Зимний дворец загорелся 17 декабря тридцать седьмого года. Царь и вся его семья находились в это время в Большом театре. Царя тут же вызвали из ложи, и он поехал на пожар. Но спасти дворец не представлялось никакой возможности: он пылал, лопались от жара стекла, обваливались золоченые лепные карнизы, обугливались драгоценные наборные паркеты, костром горела инкрустированная перламутром мебель, редкостные гобелены, бесценные картины европейских мастеров.

В доме Асенковых, как и во всех домах Петербурга, горячо обсуждали это событие. Однако вскоре, как водится, нахлынули другие, свои острые и неприятные заботы, вызывавшие грусть и горечь.

4 января 1838 года контора императорских санкт- петербургских театров рекомендовала гардеробмейстеру Александринского театра Закаспийскому, бутафору Федорову, башмачнику Фролову, парикмахеру Тимофееву и цветочнице Мельниковой «отобрать у Асенковой казенные принадлежности».

Речь шла об Александре Егоровне Асенковой.

Все было кончено.

Отныне из двух актрис Асенковых останется только одна.

Александра Егоровна покидала сцену с неохотой и тоской. Ей шел сорок второй год — пора, когда еще можно с успехом играть самые разнообразные роли. Но делать нечего. Пусть хоть Варенька всласть поживет за нее на сцене.

Но у Вареньки все менее получалось «всласть» Ей наносили то легкие, то болезненные уколы, и их откровенная несправедливость особенно огорчала Асенковых.

«Литературные прибавления к „Русскому инвалиду”» продолжали свою линию не слишком завуалированного уничижения Асенковой. В конце тридцать седьмого года, вскоре после победы Асенковой в роли Офелии, газета писала. «. Этой прекрасной водевильной артистке, как уже неоднократно замечено нами, роли в серьезных драмах не удаются. Ей недостает многого, очень многого.

В ней заметно решительное бессилие в выдерживании сцен патетических.»

Не просто бессилие, а еще и «решительное»!

Но что же, однако, такое «патетические сцены»? Сегодня слова «патетика», «пафос» звучат по отношению к сценическому искусству критически. Современное нам искусство, кроме особых, исключительных случаев, патетики не терпит Во времена же Асенковой, как свидетельствует толковый словарь Даля, слово «патетический» означало: «трогательный, возбуждающий чувства, страсти» Значит, газета бросала артистке серьезнейшее обвинение.

Обвинение это звучит дико. Потому что все, кто хвалил в те дни Асенкову, кто восхищался ею, кто смеялся и плакал на ее спектаклях, отмечали прежде всего и главным образом трогательность Асенковой. Так было во многих водевильных ролях. Так было в Эсмеральде и Офелии. Так будет и впредь со многими другими ролями. Трогательность, женская беззащитность, милая непосредственность молодой артистки стали теми главными чертами ее сценического облика, ее огромного сценического обаяния, на признании которых сходятся все, самые разные, никак не связанные между собою свидетели. И только рецензент «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду”» остается при своем особом мнении и всячески настаивает на нем публично.

Можно было бы сегодня пройти мимо позиции этой газеты, тем более что она, по существу, оставалась в одиночестве — большинство периодических изданий, писавших о театре, справедливо считали Варвару Николаевну Асенкову необычайным явлением на русской сцене. Но ложка дегтя, как известно, способна отравить самую вместительную бочку меда. Каждый очередной выпад газеты Краевского приносил Асенковой все новые и новые огорчения.

В письме Одоевскому Краевский писал: «.. Вы говорите, что публика против меня в отношении к театру Но неужели смотреть на публику? Она аплодирует Асенковой более, чем M-me Allan.»

Значит, публика была против Краевского и оценок его газеты! И свидетельствует об этом прогрессивнейший писатель и музыкально-театральный критик Владимир Федорович Одоевский.

Что касается мадам Аллан, то французская актриса Луиз Розали Аллан-Депрео гастролировала в Петербурге с 1837 года и играла во французской труппе Михайловского театра. Как пишет о ней советский театровед Е. Л. Финкелыптейн, Аллан «привлекала аристократическую публику Франции и России изысканностью и элегантностью манер, умением изящно носить театральный костюм». Исчерпывающая характеристика. И вполне естественно, что публика «аплодировала Асенковой более», как бы это ни раздражало господина Краевского.

Успех Асенковой у публики все возрастал, и Гедеонов решил в начале нового, тридцать восьмого года предоставить Асенковой полубенефис — пополам с дирекцией. Это означало, что весь сбор этого вечера, за вычетом расходов по спектаклю, будет поделен между артисткой и дирекцией.

По традиции бенефициант имел право назначить пьесу для своего бенефиса по собственному усмотрению. И Асенкова выбрала переводной водевиль с переодеванием «Полковник старых времен» Играть ей снова предстояло мужскую роль — юного графа Юлия де Креки, которому отец покупает… полк.

Офицеры ждут нового командира полка. Им представляется, что этим командиром будет седовласый, заслуженный воин. И вдруг — о, черт возьми! — приезжает юный, безусый мальчишка, который отныне будет ими командовать. И граф Юлий действительно командует- своеволие его не знает ни границ, ни приличий. Он сажает своих офицеров, а заодно и гувернера под арест. И в конце концов решается пригрозить… партеру:

Без шума, смирно все сидите. Я беспорядков не люблю. Иначе, господа, простите, Я как начальник поступлю. Уж что хотите говорите, А здесь запру все двери я, И целый месяц просидите Вы под арестом у меня.

Партер, однако, не сидел «без шума» и восторженно аплодировал.

Месяца через три после бенефиса произошел неприятный инцидент между Асенковой и Щепкиным.

Щепкин впервые приехал на гастроли в Петербург 11 апреля 1838 года и пробыл в столице более трех недель. Он выступал на сцене Александрийского театра в своих коронных ролях — Фамусова, Гарпагона, городничего. И, естественно, смотрел спектакли александрийцев.

После очередного представления водевиля «Полковник старых времен» Асенкова, которая всегда с интересом прислушивалась к суждениям о себе других актеров, тем более мастеров старшего поколения, спросила у Щепкина.

— Михайло Семенович, как вы находите меня в «Полковнике старых времен»?

Щепкин посмотрел на нее пристально и ответил вопросом.

— Почему вы не спрашиваете меня, каковы вы были в роли светской дамы, которую я тоже видел?

— Потому что я знаю, что я там нехороша.

— Следовательно, вы ждете похвалы, — жестко сказал Щепкин. — Ну так утешьтесь, вы в «Полковнике старых времен» были так хороши, что гадко было смотреть.

Варенька отошла от знаменитого московского мэтра сцены со слезами на глазах.

В словах Щепкина — на этот раз резко — звучала мысль о том, что талантливой актрисе приходится разменивать свой талант на ничтожные роли, да еще роли с переодеванием, то есть играть мужчин, юношей, мальчишек. Щепкин называл это амплуа «сценическим гермафродитизмом».

Щепкину и самому случалось играть в водевилях, в пьесах пустых и ничтожных. Он «пересоздавал», по выражению Белинского, самые несостоятельные роли. Он знал, Что «Горе от ума» и «Ревизор» появляются не каждый день. Может быть, стоило поэтому отнестись к юной артистке, к «товарищу по несчастью», с большей снисходительностью и помочь ей не только критикой, но и советом?.. Щепкин, так любивший давать советы, на этот раз ограничился колким афоризмом.

В апреле Асенкова играла дочь мельника в пушкинской «Русалке» — опять серьезная драматическая роль, и снова Асенкова становится первой исполнительницей роли в шедевре русской классики.

Здесь хотелось бы сделать маленькое отступление. Читатель, наверное, почувствовал, как не повезло Асенковой в истории театра, в памяти поколений, как туманен след, оставленный ею на земле. Тем дороже представляется сегодня каждое упоминание о ней, каждый, пусть незначительный, факт, каждая крупица ее биографии. Именно поэтому хочется привести на этих страницах пометки в «Книге для записей поступивших требований по гардеробу российской, немецкой и балетной труппам» Благодаря этой книге мы по крайней мере можем в точности представить себе, как и во что одевалась артистка в некоторых своих ролях.

Итак, «Русалка» «На тюник — 7 аршин белой кисеи, на обшивку — 5 арш. накладки желтой, на кушак — 1 с четв. арш. галуну желтого» Или «Уголино»- «Асенковой — платье со шлейфом и длинными рукавами. 20 аршин белого атласу.»

Полевой заканчивал драму, точнее, мелодраму «Уголино», сюжет которой заимствовал из «Божественной комедии» Данте. Асенкова играла драматическую роль Вероники, женщины, погибающей от руки Уголино.

Эта пятиактная пьеса в стихах репетировалась всего 12 дней. Премьера «Уголино» состоялась 17 января тридцать восьмого года. Стоял двадцатипяти- ^радусный мороз. К тому же на сцене Большого театра в тот вечер танцевала Тальони. И все-таки Александринский театр был полон. Друзья и поклонники Асенковой приехали, чтобы увидеть ее в новой роли, выказать ей свою любовь. «У нее есть прекрасный драматический талант», — восклицали после спектакля журналисты.

«Давали «Уголино».- писал в те дни один из молодых современников артистки. — Асенкова так мила, что на нее должны собраться смотреть из отдаленных концов Европы. Это какое-то обворожительное полунебесное существо, которое, кажется, на минуту только посетило землю и тотчас упорхнет назад».

Полевой сошелся с семьей Асенковых и время от времени появлялся в их квартире на Невском. Николай Алексеевич, не вполне, может быть, отдавая себе отчет в этом, влюблялся в Вареньку. Как человек семейный и уже немолодой — ему шел пятый десяток — он мог выразить свое нежное отношение к Асенковой лишь одним: писать специально для нее пьесы и роли. И Полевой задумывал новые пьесы, в которых предстояло играть и блистать Варваре Николаевне.

В начале лета к Полевому приехал из Москвы брат Ксенофонт Полевой — критик, переводчик, мемуарист, издатель, оставивший интересные записки о своем старшем брате. Показывая гостю «достопамятности» Петербурга, Николай Полевой свез его в мастерскую Карла Брюллова, показал недавно отделанную церковь Смольного монастыря и познакомил с Асенковыми. Варенька приняла гостей, как всегда, радостно, приветливо, угостила своими любимыми сладостями, гости веселились, смеялись, и никто не заметил, что хозяйка дома чувствует себя плохо, что она с трудом держится на ногах.

К ней подкрадывалась болезнь. Варенька кашляла, куталась в теплый платок. Ее знобило по вечерам. Но именно по вечерам надо было одеваться и ехать в театр. И собирать все силы, чтобы на несколько часов воспламенить, зажечь тысячную толпу своим огнем, живым чувством, острым состраданием.

Значительные пьесы, как всегда, перемежались пустячками. Но и они требовали напряжения духовных и физических сил.

Той весной царская фамилия пришла в восторг от водевиля П. Каратыгина «Ложа первого яруса на последний дебют Тальони», в котором, разумеется, была занята и Асенкова. Поэтому водевиль Каратыгина, высмеивающий преклонение многих светских ценителей искусства перед всем иностранным (но, строго говоря, — пустячок, как говорил о нем и сам его автор), шел часто. 7 июня его назначили к представлению в Петергофе, летней резиденции Николая I.

Днем, когда актеры обедали в Монплезире, у центрального подъезда неожиданно остановился кабриолет В нем сидели император и его царствующая супруга. Они приказали вызвать Асенкову Та выбежала в парк. Император познакомил Асенкову с императрицей, и оба сказали актрисе несколько любезных, ничего не значащих слов. Николай смотрел на молодую женщину тяжелым взглядом. Кабриолет тронулся и покатил прочь.

Асенкова вернулась к столу Актеры провозгласили тост за императора. Асенкова тоже подняла бокал. Но на прекрасном лице ее пробежала тень.

После выступления в Петергофе, в том же июне, надо было снова давать «Ложу первого яруса» придворной публике, собиравшейся на очередной праздник в Павловск. Шел и переводной водевиль, тоже пользовавшийся огромным успехом, — «Пятнадцатилетний король», Асенкова играла в нем Карла II. На этот раз «Северная пчела» посетовала на то, что Асенкова слишком часто является в мужском костюме:

«Г-жа Асенкова прекрасна в бархатном плаще, со шпагою на боку, в токе с перьями на голове.

Но мы, глядя на нее, думали про себя: «Какая жалость!» И точно, жаль одевать эту женщину в мужское платье. Снимите же скорее этот заимствованный костюм! Давайте побольше жемчугу, браслет, кружев, цветов, газу Г-жа Асенкова, как героиня Богдановича, Лафонтена и Апулея, хороша во всех нарядах; но мы видим ее в изящном наряде женщины.»

Жара и пыль петербургских улиц душили ее. Болезнь не отступала. В глазах появился лихорадочный блеск. По ночам Варенька теперь спала плохо — белые ночи и прежде будоражили, волновали ее, — и все думала, думала, мозг не желал избавить ее от дневного напряжения, сон не приносил отдыха. Утром она вставала разбитая, измученная этим тревожным полусном, в котором продолжалась в новом, причудливом обличье ее дневная жизнь. Врачи настаивали на отдыхе.

Но как и когда отдыхать ей, главной репертуарной актрисе Александрийского театра, без которой театр не мог уже существовать ни одной недели, ни одного дня?!

«Инспектору российской труппы

коллежскому советнику и кавалеру

Александру Ивановичу Храповицкому

Чувствуя слабость в груди и по совету врача покорнейше Вас прошу исходатайствовать мне у Его Превосходительства отпуск с 5 числа наступающего

июля месяца в город Ораниенбаум на 28 дней для поправления здоровья.

Актриса

Асенкова

27 июня 1838 г.»

Ораниенбаум имел в то время титул уездного города. Дворец, парки, оранжереи и многое другое, что составляло украшение этого прекрасного пригорода столицы, принадлежали чете великих князей — Михаилу Павловичу и Елене Павловне.

Супруги Романовы-младшие, хозяева петербургского Михайловского дворца (в этом здании помещается с конца прошлого века Русский музей), представляли собой некое единство противоположностей.

Михаил Павлович, главный военачальник государства, страстно любил фронт, службу, муштру и, будь его воля, устроил бы войсковые учения в редкостном по красоте Белоколонном зале своего дворца. «Ничего ни письменного, ни печатного он с малолетства не любил, — писал Ф. Ф Вигель. — Любил он играть в слова и в солдатики: каламбуры его известны всей России».

Елена Павловна являлась полной противоположностью мужу.

Одна из самых образованных женщин своего времени, она создала в Михайловском дворце некий «культурный центр», как выразились бы мы сегодня. Верную характеристику ее оставил нам А. Ф Кони, известный юрист, сын писателя и водевилиста, часто упоминаемого на страницах этой книги:

«Представительница деятельной любви к людям и жадного стремления к просвещению в мрачное николаевское царствование, она, вопреки вкусам и повадкам мужа, Михаила Павловича, всей душой отдававшегося культу выправки и военного строя, являлась центром, привлекавшим к себе выдающихся людей в науке, искусстве и литературе. В то время, когда ее муж ставит на вид командиру одного из гвардейских полков, что солдаты вверенного ему полка шли не в ногу, изображая в опере «Норма» римских воинов, в ее кабинете сходятся знаменитый ученый Бор, астроном Струве, глубокий мыслитель и филантроп князь Владимир Одоевский, Н. И. Пирогов, Антон Рубинштейн…»

Астроному Струве Елена Павловна помогла в создании Пулковской обсерватории, открывшейся под его началом в 1836 году Пирогов читал на ее вечерах свои трактаты о медицине, о назначении человека, о воспитании. Антон Рубинштейн, пользуясь поддержкой Елены Павловны, сумел учредить в ее дворце музыкальные классы, которые позднее переросли в первую русскую консерваторию.

В одном супруги Романовы безусловно сходились — в симпатии к Вареньке Асенковой. Михаил Павлович пытался со свойственной ему грубоватостью волочиться за нею, а Елена Павловна, понимая, какой талант таится в этой высокой хрупкой девушке, сочувствовала ее судьбе, ее нездоровью. Вследствие всего этого Варвара Николаевна Асенкова получила приглашение провести лето тридцать восьмого года в Ораниенбауме, считавшемся тогда курортным, целебным местом. В действительности, возвышаясь над уровнем моря всего на 15 саженей (около 30 метров), Ораниенбаум с его холодными утренними и вечерними туманами, постоянной сыростью, повышенной влажностью воздуха, резкими ветрами, нередко дующими с моря, никак не мог претендовать на роль легочного курорта.

Жарким днем середины июля Асенкова села в коляску, и кучер помчал ее мимо Нарвской заставы, по петергофскому шоссе. Мелькали пригородные дома и дачи, Троицко-Сергиевская пустынь с церковью, построенной Растрелли, потом Стрельна, Александрия, Петергоф — справа, у моря, виднелось новое здание недавно выстроенного театра. Потом снова — дачи в готическом стиле, сады, огороды. И она въехала в Ораниенбаум.

Для Асенковой был приготовлен небольшой домик на восточной окраине города, почти на самом берегу моря. Асенкова вздохнула здесь свободно. Начался первый в ее жизни настоящий отпуск, когда не надо беспрестанно учить новые роли, зазубривать похожие друг на друга двусмысленные куплеты или высокопарные трагические стихи, не нужно торопиться в театр, ежиться иод холодным дыханием его сквозняков. Теперь она много гуляла, наблюдая далекий парус, поднималась на Бронную гору, где располагалась деревня Пеньки и где над обрывом стояла беседка. Отсюда, с высоты, в хорошую погоду далеко видно море, а за ним, там, где лежал в туманной дымке Петербург, — достраиваемый Исаакиевский собор и собор Петропавловской крепости. С другой стороны будто плыл по заливу Кронштадт.

Иногда ей присылали приглашение Елена Павловна и Михаил Павлович, и она отправлялась в дворцовый парк и беседовала с хозяевами дворца о разных театральных и нетеатральных делах.

Друзья не забывали ее в деревенской тиши. Ее навещали в то лето П. Каратыгин, Дюр, артист Максимов, верный друг Сосницкий.

Отпуск пролетел быстро, настало время возвращаться в Петербург Она вернулась 13 августа.

Из театра слали роли. В сквере перед театром выросли два каменных павильона с оранжереями. Открылась первая в Петербурге выставка изделий императорского фарфорового и стеклянного заводов.

Но Асенкову ждала и еще одна новость. В сентябре на сцене Александринского театра состоялся дебют Надежды Самойловой. До сих пор она бывала в театре только за кулисами, у сестер Марии и Любови. Теперь Надежда, отлично освоившаяся за кулисами, вышла на сцену и стала полноправным членом труппы. Некоторые роли Асенковой предназначались именно ей.

Актерская семья Самойловых происходила от Василия Михайловича и Софьи Васильевны Самойловых, петербургских артистов, выступавших главным образом в опере. Особенно прославился их сын — брат упоминаемых нами сестер Самойловых — Василий Васильевич, ставший на русской драматической сцене создателем так называемой «самойловской традиции», в понятие которой входят острая трансформация, четкость внешнего рисунка, высокая сценическая техника.

Его старшая сестра Мария дебютировала в опере, но, не обладая хорошим голосом, перешла в драму «Мы видели, как г-жа Самойлова, слабая для оперы, пытала приютить талант свой в драме и, вместо успеха, была только причиною падения пьес, — писал Ф Кони. — Конечно, она хотела занять роль г-жи Каратыгиной: это немножко смело и самонадеянно».

Надежда Самойлова решила «занять роль г-жи Асенковой».

При вступлении на сцену ей пошел двадцать первый год. Надежда и Вера — младшие из сестер — жили баловнями в своей семье, освобожденные от каких-либо забот и хлопот Надежда не знала даже цены деньгам — все делалось за нее, для нее. Хозяйством руководили мать и старшая сестра Любовь, чьи режиссерские склонности вели ее и к руководству сестрами.

В доме Самойловых, так же как в доме Асенковых, собирались актеры, драматурги, критики. Но это были, большей частью, совсем другие люди — другого склада, другого нравственного и творческого уровня. Друзьями семьи Асенковых, людьми, которые жаждали писать о Варваре Николаевне, являлись П. Каратыгин, молодой Некрасов, позднее — литераторы и критики, Ю. Беляев например. Во второй половине прошлого века ближайшим другом семьи Самойловых и их официальным многолетним биографом стал драматург Виктор Крылов, чье творчество для театра передовые писатели и драматурги конца века иронически прозвали «крыловщиной». Так вот даже Крылов, сочинения которого о семье Самойловых носят, как правило, апологетический характер, написал о Надежде Самойловой, что в ее характере «шаловливость соединялась с чопорностью» и напряженнейшей заботой о своей «репутации» Это привело к тому, что Надежда, по свидетельству современников, плохо играла Лизу в комедии Д. Ленского «Лев Гурыч Синичкин», испортив своей чопорностью роль шаловливой Лизы Синичкиной. Надежда Самойлова была избавлена даже от труда читать газетные и журнальные рецензии, в которых упоминалось ее имя. Аргус семьи — Любовь Васильевна не давала сестрам в руки ни газет, ни журналов, а делала соответствующие, приятные для сестер выборки и зачитывала им свои «монтажи» вслух. Выделялись обычно те места, где хвалили Самойловых или, скажем, ругали Асенкову.

Любовь Васильевна, считая себя режиссером и педагогом, занималась с сестрами, проходила с ними каждую роль. Она же выбирала для них сценические костюмы — от этой заботы, которая поглощала уйму свободного времени и сил Асенковой, сестры Самойловы тоже освобождались. Они могли предаваться одному лишь высокому искусству.

Надежда Самойлова была одной из немногих актрис Александринского театра, которые, в отличие от всех остальных своих товарищей, считали директора петербургских театров Гедеонова «деликатным, доступным и добрым» Деликатным — человека, который всем без различия говорил «ты», да еще в грубом тоне. Доступным — чиновника, к которому прийти на прием можно было не иначе, как после длительного выяснения, в каком его превосходительство находится нынче настроении, не то — выгонит из кабинета и слушать не станет Добрым — руководителя, который на любую просьбу первым делом отвечал отказом и без всякой причины отправлял под арест таких замечательных артистов, как Сосницкий, Мартынов, Максимов, и многих других, выдавая им по 15 копеек в сутки на харчи.

Служил в то время в Александринском театре некий чиновник Крутицкий, жалкий человечек, бывший на побегушках у Гедеонова и пользовавшийся благосклонностью Самойловых. Крутицкий старался оправдать «доверие» и «хорошее отношение».

Режиссер театра Куликов запечатлел эти взаимоотношения в стихах:

Крутицкий не щадит по дружбе все усилья, Бежит, кричит, зовет пред публику Василья, В нем беготня так взволновала кровь, Что, выпустив Надежду, Веру, Раз сгоряча, забыв и стыд, и меру Он чуть не выпустил пред публику Любовь!

Любовь Васильевна Самойлова в своих режиссерских устремлениях вмешивалась во многие стороны работы театра. Тот же Куликов сочинил по этому поводу эпиграмму

Хотя я Веру не люблю, Но если с ней соединюся, Тогда с Надеждой примирюся, Любовь же к. Софье я пошлю.

Артистка Александра Ивановна Шуберт вспоминает-

«Надежда Васильевна Самойлова сразу стала соперничать с Асенковой, которая была гораздо талантливее ее. Надежда и Любовь Самойловы сплетничали… Самойловы относились к Асенковой доброжелательно-ехидно (я говорю о Надежде и Любови, Вера еще не служила). Много сплетничали, стараясь выставить ее, как особу легкого поведения».

А «Северная пчела», отчасти в связи с поступлением на сцену Надежды Самойловой, писала:

«Г-жа Асенкова не может играть одна всех ролей. Три роли в вечер! Да этим можно убить любой талант!»

Нет, не тяжкий труд убивает любой талант, а атмосфера постоянного недоброжелательства, злобы, зависти и сплетни.

Да, у Вареньки было столько поклонников, сколько не бывало еще ни у кого из актрис ее времени, и это вызывало разноречивые толки. Драматург Дьяченко стрелялся из-за нее на дуэли и был выслан. Некий кавказский офицер, ворвавшись к Асенковой и не застав ее дома, в исступлении изрезал кинжалом мебель. Зимой, по вечерам, молодежь в ожидании выхода Асенковой после спектакля грелась перед театром у костров, шутила с кучерами, а потом, с восторженными криками, несла артистку от подъезда до кареты. Хотелось разглядеть из-под рюшей возбужденное лицо, ручку из-под лисьего атласного салопа, и это было наградой за долгое ожидание. Летом молодые офицеры провожали карету Асенковой верхами, бросали в карету цветы и письма, и потом, за устройство такого почетного эскорта, отсиживали на гауптвахте. А Павел Воинович Нащокин выкупил у горничной Варвары Николаевны огарок свечи, при котором артистка учила свои роли, и оправил его в серебро. И никто не делал ничего подобного по отношению к не очень талантливой и не слишком привлекательной Надежде Самойловой.

Можно ли не сердиться, не завидовать? Разве не вместе гуляли они в клубном саду на Мойке, равные во всем? За что же Вареньке такие почести, такие знаки славы?

О, зависть, великая и стародавняя сила тяжелого механизма искусства, который так мало в моральном и нравственном отношении поддается управлению! Его колеса, колесики и шестерни смазаны ядом и желчью, и трудно очистить от них старый, сработавшийся механизм.

Зависть рождается от бессилия.

Тот, кто может, делает И делом доказывает свое- право, утверждает свое положение, обеспечивает свой успех. Тот, кто не может. Нет, не уходит Уйти из театра добровольно почти невозможно. Но чтобы остаться — надо действовать, что-то доказывать. Если нельзя доказать, что сам ты хорош и талантлив, остается объявить всем, что твой соперник по сцене плох и бездарен.

И все силы, все запасы воли и упорства бросаются не на собственное дело, а на очернение деятельности другого. Расчет точный: если удастся принизить другого, значит — поднимешься сам.

Увы, увы, не от актрис Актрисе ждать пощады. Младые грации кулис, Прелестны вы — с эстрады: Там вся поэзия души, Там места нет для прозы, А дома зависть, барыши, Коварство, злоба, слезы.

Эти строки напишет, прекрасно изучив мир кулис, Некрасов.

Сила неправого отрицания, зависти, злобы сметает на пути своем все, ни с чем не считается. Человеколюбие? Побоку Уважение к труду другого? Смешные бредни. Честность в борьбе? Предрассудок. Ложь, клевета, сплетня, анонимное письмо, чернящее адресата, — вот орудия, вот средства завистника, вставшего на путь бескровопролитного убийства более удачливого соперника, на путь неподсудного преступления.

Этим можно убить любой талант — писали газеты.

Можно.

В первых числах октября 1838 года в магазинах появился лучший из портретов Асенковой, сделанный художником В. И. Гау и литографированный в Париже Анри Граведоном. Асенкова изображена на нем в роли Эсмеральды, открывшей молодой актрисе поприще серьезных, драматических ролей. Портрет быстро разошелся, несмотря на высокую цену раскрашенные листы стоили 25 рублей. А 5 октября к Асенковой приехал Полевой, «случайно», как записал он в своем дневнике. Драматург сидел в будуаре Варвары Николаевны, прислушивался к стуку дождя за окном. Варенька куталась в платок — ей теперь часто бывало зябко.

— Написали бы вы для меня новую пьесу, Николай Алексеевич, а то ведь, сами знаете, хорошего-то ничего нет Право, написали бы.

— Как же нет? Вы ведь каждую неделю новые роли учите!

— Так ведь то все больше водевили. Ругают меня за водевили в газетах.

— Постараюсь, Варвара Николаевна.

Записи в дневнике Н. А. Полевого:

«10 октября.

С 6-ти часов принялся за «Дедушку русского флота» для Владиславлева и Асенковой. Кончил к обеду…

11 октября.

К Асенковой — отдал «Дедушку русского флота». Читал ей.

12 ноября.

После премьеры «Дедушки русского флота» — у Асенковой, где было много народу. Чай. Ужин. Она была очень мила. Воротился в два, за что сердилась на меня жена все утро и упрекала, что я «свожу знакомство с актрисами».

За этими скупыми строчками дневника брезжит большое увлечение писателя Асенковой, которое тот не в состоянии скрыть.

«Дедушка русского флота» — «исторический анекдот, с большим искусством переложенный на разговоры для сцены», по определению Белинского. Асенкова играла в нем голландочку Корнелию, внучку мастера Брандта, строителя ботика. Корнелия любит молодого оружейного подмастерья. Их любви и счастью покровительствует Петр I.

Тем не менее эта драматургическая «безделка», как назвал ее сам автор, заметно изменила его положение: недоверие правительства, связанное с закрытием журнала «Московский телеграф», сменилось похвалой, даже царским перстнем. В пьесе звучали патриотические интонации. Спектакль выдержал подряд 23 представления, по тем временам — очень много. Публика шла на этот спектакль даже в те дни, когда в Большом театре танцевала Тальони.

Усталость! Усталость! Как Варенька устала! Чем больше успех спектакля — тем больше приходится трудиться. Чем шумнее слава — тем упорнее надо на нее работать.

27 ноября она впервые в жизни забыла текст, да в чем! В старом «Полковнике старых времен», который переиграла десятки раз! Правда, куплет в том месте, где она споткнулась, из рук вон слаб:

Смирно, женщины, смотрите, Берегитеся у нас! Спуску от меня не ждите — С вами справлюся как раз! Смирно!!

Кто-то из публики подсказал строчку — и дело пошло, водевиль покатился по накатанным рельсам. Но ведь она забыла!

4 декабря праздновались именины Вареньки. Было много народу Все от души веселились. Лицо именинницы пылало ярким румянцем.

Наверное, от вина?