Наступил сорок первый год, и многим стало очевидно, что Асенкова умирает, что дни ее сочтены Всем, кроме нее самой.

Никто не смог ей помочь. Наука знала про чахотку только то, что она — чахотка. Люди, не сведущие в медицине, знали на этот раз столько же, сколько врачи. Чахотка — это чахотка. Но даже этот диагноз не был установлен с достаточной определенностью.

В те дни, в те недели, когда угасал «метеор» русского театра, когда утекали последние силы «божественной» и «фантастичной» женщины, Петербург жил своей обычной жизнью, не меняя ее даже в мелочах. Строились дворцы, разбивались парки, дава лись балы и маскарады. В зале Энгельгардта открылся «Тиволи»-зимний сад с фонтанами и гротами. А «Северная пчела» задавалась глубокомысленным вопросом, где в Петербурге можно пообедать по всем правилам искусства, и приходила к печальному выводу, что только в трех местах — у г Веделя, в Павловском вокзале и у г Леграна в доме Жако, на углу Морской и Кирпичного переулка. В других местах можно поесть хорошо и плотно — но не пообедать!

Варенька наедине со своим страданием еще не сдавалась.

Когда 2 февраля началась масленица, она снова вышла на сцену И снова, как и прежде, на протяжении масленичной недели играла больше всех: 17 раз! Этот подвиг не был ни понят, ни оценен современниками. Никто не подозревал такого мужества в этой исхудавшей стройной девушке с впалыми щеками и более, чем всегда, воспламененным взглядом.

16 февраля она играла как обычно две роли — Карла II в «Пятнадцатилетием короле» и Полиньку в водевиле Н. Коровкина «Новички в любви». Она играла водевильные роли, которые составляли пьедестал ее славы. Потом она снова слегла.

Дирекция императорских театров потребовала отчет у своего медика, пользовавшего Асенкову Этот документ сильнее любых мемуаров воскрешает страшные дни болезни артистки, ее безнадежное положение и ее мужественное сопротивление так немилостиво обошедшейся с нею судьбе. Вот он.

«В октябре месяце 1840 года был я призван для пользования актрисы г-жи Асенковой, которая уже около восьми месяцев страдала болью в груди, живота, спины, горла, рук и ног; боли эти существовали иногда все вдруг, а иногда только некоторые из них, но зато с большею силою.

При внимательном рассмотрении оказалось, что госпожа Асенкова конституции тела нервной, страдает артритизмом от простуды и истерическими припадками (Arthritis cum histeria in subjecto nevrosa) Хоть трехмесячное пользование почти уничтожило угрожающие симптомы, однако остались оные, показывающие, что малейшая простуда или другая причина могут всю болезнь и даже усиленную возвратить. Для уничтожения сей наклонности и остатков болезни считаю непременно нужным для г Асенковой перемену климата и употребление Карлсбадских минеральных вод.

Гейденрейх 15 марта 1841 г.»

Можно себе представить целесообразность «трехмесячного пользования» больной доктором Гейденрейхом, если недуг Асенковой он называл «артритизмом от простуды» и «истерическими припадками»!

Через день после получения заключения врача Асенкова обратилась к Гедеонову с прошением, в котором просила уволить ее в отпуск за границу сроком на шесть месяцев с сохранением жалования. Асенкова попросила также исходатайствовать ей какое-либо пособие на этот случай — просьба обычная в то время: актерам нередко выдавались единовременные пособия по разным внеординарным поводам.

28 марта император повелеть соизволил уволить Асенкову для поездки за границу и выдать ей на дорогу 150 червонных. На другой день письмо об этом из конторы императорских театров было доставлено Асенковой. Варенька лежала в жару и приняла новость почти равнодушно. Она не могла уже не только ехать за границу, но даже ходить.

Театры, как обычно во время пасхи, давали спектакли днем и вечером. Но Асенковой зрители не видели на сцепе — ее роли играли другие актрисы, хотя имя любимицы Петербурга все еще появлялось на афише.

В последний раз это случилось 14 апреля. Афиши известили о собственном, полном бенефисе Асенковой. Как долго она его ждала! Какие надежды возлагала на него! И как тяжело надо было заболеть, чтобы театральные чиновники милостиво бросили ей то, что давно полагалось ей по праву!

Театр был полон. Многие искренние поклонники артистки пришли, чтобы разувериться в мрачных слухах о ее тяжелой болезни. Их постигло горькое разочарование. Асенкова не играла. Бенефис шел без бенефициантки — горький, трагический случай. Судьба отвернулась от Вареньки и зло посмеялась над нею: ее роли в тот вечер играла Надежда Самойлова.

Когда окончился этот вдвойне мучительный вечер, Асенкова почувствовала, что ей все безразлично. Все это уже не касалось ее: другой, жестокий враг терзал ее грудь, ее тело.

С заострившимися чертами лежала она молча и думала о чем-то своем, неведомом, недоступном другим. Даже боли будто отступили — остались слабость и удушье. Она чувствовала, что теряет голос, дар речи; иногда силилась что-то сказать; ее переспрашивали, не понимали.

Многие из друзей и поклонников, тех, кто искренне любил ее, хотели прийти, увидеть ее. Она не разрешала.

— Нет, они уже не узнают меня, не надо..

И все-таки один человек преодолел запрет, приехал к умирающей — Надежда Самойлова.

О чем говорили бывшие подруги, ставшие недругами? Зачем приехала Наденька? Позлорадствовать или примириться? Этого мы не узнаем никогда. Но она приехала. Одна из многих, кто хотел видеть умирающую.

Столичные газеты продолжали в те дни свои обычные беседы с читателями.

«Моды. В' платье из палевой шелковой материи, обшитом внизу широким черным алансонским кружевом, вы можете ехать в гости, на вечер к вашим знакомым. Накиньте на ваши прелестные плечики (нет сомнения, что у вас прелестные плечики) мантилью из гро-д’ориан, вышитую голубой гладью и отороченную бахромою из белой и голубой витой синели. Позаботьтесь о том, чтобы маленький капюшон сзади был тщательно подбит хорошим белым атласом и имел такую же оборочку, оканчивающуюся двумя кисточками. Это необходимо для того, чтобы сберечь вашу милую головку от невежливых сквозных ветров при разъездах. Белый лоснящийся атлас оттенит ваши черные лоснящиеся волосы».

Эти строки относились будто непосредственно к ней. Это у нее были черные лоснящиеся волосы. Это у нее были прелестные плечи, на которые не раз набрасывались нарядные мантильи. Но все это уже не имело к ней никакого отношения. Она находилась уже в другом мире, где земные мысли не терзают, не мучают человека, где есть одна только безмерная усталость, жажда покоя, нетерпеливое стремление избавиться от боли, от душевной тоски, от тяжести, наваливающейся на грудь.

10 апреля ей исполнилось двадцать четыре года. 19 апреля она умерла. День рождения встретился с тризной.

«Где стол был яств, там гроб стоит». Она лежала на столе в венке из белых роз и была похожа на Офелию, которую так хорошо сыграла. Это была Офелия, покидающая сцену, непонятая, неземная, таинственная. Только не было Гамлета, который любил бы ее, как сорок тысяч братьев любить не могут. Она не испытала этого счастья. Для него пришлось бы уйти со сцены. А уйти со сцены она не могла. И отгородила себя от сорока тысяч Гамлетов чертой театральной рампы.

Офелия, говорил Белинский, угаснет тихо, с улыбкой и благословением на устах, как угасает заря на небе в благоухающий майский вечер. Асенкова угасала в благоухающий апрельский вечер. Она никого не кляла, и мы не знаем, было ли отчаяние в ее душе.

22 апреля, в день похорон Асенковой, шел дождь. По стеклам ее квартиры текли прозрачные струи. Окна были закрыты и занавешены белыми занавесями, а с той стороны, оттуда, где шел дождь, что-то стучало и стучало, негромко, но настойчиво.

Небо заволокло тучами. Ничто не напоминало весны. Казалось, над Петербургом нависло осеннее безвременье. Дул холодный ветер с Невы. Извозчики подняли верха своих колясок.

Но провожать Асенкову вышли сотни людей. Их не остановила непогода. Мужчины шли с непокрытыми головами. По Невскому. Мимо позакрывавшихся в этот день по случаю похорон магазинов, где покупала она шляпки, туфельки, перчатки. На тротуарах стояли в молчании те, кто знал и любил артистку, и те, кто не знал ее и никогда не видел.

А дождь все стучал и стучал.

Когда процессия достигла Смоленского кладбища, на церковной колокольне раздался унылый звон похоронного колокола. Он тяжело и медленно разносился вокруг, оповещая живых о великой потере, взывая к мертвым, чтобы они бережно приняли в свое лоно вновь прибывшую.

Ее осторожно положили в приготовленную могилу- недалеко от Дюра, ее товарища и партнера, под кипарисом, единственным кипарисом, росшим на Смоленском кладбище. Над могилой, скрестив на груди руки и глядя на выросший цветочный холм, стоял человек, похожий на Мефистофеля. Худое лицо казалось заострившимся, желтым, больным. Глаза горели сухим огнем. Николай Полевой. Уходили его сценические создания, которым дала жизнь эта высокая девушка с черными волосами и поразительными голубыми глазами. Зачем теперь писать пьесы? Для кого? Кто сыграет их лучше, чем она? Уходила навсегда его мечта. Возможно ли это? Он едва оправился после других жизненных горестей. Теперь судьба нанесла ему новый удар. Едва расцветшие надежды снова рубились под корень.

Неподалеку, полуотвернувшись, стоял юноша. Он опоздал родиться, чтобы в полной мере стать современником Асенковой. Поэт, журналист, драматург Николай Некрасов. Он рыдал, не стыдясь слез. Не скрывая горя. Он тоже любил ее. Он узнал в ней свою юношескую музу Он напишет о ней прекрасные стихи. Но сейчас — одна только острая, нестерпимая боль невозвратимой утраты. Он дарил бы ей свои пьесы. Он воспел бы ее в большой поэме, которую задумал. Зачем она не дождалась этого! Писатели, драматурги, актеры, друзья и родные стояли в скорбном молчании. Только похоронный колокол на церкви все ронял, как камни в темную стоячую воду, свои печальные удары, потеряв им счет, не успокаиваясь, не затихая. Полевых цветов еще не было, чтобы склониться над этой вскопанной землей, над этим неглубоким обрывом в вечность. Большой чугунный цветок на высокой колокольне плакал по самому нежному созданию, когда-либо уходившему в сырую землю. Люди не могли нарушить этой тишины, этого сурового плача над погребальным полем. И струи дождя орошали побледневшие лица, плача за тех, у кого не было слез, и образуя вокруг могилы маленькие озера, которые отражали беспросветное свинцовое небо.

На другой же день артисты императорских театров открыли подписку на сооружение надгробного памятника Варваре Николаевне Асенковой. Деньги собрали артисты, режиссеры, суфлеры, люди многих профессий, работающие в театре, который теперь, без Асенковой, казался пустым. Большую сумму пожертвовал на этот памятник молодой граф Эссен-Стейнбок-Фермор, зять санкт-петербургского военного генерал-губернатора. По рисунку Ивана Ивановича Сосницкого была сделана изящная часовенка из черного гранита, а в ней на постаменте — головка Асенковой работы скульптора Ивана Витали. На основании надгробия начертали слова.

Все было в ней — душа, талант и красота, И скрылось все от нас, как светлая мечта.

Друзья долго оплакивали свою Асенкову. Д. Ленский со слезами писал из Москвы Сосницкому об их общей любимице. Вспоминал встречи с нею на сцене и за кулисами, ее лучшие образы, созданные в его водевилях, поездки к ней в Ораниенбаум, где Варенька, всегда неизменно веселая и жизнерадостная, потчевала их чаем с вареньем… Ленский завершал письмо стихами:

Где ты, душа души, роскошная краса? С тобой дни счастия пропали! Увы! Тебя уж нет! Ужели небеса Завидовать земному стали? Как светлая струя и в чистом хрустале Она была чужда презренного людского, И как же было ей жить долго на земле, Когда в ней не было земного!

«Простите, мой добрый, — продолжал Ленский, — будем жить по-прежнему, в ожидании другой жизни, где, может быть, встретимся с ангелом, который здесь гостил под видом актрисы и под именем Варвары Николаевны Асенковой.»

А театральный критик Н. Долгов, живший позднее, как бы объединяя боль чужих воспоминаний и собственные впечатления сердца, писал:

«В ней был тот charme, который убегает от внешних определений, и когда перечитываешь ее письма, начинает казаться, что самой главной причиной ее очарований была радость бытия… Асенковон были подлинно новы все впечатления бытия, и когда восхищенное дитя выпорхнуло на сцену, оно увлекло всех своей радостью жизни. Эта радость заставила расправить морщины чиновного посетителя первых рядов, отозвалась восторгом в сердцах молодежи и была сразу подхвачена завсегдатаями райка. Веселое, грациозное, женственное, а главное — неподдельно радостное — это и есть Асенкова. И когда ранняя смерть бросила трагическую тень на облик артистки, самое искусство ее начало казаться слишком хрупким для того мира, где каждый успех — область понятных, вполне ясных достижений».

А за кулисами императорского Александринского театра вступила в действие еще одна сила, которая неизменно завершала разрушительное действие Зависти и Злобы, — Равнодушие.

Где-то бушуют страсти, не театральные, самые настоящие — доброжелательство и ненависть, великодушное стремление помочь и яростное желание помешать, клевета и поиски справедливости. А за высокими, тяжелыми, украшенными лепкой и позолотой дверьми кабинетов, за огромными столами восседают театральные чиновники. На листах плотной бумаги пишутся здесь донесения и отчеты, рапорты и резолюции. Превыше всего ценится здесь то, что находится вне театра, в таких же кабинетах министерства двора, и, разумеется, Зимнего дворца. И ни в грош не ставятся судьбы реальных людей, создающих театр, — актеров. Здесь дарит Равнодушие. Бюрократизм. Регламент.

Для этих заводных театральных манекенов в мундирах все равно, руководить ли движением паровой машины или репертуаром, заниматься впервые тогда предпринятым асфальтированием тротуара перед Александринским театром или судьбой актера. И то и другое испытанно укладывается в витиеватые формулы казенной канцелярской переписки. Если сальные свечи дешевле стеариновых — следует приобрести больше сальных. Если в театре неисправна подача воды — надо поторговаться с инженером, предлагающим ее наладить. Если заболел или умер артист…

26 апреля — через неделю после смерти — Гедеонов предписал исключить Асенкову из списков состава театра.

7 мая Александра Егоровна Асенкова обратилась в дирекцию с просьбой выдать ей жалованье дочери по день смерти.

23 мая гардеробмейстер Закаспийский написал рапорт о том, что «при отобрании казенных костюмов у умершей актрисы Асенковой» не оказалось: жилета черного сукна, конфедератки зеленого сукна; юбки белого кембрина; жилета белого пике; косынки черношелковой; пары чулок; шляпы пуховой; колета белого атласа; золотого крестика; передника; карикатурного платья со шлейфом; и чего-то еще. И просил указанные предметы взыскать.

24 мая контора императорских театров просит Александру Егоровну доставить вещи и костюмы по возможности в скорейшем времени.

2 июня Александра Егоровна вернула указанные вещи и костюмы.

Вот, собственно, и все.

К этому прибавлю только одно: равнодушию всегда следует сопротивляться. Ему никогда не поздно сопротивляться. И сейчас, когда пишутся эти строки или когда вы читаете их, я хочу перечеркнуть равнодушие и забвение герценовскими словами: она заслужила нашу грусть.