Когда Вадимка с матерью пришли домой, уже рассвело. Провинившийся ждал, что мать вот-вот начнёт его ругать — он бегал туда, где стреляли, а это для неё было самое страшное. Но мать молчала. Она была очень бледна, сразу же рухнула на постель. Лежала с закрытыми глазами.

— Мамка, может тебе водички дать?

— Господи, до каких же пор! — почти крикнула она и заметалась на кровати.

— Может, ты есть хочешь?

— Ничего мне, сынок, не надо, — сдерживаясь, сказала она. — Ты бы тоже прилёг да отдохнул.

Вадимке было очень жалко мамку. Он решил никуда нынче не бегать, провести день дома. Ночью из-за него она небось хлебнула горя! Вадимка боялся себе признаться, что ему очень хотелось сейчас помчаться к двору председателя, посмотреть, как уходит отряд. Теперь там уже не стреляют. Теперь там совсем не страшно!

Спать ему не хотелось — разве можно спать, когда на хуторе творится такое. Он стоял у раскрытого окна и глядел на двор Алёшиных. Там из куреня вышел дядя Василь. На плече висела винтовка. Только пришёл домой — и снова уходит! Наверно, ему нужно в отряд, на двор председателя. Анна Ивановна и Настя вышли его провожать.

— Вот бы и мне с ним! — вздохнул Вадимка.

И не утерпел — замахал рукой, приглашая Алёшина зайти к ним в курень. Он решил позвать дядю Василия себе на помощь. Хорошо, что мамка не видит.

— Василь, скажи этому обормоту, чтоб он хоть нынче-то сидел дома, — попросила мать, когда вошёл сосед.

Вошедший и Вадимка переглянулись. Взгляд Вадимки был умоляющим.

— А нынче там, Андревна, стрелять уже не будут. И я буду с ним… Мне нужно отряд провожать… Да-а… А вот домой мне нынче хоть не являйся… Ты же сама слышишь?!

В курене Чугреевых то умолкал, то снова слышался плач. Вадимка прислушался, можно было разобрать, как женский голос голосил:

— Да, голубчик ты наш роди-и-имый. Десять лет скитался на чужби-и-ине. Теперь возвернулся, чтобы умереть на пороге родного куреня. Боже ты наш милосердный…

— С ним мне будет легче, Андревна… пойми ты… А в обиду я его не дам… Пошли, герой!

Марья Андреевна промолчала. По её щекам текли слезы.

Алёшин подошёл к ней, положил ладонь на её лоб.

— Не надо, голубушка… Меня тоже пожалеть надо.

— Идите с богом, — сказала она шёпотом.

— Да я, мамка, скоро. Я сейчас! — погладил её Вадимка по щеке.

Вышли на улицу.

У калитки Алёшиных стояли Анна Ивановна и Настя. Все четверо молчали. Но между ними произошёл безмолвный разговор, понятный только им. Анна Ивановна посмотрела на мужа долгим горестным взглядом, в котором муж прочёл:

«Ради бога, скорей приходи домой… Храни тебя господь, Василь!»

В устремлённых на неё глазах мужа она увидела:

«Что ж теперь поделаешь… Уж так получилось… Не я в этом виноват… Хватит плакать, будь молодцом!»

Между Настей и Вадимкой шёл свой разговор взглядами.

«Как тебе не стыдно! Обещал никуда не бегать, а сам?..» — было ясно написано на личике Насти, хотя девчонка смотрела совсем в другую сторону.

«Ну и что?.. Подумаешь, беда!»

Вадимка посмотрел на Настю. Никогда он не испытывал к этой девчонке такой нежности, как теперь. Впервые не хотелось называть её Настей. На язык просилось другое слово — Солнышко! Ему все больше нравилась эта упрямая насмешница. Он был уверен, что этой ночью мать заперла Настюшку в курене, но та, конечно, вылезла в окошко и прибежала туда, где стреляли. «Молодец! Не побоялась!» Вадимке хотелось улыбнуться, но он сдержался.

Чем дальше шли они по улице, тем глуше становились причитания, доносившиеся из куреня Чугреевых. У Вадимки не шёл с ума ночной поединок дяди Василия с Яковом. Парнишка был уверен, что дядя Василий думает о том же.

— А чегой-то Яков не перескочил через забор?.. Наверно, убег бы тогда, — само собою вырвалось у Вадимки.

— Скакать через забор — значит дать мне выстрелить первому… Он был опытный солдат! — ответил дядя Василий.

— Хорошо, что он не попал!

— А тут, парень, мне повезло. Пожар светил ему прямо в глаза. Якову было плохо видно. И хотя он выстрелил чуток раньше меня — промазал! Ну, хватит тебе!

Когда подходили к двору председателя, дядя Василий сказал:

— Сейчас увидишь командира отряда Верчикова. Когда красные проходили через нашу станицу, его оставили там председателем ревкома. Сам он из Москвы. Недавно ранило начальника милиции, теперь Верчиков сам принял командование отрядом… Замечательный человек!.. Ребята про него говорят — глубоко пашет! О чём его ни спроси, у него всегда найдётся дельное слово… Я вот тоже хочу у него кое-что спросить, да все не соберусь. А надо! Ой как надо!

Вадимка посмотрел на дядю Василя весёлыми глазами — он был рад, что тот разговорился.

Двор председателя — теперь, когда сгорел курень, — стал неузнаваем. Пленных уже угнали в станицу, увезли раненых, только что уехали брички с убитыми. Сопровождать подводы ушла большая часть отряда. Двор был забит народом, но гомону не было, люди говорили тихо, как это бывает, когда в доме покойник. Толковали об одном. Неужто новая гражданская война! Не дай бог! Войной мы сыты по горло!

Всем тут распоряжался статный военный высокого роста. На хуторах Митякинской станицы все знали председателя станичного ревкома Верчикова.

Пробираясь между людьми, дядя Василий направился прямо к нему. Вадимка старался не отстать, ему хотелось посмотреть на человека, которого так расхвалил Алёшин.

— Здравия желаю, товарищ командир! — стукнул каблуками дядя Василий, вытягиваясь по команде «Смирно». — Пришёл попрощаться… Не поминайте лихом!

— Здравия желаю, товарищ Алёшин! — остановился спешивший куда-то Верчиков и протянул ему руку.

Вадимка узнал знакомый басовитый голос, который ночью командовал боем.

— Здравствуйте, дяденька! — выкрикнул Вадимка, вслед за Алёшиным опуская руки по швам.

Верчиков перевёл глаза на парнишку, смерил его взглядом, улыбнулся. Теперь Вадимка рассмотрел Верчикова совсем близко. У того было продолговатое лицо с крупными чертами, серые глаза смотрели зорко, но немного устало.

— Сын, что ли?

— Да почти что сын… Сосед полчанином был, да вот убили — остались вдова да сирота. А подрастёт, может и породнимся, — дядя Василий засмеялся.

Вадимка сконфузился. Такого он не ожидал.

— …Значит, службе крышка? — перевёл Верчиков взгляд на Алёшина. — А опытные бойцы вот как нужны! Банду Мальцева мы разбили, но кое-кто сидит в лесах. Роман Попов ушёл…

— Как уговорились, товарищ командир. До косовицы… Дома-то одни бабы, да и тех раз два и обчёлся… Уговор — дело святое! Винтовку-то разрешите оставить при себе?

— Как уговорились. Уговор — святое дело… Ночью видел, как ты воевал. Молодец!.. Только смотри теперь в оба. Как бы сегодняшнюю ночь тебе тут не припомнили.

— Не я это дело начинал… А винтовка мне будет всё-таки не лишней. Мы свой отряд тут на хуторе соберём, теперь казаки в него пойдут! Не сомневайтесь!.. Товарищ командир, — вдруг застеснялся Алёшин. — У меня к вам есть и другая просьба… Скорее, вопрос… Как бы это лучше сказать…

— Пожалуйста, пожалуйста!

Дядя Василий кивнул головой в сторону пожарища.

— Вон видите, что оно получается?.. Наступит ли когда-нибудь такое время, когда люди перестанут один другого убивать, не будут жечь всё, что нажито человечьим горбом? Чи так оно и будет отныне и до века?.. Глядел, глядел я на все это, да и тужить стал — неужто не придёт к человеку такой день, когда он будет делать ближнему своему добро и ему будут платить тем же. Учёные люди наверно же знают… Товарищ командир! Товарищ Верчиков! Есть ли на свете правда об этом? Чи нету такой правды?.. А?

Верчиков с удивлением посмотрел на собеседника.

— Это интересно… Очень интересно…

— Да интерес тут один, товарищ командир. Жизнь жмёт со всех сторон, она у меня спрашивает про это, а я не знаю, что ответить.

— Да-а-а… Такая правда есть, товарищ Алёшин… Об этом стоит поговорить… Знаешь что… Тут вот собрались суходольцы, я хочу с ними потолковать. Вспомним и о твоей правде. Договорились?

— Слушаюсь, товарищ командир!

…Из-под сарая выкатили бричку и поставили её на краю двора. На бричку влезли Кудинов и Верчиков — один приземистый, другой высокий. Посыпались шутки.

— Один будто на коне, другой — пеший!

— Кавалерия из ружей бьёт, а пехота на штыки валяет!

— Глядите, пехота уже руки вверх… Сдаётся!

Это Алексей Спиридонович поднял руки, требуя тишины, и громко объявил:

— Нынче у нас собрания не полагалось, но раз вы уж собрались, давайте проведём вроде митинга. Товарищ Верчиков хочет обратиться к вам со словом… Давайте послухаем… Тихо!.. Только дайте мне сначала сесть… — прибавил председательствующий.

Он тяжело опустился в бричке на сиденье и виновато улыбнулся:

— Сижу вот перед вами, значит я и есть ваш председатель… А по правде сказать, нынче ноги уже не держат.

Верчиков похлопал его по плечу, окинул взглядом людей, заполнивших двор, и заговорил негромким, усталым голосом совсем запросто, будто заводил разговор с соседом:

— Все большие крестьянские восстания начинались у вас на Дону. Вы должны гордиться, что Иван Болотников, Степан Разин, Кондрат Булавин, Емельян Пугачёв были донские казаки…

Во дворе сразу воцарилась тишина, люди стали продвигаться ближе к бричке, все уставились на оратора. После бессонной, страшной ночи лица были осунувшиеся, бледные. Вадимку с дядей Василем притиснуло к амбару. Вадимка видел оратора сбоку, зато сам стоял лицом к суходольцам.

— Ваш хуторянин товарищ Алёшин только что спрашивал меня: «Когда же люди перестанут стрелять друг в друга? Когда же на земле будет царить добро?» А я у вас спрошу — царство добра? Для кого? Мы, коммунисты, отвечаем — для вас, для народа! Ведь дело-то в том, что если один человек сделал другому человеку добро, то это ещё ничего не решает. Нужен ещё общественный строй, который был бы способен творить добро для людского большинства. Отныне на земле будет существовать два мира — капитализм и советская власть. Каждому человеку придётся теперь — хочет он этого или нет — выбирать между ними. Давайте выбирать и мы с вами…

— Да так ли у нас? Мы вот за одну ночь на этом дворе навидались столько доброты, что дай бог хотя бы за неделю опомниться! — крикнули из толпы.

— Вы спрашиваете, почему мы так беспощадны ко всякой контрреволюции? — поднял голос Верчиков. — Я отвечу. У нас нет другого выхода. Враги будут делать все, чтобы уничтожить нас, почему же мы должны быть к ним добренькими? Почему?.. Может быть, нашей стране придётся ещё не раз браться за оружие, чтобы отстоять себя.

Когда началась речь Верчикова, она показалась Вадимке сперва непонятной. Гораздо больше его занимали лица суходольцев. А лица эти были совсем разные: внимательные, равнодушные, хмурые и даже злые. Но постепенно слова Верчикова захватили Вадимку. Ведь он говорил о доброте, а вопрос этот так мучил парнишку. Не зря же дядя Василь сказал, что, не будь добрых людей, он, Вадимка, не дошёл бы до дому. Верчиков рассказывал, что при капитализме всем командуют люди, от которых трудовой народ добра не дождётся. Вадимке не очень было понятно, что такое этот капитализм. Но невольно ему вспоминалось красивое и такое злое лицо хозяйки, у которой он пас скотину — уж от этой зверюги добра не жди!.. Верчиков утверждал, что народу, может быть, ещё долго придётся не выпускать из рук пулемёта. И Вадимка увидел перед собой багряный от заката Дон, а через него от Батайска до Ростова по железнодорожному полотну двигались войска, теперь он знает куда — воевать с панами. Значит, война не кончается. Нынче ночью эта война пришла и на Суходол. Всё, что говорил Верчиков, была правда. Все это Вадимка видал и сам. Ему только не нравилось, что нужно ещё ждать какого-то нового общественного строя.

Когда же это будет? Выходит, надо долго ждать, а ждать Вадимке не хотелось.

Он растерянно посмотрел на дядю Василия… Почему дядя Василий с такой жадностью слушает председателя ревкома? Неужели теперь он согласен ждать?..

— Коммунисты перед всем миром взяли на себя историческую ответственность за победу людской доброты на земле! — говорил в это время Верчиков.

Коммунисты! За всю свою жизнь Вадимка видел коммунистов всего несколько раз, но эти встречи крепко сидели в его памяти. Разве мог он забыть, как умирали коммунисты в Хомутовской, приговорённые к смерти одним движением руки полковника Мальцева! Разве мог забыть Вадимка встречу с коммунистом на екатеринодарском вокзале! Как этот бородач верил в победу революции! Сам еле живой, он отдал свой хлеб ему, незнакомому голодному мальчишке! А теперь вот Верчиков. Он же спас Алёшу Кудинова и всю его семью! Он, конечно же, коммунист. «Можно ли верить этим людям? — думал Вадимка, глядя на высокую фигуру Верчикова, стоявшего на бричке. — Ей-богу, можно!»

Теперь Вадимка готов был слушать оратора, но тот уже заканчивал речь.

— …Мы призываем к борьбе — к неимоверно трудной борьбе — за новый общественный строй, который идёт на смену капитализму! Другой дороги в будущее жизнь человечеству не обещает! — закончил он в глубокой тишине.

— …Ну что ж, граждане, — поднялся со своего места Алексей Спиридонович. — Низкий поклон председателю ревкома за доброе слово о добрых делах. На этом затвердим?

— Подожди-ка! — раздалось из толпы. — Не по форме получается. Надо бы резолюцию какую-нибудь зачитать. Дело-то уж дюже важное.

— Это тебе не продразвёрстка и не самообложение! — возразил кто-то.

Председательствующий развёл руками.

— А что тут можно сделать?.. Поверить в советскую власть никакая резолюция никого не заставит… Срок выполнения тут тоже не обозначишь… Я думаю так: нехай каждый прислухается к своей совести и сам себе вынесет резолюцию. Вот так… Ладно?

Все согласились.

Толпа пришла в движение, двор наполнился гомоном. Верчиков и Кудинов слезли с брички, их окружили люди, председателя ревкома засыпали вопросами. Многие суходольцы записывались в отряд самообороны, получали оружие, отнятое у бандитов, Верчиков был доволен. Среди суходольцев стояли бойцы, оставшиеся тут со своим командиром. Туда же стали протискиваться и Алёшин с Вадимкой. Но коноводы уже подвели к воротам коней, и Верчиков, окружённый суходольцами, двинулся со двора.

— Ну, счастливо оставаться, вооружённые силы хутора Суходола, — говорил председатель ревкома, обращаясь к Кудинову и Алёшину. — Держитесь, братцы, — обратился он ко всем. — У нас хоть солома выросла, а в других местах лежит чёрная земля, война не дала посеять, а трава вся выгорела.

— Господи! Шесть лет отвоевали, смерть видали, тифом хворали, вшей кормили… а теперь вон впереди голод! Что же там ишшо на очереди? Куда ж дальше?

— Товарищ Верчиков, уж заодно ответьте нам и на этот самый вопрос. Вы же все до капельки знаете!

Верчиков остановился, повернулся к суходольцам.

— Что на очереди? Могу сказать только одно. Настигнет голод — пройдём через голод. Перегородят дорогу другие испытания — пройдём и через них… Не может того быть, чтобы русский человек не пробился… через любые завалы… Ну, желаю вам мира и тишины!.. И всё-таки держитесь! Нам с вами надеяться не на кого!

И пошёл в ворота.

— По ко-о-ня-ям! — раздалось на улице.

И остановившаяся на Суходоле часть отряда двинулась с хутора. Люди молча смотрели вслед. Сегодня Вадимке казалось, что с ушедшей ночью ушли такие его годы, когда он только приглядывался к жизни. Она, жизнь, была к нему очень неласкова. Он вдоволь навидался людской жестокости. Но не это хотелось помнить сегодня суходольскому парнишке. В своих ушедших годах он видел немало доброго. Ещё больше хотелось, чтобы так было и в будущем… А может быть, так и будет?.. Замечательный человек этот Верчиков. Недаром его так почитает дядя Василий!.. Удивительно!.. Когда гремят выстрелы, когда надвигается голод, этот человек мечтает о доброте для всех людей!..

— Вот она, жизть наша! — вздохнул кто-то в толпе. — Был полковник Мальцев, и нету полковника Мальцева… Видать, время его прошло-о-о.

— А свалил-то его кто? Наш Алексей Кудинов… который всю гражданскую нейтралитет держал.

— Злодей был этот Мальцев… Народу загуби-и-ил! Уж мы-то знаем.

— Ну, не все же офицеры были такими!..

В памяти Вадимки встал сотник Карташов. Ведь это он спас тогда трех пленных красноармейцев, посланных на расстрел полковником Мальцевым. А что теперь с сотником Карташовым?.. Вадимке очень хотелось это знать!

— До Кущевки я ехал на крыше с одним офицером, — посмотрел он на дядю Василя. — Сотник Карташов!..

— А он тоже в плен попал? — заинтересовался тот. — Ну, слава богу!.. Начальник связи нашей бригады… Хороший человек!

— Да он говорил, что с красными не согласен…

— Сейчас не согласен, так потом будет согласен. Быть того не может, чтобы такой человек… да не прибился к правильному берегу…

— Пошли! Попадёт нам с тобою! — толкнул Вадимку дядя Василий.

Народ уже расходился. Между людьми замелькала светлая фигурка бежавшей им навстречу Насти.

— А я за тобой, батюня! — сказала она.

— А за мною тоже? — отважился спросить Вадимка.

Настя вспыхнула и отвернулась. Алёшин улыбнулся:

— Ты чего это отворачиваешься, стрекоза! Не ссорьтесь, ребята, вам дружить крепко надо! Работать вместе будем, без этого не прожить!

Но слова Алёшина были излишними. И Вадимка и Настя сами уже твёрдо знали — дружить им надо всю жизнь!

Дядя Василий обнял одной рукою Настю, другой Вадимку, и они пошли.

…Кругом стоял несмолкаемый гомон. Между суходольцами шли жаркие споры. Было о чём спорить. Из одной эпохи жизнь выносила людей совсем в другую, которой ещё не было на целой планете. Все знали, что дорога к новой жизни будет трудной, нечеловечески трудной! Но никто не сомневался — настанет время, и к ним придёт высшее благо всего живого — людская доброта. О ней мечтает каждый человек на этой земле.