В клубном саду на Мойке играли девочки: Надя, Вера, Дуня и Варя. Две первые не отличались привлекательностью. Зато Дуня и особенно Варя были прехорошенькие. Надя и Вера обычно затевали какие-нибудь кукольные представления с танцами и песнями, Дуня предпочитала «дочки-матери», а Варя всегда побеждала в серсо. Игры сменялись веселой возней. Девочки бегали взапуски по саду, забирались в оранжерею, входили в манеж, где пахло лошадьми и в любую погоду стоял густой сумрак.

I В семь часов вечера служитель выгонял детей из сада, к этому времени сюда собирались члены клуба — играть в кегли и в карты или упражняться в верховой езде. Не мог же в самом деле старый служитель знать, что, ворча на девочек и подталкивая их к воротам, он бесцеремонно обходится с будущими известными актрисами Надеждой и Верой Самойловыми, будущей писательницей и хозяйкой знаменитого литературного салона Авдотьей Головачевой-Панаевой и прикасается к самой загадочной легенде русского театра — Варваре Асенковой. Старый немец не был провидцем. А девочки брели по набережной Мойки и, останавливаясь у чугунной ограды, глядели, как по черной воде плывут сорванные ветром листья.

Поначалу ничто не омрачало жизнь этого квартета подружек. Они горячо спорили о воспитании кукол, судили и рядили, отдать ли их в театральное училище, чтобы выучить на танцорок, или выдать замуж за богатого человека, у которого есть свой дом и свои лошади и который, конечно же, будет делать дорогие подарки. Споры по этому поводу носили мирный характер.

Вдруг, завидев собаку или нарядный экипаж, девочки забывали о только что начатом разговоре и пускались наперегонки. А потом возвращались домой и окунались в жизнь, постоянно связанную с театром. Родители сестер Самойловых были актерами, родители Авдотьи — артисты Брянские, и все они, как и мать Вари, Александра Егоровна Асенкова, отдавали свои главные заботы Большому театру Но время шло. Девочки взрослели. И однажды Надя, задумчиво глядя под ноги, будто невзначай спросила высокую черноволосую Варю:

— Как поживает твоя матушка?

Александра Егоровна воспитывала детей без мужа, одна, разрываясь между театром и домом, и пользовалась известностью и уважением.

— А отец? Пишет ли? Или уж вовсе забыл про вас? Ветреники они, эти мужчины, — говорила некрасивая Надя со знанием дела и как будто бы золотила пилюлю, но позолотить ее было невозможно, потому что она была ядовитой, и каждая из девочек прекрасно понимала это.

Отец Александры Егоровны Асенковой, дед Вари, кажется — грек, был привезен из Константинополя и поступил в услужение к помещику Сашу маленькой отдали в Театральное училище, в балетный класс, где ее принялись обучать танцам, пению и фехтованию на рапирах.

Саша с самого начала учения обнаружила не столько прилежание к искусству, сколько бойкость и строптивость нрава, за что снискала любовь подруг и настороженное, недоверчивое отношение начальства.

Однажды, путешествуя по коридорам и классам училища, Саша забрела в класс декламации, где занимался со своими воспитанниками князь Шаховской, драматург и театральный педагог

— Что ты за птица? — удивился Шаховской, уставившись на незнакомую ему девочку

— Балетная, ваше сиятельство, — ответила Саша без тени какого-либо смущения и даже хихикнула, потому что князь имел чрезвычайно комичную наружность, да и к тому же не выговаривал многих букв алфавита.

Так же свободно отвечала она и на другие вопросы.

— Да ты пгебойкая! Выпиши-ка голь из комедии «Любовная ссога» да выучи ее. Слышишь ли? Выучи непгеменно. После явишься ко мне.

Саша удалилась и тут же забыла разговор с князем, которого в училище, кроме нее, боялись все.

Учить какую-то там роль она и не подумала.

Но через несколько дней Шаховской, запомнивший юную балетную, вызвал ее к себе. Она явилась, чувствуя себя, как и прежде, вполне свободно.

— Что, выучила голь? — спросил ее князь.

— Нет, ваше сиятельство, — без заминки ответила Саша.

— Почему же не выучила?

— Некогда было-с.

— Магья Фганцевна, — сухо обратился князь к главной надзирательнице училища Казасси. — Выс-секите ее немедленно, с-сделайте одолжение.

На этот раз буква «с», обычно пропадавшая в речи князя, прозвучала совершенно отчетливо.

Саша выучила роль из комедии «Любовная ссора», как о том «убедительно попросил» ее князь Шаховской.

Но Шаховской рано торжествовал победу.

Декламируя выученную роль в классе, на репетиции, Саша так ужасно выговаривала и коверкала слова, как будто не ее отец, а сама она только что прибыла из Константинополя и о правильном русском произношении никогда не слышала. Делать это было тем более рискованно, что произношение Саши разительно напоминало выговор князя Шаховского. Девочки покатывались с хохоту. Князь побагровел.

— Возьмите это создание, — сказал он учителю русского языка, — и пгедоставляю вам пгаво делать с нею все что угодно, — последние слова князь произнес достаточно громко, чтобы косноязычная, а возможно и тугоухая Саша отчетливо его услышала. — Делайте с нею все что угодно, лишь бы она выучилась говогить по-человечески.

Саша не стала дожидаться, чтобы учитель русского языка воспользовался любезным разрешением князя Шаховского сделать с нею «все что угодно», и принялась учить роль всерьез.

Комедия Шаховского «Любовная ссора» ставилась силами воспитанников училища. Роль, которую Саша наконец вызубрила, ей предстояло сыграть в настоящем спектакле, на настоящей сцене.

Когда представление уже началось, Саша перед самым своим выходом сделала последнюю попытку. Она подошла к Шаховскому и сказала.

— Я играть не буду.

— Что? — тихо взревел князь (сделать это громко он не мог по причине начавшегося действия).

— Я решительно не пойду на сцену

— Молчать! — зашипел князь и крепко схватил Сашу за руку.

Когда прозвучали последние реплики перед выходом Саши, Шаховской благословил ее и вытолкнул на сцену.

Саша Асенкова сыграла свою роль уверенно и бойко.

Так, неожиданно для самой себя, стала она не балетной, а драматической актрисой.

Качества характера в какой-то мере способствовали успеху А. Е. Асенковой на сцене. «Плутовские взгляды, хитрая улыбка, притворство и все проделки служанок она изображала так превосходно, что в самом Париже, отечестве субреток, ей бы отдали справедливость», — писал современник.

Александра Егоровна сохранила бойкий нрав и несомненное обаяние на всю жизнь. «Не будучи красавицей, — писал о ней один из современников, — Асенкова была в своем роде пленительна; кавалергардского полка корнет фон Лау в отчаянии, из ревности к ней, застрелился».

Позднее она подружилась со своим учителем и наставником Шаховским, нередко бывала у него в доме, как и многие любимые его ученики. Там она встречала Пушкина, слышала его чтение «Руслана и Людмилы».

«Читал он и другие отрывки и отдельные лирические пьесы, большей частью на память, почти всегда за ужином, — писала Александра Егоровна в своих воспоминаниях. — Он всегда был весел: острил и хохотал вместе с нами, когда мы смеялись над его длинными ногтями, нередко разрезывал кушанья и подчивал нас… Бывал и Грибоедов, написавший тогда уже свою неподражаемую комедию. Он жил на одной лестнице с князем и потому бывал у него чаще других. Бывал Крылов. Мне он отдавал преимущество, потому что я играла во всех его комедиях».

Вскоре она стала гражданской женой офицера Николая Ивановича Кашкарова. В 1817 году у нее родилась дочь Варя. А через три года Кашкарова предали суду.

Произошло вот что.

Подполковник Кашкаров командовал первой ротой Семеновского полка, одного из лучших тогдашних полков, где офицерами служили передовые, грамотные, интеллигентные люди. В Семеновском полку существовали мягкие правила обращения с солдатами, всячески избегалось оскорбление их человеческого достоинства.

И вот в такой-то полк 11 апреля 1820 года назначается новый командир — полковник Шварц, человек совершенно необразованный, неграмотный, темный. У него было одно важное «достоинство»: ему протежировал Аракчеев. Князь Мещерский рассказывал в одном из писем: «Шварц приказывал одному плевать другому в лицо; одной шеренге другую бить по щекам; сам щупал за губы и под носом тех, у которых усы за неимением натуральных не регулярно нарисованы были. Издевался над старыми служивыми, рвал им усы и бакенбарды, плевал в лицо».

Вскоре в полку вспыхнуло восстание. Солдаты первой роты, которой командовал Кашкаров, обратились к своему командиру с жалобой на полковника Шварца. Кашкаров внимательно выслушал солдат. Позднее фельдфебель подал ему список зачинщиков бунта. Но Кашкаров скрыл от начальства этот список. Оба эти поступка и легли после подавления восстания в основу обвинительного заключения.

На суде, происходившем в Витебске, подполковник Кашкаров был признан виновным как в непредставлении записки фельдфебеля, так и в том, что, «имея полное право не только употребить в случае упрямства и возмущения всякое наказание и даже умертвить на месте, позволил себе слушать жалобу, скопом принесенную на полкового командира..»

Кашкаров был приговорен к «лишению чести, имения и живота», то есть к смертной казни. Длительное время он просидел, однако же, в заточении, в витебской тюрьме, пока по велению Александра I расследовались связи его с членами тайного общества, каковых в Семеновском полку оказалось немало. Затем приговор был смягчен, и Кашкарова сослали на Кавказ. Все эти события в известной мере привели к тому, что Кашкаров в семью не вернулся.

Варенька осталась «незаконнорожденной».

Через некоторое время Александра Егоровна вступила в новый гражданский брак — с отставным лейб-гвардии уланского полка штабс-ротмистром Павлом Николаевичем Креницыным, служившим при конторе санкт-петербургских театров. В этом браке Александра Егоровна имела двоих детей. (Театровед Александр Михайлович Брянский, автор первой в театральной литературе книжки об Асенковой, ошибочно пишет, что все дети Александры Егоровны были рождены в якобы единственном браке с Кашкаровым; между тем имеются рукописные свидетельства о втором гражданском браке Александры Асенковой) Второй муж Александры Егоровны, приемный отец Вареньки Асенковой, служил содержателем зеленых театральных карет, в которых развозили тогда воспитанников Театрального училища.

Вопросы подруги, Нади Самойловой, относительно матери не тревожили Варю: мать еще оставалась известной актрисой и являлась законным членом того круга, в котором воспитывались сами девицы Самойловы. Александра Егоровна продолжала блистать в ролях молодых кокеток, «невинных», служанок и занимала в этом амплуа первое положение на столичной сцене. Другое дело — отец. Его Варя не помнила. Ей было только три года, когда он исчез из дому И лишь глухие рассказы матери давали какое-то представление о разыгравшейся драме. Впрочем, отец рисовался в этих рассказах и тем более в ее собственном воображении человеком в высшей степени благородным и честным. А какие другие достоинства стоят выше этих?

В 1828 году Александра Егоровна отвела старшую дочь, — Варе исполнилось к этому времени одиннадцать лет, — в Театральное училище. Красота Вари, ее тонкая и нервная натура обещали, как казалось матери, сделать из нее актрису.

Варя провела в училище неполных два года. И вот однажды Александру Егоровну пригласил к себе князь С. С. Гагарин, директор императорских театров. Усадив ее в кресло, сказал:

— Дочь ваша вполне бездарная и не годится к сцене. Вероятно, вы не захотите, чтобы она была только выходной, не правда ли? Поэтому советую вам взять ее домой.

Александра Егоровна огорчилась. Но спорить с самим Сергеем Сергеевичем не решилась, его суждение считалось окончательным и обжалованию не подлежало.

Значительно легче восприняла известие о своем уходе из училища Варя. Ей еще только тринадцать лет, к тому же занятия декламацией, пением и танцами не вызывали у нее такого восторга, чтобы о них следовало жалеть.

В пансионе, куда устроила ее мать, тоже обучали танцам, музыке, французскому языку и даже «хорошим манерам» Для Вареньки, которая еще не думала о будущей профессии, мало что изменилось.

Сейчас трудно установить, явилось ли исключение Асенковой из училища очередной педагогической ошибкой, каких немало знает история русской театральной школы, или князь Гагарин кривил душой, преследуя какие-то корыстные цели. Второе предположение имеет основание. Современница и участница детских игр Асенковой Авдотья Головачева-Панаева писала позднее об этом времени: «Власть свою чиновники распространили на все; в театральной школе не оказывалось вакансий для детей бедных артистов, потому что чиновники их замещали детьми своих знакомых и тех артистов, которые делали им подарки. Чтобы дать место в школе своим протеже, чиновники придумали перед приемом детей выключать за бездарность уже взрослых воспитанников и воспитанниц, пробывших в школе уже несколько лет…» Это написано как будто прямо про Варвару Асенкову.

Три года, проведенных в пансионе, несомненно повлияли на духовный рост девочки. У нее оказалось достаточно времени, чтобы читать, размышлять, наблюдать. Она росла, окончательно формировался ее характер. И вот по истечении трех лет однажды, вернувшись домой, Варя заявила матери, что решила уйти из пансиона, на который тратится немало денег, — пребывание в нем она считает бесполезным. Варя сказала, что хочет поступить в театр, чтобы помогать семье. О своем положении в театре она не думала. Любая работа в нем даст же какой-нибудь заработок.

Александра Егоровна разволновалась. Кто ее знает, может, и вправду нет у дочери никаких способностей? Ведь в театр могут и на выходные роли не взять. И тогда она обратилась к своему товарищу по сцене знаменитому артисту Ивану Ивановичу Сосницкому.

Сосницкому к тому времени исполнилось сорок, и он находился в расцвете своей громкой славы. Противопоставляя ходульности классицизма стремление к правде на сцене, Сосницкий явился большим мастером перевоплощения, правдивых, доходящих до полной жизненной реальности сценических портретов, тонкой разработки характеров, мельчайших выразительных деталей. Его коронными ролями стали Фигаро, Дон Жуан. Артист выступил поочередно в нескольких ролях грибоедовского «Горя от ума», с блеском сыграв сначала Репетилова, потом Загорецкого, а позднее и Фамусова.

Трудно теперь сказать, знала ли Александра Егоровна о педагогическом таланте Сосницкого или просто положилась на его огромный актерский опыт и сценический дар, но обратилась она к нему в высшей степени удачно. Вряд ли кто-нибудь в Петербурге, после престарелого Шаховского, мог с таким знанием дела подготовить новичка к поступлению в театр, как Сосницкий.

Вот несколько строк из воспоминаний сестры Варвары Николаевны Ольги:

«Знаменитый в то время актер Сосницкий, постоянно бывавший в доме матери, склонился на ее просьбу и решил испробовать силы Варвары Николаевны, дав ей выучить наизусть несколько басен Крылова. Заставив сестру их прочитать, осмеял ее, довел до слез и в конце концов объявил неспособной. Мать все же не отступала от знаменитого артиста, прося дать прочитать дочери еще несколько ролей, но и тут не было успеха. Наконец он дал ей роль из пьесы «Фанни, или Мать и дочь — соперницы». Варвара Николаевна так вошла и вникла в роль дочери, прочитав ее перед Сосницким, что последний пришел в такой неописуемый восторг, что упал перед ней на колени, сказав: «Варя, теперь я ручаюсь, что ты будешь артисткой», после чего, переговорив с матерью, он решил не откладывать дела и назначил Варваре Николаевне дебютировать в январе месяце, в день своего бенефиса в Александринском театре.»

В семье Асенковых началась бурная полоса волнений и тревог Александра Егоровна сняла новую квартиру — на Невском, в доме Лопатина, на углу набережной Фонтанки, возле Аничкова, тогда еще цепного моста. Квартира была светлой, солнечной, веселой, и Варенькина комната стала постепенно превращаться в будуар актрисы, заполняясь изящной мебелью, милыми безделушками. Сама Варенька целыми днями учила роли — ей предстояло сыграть в первый свой выход на сцену сразу две роли — одалиску султана в комедии «Солиман II, или Три султанши» и простодушную девушку в водевиле «Лорнет».

Но, может быть, настало время описать внешность моей героини? Увы, фотография опоздала запечатлеть один из самых пленительных женских образов первой половины прошлого века. А могут ли слова дать живое представление о красоте женского лица? К тому же слишком изменился за прошедшие полтора столетия идеал женской красоты. Варенька Асенкова переняла в полном соответствии с идеалом красоты своего времени греческий профиль с очень высоким лбом, полученный ею по линии деда, классическую стройность стана, романтическое изящество женщин пушкинской эпохи.

Нам остались свидетельства влюбленных современников. Высокая, стройная, немного худощавая, Варенька была чрезвычайно грациозна. Бледное, прекрасное лицо, черные волосы, темно-голубые глаза. Маленькие руки. Перед ее ножкой, как утверждает ее первый биограф Д. Сушков, преклонился бы даже Пушкин. Очаровательная улыбка и мелодичный голос. Быстрые, благородные, легкие движения. Поэтичная внешность счастливо сочеталась с милым и добрым характером. Обычно Варенька была весела, не помнила зла и обид, в изобилии достававшихся на ее долю, ненавидела сплетни.

Обладала чрезвычайной скромностью, часто обращаясь к другим за советом.

Ей было тогда всего семнадцать лет Девочка! Но этой девочке предстояло стать главой большой семьи, помогать ей, содержать ее. И она выполнила свое намерение с твердостью и последовательностью взрослого, зрелого человека. Выполнила, отрешившись от множества привилегий юности и девичьей свободы. Взвалив на свои плечи повседневный, безостановочный труд.

Бенефис Сосницкого назначили на 21 января 1835 года. Петербург еще не знал про Варвару Асенкову Еще не слышал ее имени.

Он знал только Александру Егоровну Асенкову.