Леди Линея — так иногда шутливо называют свой мир его обитатели, а некоторые даже пишут картины, где изображают Линею в виде беловолосой женщины в золотом платье и с озорной улыбкой. Что есть Линея? Для заурядного обитателя целый мир, а для путешественников и картографов лишь огромный континент, пусть еще досконально не изученный, но уже утоливший жажду знаний заядлых авантюристов. С запада Линея омывается океаном прозванным Бесконечный. Еще ни одному мореплавателю не удавалось достичь новых берегов, держа курс на запад. Одни возвращались с пустыми руками, иные не возвращались вовсе и оставалось лишь гадать — нашли ли они новый мир, прекрасный настолько, что их покинуло желание возвращаться или же, они сгинули в путешествии? Третьи же и вовсе спешили заверить, что за западным океаном обрывается все сущее, утопая в бездне, ведь многие полагали, что мир плоский. Разные причины и обстоятельства побуждали авантюристов пускаться в столь опасные путешествия. Одни искали новые земли, другие, сокровища, третьи мечтали оставить на карте свое имя или доказать, что за океаном что-то есть. Впрочем, об этом до сих пор велись споры, — одни выдвигали дерзкие мысли о том, что мир имеет форму сферы, другие доказывали, что мир есть ничто иное как квадрат. Находились и те, кто утверждал, что Линея расположена не иначе как на горбах Орбиса, гигантского верблюда, идущего сквозь бесконечную, ночную пустыню.

Северная часть Линеи щерилась белоснежными зубами горных вершин, плавно переходящих в величественные, похожие на кривые улыбки, фьорды, обросшие густыми хвойными лесами. Поговаривают, что именно на далеком севере был найден новый континент, но там так холодно, что мореплаватели возвращались домой, оставив азарт покорителя новых земель в чужих снегах. На востоке за частоколом неприступных скал возвышается величественный вулкан Шабас. Путешественники утверждают, в тех краях озерная вода настолько горяча, что в ней можно купаться даже зимой, а в иных озерах и свариться заживо! В Линее три пустыни и каждая из них уникальна. Например, одна из их находится на севере и без зазрения совести соседствовала с морозными вершинами гор, при том, что в самой пустыне будучи на открытой местности, когда солнце в зените, можно изжариться заживо. Если кому-то это может показаться странным, то он и понятия не имеет о том, что значит «странно», ведь в случае с северной пустыней, это сущая ерунда! Не ерунда то, что эта пустыня имеет большую площадь внутри, нежели снаружи. Вторая, юго-западная пустыня примечательна тем, что по сути является дном выкипевшего моря, а что сокрыто на этом дне, никому неизвестно, поскольку еще ни одному авантюристу, ни одной дружине и отряду, сколь бы многочисленным и вооруженным он ни был, не удалось вернуться оттуда. Наконец последняя в списке, но первая по своим размерам (шутка ли, она занимает всю южную половину континента), южная пустыня. Подобно подолу золотого платья, на юге Линеи рассыпались ее пески, еще южнее украшенные бисером архипелага тропических, малоисследованных островов. Похожие на складки одеяла, барханы южной пустыни тянутся от горизонта до горизонта и нет им конца множество дней и ночей. Линею поделили меж собой четыре королевства: северное королевство Визант, средиземное Астэриос, западное Сильверия и южное Дашар. Не лишена Линея и шарма магии, подобно женской улыбке та может быть, как таинственной и прекрасной, так и прямолинейно разрушительной. Очевидно, Линея любящая мать, ведь как иначе объяснить то количество всевозможных рас, народов и животных, что она пригрела на своей груди? Но всему свое время. Сейчас же посмотрим в самый центр континента, на средиземное королевство Астэриос, а именно, на его западные границы, где в пуще лесов расположилось одно из его пяти княжеств — Линденбург. Лесное княжество, так его прозвали за широко известные огромные лесные массивы деревьев-великанов и разнообразие деревьев как таковых.

* * *

Колючая, вечерняя метель настойчиво колотила в окна Линденбургского особняка Бертрамов. Снежная стихия явно хотела ворваться внутрь, дабы бросить вызов нашедшему прибежище в этом доме теплу. Ее величество зима далеко не первый месяц бросала в бой все свои силы, желая, чтобы все ныне живущие присягнули ей на верность, одев белое. Все близлежащие поля и тракты, замки и леса уже подчинились ее воле. Ледяная корка на большаках хрустела под колесами телег как старые, перемалываемые косточки. В особняке тем временем почти все отошли ко сну, говоря почти все, имеются в виду двое, — дворецкий и глава семьи. Не спали лишь Элеанор Бертрам и ее сын. Женщина за тридцать, с золотыми волосами и таким же сердцем. Половину своей жизни она ждала, ждала то самое сокровище, что сейчас лежало перед ней уютно зарывшись в одеяло. Будучи супругой Гидеона Бертрама, именитого полководца армии местного князя, Элеанор как никто другой ценила семейный уют. Было время Гидеон отсутствовал дома долгими месяцами, участвуя с военных кампания. Ждать его было не столько тяжело, сколь тягостно гадать, вернется ли он вообще и если да, не будет ли ранен? К счастью теперь все это позади. Изрядно напившись крови, земли Астэриоса взяли передышку от войн, как внутренних, так и внешних. Теперь Гидеон вынимал меч из ножен лишь за тем, чтобы почистить, да ощутить приятный вес в руке, руке еще способной совладать с клинком.

Элеанор находилась в комнате своего семилетнего сына Леона, читая ему одну из его любимых сказок на ночь. Сказка рассказывала о доблестном странствующем рыцаре, который чтобы спасти тяжело больного сына, отправился на сражение с легендарным драконом. Не желание стяжать славу или раздобыть несметные сокровища дракона манили его, как тысячи его предшественников, а лишь одна вещь — Фиал Грез, сосуд, обладающий великой силой, сосуд из которого по приданию пили сами Боги и видимо в разгар не очень трезвых трапез, случайно смахнувших его со своего стола на землю смертных. Испивший из фиала, мог исцелиться от любой хвори. Кое-кто поговаривал, что побывавшая в нем вода, способна даже воскрешать мертвых, но трепачи разносящие такие слухи гнались взашей, как и иные пустобрехи. Естественно Леон слышал эту сказку уже много раз, но его детское воображение будоражили образы описанные в ней, а ласковый и спокойный голос матери, оживлял события истории для него почти что наяву. Элеанор дочитывала последнюю главу.

Семь дней и семь ночей бесстрашный рыцарь Андре де Монбар сражался с драконом, облаченный в чешуйчатые доспехи из кожи редкой, двуглавой саламандры, укрывающие его от всепожирающего пламени грозного чудища, пока наконец оба они изнеможенные боем не прекратили сражение и дракон не спросил: «Отчего же ты заявился один? Без легиона оголтелых рыцарей, только и мечтающих, что завладеть моими сокровищами, — неужто алчен настолько, что желаешь всю славу и сокровища себе?». И рыцарь ответил: «Нет для меня иного сокровища в мире, кроме как моего сына! Лишь свет его жизни затмевает собой любое сияние любых гор золота!». Дракон заинтересовался таким ответом и между непримиримыми противниками завязался куда более спокойный разговор. Рыцарь изложил суть своего похода и ошеломленный то ли храбростью, то ли отчаяньем этого человека, дракон отдал Фиал, взяв с рыцаря слово чести, что он вернет его обратно, как только исцелит сына. На том они и расстались.

— Мама, а вернул ли рыцарь Андре дракону Фиал? — внезапно поинтересовался Леон, сам удивившись такому вопросу, который он не задавал ранее.

— Разумеется вернул, ведь он дал слово чести — рыцари не нарушают своих обетов.

— Когда я вырасту, я тоже буду честным и сильным странствующим рыцарем! — повторил Леон свою мечту, о которой он любил говорить всем и каждому, словно ее повторение приближало мальчика к ее исполнению.

— Несомненно, звезда моя. Ты будешь таким же великим, как и твоей отец.

— Мама, как ты думаешь, а хранит ли дракон этот Фиал до сих пор? — уже засыпая, интересовался Леон.

— Люди судачат о том, что Фиал Грез покоится в далекой, северной пустыне, в землях язычников, не признающих наших Богов и поклоняющихся иным. Ее называют Золотой Землей. — ласково и подробно ответила мать, хотя уже было непонятно, слышал Леон ее слова или нет, после изнурительного дня, который он провел за играми с сельскими мальчишками, засыпал он как котенок.

Спустя одиннадцать лет

Пожалуй, правильным будет сказать о людях, коли именно с них и начинается повествование. В Линее люди за пределами собственной культуры были известны как «морты», что в переводе с альвийского языка, означало — умирающие или угасающие. Из четырех рас созданными Богами, морты были последними и самими неказистыми. Если верить альвийским летописям, то людей создало Божество мужского пола, именующее себя как Лар Вагот. У людей не было долголетия прочих рас — до пятидесяти лет доживали немногие, в то время как прочие расы жили сотни две-три, а альвы и вовсе отличались бессмертием. У мортов не было красоты, изящества и утонченного вкуса альвов. Не было у них и физической силы, а также роста омадов или атабов. Как не было и изобретательности тэрран или же способности дышать под водой как умели это шэбы. Это был во всем средний и ничем не примечательный, дикий народ, который на потеху прочих, старших рас, бегал в шкурах, жил в пещерах и плясал вокруг костра под бой барабанов. Едва ли отличая их от животных, альвы использовали мортов как рабов, а иные расы и вовсе игнорировали как игнорируют пролетевшую мимо муху. Так продолжалось достаточно долгое время, покуда стояла альвийская империя. Затем в империи произошел раскол и под смутой гражданских войн, когда брат пошел на брата, некогда единый народ альвов распался, образовав нынешнюю Триаду. Именно в то время внезапно все старшие, доселе высокомерные расы с ужасом для себя обнаружили, что эти самые морты заполонили всю Линею. Свои шкуры они сменили на латы, а палки и дубины, на мечи и луки. Будучи бессмертными и не думающими о времени, альвы сами не заметили, как увеличились в числе морты, назвавшие себя не иначе как — люди. Единой массой люди обрушились на обескровленных междоусобицами альвов, обратив в прах остатки их былой империи и вырвав главенствующую роль в мире Линеи. Так это и сохранилось по сей день.

* * *

Леону исполнилось восемнадцать. Юноша рос под пристальным воспитанием отца, нежели матери. Оно и не удивительно, Гидеон Бертрам был весьма знатным полководцем княжества Линденбург, сделав себе имя в бесчисленных сражениях. В частности, лишь только из последних его военных достижений отмечали полный разгром сети разбойничьих банд в местных лесах. Так и блестящие победы в приграничных боях на юге княжества. В ходе которых Гидеон оттеснил орды воинственных племен атабов. И это, не считая территориальных междоусобиц с соседским княжеством Лиран, периодически отличающимся провокациями и каверзами. До открытой полномасштабной войны дело не доходило, но было очевидно, что сосед желает посадить на трон Линденбурга своего наместника. Возможность завладеть уделом с деревьями-гигасами была соблазнительнее иной дамочки легкого поведения. Князь Линденбурга теоретически мог запросить подкрепление у короля, вот только не без последствий. Во-первых, это бы показало слабину перед прочими четырьмя княжествами и перед собственными людьми в первую очередь, а во-вторых, пока никто из провинциальных правителей не смел беспокоить короля после недавно закончившейся разорительной войны с Византом. Король Ламберт и без того сейчас был занят восстановлением страны с подорванной экономикой и порядком. Что до Гидеона как человека, то это был строгий и суровый мужчина, но к счастью не жестокий. Большую часть жизни он провел в палаточных лагерях и на поле брани, а потому даже с близкими порой вел себя как с солдатами. Иные люди порой удивлялись как вместе сошлись такие противоположности: кроткая и мягкая как озерная вода Элеанор и хмурый, жесткий как северные скалы Византа, Гидеон. Впрочем, люди несли молву, что они познакомились, когда Гидеон еще ходил в ранге обычного эквилара и странствовал по королевству, а всякой юности свойственна необузданная страсть. Своего сына Гидеон любил не меньше его матери, но чувств открыто не выказывал, не потому, что не хотел, а потому, что давалось ему это с трудом. Сквозь толщу солдатской брони, нажитой в боях, эмоции сочились тоненькими струйками, едва находя там лазейки, столь хороша она была.

Что касается самой родины Леона, княжества Линденбург, то про него вкратце можно рассказать следующее. Это единственное место в королевстве, где растут гигасы, — деревья-великаны. Чтобы объять ствол самого маленького гигаса нужно по меньшей мере тридцать взрослых человек, взявшихся за руки, а для иных все пятьдесят и более. В высоту гигасы достигали до пяти километров. Сами же деревья кроме размеров ничем не отличались от своих маленьких собратьев и делились на привычные виды: хвойные, буковые и прочие. Гигасы — это самая главная достопримечательность Линденбурга, но отнюдь не последняя в списке. Огромными размерами тут отличались не только деревья, но и все растения в целом, начиная с травы, грибов и заканчивая кустарниками. Встречались тут даже привычные виды животных, но много крупнее своих сородичей, но они почти все уже перевелись — спасибо безудержной охоте. Не редкостью в княжестве были и завры, — крупные, ящероподобные животные, преимущественно травоядные, хотя бывало встречались и хищники. Само же княжество называлось Линденбург потому, что давным-давно этот край славился обилием лип и самый первый укрепленный острог возведенный на холме, состоял преимущественно из липового частокола и липового сруба. Так городу название и дали на общем, альвийском языке, что в переводе означает — липовый форт. Несмотря на двусмысленное название, тот форт выдержал три осады и пережил два пожара, сгорая почти под чистую. Но это было давно, когда никаких гигасов и в помине не было. Нынешнее же положение дел было обязано своему прошлому. Согласно историческим хроникам, около двух эонов (один эон равен сотне лет) назад в окрестностях Линденбурга упал метеорит и некогда зеленый, лесной край превратился в абсолютное пепелище выжженной земли. К месту падения метеорита поспешили маги и ученые со всего королевства. Область падения метеорита странным образом повлияла на одного из прибывших туда альвийских магов, Барроша, превратив его раньше положенного срока в Нексуса. Так называли достигших тысячелетнего возраста альвов, в этом возрасте в них в них пробуждалась богоподобная сила. Свои новые силы Баррош опробовал на землях Линденбурга, желая вернуть в этот некогда зеленый край жизнь и у него получилось. Да так, что теперь деревья касались ветвями облаков. Тогда это событие опьянило умы толпы, а Баррош только и сказал: «Вот это я бабахнул так бабахнул, что б мне так на стол накрывали!». Последнюю часть фразы практикующие маги обычно опускали. В ней маг отразил все свое недовольство стряпней и скоростью ее приготовления на кухнях Магистратуры ушедшей эпохи. Маги в свою очередь очень чтили свою репутацию, во всех ее аспектах. Те события назвали Возрождением Линденбурга.

В виду такой особенности лесного княжества, Линденбург был главным поставщиком древесины для королевского флота и иных нужд. Одних только лесопилок тут было под сотню, а лесоруб — самая распространенная профессия. Еще одной отличительной чертой княжества были редкие деревянные доспехи. На востоке княжества располагалась дубовая пуща, оплот отшельнической расы древниц. Правильно обработанная кора дубов была прочнее любых металлов и не в пример последним, легче. Местные мастера создавали из них доспехи. Древницы ревниво охраняли свою рощу и три года назад дело даже дошло до событий, записанных в летописях как двухдневная война. Дочку местного князя Эддрика не то похитили, не то она сама сбежала к древницам, — сейчас уже правды не сыскать. Так или иначе, давние трения между защитниками рощи и желающими наложить на нее руки, все-таки высекли искру конфликта, от которой вспыхнул пожар войны между князем и древницами. Для князя Эддрика сие предприятие оказалось безуспешным и окончилось вынужденным миром. Теперь все общение с древницами сводилось к бартеру, единственно возможному способу получить кору их дубовых гигасов. Были конечно и браконьеры, но все они заканчивали свой путь выплясывая с петлей на шее. Собственно, тела многих из них, или то, что от них осталось можно были лицезреть на ветвях по окраинам рощи.

Несколько сотен лет назад на земле княжества поселилось множество воинов, выходцев с северного королевства Визант и именно здесь впоследствии была основан сильнейший рыцарский гарнизон, в шутку прослывший «липовым». Говорят, что те, кто разговаривал с жителями Линденбурга, удивлялись их строгости и дисциплине. Именно здесь воспитывались и тренировались сильнейшие рыцари всего средиземного королевства Астэриос. Столица лесного княжества была настоящей крепостью. Основанная как уже говорилось, крепкими северянами, она была неприступным укреплением с массивным фундаментом, высокими и крайне толстыми стенами. Несмотря на то, что весь город был вымощен из камня, как это было принято у северян, главнейшей особенностью Линденбурга был гигас-сикомор, вокруг которого город и был возведен, все на том же холме, где когда-то стоял липовый форт. На смену старому знамени Линденбурга, изображающему липу на холме, пришло новое — железный сикомор на холме. Железный потому, что к нижней части ствола были прилажены железные листы, дабы защитить его от возгорания на случай осады. По этой же причине были спилены самые нижние ветви и оставлены лишь те, до которых стрела уже не достанет. У основания сикомора был построен замок, вокруг которого с годами разросся по всей ширине холма и город. Резиденция замка лишь начиналась в привычном и типичном наземном сооружении и плавно переходила как в ствол, так и на ветви дерева. На ветвях расположились гарнизоны и дозорные, а также резиденция князя Эддрика Линдера. Ветви играли превосходную защитную роль: выходя за периметр городских стен, они позволяли вести огонь по захватчикам еще на подступе к городу. Говаривали, что с ветвей раскидистой кроны сикомора зоркий воин может даже увидеть, как на западе и юге блестит море, не говоря уже о подступах врага к границам. В силу того, что возведен город был на высоком холме и войти в него представлялось возможным лишь по узким тропам, это опять же играло ключевую роль в его обороне. На столь узкой дороге не могло разместиться много войск, да и наносить точечные удары по этой местности было проще простого. Такова история столицы лесного княжества, ну, а мы вернемся к истории нашего юного рыцаря, выросшего в этом краю.

Когда Леону исполнилось пять лет, отец сделал его пажем одного из лучших рыцарей Линденбурга, — Гуго Войда по прозвищу Каменный Лев. Такое прозвище ему дали за отвагу и незаурядные умения на поле боя, а также запомнившееся всем хладнокровие, можно даже сказать безмятежность рыцаря в любой ситуации. Показывая невероятную способности и обучаемость, уже в десять лет Леон из пажа перешел в оруженосцы Войда. Пройдя полное обучение и освоив все азы ратного дела, Леон к тринадцати годам, владел мечом, копьем и уверенно сидел на лошади так, точно верхом и во всеоружии вырвался прямо из лона матери. Помимо Леона, у Гидеона был еще один воспитанник — Готфрид. Плутоватый мальчишка, хотя, учитывая обстоятельства, можно было понять почему. Готфрид слишком рано остался без родителей, зверски убитых в собственном доме. Какое-то время мальчик скитался и был бездомным, затем чуть осмелев и оправившись от пережитого, вернулся в свет, с оптимистической улыбкой на лице, бутылкой вина в одной руке и трактирной девкой, в другой. Гидеон приходился хорошим другом отцу Готфрида и взял того себе в воспитанники до вхождения мальчика в совершеннолетие. Мечтательный и вечно задумчивый Леон сдружился с веселым и шумным Готфридом так, что их едва ли можно было видеть порознь. Оба мальчика в итоге стали оруженосцами Войда. Увы, три года назад произошел инцидент, названный впоследствии двухдневной войной и Гуго Войд был взят под стражу по обвинению в пособничестве древницам. Заканчивал обучение мальчиков непосредственно сам Гидеон, отец Леона.

Родился и рос Леон в пригородном особняке, являющимся по сути летней резиденцией Бертрамов. Такое детство привило мальчику любовь к природе и восхищение ею. В то время как другие юнцы с пылким напором пытались поэтическим натиском сломить оборону юных девиц, Леон предпочитал сочинять стихи о приключениях, о ветре в небесах, полях и лесах. С самого раннего детства Леон и Готфрид пропадали в ближайшей деревне, где завели крепкую дружбу с сельским мальчишкой Зотиком. Как воспитанник Леона, Готфрид жил в поместье Бертрамов. Мальчишки сызмала грезили о том, чтобы стать эквиларами, — так называли свободных, странствующих рыцарей, не принадлежащих к какому-то конкретному ордену. Леон и Готфрид могли болтать об этом без умолку днями на пролет, воображая, как будут путешествовать по долам, трактам и горам, ввязываясь в приключения, где будут наказывать злодеяния и обуздывать насилие, сражаясь с чудищами и непременно спасая какую-нибудь красавицу. Воображали как они будут узнавать новые обычаи, знакомиться с принцами и принцессами, вельможами, открывать для себя новые этикеты каждого двора. И конечно же участвовать в войнах и турнирах, покрывая себя славой и показывая свое мастерство. Отец всецело не одобрял этого, уготовив сыну куда более серьезную, военную карьеру, но не мог винить его за изрядный романтизм. Одно время Гидеон хотел думать, что его сын заразился этими помыслами от своего друга Готфрида. Но нет, скорее наоборот, Готфрид перенял повадки друга. В конце концов, откуда ноги растут у таких стремлений Гидеон прекрасно понимал, ведь сам был таким же, что порой не без труда, но признавал. Гуго Войд сослужил хорошую службу, привив мальчикам понятия о чести и достоинстве, обучив владению оружием и испытав боем в настоящих сражениях. Лишь после всего этого Гидеон открыл двери в мир, дав сыну возможность надышаться воздухом свободы, рассекая по большакам королевства.

В столице Линденбурга, единственном городе княжества (все прочие селения были деревнями) юнцов прозвали черным и белым рыцарями и вот почему. Как вороново крыло были черны волосы Готфрида и соответствующего цвета он предпочитал одежды, разбавляя густую тьму золотом — цвета его дома. Леону же от родителей-блондинов достался пшеничный цвет волос, подобный цвету созревающей кукурузы. Его волосы искрились на солнце расплавленным золотом. Они вились, закручиваясь сами собой в кокетливые локоны, о которых мечтали многие девушки. В одежде Леона несмотря на всю непрактичность этих цветов преобладал белый с синим, цвета его дома как никак. Порой Леон мечтательно говорил, что эти цвета напоминают ему небо, а небо со слов Леона — это самое красивое, что есть на свете и оно всегда с тобой, в какой бы точке мира ты не находился. Это тот кусочек родины, что невозможно потерять.

Несмотря на отсутствие разницы в возрасте, Готфрид выглядел существенно старше Леона по ряду причин: у него было квадратное, суровое на вид лицо с карими, миндалевидными глазами и густыми зарослями прямых черных волос. Леон же имел мягкие и приятные черты лица, вкупе с треугольным лицом, а посему за глаза прослыл смазливым. У Леона были ясные, выразительные глаза цвета чистого озера и извечно мечтательный взгляд, не то печальный, не то задумчивый. Леон не терпел растительности на лице и его чуть бледноватое лицо всегда была гладко выбрито так, что там даже не было и намека на щетину. У Готфрида же напротив, вечная щетина порой переходила и вовсе в бороду, но юноша не любил ее и сбривал, довольствуясь щетиной, отрастающей едва ли не за день. Ростом друзья не разнились, однако отличались телосложением. Леон уступал в ширине плеч более крупно слаженному другу. Еще Готфрид отличался более смуглым цветом кожи, нежели Леон или же Леон более бледным, чем его друг, тут с какой стороны посмотреть.

Что до характера юных рыцарей, тут можно отметить следующее. Несмотря на достойное воспитание, Готфрид прекрасно себя чувствовал, как в кругу знати, так и в самом злачном трактире, раздавая тумаки в пьяном угаре, попутно обливаясь вином. Как никак, но жизнь на улицах давала о себе знать. И как даже самое совершенное одеяние не скрывает дурных манер, так великолепное воспитание не смогло обуздать до конца некую первобытную грубость и вспыльчивость Готфрида. Несмотря на это, юноша умел вести себя достойно там, где это было нужно и был неплохо начитан, чем не раз затыкал за пояс выскочек, решивших, что перед ними неотесанный чурбан. Там, где Леон со всем изяществом и чувством такта предпочел бы вызвать обидчика на поединок, Готфрид бы отложил меч и просто набил неугодному, а потом выпил за свою победу. В свободное время Готфрид предпочитал отдавать все силы тренировкам, соколиной охоте и женщинам. Несмотря на ранние ратные подвиги, где обоим юношам впервые в жизни пришлось отнять чужую жизнь, Леон оставался мягким и довольно-таки романтичным человеком, а вот Готфрид своим нравом походил скорее на отца Леона, прослыв более суровым, порой жестоким и расчетливым, но чертовски жизнерадостным и оптимистичным. В свое свободное время Леон любил уединяться в лесу или библиотеке родового поместья. Готфрид часто говорил, что его друг от того и бледный такой, что пропадает то в четырех стенах, то под листвой гигасов, с лоскутом кожи и пером. Еще Леон хранил целомудрие, желая связать свою душу и тело лишь с одной единственной женщиной, что считал личным обетом своей чести. Готфрид же считал подобное поведение друга напрасной тратой времени, от которого нужно брать все, а не бить самому себе по рукам.

Черный и белый, — так их прозвали и при всех их различиях они были друзья не разлей вода. Даже их лошади лишний раз подчеркивали это цветовое сравнение. Готфрид объезжал черного жеребца, который ни раз сбрасывал его с седла, но юноша невзирая на синяки укротил животное, дав ему имя Гермес. Леон же нашел общий язык с капризной и вредной, белой кобылой в яблоках. Даже княжеский объездчик лошадей дивился тому, как юноше удалось сговориться с этим строптивым животным. Вверенную ему кобылу, Леон назвал Гроза, поскольку таков был ее нрав, по мнению юноши. Вместе Леон и Готфрид прекрасно дополняли друг друга не только как люди, но и как бойцы. Уже в четырнадцать лет они прославились на всю столицу княжества тем, что ведомые возрастом, пошли к кривому озеру близь столицы, наблюдать за купанием юных дев и едва не были убиты скрывавшимся тех краях, разбойничьим отрядом. К счастью для всех, это нескромное дело обернулось тем, что мальчишки не только раскрыли лагерь разбойников, но еще и сумели пленить одного из них и покрасоваться по пути домой перед деревенским девушками у озера. Вследствие чего были награждены скромными улыбками и красными щеками последних, вместо разъяренного визга и летящих в головы юных героев шишек, а может чего и покрепче. Уже потом Леон рассказывал, что это Готфриду пришло в голову все обставить именно так, что якобы будущие рыцари вовсе не находились там чтобы подглядывать за девушками, а пришли спасти их от разбойников. Пускай друзья и разнились характерами, а зачастую даже не разделяли взгляды друг друга, тем не менее обоюдное уважение по крепости можно было сравнить разве что с их дружбой.

* * *

Ныне Леону и Готфриду исполнилось по восемнадцать лет. Учитывая их выдающиеся способности, Гидеон решил, что им пора бы и заканчивать ходить в оруженосцах. Так два юноши, два друга, стали на шаг ближе к своей мечте — были возведены в ранг рыцарей лично Гидеоном. Это был самый счастливый день в их жизни: оба получили настоящие боевые доспехи от лучших мастеров Линденбурга, новые одежды, а вверенные ранее лишь во временное пользование лошади, отошли юношам навсегда, став их собственностью. Ради традиции, Готфрид даже облачился в белое, как и полагалось на посвящении. Гидеон опоясал мечом сына и своего воспитанника. Вместо первой и последней пощечины, что получал рыцарь при посвящении, Гидеон обошелся более современными действиями — лишь коснулся плеча каждого юноши, преклонившего колено своим знаменитым мечом — Лунным блеском. После Леон примерил белый плащ, на которым красовался вышитый герб его дома — воткнутый в траву меч, на белом поле и обвитый синей розой. Готфрид уже гордо вышагивал в своем новеньком черном плаще, с гербом его дома — черным желтоглазым вороном на золотом поле. Отец постарался на славу, как и кузнец, которого он подрядил выковать мечи для юных рыцарей с уникальными эфесами. Гарда меча Леона была выполнена в виде раскрытого бутона розы, клинок точно рождался из этого цветка. Подобным образом с разницей лишь в фигуре был выполнен и клинок Готфрида. Гарда была выполнена в форме ворона, крылья которого защищали руку, а лезвие выходило из раскрытого клюва птицы. Друзья долго пировали, красовались друг перед другом в полном вооружении и латном облачении, а к ночи расстались. Для Леона стать рыцарем, а впоследствии странствующим рыцарем, эквиларом, было мечтой всей жизни. Он жил, буквально дышал этим и грезил о приключения. Готфрид безусловно разделял позицию друга, приключения были ему по душе, но лишь как веселое время препровождения. Его куда больше заботило то, что став рыцарем, он становился полноправным владельцем дома своих родителей и получал наследство, в виде весьма солидной суммы. Согласно завещанию составленным отцом, его сын получал все права лишь при двух условиях: достигнув совершеннолетия и став рыцарем. Пожалуй, если бы не последний пункт, Готфрид бы даже и не задумался об этом.

Леон стоял на балконе поместья, наслаждаясь ночной прохладой и запахом цветов, что выращивала его мать. Оплетая шпалеры вьющиеся растения поднимались вдоль стен поместья до самого балкона, как заговорщицки взбирающиеся по стенам замка к опочивальне короля с целью устроить переворот одним взмахом кинжала. Глядя на луну и звезды, юноша раздумывал над тем какое же имя дать своему мечу и о том, как теперь изменится его жизнь. Теперь все станет серьезно и вместе с тем, увлекательно! Вот уж отныне жизнь не будет прежней, перед ним и его другом целый мир, который только и ждет их, как ему казалось. Жизнь странствующих эквиларов пьянила разум почище крепкого вина. Что до Готфрида, то тот остался верен себе и пришпорив коня, умчался в город, не иначе как кутить и пировать в компании прекрасных дам, отмечая не только вступление в рыцарский чин, но и получение наследства.

* * *

Уже на следующей день, прежде чем новоиспеченные эквилары отправятся странствовать по большакам Линденбурга, Гидеон дал юношам поручение, провести дозор на южных границах княжества. Посмотреть в каком состоянии южная крепость небесного гарнизона, всего ли хватает и как в целом обстоят дела. Нужно было проверить этот рубеж, узнать о передвижении воинственных племен атабов, которых не без серьезного труда прогнал отец Леона пару лет назад, после чего Лунный блеск померк в ножнах, на этот раз навсегда. Уж шибко много стычек с Атабами было в последнее время именно у южных границ. Отец строго настрого наказал сыну не пересекать границы княжества и не заниматься самодеятельностью. Леон был благодарен отцу и матери. Отцу за то, что тот уважал решение сына стать эквиларом, а не прийти на все готовенькое и за то, что подготовил его прежде чем выпустить из родного гнезда. Прощаясь с матерью Леон крепко обнял ее и поблагодарил за доброту, поддержку и достойное воспитание. Леон простился с родителями и собрав походную сумку, вместе с Готфридом покинул уютные объятия летней резиденции Бертрамов. Рыцари выехали на главный тракт и отправились на юг, уже как эквилары. На дворе стояло лето, конец июня, просторные луга с пшеницей и кукурузой золотой рябью колыхались на ветру и блестели как зачарованные, благодаря утренней росе. Пронзительные копья света прокалывали летний воздух и впивались в остывшую за ночь землю. В воздухе кружили похожие на пух белые семянки огромных одуванчиков. В иных местах, где их скапливалось слишком много, казалось, что идет снег. Шелест листьев был извечным спутником для любого путника, путешествующего по лесному княжеству. Слегка покачиваясь на неспешно идущих по тракту лошадях, друзья наслаждались началом своего путешествия. День, о котором они так долго грезили, настал.

— Посмотри-ка лев! Какая красота! Люблю я вот такую простую и естественную красоту! — восхищался Готфрид, который порой любил называть друга не по имени, а львом, так как именно это и было значением его имени.

— Тебе сложно отказать в правоте, друг мой, — наш край бесконечно красив. Мое сердце переполняет тревога и тоска, когда я думаю о том, что нам суждено вскоре покинуть его. Вместе с тем моя душа волнуется и трепещет, изнывая от тяги к приключениям! Клянусь честью, наша вотчина краше всех! Я до сих пор не могу прийти в себя от увиденного в дубовой роще древниц. Столь дивные цвета, странные животные, причудливые растения, а на ветвях дубов и вовсе лежит само небо. Сказочное место, одним словом. Даже и не верится, что оно всегда было у нас под носом, а я отважился посетить его лишь недавно.

— Что верно то верно, лев, но не вздумай, будучи опьяненным своим настроением, рассказать об увиденном кому-то еще! Подумают еще, что ты браконьер или что с древницами якшаешься, как ни поверни, расклад не самый приятный. Древницы эти чудные уж шибко, насколько я осведомлен их народ представляют исключительно воинственные бабенки…

— Барышни, Готфрид, барышни, — укоризненно поправил Леон друга.

— Как скажешь, Леон, прости. Я еще не совсем пришел в себя после вчерашнего праздника, ночью в таверне можно не знать стыда. — Готфрид хитро улыбнулся, слегка напев последние слова. — Так на чем я остановился? Ах, да, воинственные барышни древницы эти.

— Трудно с этим не согласиться, мой друг, но позволю себе заметить, что они просто защищают свою землю, а из-за нелюдимости стали жертвой множества домыслов и суеверий. Я разговаривал с одной из них и был поражен ее мудростью и знаниями о растениях и травах.

— Взаправду? Ого-го, дружище! Почему же я слышу об этом только сейчас?

— Увы, рассказывать то и нечего, — Леон виновата пожал плечами, не желая разочаровывать друга. — Древница осведомилась о цели моего визита. Я ответил, мы перекинулись парой слов и разошлись каждый своей дорогой.

— Удивительно, что вы не перекинулись парой стрел.

— При мне не было оружия, нарочно, я хотел дать понять, что пришел не как браконьер, но как созерцатель. Гулять в их роще уже само по себе великий дар.

— Что же тебе сказала эта древница и как выглядела? Никогда их не видал вживую, только россказни мужичья слыхал, а они… ну, ты сам знаешь, под самогоном такого придумают, что и сами поверят, да еще от испуга иной пропойца заикой станет. Мол не кожа у древниц, а кора древесная, рога на голове и когтища как у медведя или завров каких!

Леон улыбнулся, представляя, как Готфрид себе воображает этот нелюдимый народ.

— Нет, ничего подобного я не видел. Не знаю, каковы другие из ее рода, но та древница была обычной девушкой, почти что нашей расы, разве что кожа зеленая. Одета была в латы из коры их знаменитого дуба, на голое тело. Вероятно, издалека и с перепугу можно и правда подумать, что у них такая кожа. Рога на голове и правда были, только вот это только шлем к которому крепились оленьи рога. Я не услышал и не увидел, как она ко мне подкралась. Вероятно, я был слишком увлечен созерцанием красоты вокруг. Я лишь спросил, как ей удалось подкрасться ко мне так близко, а она посмотрела на меня загадочным взглядом и ответила: «У тебя столь большое сердце, что оно застилает тебе взор».

— Так-так! — Готфрид даже притормозил Гермеса. — А с этого момента поподробнее, прошу! Что было дальше, не томи же лев! — глаза Готфрида засияли, а лицо озарила улыбка, на которую он всегда был щедр.

Леон лишь меланхолично улыбнулся, посмотрев на друга и ответил:

— Древница добавила: «Но помни, что чем больше сердце, тем легче его ранить».

Улыбка сошла с лица юноши так же быстро, как и появилась.

— Брр, мрачная девица! Хмурость женщину не красит, лишь улыбка… ну и фигура, и еще пара вещей, если подумать. — рыцарь задумался. — Жуткое это место, как вспомню о том, что они похищают маленьких девочек, так оторопь берет. Поднимать руку на ребенка, ух! У меня аж кровь закипает! В такие моменты я начинаю думать, что двухдневную войну можно было и затянуть…

— Прошу, не будь как все, не суди сгоряча, Готфрид. Это дело неясное, одни говорят, что бедные семьи неспособные прокормить своих детей, продают девочек древницам. Другие молвят, что древницы просят отдать лишь тех девочек, которых одолела неизлечимая хворь. Как на самом деле, никто толком и не знает, но предполагают, как это водится, — худшее.

— Клянусь всем выпитым мною вином, как ты их лихо защищаешь! Поди охмурила тебя та защитница рощи, а?

— Я не защищаю их, а следую добродетелям, которые мы поклялись нести в мир, я за справедливость, мой друг. Пока не доказана вина древниц не пристало благородным эквиларам дурно говорить о барышнях.

— Твоя правда.

Рыцари проезжали мимо пахотных полей и мельниц. Желтые колосья ржи мерно покачивал ветер. Чуть дальше, желтым океаном до самых краев южного тракта которым ехали рыцари, распростерлись заросли подсолнухов. Леон втянул воздух полной грудью и произнес:

— Как же прекрасна жизнь! Ты чувствуешь этот запах в воздухе?

— Навоза и прелой травы?

— Да нет же! Запах перемен, приключений и новых горизонтов, весь мир теперь перед нами и нас ждет столько всего неизведанного!

Вдоль тракта возвышались гигасы, щедро даруя рыцарям тень и спасая от палящего солнца. Княжество Линденбург буквально расцветало летом пышной листвой, кустами и травой. Это был зеленый край, сплошь в лесах, лесопилках, да фермерских полях. Зеленее него не сыскать во всем Астэриосе, чего уж говорить про северные края. А ведь это еще лето! Осенью Линденбург тонул в ослепляющем океане золота, покрытый множеством огромных листьев и начиналось празднование Златницы. Во время нее в княжество съезжались творцы всех мастей: от трубадуров и музыкантов, до живописцев и скульпторов. Люди одевали огромные листья гигасов как плащи, водили хороводы и плясали вокруг кострищ, сжигая сухую листву. Тем самым они в последний раз радовались уходящему теплу, попутно расчищая земли и дороги от лиственных завалов. Творцы и артисты тратили баснословные деньги на то, чтобы купить самые редкие листья — листья дуба. Ходило поверье о том, что проходивший в плаще из такого листа всю Златницу, добьется невиданного успеха и мудрости в своем ремесле.

Тем временем солнце вальяжно катилось по небесной синеве и время близилось к полудню. По правую руку от рыцарей, сквозь редеющий лес виделись просторные луга, где паслись завры. Тот вид завров, что сейчас могли наблюдать рыцари, был самым крупным в Линденбурге, их называли — длинношеи или длиннохвосты, кому как больше нравилось. Размеры этих животных могли достигать тридцати метров в длину, из них большая часть приходилась на шею и хвост, от того и такие прозвища. Ростом они не превышали пяти метров, а тело было самой массивной и крупной их частью. Чего только стояли толстенные ноги, похожие на колонны. С десяток этих животных сейчас брел по зеленым лугам, вытягивая длинные шеи и общипывая листву с редких на лугу, деревьев.

— Ну и жарища! — негодовал Готфрид, утирая пот со лба. — клянусь жареными цыплятами в своей седельной сумке, если бы можно было бросить вызов солнцу, я бы немедля заставил его прекратить нас жарить.

— И как бы ты с ним сразился, окажи солнце тебе честь поединком? — осведомился Леон.

— Ха! Да проще простого мой друг, — на что моему клинку крылья! Метну его в небеса точно серебряную молнию, и умчится мой ворон ввысь, разя небесный золотой щит, что пышет на нас жаром с неистовством дракона. — отшутился Готфрид в высокопарной манере друга, а уже про себя добавил: «Обложил бы по полной я этого круглого наглеца крепким словцом, ответить-то ему нечем!»

Подобная манера речи была присуща многим эквиларам, любящим потягаться силами не только в схватке, но и риторике. Обладая душой неисправимого романтика, для Леона такие выражения были скорее обыденностью, но для него одного. Готфрид же прибегал к такого рода фразам много реже, отдавая предпочтение шуткам и подтруниванию в целом. Леон о чем-то задумался, а чуть погодя спросил:

— Ты уже дал имя своему мечу?

— Ничего не приходит в голову, а ты?

— Полночи терзался в сомнениях, но все-таки выбрал имя.

Готфрид присвистнул и вопрошающе посмотрел на друга.

— Розалинда, — ответил Леон и достав меч, поднял его в воздух, сквозь мельтешащие тени листвы просочился солнечный свет и забегал по гладкому и чистому лезвию.

— Полагаю в честь твоих любимых цветов и герба дома?

— Лишь отчасти, еще и в честь Розалинды Люпьер. Моего предка по материнской линии… мне порой кажется, что моя любовь к розам передалась от этой женщины.

— Ты не рассказывал о ней раньше.

— Признаюсь и думать не смел, что тебе это будет интересно.

— Еще как! Мне все интересно, что с тобой связано, мы ведь друзья, верно? Ты ведь и сам интересовался моими делишками, хе-хе.

— Ты прав, мой друг. Что ж, изволь выслушать историю. Как и моя матушка, Розалинда была уроженкой Линденбурга, с северо-западного края нашей провинции. Со слов бабушки у нее был прекрасный сад с голубыми розами. В те времена северяне часто совершали набеги на наши земли с моря. Главе дома, Раймунду Люпьер приходилось отбиваться от них силами своей дружины. В одном из таких боев он и погиб, а все хозяйство легло на плечи Розалинды. — Леон снова задумался, скорбно думая о том, что чувствовала та женщина и как справлялась со всем. Думая об этом ему хотелось оказаться в прошлом и защитить эту смелую женщину, сражаться с захватчиками, не зная страха и пощады.

— Видимо тогда прекрасному саду конец и пришел? — мрачно предположил Готфрид, как ему казалось, очевидное.

— Напротив. Розалинда не бросила сад, она вела все хозяйство и продолжала ухаживать за садом пуще прежнего, чтобы ее ухоженный и цветущий сад издалека говорил любым захватчикам, что женщины в роду Люпьер не сдаются и не уступают мужчинам. Розалинда взялась за меч, чтобы встать во главе дружины своего мужа и поменяла родовой герб. Так к воткнутому в траву мечу, добавилась обвивающая его голубая роза.

— Выходит герб твоего дома корнями уходит в прошлое по материнской линии? Ну и дела, мой друг, а ты еще говоришь, что мне это было бы неинтересно. Стыдно даже, столько лет тебя знаю, а историю эту слышу впервые. Позволь спросить, а что же стало с гербом твоего отца?

Леон рассмеялся.

— Я уже заинтригован!

— Отец никогда не любил то, что там изображено и он с радостью принял герб моей матери как герб дома Бертрам.

— Теряюсь в догадках, что же там было изображено? Собачье гузно? Прости за столь резкую крайность.

— Отец не хотел говорить, и я с трудом узнал правду от матери — рыцарь… верхом на осле.

Теперь расхохотался и Готфрид.

— Безусловно, там была своя богатая история, почему он таков, но кому есть дело до истории? Историй на гербах не пишут. Люди видят знамя и то, что на нем нарисовано. — пояснил Леон.

— Жаль мой отец не успел рассказать, что значит наш герб… — рыцарь задумался. — Ну конечно же! — внезапно воскликнул Готфрид и хлопнул себя по колену. — Решено! Я назову свой меч Корвус!

— Хмм, ворон, в переводе с общего языка (общим языком назывался староальвийский язык). Полагаю, твой герб подтолкнул тебя к сему выбору, я прав?

Готфрид кивнул, сейчас он радовался как ребенок и таким его можно было видеть только с Леоном… ну или в компании сомнительных девиц. Тут мимо Готфрида порхнуло нечто похожее на крупную бабочку и замедлив движение, зависло в воздухе. Оказалось, что это вовсе и не бабочка, а существо мало отличимое от медузы — водянистый и полупрозрачный грибочек с ловчими щупальцами. Медуза обратилась в крылатого конька или нечто похожее на него, а еще через мгновенье, бабочкой и облетев рыцаря еще раз, скрылась в лесу, пролетев прямо сквозь ствол дерева.

— Тьфу ты! Думал птица какая заплутала, а это эйдос.

— Похоже ты ему понравился, как он тебя лихо облетел, можно сказать осмотрел оценивающим взглядом.

— Если этот эйдос женского пола, то я не удивлен сей закономерности, — рыцарь самодовольно улыбнулся.

— Навряд ли у них есть пол, это же вроде как духи, хотя не решусь утверждать, ученые мужи так и не определились с этим, куда уж мне лезть.

— И что же это выходит, лев, помру я значит, стану духом и перестану быть мужчиной?

— Боюсь, что так, в определенном смысле.

— О, я понял тебя, но я не об этом, хех. Я это я. Надеюсь, что я — это не мое тело и его черты, рассуждая более духовно.

— Как раз по этой причине я и считаю, что лишь в определенном смысле ты утратишь свою мужскую суть.

То ли соглашаясь с услышанным, а то ли протестуя, небо над головами рыцарей заворчало гремящими раскатами. За разговором они и не заметили, как все затянуло тучами. Сверкающие желтизной поля давно остались позади, теперь вдоль тракта тянулся густой лес. В нем были как деревья-великаны, то есть гигасы, так и обычные, выглядящие на фоне первых точно дети в сопровождении взрослых.

— Вот те на! Гроза пожаловала, еще вымокнуть нам только и не хватало сейчас.

Кобыла Леона фыркнула, услышав свое имя.

— Остерегайся собственных желаний, ты же хотел сразить солнце, — улыбнулся Леон и пришпорил лошадь, Готфрид последовал за ним. — Предлагаю сойти с тракта в лесную чащу и укрыться от дождя под каким-нибудь грибом.

— Все тебя в лес тянет, не иначе как в тебе есть капелька крови от сильвийцев! У меня есть другое предложение. Давай-ка навестим Зотика, благо почти пути, ну, а после отправимся к гарнизону. Дело ведь не срочное, небольшую задержку терпит?

— Добро, — согласился Леон, переводя Грозу в галоп.

Эйдосы или в простонародье — морские духи. Нематериальные существа, природа которых не ясна Магистратуре до сих пор. Они не появились в эпоху Возрождения Линденбурга, наряду с прочими измененными животными и новыми видами флоры с фауной. Насколько можно было верить летописям Линеи, эйдосы существовали столько, насколько далеко могли углубиться исследователи, копающие тоннели в историческом грунте мироздания. Преимущественно эйдосы имели вид морских медуз, (от того и прозвище — морские) но зачастую меняли свой облик на самые причудливые образы, некоторые из которых они брали непосредственно из мыслей и желаний ближайших разумных существ. Некоторые эйдосы имели привычку привязываться к разумным существам, а также некоторым животным и сопровождать их без всякой цели. Порой их можно было встретить в компании представителя любой расы, — эйдос просто следовал за выбранным им хозяином. Впрочем, их можно было прогнать, они определенно очень хорошо понимали эмоции и читали мысли. Какую роль в экосистеме играют эти существа никому неизвестно, хотя и велось не мало споров на эту тему. Очередная загадка Линеи, такая же непостижимая, как и размеры Византской пустыни.

* * *

Через пару минут юноши увидели тонкую, витиеватую струйку дыма, тянущуюся из чащи леса к небесам цвета вчерашней залы. К кострам, особенно знойным летом в Линденберге относились со всем положенным вниманием и строгостью. Княжество неоднократно страдало от лесных пожаров. Готфрид взглянул на друга, а тот лишь кивнул, без слов поняв заданный вопрос. Охотничьих угодий здесь не было, а до ближайшей деревни путь тоже не близкий. Кто же запалил костер средь бела дня? Одинокий путник, устроившийся на привал? Не пристало странствующим эквиларам упускать из виду такое дело. Проехав дальше по тракту, рыцари обнаружили опрокинутую повозку, вокруг которой валялись тряпки, тюки, корзины, ящики и коробки, а также множество рассыпанных инструментов: молотки, пилы, гвозди. Среди всего этого обнаружилось и несколько человек, кто-то, судя по густым, красным пятнам на одеждах, мертв, а кто-то без сознания. Видимо, эти люди защищались как могли, — их оружие лежало рядом на земле, но было ясно, что они не бойцы. Задорный пыл новоиспеченных эквиларов при виде мертвецов поостыл. Судя по поклаже несчастных, это были не охотники и не крестьяне, а простые батраки, нанятые для ремонтных работ или иного ремесленного дела. Однако, пожалуй, самым примечательным фрагментом на развернувшейся картине хаоса была девушка — цинийка. Она была привязана к ближайшему дереву, с повязкой на рту.

Как упоминалось ранее, мир Линеи населяло множество рас. Расы эти можно поделить на Богоизбранный народ и Безбожников. Первые от вторых отличались тем, что были созданы непосредственно Богами. Прочие, расы, включая мета-расы, к сотворению которых Боги были непричастны, именовались Безбожниками. Последние появились на свет благодаря Монолитам, существам по легендам схожими по возможностям с Богами и ими же впоследствии уничтоженными. О Монолитах почти ничего неизвестно, кроме того, что они были побеждены Богами в противостоянии, окончившимся полномасштабной войной. В свое время Монолиты возжелали создать на каждую расу, созданную Богами свою собственную и даже больше. Они успели создать лишь три расы прежде чем были конфликт с Богами стер их из истории мира. Стоит сказать, что в мире Линеи вопрос о вере в Богов не стоял вовсе, ведь как можно верить в солнце, когда его наличие есть очевидный факт? Так и с Богами, кои не были аморфным вымыслом, затаившимся в реках чернил, застывших среди пыльных холмов пергаментов и книг. Боги неоднократно являлись в мир и вступали в контакт со своими творениями, это происходило примерно раз в два-три эона. Вопрос стоял в почитании. Кого-то почитали больше, кого-то меньше, но не верить в то, что запросто могли видеть твои собственные деды или даже родители было попросту невозможно. Однако, Боги уже три столетия не являли себя жителям Линеи, что порождало самую разнообразную молву. Морты, они же люди, в силу своей непродолжительной жизни воспринимали Богов как миф, другое дело альвы. Те застали последнее пришествие Богов и рассказывали о нем, впрочем, люди им все равно не верили. Длительное безмолвие Богов некоторые трактовали как утрату интереса к Линее. Другие считали, что Боги покинул мир, сами или же погибнув. Иные любопытствующие о судьбе Богов просто ждали и надеялись, уверенные в том, что Боги никуда не делись.

Но довольно о Богах, ведь сейчас нужно рассказать об их творении, а если быть точным, о творении Богини Ашадель, благодаря которой на свет которых появилась первая раса Линеи — альвы. Так уж сложилось, что с единая в момент ее сотворения раса, уже тысячу лет как разделилась на три мало похожих народа — сильвийцев, цинийцев и харенамцев. Сразу стоит упомянуть и жаргонные слова, коими кличут эти народы люди. Сильвийцев часто называют лесными альвами из-за их любви к природе и столицы расположенной в лесу. Реже их зовут светлыми альвами, причина тому — бледная кожа. За цинийцами закрепились такое жаргонное прозвище как пепельные, из-за пепельного цвета кожи и волос. Иногда их еще называли темными альвами, из-за контраста с сильвицами. Еще, редко и как правило, когда хотят обидеть, цинийцев кличут — отступниками, из-за поддержки низвергнутой Богини Ашадель, которой цинийцы остались верны до конца. Харенцамцев прозвали песочными или желтыми альвами из-за их родины, — непомерно гигантской пустыни Кахад, где распростерлось южное королевство Дашар. Сами же альвы называли друг друга в зависимости от того к какому народу они принадлежали и никак иначе. Несмотря на схожесть во внешности в силу единой некогда расы, народы эти ныне разительно отличались друг от друга, начиная от внешности, традиций и заканчивая мировоззрением. Так, что кроме названия и неких внешних черт альвов мало что ныне роднило, не зря же некогда единый народ разбился на три отдельных, создав Триаду.

Обнаруженная рыцарями девушка относилась именно к цинийцам, а посему остановимся именно на ее народе. Итак, цинийцы, как правило, были выше большинства людей. Заурядный рост мужчины данной расы менее двух метров встречался исключительно редко, а рост женщин обычно вел счет со ста-восьмидесяти сантиметров. Телосложение пепельных альвов схоже с людским, но в отличии от людей, фигура цинийцев не менялась с течением времени. Иначе говоря, они не полнели и не худели, равно как и никогда не старели. Мужчины пепельных альвов всегда славились широкими плечами, жилистостью и общей статностью. Их нельзя было назвать изящными, нет, эта характеристика по праву досталась сильвийцам, цинийцы же были просто красивы, коварно красиво. Цинийские альвийки славились длинными ногами, широкими бедрами, узкой талией, солидной, под стать росту грудью, обладая при этом общей стройностью телосложения. Кого-то прельщала эта красота, а кто-то сетовал на отсутствие анатомического разнообразия присущего другим расам. Все цинийцы имели темно-серую кожу пепельного оттенка, отчего и появилось название их народа. Цвет их волос не поражал разнообразием и варьировался от полностью черных как сажа, до практически полностью белесых, подобных хлопьям подхваченного ветром пепла, легкого как мысли. Отдельно стоит сказать о том, почему альвов прозвали остроухими. Уши цинийских альвов формой своей напоминали наконечник копья длиной в два указательных пальца и дерзко бросались в глаза несмотря на любую шевелюру владельца, придавая тем не менее этой расе пикантный вид. Конкретно у цинийцев уши были плотно прижаты к черепу и острым концом направлены вверх. Столицей этому народу служил северный город из цепи замков, расположившихся среди недружелюбных скал фьордов. Вытесанные прямо на вершинах Византских фьордов, из железа и камня, обдуваемые холодными ветрами Бесконечного океана, холодные и темные, они выдержавшие натиск тысяч штормов эти крепости не зазывали путников комфортом и вычурной красотой. Гран Дарен — так называлась столица цинийских альвов. Визант, край где они обитали слыл суровым и скудным на растительность, зато щедрым на острые скалы и рифы. Цинийцы славились как великолепные моряки и китобои, не мудрено, что пиратство среди них нашло столь широкое распространение. В силу территориальной расположенности выживали альвы за счет рыболовного промысла и бартера, а в давнишние времена, набегам на прибережные поселения южан. Со столицей Византа, прослывшие теми еще гордецами, цинийцы слабо контактировали, но субординацию соблюдали, подчиняясь королю севера, которого сами северяне называли не иначе как конунг. Кое-то из цинийцев считал, что пиратство куда более интересный вид заработка, полный свободы и романтического духа авантюризма.

Доподлинно известно, что цинийцы прекрасно видят в темноте. Еще ходили слухи о том, что они невосприимчивы к огню, отсюда мол и прозвище «пепельные», однако это могла быть как напускная молва, так и вовсе вымысел самих цинийцев, склонных к охоте возвеличивать себя над всеми прочими расами. Тысячу лет назад в альвийской империи возникла вражда, именно тогда альвы и разделились на разные народы, пролившие не мало крови. Конечно все расы когда-то тупили мечи и копья друг о друга. На этом поприще история альвов ничем бы и не выделялась, если бы не одно «но». С тех пор как альвийская империя пала, а на смену ей пришла Триада, меж сильвийцами и цинийцами осталась безмолвная вражда. Оба народа недолюбливали друг друга и относились друг к другу предвзято. В завершении стоит сказать, что всех альвов роднило то, что они считали себя мудрейшими и умнейшими народами на Линее, хотя бы уже в силу первенства появления на свет. Не зря альвийский язык, стал впоследствии общим, обязательным к изучению любым образованным лицом. К тому же, он бросал своеобразный вызов языковым барьерам, ведь языки, равно как и его диалекты в различных княжествах и иных землях разнились. Именно по этой причине, большинство названий и терминов в Линее имели альвийские корни. Большинство представителей других рас были либо слишком ленивы, либо не имели достаточной на то фантазии, чтобы придумать достойную замену терминам альвов, так те и прижились.

Итак, перед эквиларами предстала цинийка. Ее глаза бирюзового цвета метали взгляд подобно стрелам от одного рыцаря к другому. Пепельного оттенка волосы, собранные в конский хвост, чесали кору дерева, когда девушка недовольно мотала головой, словно пытаясь этими действиями сбросить повязку. На пленнице были ботфорты, походная куртка из крашенной в черный цвет и уже порядком выцветшей кожи и черные, мужские штаны. Вполне себе походная одежда для путешественника. Вот только образ этой девушки не очень увязывался с батраками, распростершимися у повозки. Рыцари спешились и обнажив мечи внимательнее осмотрели место происшествия. Прикрываясь щитом, Леон мечом раздвинул ближайшие заросли шиповника, проверяя, не прячутся ли в засаде разбойники. Девушка не сама же себя привязала к дереву, не так ли? Готфрид тем временем поспешил на помощь альвийке, освобождая ее из пут и заранее, жестом призывая к тишине. Развязывая ей руки, он принюхался, кое-что насторожило его…

— Будьте благословенны пятикратно! Мы столяры и плотники! — проигнорировав жест Готфрида, тут же залепетала она и схватила мужчину за локоть. — Знай себе ехали себе в Линденбург с охотничьих долов и вот тут, на этом самом будь оно неладно, месте, на нас напали эти мерзавцы!

— Какие мерзавцы, лир? — уточнил Готфрид.

В Астэриосе было три основных уважительных формы обращения, не учитывающих социальное положение: хал, лир и кай. Первые два были формой обращения ко взрослому мужчине и женщине, соответственно. Третья же была ничем иным, как почетным обращением к мужчинам в ранге рыцаря.

— Головорезы разумеется, кто же еще?! Не наши кони же решили на нас напасть! — возмутилась девушка, сложив руки на пояс.

— Как знать, барышня, я тут коней не вижу, а с места преступления обычно скрываются лишь преступники, — не удержался от шутки Готфрид.

— Неслыханная дерзость! Клянусь честью эти мерзавцы понесут наказание. — поддержал девушку Леон, попутно осматривая место происшествия.

— Что за вздор?! Шутки шутите? Тут люди между прочим погибли. — смерив холодным взглядом Готфрида, фыркнула альвийка. — Хотя для вас мортов смерть, пожалуй, дело привычное.

— Прошу простить моего друга, лир! Уверяю вас, он не желал дурного, решив смягчить ваши тяжелые чувства шуткой. Вы сейчас, наверняка крайне напуганы. Мы поможем вам, госпожа, клянусь честью теперь вы под нашей защитой. — поспешил с объяснениями Леон, но Готфрид жестом остановил его, не отступая от своих мыслей.

— Объясните мне, лир, почему разбойники связали вас, а сами ушли? — со свойственной ему подозрительностью и легкой раздраженностью от наивности Леона, поинтересовался Готфрид.

— Я краем уха слышала, что у них тут лагерь недалеко. Мне один из этих дуболомов хотел врезать по голове. Представляете себе? Мне! Безоружной женщине! Никаких манер! Впрочем, что взять с чурбана, клянусь у камня больше разума, чем у него. Хвала Ашадель, их главарь рявкнул, что мол не нужно портить «товар». Вот меня к дереву и привязали, покуда не вернутся за остатками наших пожиток. В первый заход эти головорезы были полностью загружены нашим добром и за мной решили вернуться позже. — брезгливо рассказала альвийка.

Юные рыцари участливо слушали щебетание девушки, сокрушающейся о произошедшем, а за их спинами тем временем поднимались «мертвые» батраки, беря в руки сабли, цепы и щиты. Гроза громко фыркнула, Леон обернулся и похоже своевременно, поскольку застал альвийку со стилетом в руке. Последний она достала явно не для того чтобы покрасоваться. Такое оружие легко загнать в щель меж пластинами панциря. Столь коварный удар в спину Леон отбил щитом, хорошенько вдарив по руке девушки, от чего та выронила оружие. Готфрид же когда все началось, молниеносно среагировал на происходящее. Решив пленить девушку, он было схватил ее за ворот куртки, но та с гибкостью и грацией черной кошки ускользнула в сторону, обошла рыцарей и присоединилась к основной шайке, прячась за их спинами. Снова громыхнуло и от солнечной погоды не осталось и следа. Подобно массивным льдам, густые тучи сомкнулись, оставив голубой океан с золотым диском где-то в глубинах небесного океана. По тракту разгулялся порывистый ветер, как обычно в своей сумасбродной страсти, подбрасывающий пыль в воздух и заставляя деревья склоняться перед его величием силы и свободы.

— Ну чо пижоны, попалися! Неплохец уловец за утречко. Сначалец торговый обозец, а теперь парочкец рыцарей, не иначе как очередные пустоголовые, напыщенные юнцы или юнец и девец… с белобрысым и не разберешь так сразу. — довольно проговорил один из «батраков», самый крупный из них, поигрывая боевым цепом в руке. Определенно, грамотность была его не лучшим качеством.

Головорезы начали рассредоточиваться, окружая друзей, самая банальная, но эффективная тактика.

— Ничо так, плащик-то у белобрысого, чур мой, — оскалился один из разбойников.

— Лошади тоже хороши, — добавил другой. — Таких ток продавать, а не вялить в запас.

— Позволю с вами согласиться. День и вправду задался, не успели мы покинуть стены родной усадьбы, как пленили шайку разбойников. — заметил с вызовом и без тени страха Леон.

— Или похоронили, — добавил Готфрид и говоря это, на его лице не было и намека на улыбку.

Разбойники враз изумились и переглянулись. Кое-кто даже всмотрелся в лесную чащу за спиной. Оно и понятно, их было восемь человек, включая альвийку, а рыцарей всего двое. Не удивительно, что некоторых из них пробрало на смех.

— Хорошо шутканул! Тебе б скоморохом выступать, всяк потешнее, чем в костер пердеть!

Разбойники тем временем полностью окружили рыцарей и юные эквилары встали спиной к спине. Клубилась подымаемая ветром пыль, очередной порыв растрепал волосы Леона.

— Глянь мужики, у этого щелкопера волосы как у бабы, а мож у него и в штанах щель, а?

Альвийку подобные фразочки похоже ничуть не смущали. Девушка ждала, поглядывая на небо, грозящее вот-вот разразиться ливнем. Ее раздражало то, что двое рыцарей еще живы, а с неба вот-вот польет дождь.

— Господа, предлагаю вам сложить оружие, дабы не портить это прекрасное утро ненужным кровопролитием и безоговорочно сдаться нам. На вас нет доспехов, убивать вас сродни забою скота. — продолжил гнуть свою линию Леон, пропустив мимо ушей оскорбления.

— Гы-гы, слыхали да!? Нас в господа возвеличили? Даже не халы, а сразу господа!

— Какие мы тебе господа! — взревел один из разбойников.

— Эт ктотец тут скотец?! Ах ты ж хренец ты гнутый, вали их братаны!

На том дипломатия приказала долго жить, уступая место старому, доброму насилию. Одно дело турниры и поединки, другое — вот такая вот потасовка. Такие слова как: правила, честь, доблесть тут не стоили и гроша ломанного. Просто горстка людей, которая хочет прикончить другую как можно скорее. Альвийка не ринулась в бой, все еще потирая ушибленную щитом руку. Очевидно рассудив, что семь здоровых лбов сейчас сомнут мальчишек за секунды. В конце концов семь ведь больше чем два? Раньше эта нехитрая арифметика работала.

Готфрид отбил Корвусом удар сабли, метившей ему в шею, попутно укрыв голову от цепа и поворачивая корпус таким образом, чтобы удар ножа третьего разбойника пришелся в наиболее защищенную часть панциря. Когда било цепа громыхнуло по щиту, рыцарь ощутил удар всем телом, все кости как будто загудели. Между тем, Готфрид поймал лезвие сабли атакующего в гарду своего меча, оттолкнул пинком в живот противника и тут же рубанул по шее — шутки кончились. Разбойник опешил и с дикими глазами отпрянул, выронив саблю и хватаясь руками за рану, бесцеремонно орошающую траву его жизнью. Как Готфрид и рассчитывал, разбойничий нож проскрежетал по его панцирю, оставив едва заметную царапину. Рыцарь сделал выпад мечом, но худосочный разбойник с ножом ловко отскочил назад. Здоровяк с цепом, раскрутил тот над головой собираясь вот-вот обрушить на эквилара. Защищаться от такого удара не было смысла, в лучшем случае от парирования онемеет рука, в худшем — будет сломана. Рассвирепев, Готфрид рванул вперед и врезался в здоровяка плечом, сбив удар и повалив разбойника на землю. Уже на земле он без труда заколол здоровяка, у бедолаги не было ни щита, ни доспехов. Готфрид воспринимал противников как свиней — таких же толстых, неуклюжих, доступных и податливых для своего клинка. Впрочем, под робой батрака оказалась вареная кожа, но ее оказалось недостаточно, чтобы остановить острейший меч. Леон тем временем пустил в бой Розалинду, и она с решимостью одноименного предка сверкнула в воздухе как слеза. Без труда, даже с неким нарочитым изяществом Леон отразил мечом удары вражеских сабель, полоснув по руке одному противнику и пронзив сердце другому. Третий головорез получил удар щитом в горло, захрипел и забулькал, хватаясь за шею и его тут же коснулся стальной, холодный поцелуй Розалинды. Фехтование разбойников не отличалось мастерством, вообще. Они просто рубили саблями так как мальчишки с палкой в руках молотят кусты. Четверо уже упали замертво. Пятый бросился на утек, да так быстро, что, наверное, и на коне не догнать. Зато стреле вполне по силам. Леон сорвал с плеча лук, оплетка тетивы мягко коснулась пальцев, растягиваясь.

— Только пятки и сверкают, — удивился Готфрид, глядя на вихляющего меж кустов и деревьев разбойника.

Наконечник уже готовой к полету стрелы пару секунд следил за ним, а затем, подобно Дашарской пантере, стремительно бросился за добычей. И хотя в момент выстрела беглец успел нырнуть в заросли, до рыцарей донеслось как он хрюкнул и упал лицом в траву. Шестой головорез зажимал рану на руке и скулил, а седьмой бросил нож на траву, падая на колени и призывая к милости.

— Мда-а, — протянула альвийка, скрещивая руки на груди. — Юный возраст и количество сыграли с нами злую шутку. Думала вы жалкие сынки местных дворян. Знаете, такие, что в руках никогда не держали ни меча, ни женщин, но дорвавшись до мечей и сев на коня, решили, что весь мир принадлежит им одним. Рассекает тут по большакам не мало таких фуфелов и самодуров, сапоги с их трупов приятно снимать.

Девушка и не думала бежать, ведь в том не было смысла. Один побежал и вот теперь он лежал.

— Отчасти вы правы, барышня, — ответил Готфрид и усмехнулся, чем сильно смутил Леона. — Мы молоды, полны сил и жаждем приключений, но это не значит, что мы не подготовлены.

Откуда альвийке было знать, что с раннего возраста, этих мальчишек натаскивал Гуго Войд? Лучший мечник Линденбурга и под его же началом эти двое уже успели погреметь мечами. Одно время Леон задавался вопросом, — отчего их отец не сам обучает их? Ответ пришел со временем сам собой. Гидеон не хотел теплым отеческим чувствам, хоть и не выказываемым открыто, мешать. Гидеон желал, чтобы мальчишек загружали, не щадя и не делая поблажек. Сам бы он не смог так жестко обходиться с сыном. Обучать Готфрида отдельно от сына по очевидным причинам он тоже не мог, — друзья были неразлучны. К тому же втайне Гидеон хотел, чтобы более приземленный Готфрид оказал на Леона влияние, вернув из страны грез на землю. Эти двое занимались изнурительными тренировками, учась сражаться верхом, стрелять из лука и разучивая приемы фехтования один за другим каждый день. Обливаясь кровью и потом, мальчишки взбирались на скалу мастерства, чтобы отдохнуть лишь на ее вершине, но никак не по пути туда.

— Что ж, за прошедшие минуты мы стали весьма близки, ведь ничто так не сближает людей как постель или битва. Не пристало близким людям разговаривать, не зная имен друг друга. — заметил Готфрид.

— Мое имя Леон Бертрам, а это мой славный друг Готфрид Бьюмонт, мы эквилары.

— Да на кой мне имена бабочек-однодневок? Вы ж помрете через пару десятков лет, я даже и не вспомню, что встречала вас и у нас тут вообще-то бой идет или я чего-то не знаю?

— Битва не повод быть невежливым, а еще мы запоминающиеся, — вставил Готфрид.

— С таким родом занятий через пару лет вы плохо кончите, девушка, не иначе как на виселице, — добавил Леон.

— И не в качестве зрителя, — добавил Готфрид.

— Да уж, с каких таких пор эквилары полюбили языком чесать? Ваше сучье племя обычно рубит, а потом спрашивает. — фыркнула альвийка, вместо того, чтобы представиться. — Решили меня до смерти заговорить? Давайте, делайте уже свое грязное дело, если сможете.

— Любопытно, а все подумали о том же, о чем и я? — высказался Готфрид, чем опять смутил Леона.

— Не меч определяет поступки своего хозяина, но хозяин определяет за кого будет сражаться его меч. Иначе говоря, не судите книгу по ее обложке. — заметил Леон.

— Если б не увидела сама, ни в жизнь бы не поверила, что человек, который шпарит такой высокопарной ерундой, чай словоплет какой, знает за какой конец держать меч.

— Мой друг дело говорит, лир. Вы ведь и сами показали это своим маскарадом. С виду вполне себе невинная, не скрою, весьма привлекательная особа, а на деле та еще плутовка… все как мне нравится. — рассудил Готфрид, проговорив последнее себе под нос.

Раненный юноша и его товарищ, сдавшийся в плен безмолвно наблюдали за происходящим, томясь от незнания своей дальнейшей судьбы. Надо отдать должное, девушка держалась молодцом, хотя кто их знает, этих альвов, — за ее миловидным и юным лицом могла скрываться женщина, прожившая не одну человеческую жизнь. Многие альвы пользовались этим, всячески показывая, что они старше и опытнее прочих рас, даже если были на самом деле юны.

— О, моя голова! За что вы мне встретились! Тяжело вас мортов понять, комплимент и оскорбление в одном предложении, впрочем, пустое. Черная Лиса, — вот мое прозвище, я атаманша местной ватаги Дровосеков, а это мои люди. — альвийка обвела рукой уцелевших. Довольны? Что дальше, обнимемся и пива выпьем под лютню у костра?

— Опустите щит прозвищ и покажитесь, лир. Имя скрывает лишь тот, кто прячет себя ото всех, в том числе и от себя самого. — произнес Леон.

— Он всегда такой или он там чего по бумажке читает? — альвийка закатила глаза.

— А ты всегда такая… ершистая и бойкая? — начал Готфрид, но осекся и сказал не то, что хотел.

— Дай-ка подумать. Пожалуй, только тогда, когда оголтелые мужики распускают руки, срывают грабеж, ну и еще когда вино разбавлено, — гордо ответила темнокожая девушка, тряхнув белым хвостом волос.

— Это мы то распускаем руки? — изумился Готфрид.

— Другие франты в плащах цветастых. Моя девочка подрезала кошель у одного такого, так он ей так двинул, что челюсть сломал, вот и вся ваша рыцарщина, — бахвальство и только.

— Твоя шайка называет себя Дровосеками?

— Ну естественно! Мы ведь и есть Дровосеки — рубим так сказать, деревянных эквиларов, клянущихся честью чаще чем святоши, зачитывают молитвы.

— Деревянные эквилары раскусили твой план едва сняв с тебя путы, — усмехнулся Готфрид.

— Да неужели?

— Ужели. Иное мужичье может быть и не смутила бы привязанная к дереву альвийка, которую в любой нормальной шайке самой первой же уволокли в лес и по рукам пустили, а вот нас смутило, как и запах.

— Запах? — удивилась Лиса.

— Разумеется — твоя одежда хорошенько так пропахла кострищем, а над лесом виден дым. Очевидно же, что ты не с воза, если только с некоторых пор костры не жгут прямо в повозках. — объяснил Готфрид. — Вообще весь план, откровенно говоря, дрянь. Никого прикрытия тылов, от тебя толку было бы больше сиди ты с луком в засаде.

— Возьму на заметку, — фыркнула Лиса, и Готфрид поумерил свой критический пыл, а то научит еще на свою голову.

— Его рану нужно перевязать, неужели вас не заботит жизнь собственных людей? — удивился тем временем Леон, указав на раненного, сквозь пальцы которого сочилась кровь.

— Я ему кто — жена или мамочка? Пусть сам о себе позаботиться. — презрительно бросила Лиса.

Леон разорвал одежду одного из погибших разбойников и сам занялся раной опешившего от такой заботы, головореза. Впрочем, какой там головорез, ровесник рыцарей, если и старше, то на пару лет.

— Итак, любезнейшая Лиса, стало быть в лесу ваш лагерь. Не изволите ли показать где он находится? Дело затянулось, пора с ним заканчивать. — сказал Готфрид, деланно вежливым тоном, переходя к сути.

— А то у меня выбор есть? — огрызнулась альвийка.

— Сколько в лагере человек? — поинтересовался Леон.

— Сотня, ну может сотня и один, всех уж и не упомнить, — усмехнулась девушка.

— Вот это удача, лев! Значит будем биться вдвоем против сотни. Представляешь какие песни о нас будут слагать? Клянусь честью всех пока еще не убитых Корвусом, мы прославимся на весь Астэриос! Правда, лошадей придется оставить тут, а то нечестный бой выйдет, они у нас стоят не меньше пяти сотен каждая.

— Даже не знаю восхищаться вашей отвагой или сочувствовать вашей глупости, — рассудила Лиса.

— Я знаю — восхищайся, — невозмутимо ответил Готфрид, а Лиса лишь посмотрела на него исподлобья не то с презрением, не то с восхищением.

Леон сочувственно взглянул на убитых разбойников и занялся поиском веревок, которые без труда нашел в повозке. Юноша связал уцелевших разбойников, воспользовавшись примером альвийки — мужчин привязали к деревьям. Связав руки Лисы, девушку пустили вперед в качестве проводника. Когда Лиса вышла вперед, Готфрид присвистнул, осматривая ее сзади и Леон шикнул на друга. Леон нервничал, руки все еще слегка дрожали после скоротечного боя. Впервые он обнаружил это впервые убив врага и с тех пор, в любой битве, даже если та обходилась без жертв, стоило ражу пойти на спад как у него начинали дрожать руки. Готфрид же чувствовал себя уверенно или по крайней мере показывал это. Его порой обуревал гнев во время битвы, но стоило той прекратится, как он быстро приходил в себя. По пути юношам встретились настоящие тела столярных мастеров: заколоты и обчищены под чистую, даже одежду и ту сняли, так и бросив голышом в кустах.

— Омерзительно. Что много астэров с них сняли? Это же простые батраки. — с горечью и отвращением заметил Леон, чувствуя, как нарастает обжигающий гнев.

— Ты с какой целью интересуешься, рыцаренок? Лапы наложить хочешь? Никогда не знаешь, что найдешь у батрака в подошве сапога. — почти стихами ответила Лиса и добавила. — У одного в подкладке так и вовсе денег было столько, что не иначе как шулер или разбойник какой. Иначе откуда деньжата такие?

— Скорее уж накопленное за всю жизнь приданное для замужества своей дочки, — заметил Готфрид.

— Разжалобить меня не выйдет. Пусть бесприданница выпрыгивает из гнезда, а там уж либо летит, либо разбивается, такова жизнь, я здесь не причем. — пожала плечами альвийка. — Если вас это утешит, тех молодцев, что этих работяг порешили, вы уже поубивали.

Как и ожидалось, недалече от тракта в лесу обнаружился разбойничий лагерь, разбитый на опушке. На вертеле аппетитно шипя капающим в пламя жиром, жарился упитанный кабанчик. Готфрид мечом отодвинул стенку шатра, заглянув внутрь — пусто. Леон осмотрел деревья, разбойники вполне могли скрываться на ветвях или даже иметь там дозорного, но и деревья ничем не удивили.

— Один шатер с отдельным спальником, еще восемь снаружи и только один костер с дичью. Миниатюрная какая-то сотня, может она крохотная как муравьишки? — Готфрид взглянул под ноги, точно ожидал увидеть сотню крохотных разбойников, неистово колющих его сапог мечами.

— В твоей шайке девять человек и девятый где-то рядом. Судя по вот этим вот свежим следам, он отправился на запад… к озеру. — рассудил Леон, когда все осмотрел. — Я за ним.

— Осторожнее лев, — предупредил Готфрид.

— Проклятье, а ведь меня еще уверяли, что в Линденбурге одни бронелобые дровосеки и дурные эквилары, рассекающие по трактам. Лесная провинция, глухомань, оно и видно. — отозвалась Лиса, глядя в след рыцарю и явно недовольная тем, что встреченные ей юноши оказались куда мудренее заурядных рыцарей.

— Эх, добро пропадает! Жаль кабанчик еще не прожарился, а мы спешим! — Подосадовал Готфрид, ковырнув ножом тушу зверя, попутно присаживаясь у костра и глядя на огонь.

В ту же секунду Черная Лиса выхватила откуда-то из-под складок одежд, а может и вовсе из рукава, второй стилет. Но на этом все и кончилось, так как Готфрид еще мгновенье назад сидевший у костра и с умилением смотревший в огонь, резво вскочил и с силой сжал руку нападавшей. Второй рукой девушка успела зацепить щеку рыцаря, оцарапав, прежде чем Готфрид схватил и ее. Рыцарь и девушка оказались друг напротив друга, близко как никогда, куда как ближе нежели когда он освобождал ее от пут. Готфрид смог разглядеть яркие, бирюзовые глаза альвийки, — довольно-таки редкий цвет среди цинийцев.

— Зараза! — процедила сквозь зубы девушка, сокрушаясь о своей неудаче.

— Вот не люблю я женщин с оружием.

— Знаешь, что побьют тебя?

— Да если бы! Любят прятать свои иголки там, где благородному рыцарю не пристало обыскивать. Хотя если подумать… это же прямой повод обыскать тщательнее?

Будучи легким на подъем, колено альвийки, как только ему выдалась возможность, отправилось в короткое по дистанции, но быстрое по скорости движения, путешествие. Целью сего незамысловатого путешествия был пах рыцаря. Готфрид и на этот раз показал чудеса проворности, одним шагом отойдя в сторону и заломив руки девушки за спину. Лиса не унималась и рыцарю пришлось обхватить ее всю, заключив в замок. Девушка рычала, чертыхалась, подпрыгивала и всячески вырывалась, пиная ногами воздух. Готфрид сейчас походил на укротителя необъезженной лошади. Наконец Лиса прекратила, переводя дыхание.

— Слишком очевидный ход. Будь я на твоем месте, мой выбор бы пал… скажем на плевок лицо.

— Не по-рыцарски как-то это, в лица плевать, — усмехнулся девушка и снова попыталась вырваться из захвата, но Готфрид держал ее как навалившийся сзади медведь.

— Между ног бить очень по-рыцарски?

— А то я на рыцаря похожа?

— Так вот я совет и не для рыцаря и давал.

На этот раз Черная Лиса сдалась и обмякла, окончательно утомленная всем происходящим. Девушка поняла, что ей встретились как минимум достойные противники и ее обычные финты с ними не пройдут.

— Редко доводилось мне встречать людей с такой реакцией. Для альвов это естественно, но не для заплывших жиром мортов.

— Ого! Ты даже назвала меня и Леона один раз человеком. Но не обольщайся, что я размякну от этого. Руки! — строго приказал Готфрид и девушка покорно протянула ему свои руки, которые он связал, на этот раз особым узлом, попутно не преминув еще раз заглянуть в бирюзовые витражи темного замка, за которыми скрывалась неприступная королева разбоя. Про себя рыцарь отметил, что никогда раньше его не привлекал этот цвет, как сейчас.

— Да ты просто сумасшедший! — со смесью восхищения и удивления, сказала Лиса. — Будь ты медлительнее, то уже лежал бы замертво мордой в костре. Ты ведь это понимаешь? А ты как ни в чем не бывало ведешь со мной праздные разговоры и даже не ударил.

— Истинным рыцарям не пристало бить женщин! — невозмутимо ответил Готфрид.

— Ты на рыцаря похож как я на булочницу. Есть что-то в тебе морт такое, чего нет в остальных…

— Месть? Комплимент и оскорбление в одном предложении.

— Пока я не поняла, что, но одно могу сказать наверняка — ты достоин уважения и я сдаюсь на твою милость, — закончила альвийка, пропустив вопрос рыцаря мимо ушей.

— Хоть мы и молоды, но уже помахали мечами в сечах далеко не турнирных, а там… сама знаешь, промедление смерти подобно, — рыцарь поскреб оцарапанную щеку и посмотрел на пальцы, обнаружив там кровь. — Уж больно царапаться ты любишь, какая же ты лиса? — Готфрид вновь тронул щеку. — Тут впору другое прозвище брать, как тебе черная кошка? Черная кошка-цирюльник, хех.

— Не люблю кошек, остряк.

В это время из-за деревьев показался хмурый Леон. Он вел перед собой уже повязанного, последнего разбойника с опухшей щекой и синяком под глазом, совсем свежим. Видимо разбойник сопротивлялся, а Леон выпустил пар, накопившийся в нем после битвы и найденных тел. Взглядом побитой собаки напарник Лисы на девушку и тяжело вздохнул, видимо убедившись, что разбойничьим проделкам шайки настал конец.

— Освободилась? — поинтересовался Леон.

— Изворотливая как змея. Альвов дружище особым узлов вязать надо, иначе жди беды.

— Учту, — растеряно ответил Леон и поспешил посмотреть, как именно Готфрид связывает руки пленнице.

— А у тебя я погляжу большой опыт в связывании альвов, небось Инквизиторский прихвостень, а? — покачав головой, заметила Лиса.

— Альвиек, — поправил рыцарь и уже себе под нос тихонько пропел. — Ночью в таверне можно не знать стыда… — Ничего общего с Инквизицией не имею и иметь не хочу. — не забыл добавить рыцарь.

Тут в очередной раз громыхнуло так, словно Боги в своих небесных владениях опрокинули стол до краев заполненный яствами. Его величество солнце пробило заслон туч своими копьями света и те испуская дух, начали истекать живительной влагой. Иначе говоря — пошел дождь. Рыцари поспешили покинуть разбойничий лагерь и возвратившись к дороге, оседлали лошадей. Пленников вели сзади, а потому пришлось ехать не спеша и под проливным дождем. От пелены которого все вокруг посерело и лишь эйдосы сновали меж деревьев как блуждающие огоньки. Неизвестно почему, но дожди всегда приводили их в восторг и духи, если конечно это были духи, похоже самым настоящим образом радовались. Возможно прослеживалось родство с их морскими собратьями и тяга к воде, кто знает? Готфрид прятал голову под капюшоном, пытаясь спастись от дождя. Леон не избегал дождя и наблюдал за эйдосами. Медузы кружили хороводами меж деревьев, подобно стае птиц и их мурмации, когда вся стая двигалась согласовано меняя форму и направление движения.

— Блондинчик, ты что за порогом дома никогда не бывал? Так на них смотришь словно в первый раз видишь. — обратилась Лиса к Леону, не понимая его интереса.

Леон повернулся к девушке, не сразу выбравшись на твердый берег реальности из бурного потока мыслей, несшего его в одному ему известные дали.

— Мы попали под проливной дождь, идем медленным ходом и иных занятий пока не предвидится, а посему я позволил себе извлечь наибольшую выгоду из нашего положения.

— И какую же?

— Созерцание природы и тех чудес, коими она нас поражает. Мне кажется, что духи танцуют в дожде.

— Танцуют, — ты это серьезно?

Леон кивнул.

— Ясно, романтик, стало быть. Вы двое друзья или просто знакомые?

— Друзья не разлей вода. Вон видала, как льет на нас, а мы вместе! — подметил Готфрид, улыбнувшись.

— Чудеса природы! — вдруг подал голос плененный разбойник и сплюнул. — Тудыть-растудыть, куды вы нас волочите лучше скажи?

— В Луковки.

— Вона как! В деревню значится, а за каким таким хером, уважаемые? Чтобы нас мужичье на вилы подняло иль на суку вздернуло? Нехай время тратить, порешили бы нас на месте и все. От меча хоть не позорно откинуться, даже благородно что ли. — пробурчал второй разбойник, с перевязанной рукой.

— Ну чо мамзелька, допрыгалась, а гонору то было! — рявкнул третий разбойник, тот, что зыркал взглядом побитой собаки.

— Баба есь баба! Повелись на треп, — мол лихая разбойница с юга, все дела, с ней работа пойдет в гору, ага, как же! В коровье гузно она пошла!

— Как коротка память мортов на победы и как крепка на поражения. С этой как ты выразился бабой, вы совершали такие крупные налеты, о которых и мечтать не смели. Без меня ваш удел капусту с сельских грядок воровать. — заметила Лиса.

— Хех, что рыцарятки-котятки, как раж прошел так уже и мечами махать расхотелось? Зачем вверять наши жизни деревенщинам коли вы и сами в праве судить нас?

— Во-первых, вы безоружные… — начал Леон, но его тут же перебил разбойник.

— Ну так за чем дело стало? Дай мне меч и решим все один на один, уж лучше так чем в петлю!

— Хватит гундеть! — буркнул Готфрид. — Леон, раз уж я влез, позволь закончить за тебя. Не исключаю, может вас и правда вздернут, а может обойдетесь кнутом и каторжными работами. Пусть решает староста деревни, нам то что с вами делать? Убивать пленных не пристало рыцарям, а устраивать поединок самодурство, да и не по чести это. Вам больше бы роль свинопасов, да пастухов подошла, а никак не фехтовальщиков. Оборвать жизнь легко, сложнее сохранить ее. Я просто поражаюсь вашей недалекости, вам ведь дают шанс жить, а вы… ну дурачье.

— Да если бы, жить! За убийства дорога нам в лучшем случае в петлю, а в худшем… — разбойник замолчал, напуганный мыслями о том, как обычно казнили разбойников с большой дороги, доставившим немало хлопот местным сотникам.