стоит свеч. Он долго ждал этой минуты. Звездный час его жизни пробил.

На следующее утро Сондра, как сомнамбула, двигалась по закусочной. Она спала всего четыре часа и соображала довольно туго. В углу до неприличия выспавшаяся, полная сил Уэблинг с аппетитом уплетала фруктовый салат.

«А вот и Уэблинг, — заторможенно думала Сондра. — Учитывая то, что мы уже натворили, может быть, пора превратить потенциального врага в друга. Пора во всем признаться». Уэблинг легко воодушевлялась. Если Сондре удастся увлечь ее замыслом мощного гразера, то отразить нападение Рафаэля будет намного легче. Надо вовлечь в эту игру Уэблинг и перетянуть на свою сторону.

Сондра взяла завтрак, большую чашку кофе и поплелась к столу Уэблинг, пытаясь сообразить, сколько сейчас времени. Сделать это ей удалось с трудом. Приблизительно через двадцать минут на Плутон придет первое ответное сообщение — с Титана. Ларри, наверное, уже в обсерватории — обычно послания из Внутренней системы ожидали там.

Главный щит связи соединялся со стеклянным куполом, так что любое полученное Станцией служебное сообщение автоматически проходило через обсерваторию. Первая утренняя смена в компьютерном центре, должно быть, уже видела отчеты о проведенных ночью экспериментах. Считалось, что эти отчеты не подлежат разглашению, но формального запрета почти никто не придерживался, к тому же многие со скуки не прочь были посплетничать. Вероятно, слухи уже ходят, по крайней мере среди младшего персонала, а может быть, поднялись и выше — ближе к ушам Уэблинг и Рафаэля. Сондра заметила, что когда она вошла в закусочную, к ней повернулось несколько лиц, на которых было написано явное любопытство. Впрочем, с недосыпу это могло и просто померещиться.

В любом случае, как только придет сообщение с Титана, слухи обретут реальную почву, и тогда начнется столпотворение. После этого привлекать Уэблинг на свою сторону будет уже поздно.

Как бы подипломатичнее рассказать Уэблинг об измененной методике опыта и заинтересовать ее возможными результатами, прежде чем придет сообщение и Рафаэль обо всем узнает? Ну, попытка не пытка. Сондра подошла к столу Уэблинг.

— Доброе утро, доктор Уэблинг! — изо всех сил изображая бодрость, сказала Сондра.

— А, доброе утро, Сондра, я не думала, что вы так рано встанете, — как всегда, немного визгливо ответила Уэблинг. — Как поработали сегодня ночью?

— Очень хорошо. В самом деле очень хорошо, — сказала Сондра. — Но, боюсь, мне надо вам кое в чем признаться.

Уэблинг, наслаждавшаяся в этот момент ломтиком грейпфрута, подняла голову и вопросительно посмотрела на Сондру.

— Продолжайте, — осторожно произнесла она.

Пытаясь сдержать волнение, Сондра начала говорить; она надеялась, что Ларри поймет политическую необходимость временно приуменьшить его роль в эксперименте. В интересах дела требовалось внести несколько довольно грубых поправок.

— Сегодня ночью мне вдруг пришла в голову одна мысль, и я несколько изменила начальные данные для гразера. Разумеется, это никак не отразилось на выполнении основных задач опыта. Но, наверно, перед тем, как что-то менять, надо было вас разбудить. Просто меня осенило так неожиданно, а времени оставалось так мало. Ведь время работы с Кольцом строго ограниченно, и я боялась не успеть провести испытание. Кажется, ваш опыт увенчался ошеломляющим успехом. — Она взглянула на часы. — Скоро придет первый ответ с Титана.

— С какой стати ошеломляющим? — спросила Уэблинг. — Это было рядовое испытание. — Она взглянула на свои часы. — И почему вы ждете немедленного ответа? Если сообщение придет сейчас, значит, его послали сразу же по получении нашего гразерного луча. С чего это на Титане будут так торопиться?

— Потому что если наши… если мои расчеты верны, то Титан получил ряд гравитационных импульсов типа «тяни-толкай»… — Сондра помедлила. — Мощность которых эквивалентна одной десятой земной нормы, — выпалила она.

У Уэблинг глаза полезли на лоб.

— Сколько?

Сондра встала из-за стола, Уэблинг завороженно поднялась вслед за ней.

— Доктор Уэблинг, я оставила запись итоговых результатов вашего опыта в обсерватории. Может быть, посмотрите на них, пока еще не пришел ответ с Титана?

Наблюдатель не отрываясь следил за гравитационным лучом.

Сначала луч направился к шестой планете, потом помчался к пятой, сейчас своей целью он избрал вторую планету. Теперь уже скоро, совсем скоро он устремится сюда, к третьей планете, к той точке, где столько времени скрывался от чужих глаз Наблюдатель.

Осталось недолго. После бесконечных тысячелетий счет пошел на минуты, на секунды.

Наблюдатель дрожал от нетерпения.

Когда Ларри вошел в обсерваторию, он сразу обратил внимание на два странных обстоятельства: во-первых, сейчас был завтрак, а в куполе «совершенно случайно» толкалось гораздо больше людей, чем всегда; и во-вторых, при его появлении приглушенный шум голосов усилился, хотя никто и не решился подойти. Когда вскоре к общей компании присоединились Сондра и Уэблинг, шушуканье превратилось в напряженный гул. Было ясно, что с тех пор, как пришел, отчет об опыте Уэблинг, слухи текли из компьютерного центра, как вода из сита. Часть сотрудников сразу поняла значение показаний приборов, и незамедлительно разгорелось энергичное обсуждение этих показаний.

Сондра пересекла комнату и уселась за столик напротив Ларри, Уэблинг расположилась рядом.

— Ларри, — с деланной небрежностью обратилась к нему Сондра, — расскажи, пожалуйста, доктору Уэблинг о коррективах, которые мы внесли в первоначальный план эксперимента.

Уэблинг окинула Ларри пристальным взглядом и несколько раз моргнула.

— А, это вы! — сказала она. — Мало вам было шума с фальсифицированными значениями интенсивности поля!

Сондра поморщилась. Уф! Не очень удачное начало.

— Вы ошибаетесь, доктор Уэблинг, — мягко проговорила она. — Его обвинили в фальсификации совершенно беспочвенно. В действительности они верны. Давай, Ларри, расскажи доктору Уэблинг, как ты это сделал. Убеди ее в своей правоте.

Ларри с трудом проглотил слюну и вытащил карманный компьютер.

— Ну… — неуверенно протянул он, — основная мысль заключается в том, чтобы использовать силу тяготения Кольца для фокусирования и усиления уже существующего гравитационного поля.

Уэблинг широко раскрыла глаза.

— Усилить уже существующее поле. Как, черт возьми, вам…

Она увидела уравнение, горящее на экране компьютера Ларри, и осеклась.

Через полминуты оба они с головой ушли в сложный математический спор, наперебой выпаливая в микрофон компьютера мудреные формулы.

Сондра пыталась уследить за их спором, но они были слишком большие доки в своем деле, и она не поспевала за их аргументами. Каждый раз, только она начинала улавливать смысл анализа, они уже перескакивали на новую тему, не давая ей вникнуть в суть предыдущей.

Решив, что сейчас все равно ничего не поймет, Сондра отвлеклась и рассеянно посмотрела вокруг. Людей в обсерватории прибавилось. В сущности, в куполе уже находился практически весь персонал Станции, а не только научные сотрудники. Техники, работники администрации, обслуживающий персонал — все собрались здесь. Никто уже не притворялся, что пришел по каким-то своим делам. Все стали просто зрителями, ожидающими начала представления.

Видимо, ждали появления Рафаэля. И он не замедлил явиться. Не прошло и десяти минут после прихода Сондры и Уэблинг, как Рафаэль ворвался в купол.

Никого не замечая, он прошествовал прямо к Ларри, навис над ним и стал злобно сверкать глазами.

— Я жду объяснений. Что это значит? — стараясь сохранять спокойствие, прошипел он.

Ларри и Уэблинг удивленно подняли головы.

— О чем вы? — спросил Ларри. В голосе его слышалась неуверенность.

— Не делайте из меня дурака, — сказал директор. Он помахал перед лицом Ларри бланком с изложением методики эксперимента. — Это сделанный компьютером стандартный отчет, в котором после каждого испытания указывается, каким образом были использованы приборы. В нем описано, как славно потрудились сегодня ночью две эти дамы… — он раздраженно ткнул пальцем в Уэблинг и Сондру. — Нелепая «модификация» запланированного Уэблинг опыта сразу бросается в глаза. Это ваша работа, Чао! Вы в открытую, умышленно нарушили мой приказ! — повысил голос Рафаэль. — Вы полностью пренебрегли моими указаниями. Все деньги, затраченные на этот смехотворный «эксперимент», до последнего цента, я вычту из вашей зарплаты. До последнего цента.

Ларри искоса посмотрел на Сондру. Хорошо бы ей сейчас вспомнить их ночную договоренность. Ночью Ларри не очень понравилась мысль прятаться за спиной Сондры, хотя это было разумное предложение. Теперь, если бы Сондра взяла ответственность на себя, он был бы только рад. Рафаэль просто рвал и метал, и желающих помериться с ним силами что-то не находилось. Ларри бросил взгляд на Уэблинг и увидел, как у нее на лбу проступают капельки пота. Да, это защитник никудышный. Только Сондра способна утихомирить директора.

— Нарушил приказ? Но, доктор Рафаэль, это не так, — спокойно вмешалась Сондра; она произносила слова с непонятно откуда взявшимся очаровательным южным выговором. Ларри смутно припомнил, что она родом откуда-то с американского юга, но он никогда не слышал у нее такого голоса. — Я уверена, что произошло недоразумение.

Ларри огляделся вокруг. Сондра явно играла на публику в надежде использовать ее как щит против гнева Рафаэля.

— Мистер Чао просто ассистировал доктору Уэблинг и мне при испытании гразера. Он действительно помог нам усилить сигнал, но я не вижу в этом никакого криминала. Собственно говоря, я вообще не понимаю, почему вы указываете мистеру Чао, чем ему заниматься. Вы — административный директор, но это не дает вам права определять, какие проводить исследования, а какие не проводить. А мистер Чао — научный сотрудник. Недавно я тщательно изучила устав Станции и выяснила, что научным сотрудникам обеспечивается свободный доступ к оборудованию. В уставе Станции особо отмечается, что научные эксперименты не требуют одобрения администрации. Эта функция возложена на ведущего ученого, доктора Уэблинг.

Недоуменное выражение лица Уэблинг свидетельствовало о том, что она давно забыла о своих правах ведущего ученого. Сотрудники Станции привыкли к тому, что вся власть находится в руках Рафаэля, и о формальном распределении обязанностей уже никто не помнил. Сондра заметила, как Рафаэль быстро посмотрел на Уэблинг. По его короткому беспокойному взгляду Сондра поняла, что победила. Она нашла в броне Рафаэля уязвимое место. Самодур, не подчиняющийся никаким правилам, пытается самодурствовать, ссылаясь на правила и в надежде на то, что их просто не знают.

— Но, может быть, я неправильно поняла? И у вас есть право руководить научной работой мистера Чао? Возможно, доктор Уэблинг уступила вам свои полномочия?

Рафаэль раскрыл было рот, но, не сказав ни слова, снова закрыл его. Ответила доктор Уэблинг.

— Разумеется, я не уступала своих полномочий ни доктору Рафаэлю, ни кому бы то ни было другому. Но это не извиняет вашу наглость, доктор Бергхофф. — Уэблинг повернулась и обратилась к Рафаэлю. — Оставим это, Саймон; соответствует это правилам или нет, но данные мистера Чао, кажется, верны. Не стоит с порога отвергать такую многообещающую заявку из-за некоторого несоблюдения научного этикета. Ответ с Титана вот-вот придет. Мне сдается, что сейчас мы получим либо подтверждение, либо опровержение, которое станет объективной оценкой работы мистера Чао, не правда ли?

«Так его, обухом по голове, — весело подумала Сондра, — старого козла в присутствии всего коллектива предала его главная союзница». Ларри как будто хотел что-то сказать, но Сондра пнула его ногой под столом. Сейчас не стоит приканчивать Рафаэля. Пускай помучается.

У Рафаэля уже не было времени переломить ход психологической игры в свою пользу. Раздались низкие гудки, звук шел как будто отовсюду. Сондра не сразу сообразила, что это гудит ее собственный карманный компьютер, предупреждая о поступлении сообщения на ее имя. Кроме того, гудели компьютеры Ларри, Уэблинг и Рафаэля.

Титан! Сондра вынула компьютер из висящей у нее на поясе сумочки и нажала на кнопку «Чтение сообщений».

Экран прояснился и высветил текст послания. Сондра стала читать сообщение, опережая Уэблинг, которая встала и торжественно зачитывала его вслух всему персоналу.

«ОТПРАВИТЕЛЬ: ЦЕНТР СВЯЗИ СТАНЦИИ НА ТИТАНЕ, СВЕРХСРОЧНО, ЛИЧНО В РУКИ.

АДРЕСАТ: РАФАЭЛЬ, УЭБЛИНГ, БЕРГХОФФ, ЧАО.

ТЕКСТ СООБЩЕНИЯ: СТАНЦИЯ НА ТИТАНЕ, ФИЗИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ ИМЕНИ САХАРОВА ОТВЕЧАЕТ СТАНЦИИ ГРАВИТАЦИОННЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ НА ПЛУТОНЕ. ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЕМ РАФАЭЛЯ И ВСЕХ УЧАСТНИКОВ ЭКСПЕРИМЕНТА. НЕВЕРОЯТНО! В СООТВЕТСТВИИ С ВАШИМ УВЕДОМЛЕНИЕМ О ПРОВЕДЕНИИ ОПЫТА ГРАВИТАЦИОННЫЕ ДАТЧИКИ ЗАРЕГИСТРИРОВАЛИ С МИНИМАЛЬНОЙ ПОГРЕШНОСТЬЮ ПРИЕМ ГРАВИТАЦИОННЫХ ИМПУЛЬСОВ НЕБЫВАЛОЙ МОЩНОСТИ. ДЛЯ НАС БОЛЬШАЯ ЧЕСТЬ ПЕРВЫМИ ПОЗДРАВИТЬ ВАШУ ЛАБОРАТОРИЮ С ЭТИМ ВЕЛИКИМ ДОСТИЖЕНИЕМ. МЫ ОБРАБАТЫВАЕМ ДАННЫЕ ДЛЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ПОДРОБНОГО АНАЛИЗА И ПЕРЕДАДИМ ИХ ВАМ СРАЗУ ПО ЗАВЕРШЕНИИ РАБОТЫ. ЭТО ОТКРЫТИЕ ПЕРВОСТЕПЕННОЙ ВАЖНОСТИ. МЫ ПОДНИМАЕМ РЮМКИ С НАСТОЯЩЕЙ «СТОЛИЧНОЙ» И ПЬЕМ ЗА ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ. МОЛОДЕЦ, САЙМОН. С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ, ДИРЕКТОР М.К.ПОПОЛОВ. КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ».

Раздался оглушительный взрыв аплодисментов, человек десять подбежали к Ларри пожать руку. Сондра не могла сдержать ехидной улыбки: «Вот уж поистине „молодец, Саймон“! Директор Пополов решил, что Саймон Рафаэль руководил проведением опыта, в действительности же доктор всеми силами старался ему помешать. Ну и пусть, сотрудники-то Станции понимают, кто заслуживает поздравлений, от них правду не утаишь». Сондра видела, как растет кольцо улыбающихся людей вокруг Ларри. «Молодец, Саймон». Сондра посмотрела туда, где стоял Рафаэль, и не увидела его. Она перевела взгляд на дверь — пользуясь тем, что всеобщее внимание направлено на Ларри, директор, чтобы избежать унижения, потихоньку выскальзывал из комнаты. На какое-то очень короткое мгновение Сондре стало его жаль.

Затем толпа поглотила ее и увлекла в вертящийся вокруг Ларри людской водоворот. Смущенный, покрасневший, взволнованный, он принимал поздравления сослуживцев — среди них были и те, кто всего несколько часов назад публично называл его лжецом. Со всех сторон сыпались вопросы. Каждый вытащил свой карманный компьютер и пытался подключиться к данным Ларри, хранящимся в центральной вычислительной машине. Система связи с ней на минуту отключилась, перегруженная слишком большим количеством запросов. Тогда Ларри воспользовался собственным компьютером, которому подчинялись интересующие сейчас людей массивы и банки данных.

Ларри изнемогал от напряжения. Гордость, волнение, обычная неловкость на людях, боязнь предполагаемых действий Рафаэля — все эти чувства и многое другое смешались в его душе, а тут еще наседали с бесконечными вопросами ученые во главе с Уэблинг. Но все-таки главным ощущением было торжество, величие сегодняшнего события.

Кто-то (Ларри показалось, что это Эрнандес, эксперт по микронавигации) совал ему под нос свой компьютер и просил объяснить воспроизведенный на экране график последовательности технологических операций. Ларри принялся разбираться в графике. Его ответы вызвали следующие вопросы, и вновь разгорелся нешуточный спор. Было слишком много вариантов, слишком много теорий.

В какую-то секунду все почувствовали, что объяснения будут яснее рядом с экранами, счетчиками и ручками управления, и толпа двинулась из обсерватории в Главную диспетчерскую Кольца. Впоследствии Ларри не помнил, как он туда попал.

Оказавшись в диспетчерской перед кнопками, шкалами и приборами, сотрудники Станции повели себя строже и спокойнее. Голоса притихли, люди перестали перебивать друг друга.

Комната была маленькая, а людей набилось как сельдей в бочке. Экологическая система работала на пределе, воздух стал горячим и спертым. Никто не обращал на это ни малейшего внимания, слишком уж все были увлечены анализом эксперимента. Духота, напротив, даже подчеркивала драматизм и торжественность происходящего. Ларри оперся о спинку кресла и устроил импровизированный семинар.

Страсти понемногу уступали место спокойному обсуждению, но тут пришло следующее сообщение — со Станции на Ганимеде. Оно было еще восторженнее, чем ответ с Титана. Потом снова подключился Титан с подробным отчетом, и тут всеобщее воодушевление, казалось, уже достигшее предела, удвоилось.

А когда пришел полный отчет с Ганимеда, то, вкупе с предыдущим отчетом Титана, получился материал для серьезной работы. Раньше была точно известна лишь исходная мощность посланного луча, теперь же к ней добавились его характеристики еще в двух точках пространства — при прохождении Титана и Ганимеда. То есть динамическая картина изменения лучевых характеристик стала более или менее ясна.

Данные не только подтвердили, что гравитационный луч Ларри существует, но и сообщили много нового о природе самой гравитации, о поведении луча в пространстве-времени, о веществе и гравитационных полях, сквозь которые и рядом с которыми он проходил, и о взаимозависимости его показателей от скорости встреченных им в пространстве объектов. Эрнандес сразу доказал, что гравитационные волны подвержены эффекту Допплера. Ничего удивительного: теория так и предсказывала, но впервые это было установлено и подтверждено экспериментально.

Посреди всеобщей суматохи Ларри вдруг с поразительной ясностью понял: удовлетворительно понять силу, действующую в природе, можно, лишь научившись управлять ею. Раньше ученым никогда не удавалось воздействовать на гравитацию, повертеть, грубо говоря, ее так и этак и посмотреть, что из этого получится. Теперь у них появилась такая возможность, за последние четыре часа они узнали о гравитации больше, чем человечество за всю свою историю.

Их спасло то, что у них в запасе было некоторое количество энергии для работы. Науке всегда требуется больше энергии, чем может дать ей природа. Недалеко ушли бы люди в изучении магнетизма, если бы могли рассчитывать лишь на естественные магнитные поля Земли и случайные залежи магнитного железняка.

Это касается, конечно, не только магнетизма. Чтобы вызвать молнию, нужна целая гроза, для создания естественного поля тяготения с напряженностью в один «g» тело величиной с Землю, для осуществления термоядерного синтеза — масса Солнца. Сейчас люди научились получать ту же или почти ту же энергию, применяя гораздо более компактные приспособления.

Впрочем, Ларри было не до размышлений. С Ганимеда и Титана продолжали поступать послания, в них упоминалось и о том, что ВИЗОР и ЛРД уже в курсе событий.

Ларри мысленно представил, как напряженно сейчас работает лазерная и радиосвязь Внутренней системы, как пронзают ее просторы многочисленные послания, как следуют они один за другим, неся с собой новую информацию, которая устаревает еще до приема сигнала адресатом. К тому времени, как на Плутон пришло известие с Титана о том, что Титан уведомил Землю о предварительных результатах опыта, Земля уже получила гравитационный луч.

ЛРД вышлет сообщение сразу же после получения сигнала, это ясно. Ларри то и дело смотрел на часы и в сотый раз прикидывал время возможной задержки ответа. За двадцать минут до вычисленного им срока он решительно поднялся со своего места.

— Коллеги, вопросов для обсуждения еще масса, но вот-вот придет ответ из ЛРД, и когда поступит сообщение, я хочу быть в обсерватории, — сказал Ларри.

Шум и гам вспыхнули с новой силой, и вся группа вернулась в купол. Каждый хотел узнать содержание сообщения из первых рук. Слишком многое от него зависело, и прежде всего — быть ли Станции, продолжится ли их работа. Ларри в общей суматохе ускользнул в свою комнату, ему хотелось побриться и принять душ. Уже второй день он почти не спал. Если некогда отдыхать, нужно хотя бы наскоро привести себя в порядок.

Он пришел в купол за несколько минут до предполагаемого включения Земли. Представление уже началось. В куполе оставили лишь тусклый свет, над головами зрителей мерцали звезды. В небе царил Харон и его могучее Кольцо.

Вид Кольца вызвал у Ларри душевный подъем. Он, Ларри, все-таки нашел применение этому умнейшему и красивейшему произведению рук человеческих, сделал с его помощью открытие. А еще бы чуть-чуть — и все закончилось бы консервацией.

Ларри подождал, пока глаза привыкнут к полумраку и огляделся кругом. Связисты усердно трудились: по одну сторону они установили несколько больших видеоэкранов и теперь переставляли стулья так, чтобы экраны были видны всем. На одном экране светились часы, отсчитывающие время, которое осталось до получения ответного сигнала с Земли. Следующий экран был чем-то вроде огромной записной книжки: на нем были представлены предварительные результаты эксперимента, суммирующие данные Титана, Ганимеда и ВИЗОРа.

Ларри сообразил, что пока он был в душе, пришел сигнал с Венеры. На третьем экране была изображена картина системы Земля — Луна, как ее видно в телескоп. Обе планеты светились на небосводе, словно выпуклые звезды. Ларри сильно удивил четвертый экран. На нем выступал перед камерой подтянутый, строго одетый молодой человек. Строка в нижней части экрана пояснила, что это Вольф Бернхардт, говорящий от имени ЛРД по линии быстрой связи. С учетом стоимости трансляции и трудностей с передачей телесигналов на Плутон, было ясно, что на Земле Ларри принимают всерьез.

Он пробился между рядами и нашел свободное место возле Сондры.

— Ты почти ничего не пропустил, — театральным шепотом, слышным в самых дальних углах комнаты, проинформировала Сондра. — Парень рассказывает об ответе с Венеры.

С рассеянным видом кивнув, Ларри взглянул на часы. Осталось три минуты. Сзади люди вдруг зашевелились. Ларри обернулся и увидел, что в купол входит доктор Саймон Рафаэль. Он задержался у двери и стал озираться по сторонам. На мгновение его взгляд скрестился со взглядом Ларри.

У Ларри душа ушла в пятки — так бывало в начальной школе, когда в него вонзались глаза-буравчики директора. В этом смысле Ларри-взрослый недалеко ушел от Ларри-ребенка. Он панически боялся таких взглядов. Этот взгляд означал, что он влип. Опять. Еще раз. Всегда. Рафаэль отыщет способ его наказать.

Ларри снова вспомнил угрозу Рафаэля вычесть всю стоимость опыта «до последнего цента» из его зарплаты. Взгляд сказал Ларри, что угроза остается в силе. Рафаэль уж как-нибудь заставит Ларри заплатить. Это будет даже не наказание, а месть.

Рафаэль отвел взгляд, вошел в комнату и стал бочком протискиваться вдоль задней стены; он хотел следить за происходящим, но так, чтобы самому не маячить на виду.

Ларри облегченно вздохнул. Директор — сейчас по крайней мере — не собирается устраивать ему взбучку. Этот миг, здесь и теперь, принадлежит ему, Ларри. А это уже кое-что.

Наконец гравитационный луч сместился, нацеливаясь в третью планету. Наблюдатель неотвратимо оказывался на его пути. Луч прошел сквозь плотную массу Луны, как свет сквозь стекло. Но глубоко под лунной поверхностью затаилось, охватывая ядро земного спутника, громадное кольцо в виде тора — это и был Наблюдатель. Он содрогнулся, когда гравитационный импульс достиг его.

Это был сигнал, условный знак, приказ — все вместе, и именно ради этого мгновения Наблюдатель был создан.

Последовала непроизвольная, как у человека, отдергивающего руку от удара током, и безотчетная, как у любовника в момент оргазма, реакция на сигнал. Луч вызвал к жизни невероятно быструю последовательность действий, не подлежащих регулированию системой, которая заменяла Наблюдателю сознание.

Огромная энергия была накоплена Наблюдателем не для работы (для работы ее бы заведомо не хватило), а для того, чтобы открыть главный энергетический Канал, через который и должна поступить основная энергия. И вот Канал открыт. Связка заработала, и от первой же энергетической порции Наблюдатель испытал острое наслаждение.

Энергия. Теперь он обрел ее. Все его существо переполняло сознание собственной мощи, которой никто уже не в силах противостоять. Итак, его час настал. Теперь он может заняться Землей.

Наблюдатель втянул огромную порцию энергии и приступил к своей миссии.

Ларри нервно поглядывал на часы. Время шло уже на секунды. Он прислушался к выступающему.

— Мы получили еще одно подтверждение с Венеры. Полторы минуты назад по объективному времени луч направился к Земле, и теперь мы ждем его здесь. Все приборы готовы к запланированному приему луча.

Зрители засуетились в ожидании. Вот это и есть самое важное — прежде всего для Станции гравитационных исследований, их Станции.

Если они произвели благоприятное впечатление на ЛРД, то и за Астрофизическим фондом ООН дело не станет. А если АФ ООН будет на их стороне, то Станцию нельзя будет закрыть. По крайней мере, Ларри на это надеялся.

Выступающий отвернулся от камеры, чтобы посмотреть на часы. Часы в эти минуты были самым популярным предметом.

— Еще двадцать секунд, — явно наслаждаясь каждым мгновением, сказал он.

Ларри сглотнул слюну и подался вперед. Глупо беспокоиться, глупо волноваться. Он знает, что все получилось. Секунды утекали одна за другой.

— Пять, четыре, три, два, один, ноль. Мы получаем первый…

Связь с ЛРД прервалась.

Земля исчезла с видеоэкрана.

В телескопе висело только изображение Луны.

Одной Луны.

Ларри сидел и, похолодев от страха, следил за экраном монитора. Связисты уже вскочили с мест и бросились проверять оборудование.

— Все в порядке, — сказал один из них. — Видимо, линии связи с Землей вышли из строя.

— Бред какой-то. Проверь в центральной.

Все в порядке. Ларри сидел, не шевелясь, сердце гулко билось. Сейчас связисты найдут причину неполадок в своем оборудовании.

Но Ларри знал: никаких неполадок нет, все приборы исправны. Он и сам не мог бы себе объяснить, откуда в нем это твердое знание, ведь никаких доказательств у него не было, оно родилось на уровне интуиции. Но тем не менее он знал, что каким-то непостижимым образом луч, безвредный гравитационно-волновой луч, настолько слабый, что воды бы не замутил и комара не обидел…

Каким-то образом он испепелил Землю.

Глаза присутствующих обратились на Ларри. В этих глазах больше не светились симпатия и научный азарт. «Да, — подумал Ларри, — теперь все охотно признают мое авторство».

Самый страшный взгляд Ларри чувствовал затылком, он и не оборачиваясь мог назвать его хозяина. Позади него стоял одуревший от ужаса и гнева Рафаэль.

В голове у Ларри вертелись две мысли — одна невероятная, другая просто безумная.

Ларри Чао уничтожил Землю. Это была невероятная.

А вторая — про то, что не мытьем, так катаньем Саймон Рафаэль добьется удержания суммы ущерба из его зарплаты.