Воцарилось долгое молчание. Профессор Кэйри с сомнением смотрел на молодых людей, а Валь наконец-то получил возможность как следует разглядеть своего соседа.
Франтоватый старик излучал радость жизни, которой полыхала его дочь. Его умное лицо еще не избороздили морщины, а в глазах светилось такое дружелюбие, что молодые люди сдались без боя.
Он заговорил первый очень приятным негромким голосом с едва заметным американским акцентом, ясно давая понять, что понимает необычность ситуации.
— У нас проблемы, — улыбнулся он мистеру Мелхизадеку. — Хорошо, что я оказался тут. С семьей мистера Гирта я как будто в ссоре и, тем не менее, должен принести ему мои извинения.
Он рассмеялся, и Валь уже хотел ответить, но Кемпион положил руку ему на плечо.
— Моя дочь вечно мне пеняет, что я люблю вмешиваться в чужие дела. И это правильно. Пару дней назад любопытство завело меня в ваш сад, мистер Гирт. Вряд ли вы видели меня, но я все-таки скажу.
— Мы вас видели, — не удержался Валь. — Вы заглядывали в часовню, профессор.
— Ну да, — скривился старик. — Заглядывал. Я пишу книгу «Влияние государства на восточно-английское украшение религиозных объектов» и не буду скрывать, что рассчитывал на помощь со стороны ваших родственников. Но я, наверное, неправильно повел себя с вашим отцом и ничуть не приблизился к чаше, словно не выезжал из Вестпорта. — Он помедлил, сияя смеющимися глазами. — Я терпел, сколько мог, а в тот вечер, когда узнал о несчастье в вашем доме, не выдержал. Я решил попытать счастья и взглянуть на чашу, если удастся проникнуть в ваш сад с помощью сына садовника.
Валь покраснел.
— Меня долго не было дома, а бедная тетя, боюсь, была занята другим. Я бы с удовольствием показал вам чашу. Кстати, мы сегодня полпути проехали вместе с вашей дочерью.
Кемпион, смеясь одними глазами, молча глядел на профессора.
— Мне кажется, — сказал он наконец, — я читал одну вашу книгу. «Предрассудки дотекстильной эры».
— Да, да, мистер Твелвтриз, — откликнулся профессор, покраснев и сделав особое ударение на фамилии молодого человека. — Вот уж не знал, что ее здесь читают.
У Валя появилось неприятное ощущение, что они вступили в какую-то игру, которую он не мог понять.
Кемпион стал особенно почтительным.
— Приношу вам наши извинения. Но не буду скрывать, мы приняли вас за грабителя, — проговорил он с пугающей откровенностью. — Мы думали, вы хотите украсть чашу.
На лице мистера Мелхизадека появилось выражение ужаса, и он открыл рот, чтобы защитить своего друга, но профессор остановил его движением руки.
— Он прав… отчасти, — сказал он и повернулся к Валю. — Мистер Гирт, я, естественно, знаком с историей вашей чаши. Для меня она — одно из чудес света, поэтому мне очень хотелось посмотреть на нее. Я знал, что один день в неделю она открыта для всех желающих ее видеть, и я бы непременно воспользовался этим днем вместо того, чтобы глядеть на нее через решетку, да еще в полутьме, но мне помешала ссора миссис Кэйри и вашей тети. Я все ждал, когда они помирятся, а тут…
Казалось, Валь, полностью попавший под обаяние профессора, готов выплеснуть на него поток извинений за тетю, за отца, за себя, поэтому мистер Мелхизадек поспешил опередить его:
— Думаю, пора дать профессору Кэйри возможность осмотреть чашу, а потом выслушать его мнение.
— Пожалуйста.
Кемпион отступил в сторону, открывая профессору восемнадцать дюймов сверкающего золота, и тот бросился к нему, схватил в руки, стал вертеть из стороны в сторону.
— Вы мне не одолжите лупу, Мелхизадек? — спросил он. — Прелестная вещица.
Все, как зачарованные, следили за миниатюрными пальчиками профессора, которые гладили рисунок, ласкали выступавшие из золотой поверхности камни. Наконец он поставил чашу на стол.
— Что вы хотите знать?
— Все, — сказал Кемпион, опережая Валя. Профессор задумался.
— Это церковная чаша. Рисунок эпохи Возрождения. Однако работа куда более поздняя. Ей лет сто пятьдесят.
Валь, ничего не понимая, уставился на Кемпиона, и мистер Мелхизадек взял чашу в руки.
— Я тоже так думаю. Если вы позволите, мистер Гирт, я вам это докажу. Прежде мне не хотелось предлагать это вам на случай, если я ошибаюсь.
Он достал из ящика стола нож и, внимательно осмотрев ножку чаши, аккуратно вынул один из камней. Тут даже он не удержался от возгласа удивления. Внутри крошечными буквами было выгравировано:
Работа И. Мелхизадека
1772
— Мой прадед, — с гордостью произнес мистер Мелхизадек. — Он основал нашу фирму и имел обыкновение надписывать все свои работы, хотя иногда ему приходилось прятать свою подпись.
— Неужели вы не понимаете, что это значит? — вскричал Валь, не в силах больше молчать. — Ведь это чаша Гиртов!
Несколько минут профессор выглядел не менее растерянным, чем Валь, но потом он как будто что-то понял и подошел к мистеру Кемпиону.
— Мистер Твелвтриз, — прошептал он, — мне бы хотелось поговорить с вами и с мистером Гиртом наедине. Пойдемте куда-нибудь.
Кемпион ответил ему внимательным взглядом.
— Я сам хотел предложить вам это.
Тем временем онемевший от ужаса Валь не мог отвести глаз от творения рук прадеда мистера Мелхизадека, словно видел его впервые. Профессор Кэйри решил взять дело в свои руки. Он попрощался со старым евреем, с которым был, по-видимому, близко знаком, уложил чашу обратно в чемодан, и через десять минут все трое уже сидели в машине, направляясь из Сити в Уэст-Энд.
Ваню пришло в голову, что они слишком быстро поверили профессору Кэйри, однако он вспомнил, как сам мгновенно подпал под его обаяние и готов был доверить ему самую сокровенную из своих тайн. Однако мистера Кемпиона он не относил к числу доверчивых людей, и тем больше его удивляла сложившаяся ситуация.
Еще не доехав до Пиккадилли, Кемпион с обезоруживающей откровенностью назвал профессору свое другое имя, и когда они поднимались по лестнице, то беседовали уже, как старые друзья.
Валя удивило, что Кемпион, ни от кого не скрываясь, подъехал к своей квартире, и теперь он смотрел на него во все глаза.
— Насколько мне помнится, — сказал Валь, — вы говорили, что меня схватят, едва я покажу нос наружу. А теперь что же?
— Теперь, — ответил Кемпион, — ситуация изменилась. Наши противники должны знать, что мы с вами на одной стороне. Если они убьют вас, то напрасно потратят пулю. В Лондоне уже все известно. Ваш отец знает об опасности, знает Скотланд-Ярд, значит, все имеющиеся в стране полицейские могут быть в любую минуту подняты по тревоге. Может быть, люди «Джорджа» наблюдают за нами, а, может быть, и нет.
Профессор Кэйри не пропустил ни слова из этой беседы, и, когда Кемпион умолк, сложил руки на груди и тихо заговорил сам:
— Я не совсем понял, в чем дело. Валь пожал плечами.
— Никакого дела нет после того, как мистер Мелхизадек назвал дату создания чаши. Налицо трагический фарс.
Профессор и мистер Кемпион обменялись понимающими взглядами.
— Не надо так думать, мальчик, — попытался утешить его профессор Кэйри. — Знаете, — сказал он, поворачиваясь к Кемпиону, — лучше вам немедленно рассказать обо всем мистеру Гирту а потом мы пойдем дальше.
Валь вопросительно поглядел на Кемпиона.
— Положение весьма деликатное, но, наверное, вы правы и пора расставить все точки над Дело в том, Валь, что стоило мне увидеть фотографию, и я сразу усомнился в подлинности чаши. Прежде, чем отыскать вас, я нанес визит моему старому другу профессору Кэйри, самому знающему эксперту из ныне живущих, который, как мне стало известно, поселился по соседству с вами. По фотографии он не мог сказать мне ничего определенного, хотя у него тоже возникли сомнения. — Он помолчал. — Так как ваша тетя не очень-то ладила с соседями, то я не мог представить вам профессора. Поэтому признаюсь, что это я вызвал его к Мелхизадеку. Понимаете, я знал, что одному специалисту вы не поверите. Мне очень жаль. Я собирался убедить вас, что надо сделать копию чаши, а тут вмешались девушки и очень мне помогли.
Валь закрыл лицо руками.
— Все. Это конец, — прошептал он. Профессор наклонился над ним, безгранично
жалея его и подсмеиваясь над его наивностью.
— Послушайте, я не собираюсь разрушать ваши иллюзии, — сказал он. — И я тоже понимаю деликатность ситуации. Но если вы позволите, я изложу вам некоторые свои соображения о так называемых фактах, ведь на мои представления не влияют неколебимые традиции.
Он помолчал, давая Валю время взять себя в руки.
— Если вы спросите меня, — продолжал профессор, — то я скажу, что очаровательная вещица, которая хранилась в вашей часовне последние сто пятьдесят лет — поддельная чаша. Вы должны знать, что наши предки были простыми людьми, вещи у них были простые, и они не принимали никаких особых мер предосторожности в отношении своих сокровищ. Думаю, наша поддельная чаша — последняя в своем роде и совершенно не такая, какой была первая. Настоящая чаша осталась в памяти и хранится, возможно, где-то далеко от глаз, тогда как ее великолепная подмена заняла ее место, чтобы привлекать любопытных и, конечно же, воров.
Валь тяжело вздохнул.
— Понятно. Вы хотите сказать, что первая чаша слишком ценная вещь, чтобы выставлять ее напоказ?
— Вы правы… Помните мародеров типа вашего великого патриота Кромвеля? Подобных примеров мне известно не так уж мало. Я специально интересовался. Собственно говоря, о вашей чаше тоже можно кое-что поведать. Например, во времена Ричарда II ее как будто украли, а потом украли сразу после Реставрации. Однако Гирты не понесли наказания, как непременно случилось бы, будь чаша в самом деле украдена. В указе королевы Анны ваша семья еще раз объявляется хранительницей уникальной реликвии.
Он помедлил, давая Валю время осознать услышанное.
— Профессор — истинный сын своей страны. Он знает о нас больше, чем мы знаем о себе, — усмехнулся Кемпион.
Валь откинулся на спинку кресла.
— Но если эта чаша поддельная, как вы говорите, то почему не дать ворам, кто бы они там ни были, украсть ее?
Мистер Кемпион покачал головой.
— Нет. Они сразу же определят время ее изготовления. А потом, поняв, что получили подделку, продолжат поиски. Они не остановятся. Нет. Будем следовать первоначальному плану. Надо приманить щуку и поймать ее на крючок.
— Понимаете, мистер Гирт, — поддержал Кемпиона профессор, — любой квалифицированный вор быстро во всем разберется. А насколько я понимаю, мы имеем дело со знающими людьми. Едва чаша окажется у них в руках, они сделают выводы, к которым пришел я. К несчастью, некоторые средневековые авторы описывали чашу, так что современным исследователям докопаться до истины гораздо проще, чем их средневековым предшественникам.
— Старина, не будьте таким мрачным, — вмешался Кемпион. — Имейте в виду, мы опережаем наших противников. Не больше пяти человек на всем свете знают о существовании второй чаши, и чтобы сохранить тайну, придется сражаться за поддельную как за настоящую.
— Понятно, — вздохнул Валь. — Ну, а где же настоящая чаша? Вы не знаете?
— Я не англичанин, — кашлянул профессор, — поэтому, наверное, не имею права высказывать предположения, но мне кажется очевидным… если учесть средневековое мышление… что вы обо всем узнаете, когда вам исполнится двадцать пять лет.
— Комната! — встрепенулся Валь. — Ну, конечно.
Он глубоко задумался, а когда поднял голову, то со страхом посмотрел на профессора и Кемпиона.
— Это еще не все! — хрипло произнес он, почти радуясь, что может наконец нарушить долгое табу и откровенно сознаться в своих подозрениях. — Комната в восточном крыле. Там хранится что-то кошмарное. Может быть, я сошел с ума, Кемпион, но у меня такое чувство, что это не просто музейная экспозиция. Всю жизнь, сколько я себя помню, мой отец чем-то удручен. Что-то такое у него на уме, отчего он не может спокойно спать. И мой дед был таким же. Об этом никто никогда не говорил. И я тоже не говорил. Но там что-то страшное.
Первым опомнился профессор:
— Не сомневаюсь, что там настоящая чаша из красного английского золота, и у нее могущественный и грозный хранитель.