Проспав несколько часов, рыцари позавтракали с семьей Зотика и договорились со старым другом отправиться на охоту сразу после посещения небесного гарнизона. Как-будто извиняясь за вчерашнее хмурое настроение, Линея решила порадовать своих детей теплой улыбкой сегодня. На небе от непогоды не осталось и следа, лишь на земле: превратившиеся в месиво грязи дороги и блестящая листва деревьев, еще не стряхнувшая с себя слезы небес. Солнце метнуло золотые копья лучей и те вонзились в плоть мира, разлив по земле подобно крови свет, а небеса окрасились в цвет морской волны. В воздухе разлилось благоухание утренней свежести и запаха мокрой травы. Эквилары покинули гостеприимную деревню, выехали на тракт и отправились дальше на юг.

— Лев, что ты думаешь о нашем ночном приключении?

— Признаюсь, мне на ум не приходит иных слов, кроме как: невероятно, потрясающе, незабываемо! Сколь бы необычным сталось все с нами произошедшее, сердце мое сейчас терзаемо иным.

— Чем же? — поинтересовался Готфрид, искреннее удивленный тем, что нечто может занимать друга больше.

— Слова Лисы о рыцарях, затем ассистентки Витторио… имя ее забыл. Почему они дурного мнения и рыцарях? Ведь рыцари должны ассоциироваться с оплотом добродетели, рыцари защитники чести и угнетенных.

— Рыцарь — это слово, за словом стоит человек, а человек человеку рознь. Безусловно многие из нас получили блестящее образование и обучение воинскому ремеслу, но многие не значит все. Из тех же кто по праву достоин называться рыцарем, о ком складывали легенды, как например о рыцаре луны, не все и всегда остаются такими же благородными и отзывчивыми спустя время. Я понимаю тебя, мне и самому хочется, чтобы рыцари не порочили свое имя… нескромно, правда? Но так не будет, потому, что это жизнь, а не роман и люди подвержены порокам. — Сказав это, Готфрид сразу вспомнил как освободил Лису.

— Я это понимаю, не сочти меня беспросветно наивным, однако меня гложет горькое чувство досады, а чувства к гласу разума глухи, увы.

Один раз в пути рыцари останавливались на привал и уже к вечеру добрались до южной границы княжества, к небесному гарнизону. Беатриче неустанно следовала за Готфридом, есть-пить не просила и то хорошо. Друзья уже воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся, разве что Готфрид иногда отчитывал эйдоса, когда тот произвольно менял форму. Готфрид хотел, чтобы эйдос всегда оставался в образе девчушки с плавающими в воздухе волосами. Это выглядело очень трогательно и сказочно, словно за рыцарем увязалась не иначе как фея.

* * *

Что из себя представляет небесный гарнизон? Это сеть аванпостов, возведенных по периметру всей границы Линденбурга. Казалось бы, ничего необычного, аванпостов во всех королевствах хватает. Так-то оно так, вот только гарнизоны лесного княжества не с проста назывались небесными. Непосредственно сам гарнизон находился на дереве-великане. Сродни сикомору в столице, вокруг которого был выстроена столица княжества. Деревянные мостки заботливой спиралью огибали старый, массивный ствол дерева и заканчивались в подобии небольшого городка в кроне дерева. Меж веток и древесного ствола были проложены платформы на которых располагались хижины. Иные секции соединялись меж собой веревочными мостами, которые всегда было легко обрубить в случае чего и остаться вне досягаемости противника. Помимо деревянной лестницы вокруг дерева, был и грузовой, веревочный подъемник, как следовало из названия, он предназначался для груза, не защитников. Капитан южной заставы не давал по мере сил солдатам лениться и заставлял подниматься в гарнизон пешком. На краях ветвей располагались наблюдательные посты, откуда было удобно как наблюдать за округой, так и стрелять по целям внизу. Помимо очевидной стрельбы из лука, был у защитников еще один сюрприз уходящий своими корнями в защиту осаждаемых замков. Если при осадах замков и фортов, на головы штурмующих лили вареную смолу, кипяток или сыпали камни, всячески выказывая гостеприимство и радушие, то зодчий небесных гарнизонов в долгу не остался, блеснув смекалкой. Одно только название чего стоит — неприятный дождь… неприятный! В жестоком чувстве юмора придумавшему это средство защиты не откажешь. В каждом небесном гарнизоне имелись десятки ведер, до краев, заполоненных подобием длинных, тонких и крайне острых гвоздей. Центр тяжести гвоздиков был таков, что при сбросе с высоты, они всегда переворачивались острием вниз. Таким образом, защитники гарнизона могли устраивать осаждающим тот самый, железный дождь — неприятный дождь. Иглоподобные гвозди сброшенные с высоты с легкостью пробивали все незащищенные участки тела, да что там — даже кольчугу они при удачном раскладе пронзали. Ежели на воине не было шлема, то его ждала неминуемая гибель.

Входом в гарнизон служила часть давно рухнувшего гигаса. Его ныне полый ствол использовался как коридор, соединяющий территорию вокруг форта с внутренней его частью, защищенной массивной дверью. По углам частокола использовались и другие останки некогда рухнувших гигасов. Самые маленькие стволы использовались точно башни замка. Раскинувшийся у подножия дерева гарнизон снаружи выглядел как нечто среднее между деревянным фортом, огороженным частоколом и застоявшимся бивуаком изнутри: тут и там понатыканы шатры, дымили костерки, слонялись с унылыми лица солдаты, кто-то пел, а кто-то пил, играл в кости, травил байки, состязался в армрестлинге. Заскучавшие воины искали себе любое занятия в лагере. Глядя на них Леон прекрасно видел, что каждый из них хочет забыться за кружкой браги или пинтой эля, чтобы только заняться чем-нибудь кроме натачивания меча и чистки доспехов. Леон же не понимал, как можно скучать, когда вокруг такая прекрасная природа, а над головой по сути мечта детства каждого ребенка — домик на дереве! Леон грезил о том, как он мог бы жить в таком вот поселении на дереве и сочинять стихи дни напролет, глядя с высоты на ковер леса, прерываясь на охоту и тренировки. Несущие тут службу солдаты явно думали о другом, — например, о том, как свалить к чертовой матери из этой глуши.

Юных эквиларов встретил командир заставы, старый рыцарь Роже, — ему загодя доложили о приближающихся всадниках дозорные. Роже был рыцарем с кустистой бородой, обжитыми сединой висками и недружелюбным взглядом металлического цвета глаз. Взглядом ясно говорящем, что рыцарь устал от всего на свете и прежде всего от такой жизни. Лишь завидев фамильный герб Бертрамов, вышитый на груди Леона, капитан отсалютовал и сразу пригласил гостей отужинать и отдохнуть с дороги непосредственно в самом небесном гарнизоне. После чего Роже отправился раздавать нагоняй по лагерю, чтобы солдаты привели все в подобающий вид. Леон весь сиял и улыбался, это не осталось незамеченным его другом. Задрав голову, светловолосый рыцарь смотрел на тоннели света, пробивающиеся сквозь лабиринт ветвей и листвы — так в своих катакомбах тэрране смотрят на свет, пробивающийся с поверхности через разломы в каменной тверди. Но прежде всего он смотрел на сам гарнизон, — деревянные конструкции, раскинувшиеся на ветвях подобно паутине: деревянные мостики, веревочные мостики, округлые платформы и площадки среди ветвей — все это внушало Леону неописуемый восторг.

— Впечатляет? — поинтересовался молодой вояка, нарезающий заготовки для стрел.

— Очень!

— Всех впечатляет… первый месяц, может два, а потом понимаешь, — один хер, что на земле, что на дереве, — делать-то тут нечего. С кем мы тут сражаемся, так это со скукой. — солдат зевнул и принялся дальше строгать заготовки.

— Скука хотя бы не убивает, — заметил Готфрид, прекрасно знающий, что такое страх и пульсация адреналина в крови во время неистовой битвы, когда все происходит так быстро, что даже испугаться толком не успеваешь.

Готфрид уже начал подзабывать это чувство, однако вчерашняя встреча с иглачом точно плеснула ледяную воду ему в лицо, напоминая каково это. Ощущения не из неприятных.

— Это как посмотреть, кай рыцарь, — философски заметил все тот же солдат. — Был у нас тут один, мастак ныть, все маялся от безделья, а как-то раз после смены на посту его не нашли. Искали значится наверху, а он был под ногами, на земле бишь, — разбился. Вот и думай теперь, сам сиганул от безысходности или оступился? Кстати меня зовут Джек.

Рыцари представились в ответ.

— Хорош щи сгущать, затвердеют — грызть будешь! Ганнар на дежурстве был сонный и свалился в темноте потому как факела не сменили на его ветке. — вмешался другой солдат, полирующий свой нагрудник.

— Может и так, — уступил солдат с заготовками. — В любом случае, нам это только на пользу пошло. Капитан с тех пор на мамзелек в лагере сквозь пальцы смотрит, да и за эль уже так не дрючит… естественно если ты не на смене.

— Ты забыл про ограду, — добавил полирующий нагрудник.

— Точняк! С того самого раза как Ганнар шмякнулся, в верхней крепости ограды налепили, с ней как-то надежнее, что ли.

— О! Кай рыцарь, а что это у вас за мамзелька ручная? Умеет какие фокусы показывать, танцевать, петь? — поинтересовался солдат, тыча пальцем в Беатриче.

Эйдос спрятался за воротник Готфрида, опасливо выглядывая оттуда бирюзовыми бусинками на кукольном личике.

— Она что тебе скоморох, бард или фокусник? Беатриче — мой спутник.

— Хто? Вы этой штуке еще и имя дали, хы-хы, забавно.

— Хотел бы я себе такую, да только вот покрупнее бы… не потрогать, так хоть прелестями ее полюбоваться, а эта мелюзга какая-то, ничего не разглядишь толком…

— Боги в помощь, эйдосов полно вокруг, попробуйте приручить какого-нибудь, — предложил Готфрид и дал понять, что разговор окончен.

Эквилары осмотрели еще раз форт и начали восхождение вокруг ствола дерева в главную крепость.

— Вижу твоя детская мечта не позабыта, — подметил Готфрид, наблюдая, как сияет Леон, изнемогающий от нетерпения оказаться на высоте, среди ветвей, но в обжитой среде.

— Всегда мечтал о домике на дереве, а тут целый городок!

— Хмм, а что? Идея — отбирать в небесный гарнизон исключительно тех, кто мечтал о доме на дереве, будут счастливы на службе.

— Это вряд ли. Когда мечта становится обыденностью, она уже не доставляет прежнего удовольствия. Хорошего помаленьку.

— Ты говоришь, как старый дед или человек, чьи грезы давно исполнились.

— Если подумать, то так и есть — я мечтал вырасти, мечтал стать пажем, оруженосцем, а затем рыцарем. Каждый раз я гонюсь за мечтой как за хитрой лисицей, но ухватив ее за хвост, понимаю, что это была лишь ступень и мне нужна следующая цель, куда сложнее прежней, недосягаемая так просто, если досягаемая вообще.

— Надо просто сразу выбирать невозможную мечту, — посоветовал Готфрид.

— Например? Какая у тебя сейчас мечта? Не считая мечты о нескончаемом кутеже? — Леон остановился перевести дыхание, Готфрид последовал его примеру.

— Хех, — Готфрид почесал затылок и слегка покраснел. — Если без кутежа, то у меня их несколько: побывать в Поднебесном и взглянуть на дворцы широи среди клубящихся облаков, прогуляться в обители Богов и заглянуть хоть глазком в Затмение, мир которым пугают в страшных сказках. Вот это на мой взгляд действительно мечты, далекие и неосуществимые.

— И это меня еще называют мечтателем? — рассмеялся Леон. — Мне теперь стыдно говорить о своей мечте — тебя мне не переплюнуть, куда там — даже не подобраться!

— Давай колись уже, пока никто не слышит! — дружески хлопнув по локтю друга, заметил Готфрид, на всякий случай осмотревшись и убедившись, что рядом никого нет.

— Я хочу помогать людям, вселять в них оптимизм и добро, хочу путешествовать по миру и знакомиться с чужой культурой и… — теперь пришел черед Леона краснеть. — Я хочу встретить любовь всей жизни, свою одну единственную и быть с ней вместе до конца. Чтобы мы были первыми друг у друга и так оставалось пока смерть не разлучит нас.

«Леон-Леон, ты мечтаешь о том, что дается многим само собой, без особого труда». - подумал Готфрид, однако в слух сказал иное:

— Можешь на меня рассчитывать, лев — я помогу тебе всем чем помогу, чтобы достичь желаемого.

— Прости, что не могу ответить тебе тем же. Горю желанием стать для тебя надежной опорой и другом на пути к твоим мечтам, но даже не представляю с какого края подойти к столь великим целям.

— Не бери в голову! — Готфрид отмахнулся. — Ну что, передохнули и пора дальше? — ответом ему стал кивок друга и его яркая, полная оптимизма улыбка.

После пятисотой ступеньки рыцарям уже было не до разговоров, учитывая то, что оба были облачены в латы. Воздух тут был пропитан запахом смолы, листвы и древесины. С непривычки такой подъем дался не с проста даже столь юным и полным сил юношам. Впрочем, свою роль сыграл еще и доспехи. Зато как Леон был рад, когда они ступили на деревянную платформу среди ветвей. Леон тут же поспешил подойти к перилам и посмотреть вниз. Форт отсюда казался игрушечным.

— Только вниз не плюйте! — внезапно раздался чей-то голос.

Леон обернулся, увидев совсем еще мальчишку, но при оружии и в форме небесного гарнизона.

— Я и не думал, — признался Леон.

— Вы не подумайте только, что я о вас плохо думаю, кай рыцарь. Я это всем новеньким говорю, так на всякий случай, а то было дело повадились некоторые так развлекаться…

— Думаю, что плевками дело не ограничилось, — предположил Готфрид.

— Верно… ой, а как вы догадались?

— Хорошо людей знаю, малец! — улыбнувшись, ответил рыцарь, а про себя подумал: «По себе знаю, чего уж там!» — рыцарь зашелся внутренним смехом, вспоминая свои отроческие хулиганства.

Как правило, небесный гарнизон охватывал несколько гигасов за раз, от трех до четырех. Это зависело от удачи, конечно — если рядом были еще деревья-великаны, чьи массивные ветви находились по соседству, то гарнизон строили и на них. Особенность таких вот небесных гарнизонов заключалась в том, что лестничный подъем был только у одного дерева, у подножия которого и располагался форт. Другие сообщались с ним исключительно посредством веревочных мостов меж ветвями. Первый и избитый вопрос, который задают приезжие, пытаясь сумничать, касается того какой прок в деревянных крепостях, которые можно поджечь? Для любой другой территории это замечание было бы уместно, но только не для Линденбурга, прозванного лесным княжеством не от нечего делать. Метать горящие стрелы тут было сродни самоубийству — пожар в считанные минуты распространится так быстро и неконтролируемо, что оцепит и нападающих, которые погибнут, задохнувшись в дыму прежде, чем до них доберется огонь. С таким обилием деревьев и растительности вообще, поджог ничем не лучше пиления ветки на которой сидишь. Сняв доспехи, друзья вдоволь нагулялись среди ветвей, по древесному военному городку, после чего встретились с капитаном за ужином. На столе их ждала жаренная оленина, сыр, хлеб и вино.

— Трепаться не люблю, скажу все по сути, Гидеон это ценит, как и я. Никаких нападений нет, все спокойно, хотя есть и кое-что подозрительное. Около двух месяцев назад атабы начали покидать свои бивуаки, уходить и вот, что странно — уходили частями, а не всем Табатом сразу, как у них заведено. Изо дня в день их становилось все меньше. Теперь их у южной границы можно сказать и нет. Все бы ничего, но наземные разведчики не смогли отследить их направление. В лесах еще рыскают их разведчики, но и только.

— Согласен, подозрительнее некуда, — согласился Готфрид.

— Как сквозь землю провалились! — возмутился капитан Роже.

— Нам нужно осмотреться самим, осмотреть места где атабы разбивали лагерь. Далеко забираться не будем, ведь как вы сказали, атабы исчезли, но не ушли в каком-то конкретном направлении. Вы сможете выделить нам, скажем, человек восемь? Не хотелось бы вдвоем наткнуться на отряд атабов. — высказал свой план Леон.

— Всего из восьми? — удивился Роже.

— Большой отряд подобен медведю, бредущему через лес. Его сопение и треск под могучими лапами веток много опережают его самого, в то время как небольшой отряд, подобен лисице, — едва приметен и бесшумен. — пояснил Леон.

Роже посмотрел на Готфрида, недоумевая и ожидая его комментариев. Беатриче тем временем встала рядом со свечой на столе, которая была совсем чуть ниже ее. Эйдос поднес лицо к пламени практически вплотную, заглядывая в него точно в окно, за которым открывался новый, дивный мир, полный чудес. Выглядит жутковато, но эйдос был не материален и пламя не причиняло ему (ей?) ни малейшего вреда.

— Мой друг говорит о том, что мы не за дракой лезем, а взглянуть что и как. Рисковать ни своими, ни чужими шеями мы не собираемся. — пояснил Готфрид, удивленный как и Роже, но не манерой Леона изъясняться, а тем, что Леон решил осмотреть границы.

— Звучит разумно с одной стороны, но и крайне опасно, с другой. Не сочтите за неуважение мой вопрос, господа. Доводилось ли вам участвовать в сражениях против атабов?

«Против атабов? Да нам довелось даже с призраками повоевать!» — про себя выкрикнул Готфрид.

— Признаюсь, в битве с атабами мы сталкивались лишь единожды, при осаде разбойничьего форта Дырявый Кит.

— Дырявый Кит… — Роже задумался. — Сам увы не участвовал в той битве, лишь слыхивал. Гуго Войд тот форт ведь взял, так? Это же было четыре года назад, вам тогда по сколько лет было?

— Четырнадцать, тогда мы оба уже были оруженосцами кая Гуго Войда.

— Могу я поинтересоваться, много ли атабов на вашем счету с тех пор?

— Ни одного. Как и положено оруженосцам мы держались позади, присматривая за лошадьми. Шайка, облюбовавшая Кита, в основном состояла из людей, атабов там было лишь трое. Тем не менее, к нам прорвался-таки один, раненный. Заручившись поддержкой ближайшего к нам рыцаря, мы сразили его, но приписывать эту победу себе, как вы понимаете, неуместно.

— Ясно, — кратко бросил Роже, даже не стараясь изобразить на своем лице интерес. Шумно отхлебнув из кубка, он утер бороду рукавом и ответил. — Я дам вам разведчика и семь моих лучших людей. Надеюсь на ваше благоразумие. Я не хочу, чтобы сын Гидеона погиб на вверенной мне земле.

— Смею вас заверить, кай Роже, на тот свет мы ничуть не торопимся.

— И то верно, подлеца Гуго пережили, значит есть ум в голове.

Готфрид взглянул на друга. Леон медленно отложил нож с куском мяса в тарелку. Оскорбить при Леоне Гуго Войда было все равно, что оскорбить его родителей. Светловолосый рыцарь мечтал хоть вполовину приблизится к этому легендарному герою и не смел терпеть клевету в его адрес. Что ж, Леон шумно вобрал воздух в грудь, желая походить на Гуго во всем, а значит прежде всего сохранять самообладание во что бы то ни стало.

— Кай Гуго Войд был ложно обвинен. Я, мой друг Готфрид и другие рыцари были подле него, и мы свидетели его невиновности. Я лично своими глазами видел тело дочери князя Эддрика в логове чудовища. Девушка была мертва задолго до того, как мы нашли ее.

— Ничуть не сомневаюсь в том, что вы видели, кай Леон. Однако, как мы все прекрасно теперь знаем, пепельные холмы дурманят голову и увиденное там легко принять за явь, но явью оно не является. — Роже собрал жирную подливку куском хлеба и закинув тот в рот, довольный собой, закончил. — Иначе как понимать то, что князь Эддрик заточил Гуго в темницу, несмотря на все его заслуги? Вот вы говорите, что вы свидетель? Извольте знать, что у меня в гарнизоне тоже есть свидетель. Рыцарь, который был там вместе с вами, между прочим. Так вот он другое рассказывает.

— Осмелюсь предположить, что ничего хорошего? — осведомился Готфрид.

— Именно так, кай Готфрид. Говорит так дочка князя была хороша, что Гуго не удержался да оттрахал ее как следует, а дабы сокрыть преступление, горло ей перерезал и бросил в гнезде чудища.

— Доброго вам вечера, господа. Благодарю за ужин и гостеприимство, кай Роже, оленина была превосходна. Хочу прогуляться перед сном. — произнес Леон голосом тяжелым как давно неиспользуемая наковальня и таким же холодным.

Роже проводил его равнодушным взглядом. Его личные ожидания касательно сына Бертрама подтвердились, — он ожидал увидеть мягкого и по-женски ранимого юношу, как о нем судачили, и он его увидел.

— Ваш друг всегда такой ранимый?

— Только когда оскорбляют тех, кого он ставит в один ряд с родителями и когда жертва оскорблений тот, кто сам в разы лучше оскорбляющего.

Роже лишь хмыкнул, не ответив на колкий выпад юнца.

— Гуго неплох, спору нет, но как по мне его слава преувеличена. В деле я его не видел, зато видел Бодуэна Монферратского. Вот этот рыцарь как по мне по праву мог носить звание — первого меча Линденбурга. Жаль, что сгинул он во время войны с этими проклятыми северянами…

— Будь вы моего возраста и не будь мы оба рыцарями, я бы хорошенько дал вам в морду. Можно остроумно начесать языком много хлестких и громких слов, но ничего не сравнится с одним добрым ударом в харю. Доброго вечера. — Готфрид встал из-за стола и направился к выходу из хижины капитана, не желая оправдывать друга, потому, что оправдываться на взгляд Готфрида должен был Роже. Готфрид остановился лишь в дверях и Роже метнул ему в спину слова как кинжалы.

— Сопляк, если не остудишь свою горячую голову, то найдется тот, кто воспользуется холодной сталью для этого, — совершенно беззлобно, даже с усмешкой ответил Роже.

— Будь жив Гуго, уж он то всенепременно остудил бы вашу, — бросил через плечо рыцарь и удалился.

Готфрид нашел друга у края одной из деревянных платформ. Леон стоял, облокотившись на перила, взгляд рыцаря был устремлен вдаль, на юг. Здесь, сквозь мерно покачивающуюся листву, открывался вид на зеленое море обычных, с высоты кажущихся крохотными деревьев Лиранского княжества, раскинувшего скатерть своих земель к югу от Линденбурга. Вдалеке были видны пылающие в закате вершины утесов Змеиной Долины. Эти утесы словно надменно выказывали свое превосходство всему прочему ландшафту вокруг, а потому были награждены тем, что пальцы уходящего солнца еще касались их на лике земли. Еще полчаса, не больше и теплые, нежные пальцы солнца окончательно отнимут руку от столь жаждущей их, Линеи и она будет дожидаться своего жгучего, страстного любовника всю ночь, храня в сердце подаренное им за день, тепло.

Подойдя к другу, Готфрид тоже облокотился на перила, щурясь на горизонт, словно там было что-то особенное. Где-то там и правда что-то было. На горизонте медленно плыла черная точка. Быть может это была крупная птица, а может один из Лиранских наездников верхом на Равеншрайке — дивном существе с вороньей головой и крыльями, но телом пантеры. Эти животные были символом и гордостью Лирана, его гербом. Помимо того, что равеншрайки обитали лишь в этом «вороньем» княжестве, исключительно Лиранские наездники умели приручать этих существ, впоследствии восседая на них точно на лошадях, скачущих по небу.

— Прости меня, я повел себе недостойно и вспылил. Не стоило себя так вести. Мы оба знаем правду о Гуго, но другие ее не знают и вправе заблуждаться. Я должен извиниться перед Роже, он так гостеприимно принял нас, а я не выказал ему должного уважения.

— Ты вспылил? Умоляю, тебя лев! Ты еще не знаешь, что значит вспылить, а этот мужлан Роже заслуживает трепки, а не извинений. Он и мизинца Гуго не стоит, уверен Гуго мог бы разговаривать с нами, попивая эль, и одновременно биться на мечах с Роже даже не глядя на него. Роже заискивает перед нами только из-за твоего отца, в его глазах мы лишь напыщенные мальчишки.

Леон задумался, смотря как будто сквозь друга и вновь взглянув на горизонт, произнес.

— Когда я смотрю с высоты на мир, мне кажется, что нас не остановить. Я в себе чувствую столько сил и желания сделать этот мир лучше, а не прозябать отведенное мне время. Еще, я должен извиниться за риск, которому подверг вас с Зотиком.

— О чем ты?

— На медвежьем хуторе, когда мы столкнулись с призраком и за нами шли те полые латы, я эгоистично повел себя и решил остаться. Я чувствовал, нет, — был уверен, что там что-то не так, что есть подвох и нужно лишь копнуть глубже, чтобы узнать истину.

— Ерунда! — Готфрид отмахнулся. — У нас все было честь по чести, как говорится.

— А если бы те страшилы не оказались фарсом? Мы могли погибнуть.

— В одном я с тем странным стариком согласен, — что бы ни случилось, нельзя терять решительность, а погибнуть это не про нас! Мы слишком хороши, чтобы умереть! — Готфрид сам не верил в то, что говорил, но он пережил слишком много горя, чтобы позволят мрачным мыслям увлекать себя, а потому старался держать оптимизм при себе всегда и всюду. — А теперь расскажи мне, что ты задумал? Насколько я помню, твой отец хотел от нас простых формальностей — приехать сюда, посмотреть, что к чему, поговорить и все.

— Отец не отдавал приказ, он просил, а, следовательно, можно и подумать самим, как он всегда учил. Насколько я помню, он просил осмотреть границы, про приграничные земли речи не шло. Не хочу быть посыльным, хочу сделать что-то стоящее и показать ему, чтобы он гордился мной.

— Он и так гордится твоим обучением и воспитанием.

— Когда в юности мой отец ходил в ранге эквилара и странствовал, он совершил немало подвигов и помог многим людям. Я хочу быть достойным наследником его имени. Хочу помогать нашему княжеству всем, чем смогу. Вчера мы остановили шайку разбойников и помогли Луковкам, а завтра я хочу попытаться понять, что заставило атабов «провалиться сквозь землю». От того, что мы тут узнали, никакого проку, мы не можем уехать не узнав больше, точно нам все равно.

— Мне не все равно, напротив, — я заинтригован.

— Как и я, — согласился с другом Леон.

Друзья постояли еще некоторое время, наблюдая за стаями небесных скатов в небесах. Те кружили не то играя, не то исполняя воздушный танец. Глядя на этих грациозных существ, издали напоминающих ткань, подхваченную ветром, рыцари встретили вечер. Небесное чело покрыли сверкающие бисеринки пота, известные как звезды. Затем темный небосклон открыл свой белый глаз, именуемый луной. Ходило поверье, что это этими глазами Боги следят за Линеей. Желтый глаз для того, чтобы смотреть за всем днем и белый, чтобы следить ночью. И хотя маги из Магистратуры Астэра доказали, что солнце вовсе никакой не глаз, то с луной все было гораздо сложнее, потому, что на ней периодически и правда открывалось огромное, самое настоящее око. Тут уже ученые и маги разводили руками, соглашаясь с версией мещан о том, что это Божье око, присматривающее за всем миром.

Ночью небесный гарнизон приобретал свою неповторимую атмосферу, всему виной были факела. Деревянный город превращался в сказочное дерево с огоньками — именно таким Леон каждый вечер видел Линденбург из окон летней резиденции Бертрамов, когда в крепости сикомора-гигаса зажигали факела. Только на этот раз Леон был внутри подобной крепости. Было в этом что-то неуловимо прекрасное и романтическое, — сидеть перед пылающей жаровней и греть руки, будучи в тридцати метрах над землей. Это захватывало и пугало одновременно, особенно когда под твоими ногами скрипели деревянные половицы, сквозь щели меж, которых подобно ужасающей и неведомой бездне, на смотрящего поглядывала далекая земля. Если взглянуть в сторону лесного княжества, то все казалось обыденным — кругом листа, ветви и стволы деревьев. Но стоит посмотреть на юг, как тут же захватывало дух, ведь уже на границах княжества без остатка исчезали гигасы и начинался обычный лес. Именно глядя на него с высоты приходило понимание насколько все же огромны и необъятны леса Линденбурга. Гигас на котором располагался гарнизон был одним из последним у края южной границы, поэтому с него открывался вид на необъятные просторы, пугающие и так же манящие.

— Хочу подняться на вершину, ты со мной? — поинтересовался Леон.

— Разумеется!

Эквилары отправились по спиральной лестнице выше уровня лагеря, разбитого на ветвях. Целью рыцарей была вершина гигаса. Верхушка дерева-великана, используемого гарнизоном играла свою особенную роль. Тут была сооружена платформа для огромного сигнального костра. В случае нападения с любой стороны света, гарнизон мог запалить сигнальный костер и его тут же увидели бы в столице. Массивные, промасленные поленья были сложены домиком на огромном подобии жаровни с навесом и напоминали алтарь, возжигаемый Богам на вершине мира. Не встречая препятствий, ветер гулял тут в полную силу — пшеничные волосы Леона взъерошились за секунды, напоминая разоренное птичье гнездо.

— Вот это да! — восхитился пораженный Леон, с опаской подходя к перилам у края платформы.

Перед взором юношей открылся весь мир как на ладони. Насколько хватало, глаз выше гигасов ничего не было, только небо и… Гаспарион, — величайшее творение человеческой расы, невероятно высокая статуя-башня. Ее строительство шло почти что пятьсот лет и началось королем Амадео из рода Ласкарисов, но окончательно так и не было закончено. Статуя имела форму человека, тянущего обе руки к небу, ладонями вверх и задумывалась королем Амадео, начавшим ее строительство, как «лестница» в обитель Богов. Боги же судя по всему не оценили такого жеста, а может это была и случайность, но так или иначе, когда Гаспарион был почти что достроен, а Амадео взошел на его ладони, разразился жуткий шторм и несколько молний ударили в статую. Амадео сдуло штормовым ветром, а от полученных во время шторма повреждений, у Гаспариона отвалилась правая рука. Наследники Амадео восприняли произошедшее как гнев Богов и строительство, переходящее из поколения в поколение, было прекращено. Гаспарион располагался в центре королевства и был виден с высоты из любого княжества. Смотря на мир с вершины гигаса действительно казалось, что смотришь с крыши мира и от этого вида, вкупе с высотой, захватывало дух. Где-то вдали на юге кривые пальцы молний прощупывали землю, окрашивая небо зарницами. Видимо, гроза ушла с Линденбурга на юг.

— Еще никогда я не ощущал себя столь маленьким и беспомощным в этом мире, — признался Готфрид, пораженный необъятными просторами, тянущимися до самого горизонта.

— Звезды кажутся ближе, — указал в небо Леон, на россыпь блеска, заполонившего темное пространство.

— Эй, Боги! Мы тут, слышите нас!? — сложив руки у рта, прокричал в небо Готфрид. Ответом ему было далекое мерцание звезд.

«Какой же здесь воздух! Наверное, это запах самого неба… или облаков», — воскликнул про себя Леон, втягивая полной грудью девственно-чистый воздух, не отмеченный клеймом иных запахов.

Друзья постояли еще некоторое время на вершине дерева и поспешили спуститься вниз, обласканные неутихающим ветром и порядком замерзшие. Хижины небесного гарнизона не имели печей, а потому обогревались небольшими жаровнями. Деревянные стены утеплялись шкурами животных, что позволяло не мерзнуть зимой. Впрочем, зимы в Линденбурге были не сказать, что суровыми, не чета Византским, это уж точно. Друзья заночевали в домике небесных стражей, покуда те несли ночное дежурство. Готфрида обуревали странные и дикие мысли о том, что пока он будет спать к ним ворвется Роже и заколет в собственных кроватях, но конечно же этого не произошло. Капитан о юных рыцарях уже позабыл, мирно похрапывая в собственной хижине.

Резкий как удар дубинкой по затылку, утренний свет, струился сквозь редкие щели в дощатых стенах деревянной хижины. Когда Леон и Готфрид встали, с ночной смены как раз вернулись дозорные, завалившись спать. Как и обещал, Роже отобрал восемь солдат и с неохотой вверил их под командование Леона, представив каждого. Выглядели эти восемь лесных стражей мягко говоря далеко не как самые лучшие люди Роже. Хотя, как знать, может лучше них и правда никого нет? Солдаты пришли в восторг, — вылазки за пределы гарнизона будоражили кровь, суля возможные сражение, ну или на крайний случай хоть что-то новое в их пресной, гарнизонной жизни. Семь мужчин разных возрастов, хотя и преимущественно старше Леона с Готфридом, а также одна женщина, разведчица, притом еще и альвийка, из сильвийцев.

Альвы — первая и старшая по главенству раса Линеи, в сильвийцах отражен ее первозданный и неизменный облик. Именно этот народ сохранился в том виде, в каком был создан. Ни цинийцы, ни харенамцы этим похвастать не могли. Первые, были изменены Ашадель, вторые — смертной жизнью. Прекрасные альвы были созданы Богиней Ашадель, дочерью верховных Богов — Лар Вагота и Эйнилеи. Однако, в настоящее время сильвийцы давно отреклись от создавшей их Богини. Сейчас мы не будем поминать этот конфликт, до него еще дойдет время и не раз. Многие считали альвов самой красивой и грациозной расой Линеи и надо полагать, не без основания. Правда ныне это касалось лишь сильвийцев и цинийцев, харенамцы же старели и умирали как морты, не имея дара вечной молодости. Итак, сильвийцы, они же первозданные альвы, обладатели изящных, худощавых, а от того визуально слегка вытянутых фигур, с конечностями чуть тоньше человеческих. Их взрослые тела имели юношеский облик, а невозможность стареть или испортить фигуру, лишь прочно закрепляла за ними образ вечно молодой общины. Ростом они не отличались от людей, а само их телосложение воспевало оды юности, торжествуя и радуясь красоте. Мужчины альвов не имели растительности на лице подобно женщинам, худощавы, но при этом статны. Женщины выглядели как юные девицы, имея узкие бедра и небольшую, высокую грудь. Их большие глаза были завистью для всех прочих женщин, вынужденных визуально увеличивать свои глаза тушью (обычай Дашар) или настойкой паслена (особенность средиземного и северного королевства). Всем сильвийцам была присуща врожденная грация, плавность и красота в движении, будь то танец или сбор хвороста в лесу. В отличии от цинийцев, кожа их светлых собратьев была, как правило, бледной, — у девушек так и вовсе иногда даже молочно-белой. Безусловно встречался и самый обыкновенный оттенок, как у людей, но темный — никогда. Как не оставалось на коже альвов шрамов, так не подвержена была их кожа загару. Сильвийцы — это раса исключительно светловолосая, включающая в себя весь возможный спектр блондинов. Самым темным и редко встречаемым цветом волос среди них был — светло-русый. Ну и конечно же сильвийцы, как и все альвы имели остроконечные уши в форме наконечника копья. Отличительной особенностью ушей конкретно сильвийцев был наклон. Они не были плотно прижаты к черепу и направлены кончиками вверх, как у цинийцев. Уши сильвийцев имели горизонтальный наклон, с легким диагональным уклоном острыми кончиками вверх. Родиной этому народу приходилась Сильверия, вассальное королевство по отношению к Астериосу. Сильверия славилась густыми, радужными лесами, озерами и единорогами, а расположилась она в западной части Линеи. Своими восточными землями, Сильверия граничила с Линденбургом. Земля сильвийцев славилась радужными рощами, где росли деревья с необычайно красивой и яркой листвой непривычных цветов. Еще, Сильверия — это огромные, кристально чистые озера и пастбища единорогов. Связь с природой у сильвийцев как ни крути, была самой прямой — чем больше вокруг было растительности, тем сильнее и крепче становился их магический потенциал. При наличии дара, конечно же.

Сильвийцы как будто черпали силу из окружающих их, вековых деревьев, густой травы и озер. В довершении к этому они еще умели общаться с животными. Безусловно, альвы как таковые, рассыпались по всей Линее как горох с опрокинутой корзинки, но все равно не превзошли людей численностью. В Линденбурге их проживало больше прочих рас (не считая людей), из-за тесного соседства двух территорий и густых лесов естественно. Далеко не все предпочитали ортодоксальный образ жизни, врастая в свою вотчину корнями сродни старому дереву. Многие альвы весьма неплохо обустраивались в городах, а их безупречный вкус и мастерство в сфере искусства, быстро сделали их востребованными среди аристократов, как собственно и при королевском дворе. К прочим расам альвы относились порой высокомерно, в силу возраста — когда живешь не первое столетие, иные расы кажутся неразумными и малоопытными детьми. К счастью, далеко не все альвы придерживались такого мнение. Поход через пески Кахада под палящим солнцем выжег всякую надменность из тех же харенамцев. Некоторые сильвийцы до сих пор враждебно относились к своим «пепельным» собратьям, — эхо давно отгремевшей войны все еще витало в воздухе. К слову о возрасте альвов. Считалось, что альвы бессмертны, не в абсолюте конечно: они гибли, как и все живое от меча или стрелы. Однако, проносящийся сквозь них ураган лет не мог ни состарить их плоть, ни привести ее к гибели. Это не распространялось на харенамцев, живущих немногим дольше людей. При всем при этом, не существовало сильвийцев или цинийцев проживших долгую жизнь и на то было две причины. Первая — альвийки родившие ребенка от представителя иной расы утрачивали бессмертие лишь забеременев и начинали стареть со скоростью присущей той расе, от представителя которой был зачат ребенок. Вторая — альвов, чей возраст близился к так называемому миллениуму, непременно находили и убивали Инквизиторы Конгломерата. В этом деле им способствовали представители всех рас и народов, включая самих альвов. Однако не будем сейчас об этом. Сейчас время для знакомства с людьми Роже.

Оседлав лошадей, отряд выехал из форта и отправился на юг, к пограничью, разделяющему два княжества — Линденбург и Лиран. Ивельетта, или как она сама попросила себя называть — Ивель, вела отряд. Красивая, как и все альвийки, она имела редкие для представителя ее народа, но обыденные среди людей, светло-русые волосы, собранные в две косы и заплетенных по сильвийски вычурно. Несмотря на жизнь среди людей и похоже жизнь длительную, Ивель не утратила своей культурной идентичности. Поверх вареной кожи, в ее наряде были такие традиционные элементы сильвийской одежды как пончо со сложным рисунком не то корней, не то ветвей Виты, — дерева жизни и вместе с тем символа сильвийцев. Штаны из вареной кожи украшала бахрома, а из пучин океана волос, подобно рифам гордо подымались два соколиных пера, — обязательный атрибут всех сильвийцев вставших на путь воина. На запястьях девушка носила цветные, плетеные браслеты. На вооружении альвийки имелся лук и шпага — традиционный набор любого сильвийца и по совместительству, самое распространенное оружие этого лесного народа. Для полноты картины еще не хватало томагавка, излюбленного оружия сильвийских охотников.

Леон всегда испытывал некоторый внутренний дискомфорт при общении с альвами, будь то сильвийцы или цинийцы. Глядя на них никогда не знаешь сколько лет твоему собеседнику — он легко может оказаться как твоим ровесником, так и старше на пару сотен лет. Спорить с альвами все равно, что спорить с родителями, можно, но причиняет дискомфорт. Стоит сказать, что альвийка была единственной в отряде, кто ехал верхом не на лошади, но единороге. Эти благородные животные обитали только на серебряных лугах Сильверии. Единороги очень походили на лошадей, но были чуть крупнее и мощнее, всем одним своим видом крича о той силе и скорости, что воплотилась в них. Единорогов не подковывали и не только потому, что те не использовались для выполнения физических работ. Эти животные, ко всему прочему, имели крайне прочные копыта, не истирающиеся как у одомашненных лошадей. На лбу единорогов рос закрученный спиралью рог, достигающий до метра в длину. Укротить единорога мог только альв или атаб, что изрядно раздражало первых. Для всех прочих рас это животное было смертельно опасным, ибо даже на попытку погладить, отвечало смертельным ударом своего рога или могло затоптать в два счета. В редких, исключительных случаях альвы могли посвящать людей в серебряных всадников. Лишь таких людей единорог слушался как альва. Единорог Ивельетты имел небесно-голубой окрас и был покрыт белыми узорами, похожими на рунические символы. Перед обычными лошадьми единороги могли похвастаться большей выносливостью, скоростью и способностью постоять за себя с присущей им свирепостью. Спору нет, и конь может затоптать будь здоров, но единорог ко всему прочему мог без труда свою жертву заколоть.

Следующим в команде сопровождающих можно отметить Джека, довольно крупного мужчину, а в прошлом дровосека. Именно с ним рыцари познакомились вчера по приезду в форт. Как и остальные члены отряда, солдат был облачен в кожу и кольчугу, без излишеств и украшений. Далее стоит сказать об Афинее, мнящим себя не иначе как бардом и постоянно заставляющим окружающих слушать то стихи собственного сочинения, то обрывки иных сочинений. Следующим был Осий, рыбак из далекой юго-западной деревни Далланского княжества. Трофим, уроженец Линденбурга, а в прошлом городской стражник княжеской столицы. Маир, охотник несколько лет назад заступивший на службу гарнизона. Исаак, угрюмый малый не пожелавший о себе рассказывать и наконец последний в списке, но не последний по значимости — Верманд, самый настоящий рыцарь, правда уже в летах, давший обет вечно странствующего эквилара. Он остановился в южном гарнизоне на лето, предоставив тому свой меч в обмен на кров и пищу. Рыцарь уже был староват для ношения доспехов и одевал их редко. Сегодня он ограничился кольчугой и вареной кожей.

В обычном лесу уроженцы Линденбурга чувствовали себя неуютно, — слишком мало растительности и слишком она миниатюрна. Казалось тут все на виду и невозможно скрыться: не спрятаться за стволом относительно тонких деревьев, нет травы высотой с человеческий рост и зарослей, где можно было бы укрыть целый обоз с лошадьми. Все как на ладони перед рыцарям, как и они. Впрочем, для той цели, которую преследовал отряд Леона, это было только на руку.

— Я странник в пустыне одиночества, имя которой моя душа! Там одиноко и безлюдно, бездушный сланец скрипит под подошвой стоптанных лет, а редкие кактусы воспоминаний впиваются иглами в мое естество стоит моему взгляду коснуться их! — зачитывал Афиней строки из своей не то поэмы, не то сочинения. — Ну как вам?

У Афинея было гладкое, привлекательное лицо и заостренные уши, скорее напоминающие древесный лист, — не такие как у альвов, но и не человеческие. Это сразу выдавало в нем кресента, полукровку, рожденного в паре человека и (судя по светлой коже) сильвийца. Кресентами альвы со свойственной им романтичностью назвали детей рожденных в союзе разных рас, иначе говоря полукровок. Кресент с альвийского переводилось как «полумесяц».

— Честно? — уточнил тучный Осий, комплекция которого колола иголкой воображение, заставляя то раскрыть подробности того, как этот человек, в прошлом рыбак, занимался своим ремеслом. Воображение покорно отзывалось, рисуя в голове картины, где Осий ловил рыбу не в сети, а сродни киту, — бороздил морские просторы, заглатывая целые рыбные косяки ртом.

— Естественно! Хотя я и не смею надеется, что конкретно ты Осий сумеешь оценить по достоинству мои сочинения!

— Дерьмо собачье, — внезапно ответил угрюмый Исаак, с лицом таким, словно его отправили за пределы форта под страхом смертной казни, в лагере его прозвали Угрюмычем.

— Озвучил прям мои мысли, — ответил Осий и хохотнул, но никто больше его не поддержал.

— Вообще-то я не с вами разговариваю, это я о комарах, — вмешался Исаак, внося ясность и растирая перед самым носом пальцами тельце убитого комара.

— А-а-а, — загадочно протянул Осий, явно пришедший в замешательство от того, что он единственный кто высказал негативное мнение о трудах Афинея.

Исаак был прав, вдали от дыма лагерных костров, в лесу просто кишмя кишели комары, чудом находящие куда куснуть облаченных в варенную кожу и кольчуги, солдат. Комары тут были крупные и хрустели как дрова в камине, когда солдаты прихлопывали и растирали их на своих шеях и лице.

— Что взять с мещанина, разумеющего только в рыбной ловле? — ничуть не обидевшись и пожав плечами, произнес Афиней и проехал чуть вперед.

— Мещанина, ха? Ты Афиней сам-то в холуях при княжеском дворе на своей трыньке трынькал, покуда грабки не сунул куда не можно.

— Это куда же? — поинтересовался Джек.

— Известное дело куда, — княжескую дочку за ее яблочки хватанул, за то тебя горлопана этакого и выперли с замка, а если б не папашка, так ясень пень с петлей на шее выперли.

— Мне никто не верит, но она сама на этом настаивала!

— Ага, скажи еще, что потом с замка бежала следом тоже за тобой, — хохотнул Осий.

— Ах, если бы так, Осий, если бы! Была бы сейчас жива. Красивая девка была и яблочки хороши и тыковки тоже…

Леон понял, что речь идет о событиях, предшествующих исчезновению княжеской дочери, на поиски которой после был выслан Гуго Войд, именно тогда Готфрид и Леон сопровождали его как оруженосцы.

— Дурное тогда время было. Сначала урожай не задался, потом юная княгиня пропала, а после и вовсе война с Византом началась. Спасибо, что войной дело и ограничилось, а то ведь были и те, кто конец света предрекал. — заметил Джек.

— А как по мне так отличное время! Тогда рыба сама прыгала ко мне не то что в сети, а прямо в лодку… впрочем, в те годы ко мне в руки с такой же охотой прыгали и девицы, а сейчас что? — возмутился Осий.

— Что? — поинтересовался Джек, хотя вопрос и не требовался, но ему просто не нравилась возникшая пауза.

— Ни рыбы, ни баб, вот чего! — рявкнул Осий так, как будто объяснял очевидное. — Эх! Скучаю по супу с потрохами, квашенной капусте и горячей рыбной похлебке.

— Ну естественно, ты себя то со стороны видел? Под тобой любая лодка на дно пойдет, да и океан из берегов выйдет, а коли девку придавишь, ух, даже думать о таких ужасах не хочу! — отозвался Джек и большая часть отряда расхохоталась над шуткой.

— Ивель, а что ты скажешь? Как представитель народа чья душа столь же тонка, как и твоя осиная талия.

— Кто ясно мыслит, тот ясно излагает. В твоем же сочинительстве я не пойму, почему воспоминания сразу кактусы? Что хороших совсем нет? Я верно поняла, там не должно быть рифмы?

— Хм-м, — задумался солдат, потирая подбородок. — Ты права, звучит разумно, я выбрал кактусы для подчеркнутого драматизма, а что до рифмы, то я пока над этим не думал.

— Жасмин не дает, вот и нет хороших воспоминаний! — вставил охотник Маир и другие члены отряда, снова засмеялись, все кроме Угрюмыча, которому, наверное, если сейчас скажи, что все отменяется и отряд возвращается, и это не понравилось бы. Есть такие люди, которым попросту все не нравится.

Белый и черный рыцарь молчали, чувствуя себя чужими среди давно знакомых людей. Вокруг насколько хватало глаз тянулся самый заурядный лес. Ничего необычного тут не было, а вскоре обнаружились и остатки лагеря атабов. Альвийка призвала слезть с лошадей и далее следовать без них, пригнувшись, что все и сделали. Впереди на одной из опушек на расстоянии половины полета стрелы отлично просматривался пустующей лагерь. Небольшие шатры из натянутых на кости шкур, раскрашенных причудливыми изображениями животных, нельзя было ни с чем спутать. Постепенно, шаг за шагом отряд подкрался к лагерю и вскоре уже осматривался там как у себя дома. Тут и там люди наталкивались на языческие тотемы Зверобогов, коим поклонялись атабы. Леон узнал атабскую пиктографическую письменность и изображение одного из Зверобогов, — Буревестника. Юноша знал, что еще существуют — Зверобой, Ястреб и Скрытень. Племена атабов были разрознены и враждовали со всеми расами, включая свой собственный народ. Каждое племя, которое сами атабы именовали как Табат, поклонялось определенному Зверобогу. В отличии от настоящих Богов или даже канувших ныне в лету Монолитов, Зверобоги были скорее верованием, ибо их никто никогда не видел и ничего про них, кроме как от атабов, не слышал. Среди атабов Табат считался семьей, на деле это означало следующее: нет конкретных пар и чьих-то мужей или жен, любой мужчина приходится мужем любой женщине племени и имеет право заводить с ней детей, также и с женщинами. Атаб покидающий Табат и желавший жить сам по себе или среды прочих рас нарекался вагусом, то есть «скитальцем» в переводе с альвийского языка, к сожалению, схожего с языком Атабов. Иначе последние ни за что бы не использовали данное слово. Вагусы навсегда теряли право влиться в какой бы то ни было Табат. Возможность наткнуться на атабов внушала тревогу, оно и понятно, ведь говоря кратко, каждый из них был крупнее, сильнее и живучее любого из людей.

— В этом лагере уже давно никого не было, но рядом есть и другие, — доложила Ивельетта, единственная девушка в отряде и одна из лучших следопытов южного гарнизона.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Трофим.

— Угли холодные, успела поднять голову трава, обычно стоптанная в лагерях, — опередив разведчицу ответил Леон, кроша пальцами кусочек угля в выложенных камнями месте для костра.

Лес молча следил за ними с затянувшимся напряжением, — ни пения птиц, ни суеты животных. Лишь шелест листьев на ветру и гонимый им откуда-то издалека стук дятла. Леон обнажил меч и его примеру последовали остальные, переполошившись.

— Смотри в оба, Беатриче, прикроешь меня девочка? — проговорил едва слышно Готфрид.

Эйдос подлетел к его лицу и охотно закивал маленькой головкой. Прежнее желание солдат поработать мечами, потихоньку выветривалось, а скучный лагерь гарнизона внезапно показался не таким уж и унылым местом. Не иначе запах жаренной крольчатины и аромат Виданского вина, вкупе с мамзельками, захаживающими в гарнизон скрасить одиночество воинов, начали манить обратно.

— Тут ничего, идем дальше, — обратился Леон к Ивель.

Та кивнула и повела людей вперед, углубляясь на Лиранскую территорию.

— Чего спрашивается лагеря тут разбивали, коли не напали, а отступили? — озвучил свои мысли Джек.

— Может поняли, что на Линденбургской земле им делать нечего и просто ушли? — заметил толстяк Осий, быстро моргая глазами.

— Ага, а то они не знали этого раньше, — вставил Трофим.

— А может испугались? — предположил Осий.

— Жди, как же! Чтобы убийцы омадов испугались нас, людей? — обреченным голосом, бросившегося со скалы самоубийцы, что переломал все руки-ноги, но выжил, произнес угрюмый Исаак.

— А я слыхивал из пограничной Лиранской крепости давно не было вестей. Может атабы ее захватили и сейчас тама основалися? — вновь предположил Осий, по комплекции которого можно было предположить, что он на своем веку прикончил больше окорочков, нежели атабов.

— Не нравится мне это затишье, всяк лучше, когда ясность какая есть, — впервые подал голос Верманд, старый эквилар.

«И это лучшие люди Роже? Похоже капитан таки нам отомстил: один уже хочет обратно, другой вот-вот меж деревьев застрянет, болтают без умолка. Кроме Верманда, Трофима и альвийской бабенки тут все в прошлом мещане. Ухты! Как же хорошо, когда хоть в мыслях меня никто не поправляет, когда я говорю бабенки. Даже и непривычно как-то!» — подумалось Готфриду, и он улыбнулся своей внутренней, языковой свободе.

— Прекратите трепаться, немедленно! — не выдержал Леон, приказывать людям много взрослее него само было неловко и непривычно, но выбора не было. — Мы здесь как раз для того, чтобы понять, что к чему. Лучше уж дурные вести, чем неизвестность, а теперь тихо. — добавил молодой рыцарь и Верманд впервые взглянул на него с толикой уважения, до сего момента считая молокососом возомнившим себя рыцарем.

Спешившись и осмотрев второй лагерь, отряд так ничего нового и не узнал. Очевидно было одно, — атабы ушли. В осмотренных лагерях не было ни вещей, ни домашнего скота, ни следов боя, а это значило, что атабы не бежали в спешке, они просто ушли. Вопрос только в том куда и почему? Внезапно Беатриче опустилась к земле и засуетилась, рьяно летая кругами и размахивая руками, при этом глядя на рыцаря.

— Что с тобой, девочка? — Готфрид наклонился к эйдосу и это действие спасло ему жизнь.

Над головой просвистела стрела, угодившая в горло Джеку. Солдат облаченный лишь в вареную кожу схватился за стрелу, кряхтя и булькая, оседая на землю. Будь на нем бувигер, все сложилось бы иначе. Прочие солдаты проявили чудеса сноровки и попрятались, кто за ближайшие деревья, а кто в низины. Еще одна стрела угодила в грудь Верманду, который высунулся из-за дерева, чтобы выстрелить в ответ в раскрывшего свою позицию стрелка. Леон схватил раненного за шиворот и оттащил за массивный пень на небольшом бугре. Верманд сначала обломил древко стрелы, а потом выдернул оставшуюся часть из раны. Стрела оказалась длинной, — гораздо длиннее обычных, такие использовали атабы, луки у них тоже были под стать их комплекции. На наконечнике рыцарь обнаружил длинную иглу, именно она позволяла проникать меж колец кольчуги и наносить рану. Старый рыцарь взмахом руки прогнал от себя Леона, как бы говоря «иди, я не вчера родился, разберусь», отправляя его в бой, а сам пополз к походной сумке, вероятно найти там что-то чем можно бы было перевязать рану.

«Вот мерзавцы!» — подумал Леон, радуясь тому, что на нем и Готфриде пластинчатый доспех.

Появляясь подобно язвам у прокаженных, атабы возникли внезапно, вскочив с земли. Выглядело это весьма эффектно, как будто они выныривали прямо из-под земли. Их было двое. Третий, а точнее третья, пряталась за деревом, она показалась самой первой и пустила стрелы в людей. Как ни прискорбно это признавать, но видимо атабы заметили, а вероятнее всего — услышали людей загодя. Двое спряталась на земле, среди травы и листьев, а третья просто скрывалась за стволом дерева.

Атабы, — вторая из трех рас, созданных Монолитами в противовес сотворенной Богами, расе омадов. По крайней мере с этой расой Монолитам удалось уязвить Богов тем, что атабы подчистую уничтожили омадов. Обе расы были могучими и воинственными, по-своему первобытными и дикими. Учиненный атабами пару столетий назад геноцид закончился тем, что могучие омады были стерты с лица земли. В Линее конечно оставались еще кресенты рожденные в парах где один из родителей был омадом, однако полукровка есть полукровка. Согласно историям самих атабов, родом они не с Линеи, а с далекого, даже не нанесенного на карту, восточного острова. Несколько эонов назад на их острове произошло извержение вулкана. Предвидя катастрофу загодя, атабы начали строить судна колоссальных размеров — Ковчеги. Не все они были завершены прежде чем началось извержение и еще меньше уцелели в суровом океане. Это были монолитные, похожие скорее на гигантский гроб суда. Лишь малая их часть достигла восточных берегов Линеи. Судьба как будто насмехалась над ними, — выбравшись из ковчега на берег, первым, что увидели атабы стал огромный вулкан Шабас. Не желая оставаться рядом с ним ни дня и желая исследовать новые земли, Табаты атабов разбрелись по всему континенту.

Итак, атабы, едва ли не звери в человеческом обличье, дикари словно вышедшие из давних эпох, когда люди еще ютились по пещерам. Любители войн, драк и буйных забав, начисто лишенные тяги к науке и искусству. Крайне выносливые и не подверженные большинству известных болезней, легко переносящие как сильную жару, так и холод. Помимо этого, обладающие серьезной физической мощью, а также двумя сердцами, одно из которых томилось в правой части груди, а второе в области живота. Даже у самого заурядного атаба вне зависимости от пола, весьма развита мускулатура, а при их обычном росте в два с половиной метра, не мудрено, что тех, кого среди людей называют бугаями, составляют у атабов всю расу. Самыми же броскими чертами этой грубой расы являются следующие приметы: бордовый цвет кожи, прямой, закрученный спиралью рог, выходящий изо лба и достигающий порой до двадцати-пяти сантиметров, яркие, золотые глаза со зрачком в форме косого креста, отсутствие бровей и черные как смоль волосы, закрученные в жесткие дреды, под стать морским канатам. Атабы были без ума от боевой раскраски, покрывая себя ею с ног до головы, часто окрашивая и часть своих дредов в цвета родного племени. Еще они всегда красили свое оружие в устрашающий красный цвет, чтобы противник не знал обагрены ли их клинки кровью или нет. Если атабы выступали против своих же сородичей, то мечи красили золотым. Кровавый меч уже сам по себе выглядел устрашающе, так как заставлял думать, что его владелец совсем недавно кого-то убил. Помимо альвов, атабы были единственными кого слушались единороги и альвы находили это оскорбительным. Одно дело утонченные и изящные альвы верхом на этих благородных животных, другое дело варварские, начисто лишенные изящества атабы. К счастью для альвов, атабы все же отдавали предпочтение иным ездовым животным — унгулаям.

Однако, при всей своей воинственности атабы встречаются очень разные, что можно сказать о представителе любой другой расы. Некоторые из них хоть и жили в Табатах, желали сбросить племенные оковы и влиться в идущую широкими шагами цивилизацию городской жизни. Таких атабов нарекали вагусами, скитальцами — в переводе с языка атабов, их навсегда изгоняли из Табата с позором. Собственно, процедура изгнания сопровождалась спиливанием рога, после чего атаб терял возможность укрощать любых животных, в том числе и единорогов. Безусловно, были и те, кто не желал с этим мириться. Такие просто сбегали, но горе им если когда-нибудь в степи или лесах им встретится любой Табат — жестокая расправа ждала вагусов-беглецов. В лице атаба можно было найти как преданного друга, так и безжалостного кровного врага. Одним словом, это был примитивный на первый взгляд народ, но на деле несущий в себе массу сложных и строгих традиций, порой не лишенных как мудрости, так и нелепых заблуждений.

— Проклятые козлотрахи, зарылись в листве! — ругался охотник Маир, перезаряжая арбалет, из которого уже успел разок пальнуть.

Глядя на солдата со стрелой в горле, Леон безотчетно прощупал пальцами собственный бувигер и опустил «воробьиное» забрало своего закрытого шлема.

«Я ведь даже не запомнил, как его зовут!» — голос Леона и в мыслях был пронизан скрипучей тоской. На мир перед глазами рыцаря опустилась железная решетка забрала, как будто лишая владельца свободы.

— Рассредоточиться и вперед! — скомандовал он, выставив перед собой щит и вышел на поляну так, словно тут был его лагерь, а не Табатский бивуак.

В щит Леона с гулким треском врезалось две стрелы. Было бы и больше, но девушка-атаб нырнула за дерево, словив плечом арбалетный болт Маира. Сейчас и ребенку бы стало ясно, что никакого разговора не будет, раз уж встреча началась с убийства, то теперь на этом же языке будет вестись весь дальнейший разговор. Казалось еще немного и внутреннее пламя ярости подожжет траву под ногами солдат небесного гарнизона, желающих отомстить за своего товарища.

Перед мускулистыми, высокими фигурами атабов Леон казался хрупкой девушкой, нечаянно спутавшей платье с доспехами. К нему тут же присоединился Готфрид, встав неподалеку и остальные шесть солдат разбрелись точно звенья растянувшейся цепи, неумолимо сгибаясь в подкову, которой они хотели зажать врага. Ивель к ним не присоединилась по понятным причинам, — у нее не было щита, лишь шпага и лук. Альвийка держалась за широкими спинами солдат и уповала на слаженность их действий, выжидая шанс отплатить стрелой за стрелу той сучке, что убила старину Джека. Того самого Джека, что прослыл первоклассным грибником, но не потому, что он хорошо знал грибы, коих в лесном княжестве были сотни видов, а потому, что Джек умел их находить едва ли не на каждом шагу и так же умело готовить. Благодаря нему в южном гарнизоне всегда был грибной гарнир к любому блюду.

Атабов было всего трое, против восьмерых солдат (Джек погиб, а Ивельетта солдатом не являлась), включая рыцарей, однако это не утешало. Имея два с половиной метра в росте, атабы смотрели на людей сверху вниз как на животных, на низшую расу, суетящуюся под ногами. Голая грудь, покрытая черными полосами краски, стоявшего впереди всех атаба мощно вздымалась, точно смеясь над людьми и одновременно от нетерпения сойтись с ними в битве. Вероятно атаб впереди всех был лидером их небольшого отряда, он стоял прямо напротив Леона, вооруженный массивным и тяжелым двуручным мечом с двойной гардой. Второй атаб, в своих сильных руках, которым позавидовал бы любой кузнец, держал массивный боевой молот, — таким можно было колоть как орехи любые латы. Третьим воином была атабка с легкой, зазубренной саблей и луком, именно она и убила Джека. Женщины атабов сражались наравне с мужчинами, обладая мускулатурой превосходящей заурядного представителя мужской половины прочих рас. Сейчас их женщина получила ранение, и ее левая рука повисла плетью. Несмотря на это, в правой она держала зазубренную саблю и явно намеревалась наступать вместе с мужчинами. На всех трех атабах были черные шаровары, массивные браслеты на руках из темного металла и голый торс, покрытый лишь боевой раскраской и боевой обвязкой. Разве, что торс женщины помимо обвязки, покрывали два куска ткани косым крестом, прикрывая грудь.

«Разведчики» — догадался Леон, поскольку знал какие устрашающие доспехи обычно одевают атабские воины, сражающиеся в авангарде, — каменные доспехи.

«Милостивые Боги! Ну ни хрена себе разведчик, — с двуручным мечом!» — изумился Готфрид, глядя на мечника атабов, от визуальной тяжести меча пробирал мороз по коже.

— Поделим их по два-три на каждого…! — едва успел выкрикнуть Леон, как атабы беспощадным тараном ринулись на людей.

В золотых глазах атабов расклад был в их пользу. Вот выставили бы против них дюжину людей, тогда другое дело. Высокие и мощные фигуры опрометью ринулись в бой без какой-либо тактики и ухищрений, намереваясь сокрушить врага мощью своего тела и оружия. Убийцам омадов не пристало бояться людишек и тем паче, какой-то жалкой альвийки. Двуручным мечом атаба, равно как и молотом, не смогла бы орудовать ни одна другая раса. Поднять бы подняли, но махать ими, — нет. Атаб с молотом наступал на двоих обступивших его людей — Афинея и Маира. Взмах и он выбивает меч из рук Афинея. Второй взмах и Афиней едва успевает отскочить, прежде чем нечто напоминающее больше скалу на палке, ударило в землю как кулак самого верховного Бога, Лар Вагота. Толстые, черные дреды, подобно щупальцам осьминога ударились друг о друга, застилая хмурое лицо воина и пряча его суровый взгляд. Отскочивший в сторону Афиней, с ужасом отползал, не сводя с противника глаз и попутно пытаясь на ощупь найти свой меч в траве. Воспользовавшись моментом, Маир тут же атаковал, сделав выпад в торс противника. Атаб в этот момент взметнул с земли молот, подняв в воздух землю и листья, прилипшие ранее к зубчатому бойку. Отбитый древком молота меч, скользнул по руке атаба, лизнув его сталью и отскочив от браслета. Землю окропила золотая кровь, яркая и сверкающая как расплавленное золото в лучах солнца, едва пробивающегося через листву. Атаб сделал выпад молотом как тараном и Маир выставил перед собой щит, в жалкой попытке защититься, но от удара солдата опрокинуло на землю. Делали люди все правильно и умело, в бою против людей или даже альвов их приемы были бы к месту, но не в бою с атабами.

Страшно было подумать, во что бы превратил упавшего, следующий удар. Чудовищный молот с клиновидными зубцами опустился на землю и этот удар почувствовали все те, кто был рядом. Маир спасся, резво перекатившись в сторону, но тут же зацепился кольчугой за коренья. Атаб взмахнул молотом снова, а лежащий солдат с глазами, захлебнувшимися ужасом понял, что это конец. С яростным криком на атаба с молотом кинулся несостоявшийся трубадур Афиней, — ранее потерявший меч. Афиней нашел его и тут же им воспользовался. Вогнав клинок в бок атаба почти что на половину, Афиней в страхе выпустил его из рук и едва сохраняя равновесие, отошел на ватных ногах. Атаб понял, что не согнется с клинком меж ребер и изменил траекторию движения молота, разворачивая корпус. Афиней издал странный звук, — смесь того, что могло получиться от звона кольчуги, хруста ребер и беспомощного звука, похожего на утиное «кря». С грудью превратившейся в кашу плоти и костей, Афиней отлетел в траву и умер прежде чем коснулся земли. Паре, сошедшейся в бою с этим атабом повезло меньше всего, ведь на оставшихся двух пришлось по три бойца. Увы, времени выбрать цели и занять подходящие позиции не было. Бой завязался молниеносно и пришлось сражаться с теми, кто оказался рядом. Текущий расклад еще можно было расценить как удачу. Ведь не прикажи Леон ранее рассредоточится, атаб с молотом и двуручным мечом сейчас бы размели как листья всю группу бойцов, которая бы только путалась у друг друга под ногами. Вооруженный молотом атаб выронил свое оружие, затем ухватился за вогнанный в бок меч и вытащил его из своего тела как из ножен, лишь едва заметно поморщившись. Золотым маслом кровь сочилась по черным шароварам. Этим же мечом атаб заколол запутавшегося в кореньях Маира как беспомощную свинью и в нем же оставил чужой меч, поскольку атабы презирали оружие прочих рас.

В это же самое время с правого фланга Леон, Ивель и Трофим сражались с атабкой, тесня раненную девушку своими ударами. Главарь с огромным двуручным мечом от которого не спас бы ни один щит, отгоняя от себя трио наступавших, попытался дорваться до раненной и помочь, но Розалинда на пару с клинком Трофима настигли ее прежде этого. Розалинда пробила верхнее сердце атабки, а клинок Трофима, сражавшегося рядом, застрял в животе, так и не найдя второе сердце. Однако даже этой раны было достаточно, чтобы воительница ослабла и осев на колени, выронила саблю. Она стряхнула с лица тонкие дреды, поднимая голову без тени страха, глядя смерти в лицо, как было принято у ее племени. Умереть правильно, считалось едва ли не самым важным в жизни каждого атаба. По их поверью, глядя в глаза превзошедшего в битве противника, в момент смерти можно было разглядеть все тайны вселенной и за счет этого существовать после смерти, возродившись в Атар-Табате.

— Тварь, — сквозь зубы бросила лучница и с превеликим удовольствием пустила стрелу в горло атабке.

Она с легкостью могла выстрелить ей прямо в глаз, но не желала дарить милосердную смерть убийце Джека. Тем временем, главарь разведгруппы атабов понял, что их стрелка уже не спасти и перешел в наступление. Людей поджидал внезапный холодный душ из грубой силы. Атаб вспарывал шелковую ткань воздуха, от чего последний возмущенной ревел. Мечник размахивал своим громоздким оружием перед лицом солдат так, словно собирался порубить сам мир на равные куски, дабы поделить его как куски пирога. Готфрид едва ли не растерялся, видя перед собой гиганта с таким огромным мечом. Сказывалось отсутствие опыта сражений с атабами. Даже несмотря на то, что рядом с ним было еще двое людей, Осий и Исаак, подступиться к мечнику они не могли. Длина и широта меча позволяла атабу не подпускать к себе хоть с десяток противников, что и говорить о троих. Ко всему прочему к нему на помощь спешил еще и воин с молотом, пусть раненный, но все еще боеспособный. К счастью для трио солдат, во главе которых стоял Готфрид, Леон и двое его напарников взяли на себя атаба с молотом. Раненный атаб держал перед собой боевой молот как щит, защищая самим молотом лицо, а древком часть груди и пах. Атаб спешно сокращал дистанцию между собой и людьми. Трофим и Леон зашли с разных сторон, чтобы боец с молотом всегда был спиной к одному из рыцарей. Рыцари пытались ужалить его клинками, но крайне неуверенно, осторожно. Атаб совершал круговые взмахи молотом, способные пришибить любого, кто оказался бы рядом. Между ударами он вновь вставал в защитную стойку, выставляя молот перед собой.

Первая стрела впилась в его правую руку, обхватившую древко вверху, вторая в левую. Лучница рассчитывала на то, что атаб выронит молот и откроется, а уж тогда она плюнет ему в лицо парой дерзких стрел. Следующая стрела впилась атабу в колено, затем еще одна и еще, а затем лучницу разрезало на две равные дольки, каждая со своей косичкой и эти дольки рухнули на землю как старая вывеска. Войдя в неистовый раж и увлекаемая водоворотом жажды мести в багровые грозовые пучины, лучница не слышала, как ей что есть мочи орали, предупреждая об опасности. Мечник оттеснил Готфрида и двух солдат в сторону, скашивая кусты и мелкие деревца как мельница смерти, а Леон и еще один солдат уже ввязались в бой с атабом вооруженным молотом. Лишь лучница считала, что все под контролем, что оба атаба заняты битвой и один из них перед ней, а значит она сейчас нашпигует его стрелами как подушечку для иголок. Широкое, огромное по человеческим меркам, лезвие двуручного меча обрушилось на голову девушки как гром среди ясного неба. Под остротой, весом клинка и силой, вложенной в удар, меч не встретил сопротивления в своем чудовищном, полном крови и костей путешествии от макушки меж косичек до самого паха лучницы, остановившись лишь в земле под ее ногами. Две части тела рухнули на землю, а на разделенном надвое лице так и застыло выражение ненависти к атабу, которого лучница нашпиговывала стрелами. Как бы дико это ни было, но единорог Ивель не пришел хозяйке на помощь, ведь ее врагами были Атабы, те кому эти животные подчинялись как сильвийцам. Трофим согнулся пополам и его стошнило. Воин с молотом тут же воспользовался этим моментом и нанес сокрушительный удар по спине бывшего стражника.

— ТРОФИМ БЕРЕГИСЬ! — выкрикнул Леон имя, само собой внезапно всплывшее в памяти.

Отбросив щит и хватаясь за рукоять меча как за канат, брошенный падающему в бездонную пропасть, Леон кинулся на атаба. Рыцарь готов был поклясться, что видел, как грудь Трофима взорвалась, выбрасывая наружу все свое содержимое так же стремительно как старый пропойца прощается с содержимым своего желудка, когда тот уже не может вместить алкоголь. Сейчас все это было неважно: не помня себя от гнева из-за погибших, Леон ударил атаба по ногам со всей силы и того подкосило достаточно, чтобы следующий удар смог впиться в его шею. С того момента как атаб получил ранение от Афинея, он потерял немало крови и движения его уже были непростительно заторможенными для быстротечной сечи. В момент атаки Леона атаб как раз собирался вскинуть молот, погрязший в месиве из вареной кожи, разорванных колец кольчуги и плоти Трофима. Но его планам было не суждено воплотиться в жизнь, — после удара по ногам, атаб оперся на молот, чтобы не рухнуть на землю, согнувшись и едва не встав на колени. Розалинда впилась в шею атаба как дикий зверь, застряв на половине пути. Атаб выронив молот и полностью упав на колени, схватился за шею рукой, зажимая рукой разрез глубиной в половину своей шеи. Сквозь четыре пальца струилось золото, яркое на фоне голого торса бордового цвета с черными полосами боевой раскраски. Покачиваясь, прежде чем упасть, воин атабов последние свои силы вложил в то, чтобы повернуть торс и взглянуть на того, кто забрал его жизнь. Он увидел, как «человек металла» — так атабы называли рыцарей, с криком устремляет свой жалкий меч с каким-то женским украшением в виде цветка, к его голове. Со второго удара Леон снес голову противника и та упала ему под ноги.

В это же время произошло вот что: ошеломленный гибелью Ивель, неуклюжий Осий бросил меч и пустился наутек к своему мерину. Он неловко взобрался на лошадь и уже собирался ее пришпорить. Подобно упавшему небу, железная плита рухнула ему на плечо и глаза толстяка закатились как у испуганной лошади. Что-то хрустнуло, но Осий только это и успел услышать, потому как огромный меч с гнетущим гудением раздробил все его кости и органы, перерубив всадника и лошадь под ним надвое.

— Чтоб его в Затмение затянуло! Как нам уложить это мудло!? — взревел Исаак истеричным, срывающимся голосом, выпучив глаза от увиденного.

Когда мечник развернулся, орошая кровью с меча землю вокруг себя и посмотрел на эквилара взглядом в котором почти что угадывалась жалость, Готфрид понял, что у него трясутся ноги, а все нутро вот-вот сведут судороги. Вот прямо сейчас от страха у него уже прихватило живот. Все его мечты пронеслись разом в голове, отравив мысли горечью от того, что он может быть разлучен с другом смертью. Да что он! Они оба могут погибнуть здесь, на этой опушке! Окрашенный красным клинок атаба сейчас обновил краску, кровь с него брызнула на доспехи и лица солдат, когда он сделал очередной взмах, чтобы перерубить их. Атаб смерил Готфрида и его напарника взглядом, холодным как свет далеких звезд. Мечник знал, что сейчас эти люди погибнут так же, как и альвийка с толстяком и даже панцирь из металла не защитит человека с черным плащом. Единственный уцелевший из троицы, воин атабов провел кончиками четырех пальцев по широкому лезвию меча, а затем проделал то же движение, но у себя на лице. На лице воина остались кровавые полоски, перечеркивающие лицо по диагонали, сродни боевой раскраске на торсе. При этом мечник сохранял непоколебимую безмятежность. Готфрид был уверен, что взорвись сейчас небо или разорвись земля, а может и все разом — атаб и глазом не поведет, не спустит глаз с врага. Еще Готфрид знал, что атабы никогда не бегут с поля боя. Будь он даже один, а против него тысяча, атаб не отступит. Стало по-настоящему страшно за себя и за друга. Вера в собственную неуязвимость похоже пала первой в этой битве. Теперь Готфрид понял, почему люди хулили атабов, говоря о том, как те тупы и что им чужда тактика, боевые построения и прочие премудрости ратного боя. Хуление боевой мощи этой расы ничто иное как попытка отвести внимание от собственной слабости перед ними. Да, любая дисциплинированная армия без труда разгромит разрозненные толпы атабов, но вот в таких стычках преимущество было не на стороне людей.

«Боги праведные, да если бы атабы были умнее, они бы вырезали не только омадов, но и всех нас!» — вдруг понял Готфрид.

— Ко мне! — крикнул Леон, подзывая жестом товарищей и отступая из лагеря в лес.

Пот заливал глаза, а тело дышало жаром, ходить и сражаться в полных доспехах длительное время, было сущей пыткой. Леон так взмок, что уже подумывал о том, что жара прикончит его раньше свирепого мечника. Готфрид не задавал вопросов и жестом позвав за собой Исаака, ринулся к Леону. Атаб счел ниже своего достоинства бежать за людьми. Вместо этого он закинул меч на плечо, тяжелый как взгляд владельца и небрежно придерживая его одной рукой, пошел следом за своими жертвами длинными шагами в угрюмом, разрушительном триумфе — это была его охота. Проходя мимо останков альвийки, атаб презрительно сплюнул, выражая свое презрение самой слабой на его взгляд, расе. Атабы считали людей слабаками, надо ли говорить за кого они держали альвов, проигравших людям? Даже шебов атабы ставили превыше людей, из-за их изворотливости и мастерского обращения с духовыми трубками, с их ядовитыми дротиками, а также за способности дышать под водой.

— Будем драться тут, — переводя дыхание, объяснил белый рыцарь.

— Тут? — переспросил Готфрид, осматриваясь и пытаясь понять, почему Леон выбрал это место.

— Драться?! Да вы звездухи обнюхались что ли?! — взревел Исаак, упоминая не иначе как звездную пыль. — Бежать нам надо, а не драться!

— Один уже добегался, — отрезал Готфрид и напоминание о том, что стало с Осием, сродни размашистой пощечине, приведшей угрюмого солдата в чувства.

— В бой, — напряженным голосом, кратко произнес Леон, потому что для большего времени не было, мечник атабов пришел за ними.

Эквилары и солдат небесного гарнизона рассредоточились. Сейчас все было ясно и без команд. Готфрид, еще раз осмотревшись, раскусил план Леона. Исаак же пока не понимал, ожидая действий рыцарей, что были младше его на четыре года. Атаб остановился, как будто в последний раз с сожалением взглянув на людей, а затем схватился за меч двумя руками и опуская с плеча. Леон тревожно облизал пересохшие губы. Мечник знал как все закончится и главное, что эта битва закончится сейчас.

«Получилось!» — воскликнул про себя белый рыцарь.

Отсчитав пару шагов в сторону, Леон без страха бросился на атаба и Розалинда взметнулась в воздух точно орел, лишь затем, чтобы камнем обрушиться на жертву. Готфрид напал со своей стороны, а Исаак несмотря на дикую тряску во всем теле от страха и очевидно перепачканное исподнее, не собирался оставаться безучастным и также кинулся на верзилу. Атаб свирепо взмахнул мечом и… тот ударился обратной стороной лезвия о дерево. Пагубное замешательство охватило мечника. Леон заманил его с опушки в лес, где деревья стояли так близко друг к другу, что не давали как следует взмахнуть столь массивным мечом. От удара Леона атаб защитился мечом, повернув его кончиком лезвия к земле и развернув клинок так, чтобы широкое лезвие можно было использовать как щит. Атаб начал отступать, защищаясь. Вот только от трех людей одновременно он защититься ну никак не мог. Укол за уколом, порез за порезом — торс атаба солидно оброс ранами прежде чем он выбрался обратно на опушку, проложив за собой золотую тропу влаги. Люди и не думали прекращать натиск, но на опушке атаб вновь мог сражаться в полную силу своим огромным мечом. Неуклюжий взмах меча разорвал воздух, Леон отступил, прикрываясь щитом. Кончик атабского лезвия чиркнул по нему, оставив глубокую борозду. Атаб слабел, прежде он бы нанес удар прежде чем рыцарь успел отступить. Вероятно, об этом и задумался атаб, пропустив страшный удар Готфрида. Корвус буквально вспорол правую руку атаба от запястья до локтя и атаб выронил тяжелый меч.

— На колени, мразь! — выкрикнул Исаак и одним ударом перебил сухожилия на правой лодыжке мечника.

Высокая, монументальная фигура припала на колено, но даже лишившись меча и оказавшись в безвыходной ситуации, мечник не терял своего высокомерного, невозмутимого лица. Разъяренный Леон отбросил щит и снова ухватившись за меч двумя руками, бросился на противника.

— За наших! — выкрикнул он и занес меч затем, чтобы отсечь голову атабу.

Внезапно атаб совершил финт, которого от него никто не ожидал — рывком подался вперед. Врезавшись в Леона торсом и используя весь свой вес, мечник повалил рыцаря на спину, оказавшись на нем сверху. В следующий миг вся сущность Леона от увиденного и пережитого сжалась до естества сравнимого по размерам с крохотной пылинкой, путешествующей в межзвездном пространстве. Атаб запрокинул голову и что было сил вдарил рогом в забрало шлема. В этот же миг, почти в унисон Готфрид и Исаак вонзили свои меча в сердца атаба, каждый в свое. Леон почувствовал удар, от которого по ощущениям все в голове перемешалось, в ушах загудело, а и без того не особо хороший обзор через забрало и вовсе исчез, обратившись жидкой, липкой пеленой тьмы. Иглы пульсирующей боли впились в глаза, и эта боль разлилась по всему черепу, эхом отозвавшись в затылке, пульсируя в такт ударам сердца. Несмотря на два клинка пробившие оба сердца, у атаба хватило сил выдернуть рог и запрокинуть голову для еще одного, последнего удара для обоих. Тут голова атаба дернулась, и он так и замер с запрокинутой головой, а затем замертво повалился на спину.

— Никогда! Никогда, слышите меня!? Никогда не оставляйте раненных у себя за спиной! Усвойте этот урок. — грустно улыбнувшись, произнес старый рыцарь, выронив арбалет и оседая у дерева, чтобы перевести дыхание.

В пылу битвы оставшаяся в живых троица и позабыла о старине Верманде. Тот был ранен в самом начале боя, когда его оттащил за холмик Леон. Затем рыцарь отполз к своей лошади, где занимался своей раной. Остановив кровь и собравшись с силами, он прихватил арбалет убитого Маира и крайне своевременно всадил болт в затылок атаба. Исаак сел, вернее чуть ли не рухнул на землю как подкошенный и хорошенько так выпустил накопившиеся в нем газы. Дрожащими руками солдат вытянул откуда-то мешочек из сыромятной кожи на ремешке и развязав его, взял щепотку серебристого порошка, который тут же начал втирать в десну. Никому не было до этого дела, никто и не думал его отчитывать. Напротив — Готфрид бы сейчас сам не отказался от чего-нибудь напускающего туман в ясность разума. Пусть и не звездной пыли, но от стаканчика какой-нибудь сивухи обжигающей нутро точно расплавленное олово, рыцарь бы точно не отказался. Откинув шлем, Готфрид сорвал с пояса бурдюк с водой и полил себе на голову, мотнув ей как промокший пес, а затем бросился к Леону. Белый рыцарь не двигался, распластавшись звездой напротив поверженного атаба.

— Лев! Прошу скажи, что ты жив! Скажи хоть что-нибудь!? — Готфрид попытался поднять забрало, но у него ничего не вышло, удар рога сильно помял его. Леон молчал, а доспехи не давали возможности послушать бьется ли сердце.

Готфрид приподнял друга и дрожащими, путающимися руками кое-как снял с него шлем. От увиденного у Готфрида закружилась голова и он едва не лишился чувств, на миг отворив дверь своему разума мыслям о том, что его друг погиб. Все лицо Леона было красным от крови, кровь текла из рваной раны на лбу точно водопад. По крайней мере именно так и показалось Готфриду. Два кристально чистых, синих озера возникли на кровавой маске и Леон ответил:

— Я снова вижу.

Готфрид прижал голову друга к груди и на его глазах выступили слезы радости. Придя в себя, он поспешно снял плащ и распорол его кинжалом на длинные полосы. Смочив водой один из обрезков, он вытер им как тряпкой, лицо друга, а оставшимися черными лентами перевязал Леону лоб, отчего тот стал похож на разбойника с большой дороги, зачастую любивших такие повязки, удерживающие длинные волосы, дабы те не мешались в бою. С помощью друга, Леон приподнялся и сел. Беатриче трогательно приложила ручки ко рту, словно сдерживая крик.

— Зря ты так с плащом, он же дорогой зараза… у нас нашлось бы чем перевязать рану.

— Да насрать на него! Если бы потребовалось я бы содрал с себя кожу, чтобы перевязать тебя.

— Жуть какая, — ответил Леон и тепло улыбнулся другу. — Спасибо, дружище. Я сделаю для тебя то же самое без раздумий. — рыцарь говорил медленно, слова сейчас давались ему с трудом.

— Я знаю.

— Господа рыцари, я конечно не поставлен главным в отряде, но все же дам совет — валим отсюда на хрен, пока не наткнулись на парочку-другую этих скотоложцев.

Так грубо атабов называли из-за их рога на лбу, намекая на то, что их предки сношались не иначе как с единорогами или кем похуже, отсюда и рог появился.

— Нужно похоронить погибших, — заявил Леон, вставший на подкашивающиеся ноги при поддержке друга, его пошатывало так, что он пока не мог стоять самостоятельно.

— Согласен с тобой, паренек, — уж позволь говорить с тобой на равных, как рыцарь с рыцарем. Вопрос в том, кто этим займется? Я ранен, ты тоже на ногах вижу устоять не можешь, Исаак судя по его довольной роже уже любится со звездной нимфой, не иначе. Остается твой друг и шесть трупов.

— Прошу меня извинить, у меня голова идет кругом после того удара, я с трудом сейчас понимаю, что к чему. Что вы предлагаете… кай Верманд ваше имя, верно?

Леон взглянул на Исаака, — тот где-то потерял свою каменную маску угрюмости, сменив ее маской, выражающей неземное блаженство.

— Он самый. Я предлагаю сматывать удочки пока можем, а сюда пошлем отряд побольше, уж они заберут тела и похоронят в земле, которой служили павшие, а не в этом вороньем гнезде. — в голосе старого рыцаря явно чувствовалось пренебрежение к Лиранскому княжеству, которое пренебрежительно называли вороньим, из-за их герба и равеншрайков.

Леон попытался обдумать столь простое предложение, но ничего кроме головокружения это не вызвало. Перед ним стояло два Верманда, два Готфрида и два Исаака. Куда хуже то, что двоились и тела павших в бою, что увеличивало масштаб бойни. Даже голос старого рыцаря и тот двоился, смешивался и спутывался, отчего Леон слышал слова, но не понимал их сути. Выбора не было, Леон принял единственное правильное на его взгляд, решение.

— Передаю командование Готфриду, я не в состоянии сейчас трезво мыслить, — ответил Леон часто моргая, в надежде прогнать темные пятна и лишних, иллюзорных воинов, расплывающихся перед глазами.

— Уходим, сейчас же! — скомандовал Готфрид своему малочисленному отряду.

Исаак посмотрел на него безумными глазами и с улыбкой до ушей.

— Исаак, мы возвращаемся в гарнизон, ехать можешь или тут остаешься?

— Могу-у-у, — медленно протянул солдат и молча направился к своей лошади.

— Что с единорогом делать будем? — спросил Верманд, взглядом указав на животное, привязанное к сосне.

— Отпустим конечно же, — ответил Готфрид.

— Жаль ее, хорошая кобылка была, загрызут волки как пить дать, — с досадой ответил старик и закашлялся, прихватив перевязанную рану рукой.

Доподлинно известно, что единожды выбрав себе наездника, единорог оставался верен ему одному до конца своей жизни. Если наездник погибал, то единорог отправлялся в скитание и после этого ни альв, ни атаб уже не могли укротить это животное. Готфрид приблизился к единорогу, чтобы отвязать, но то встрепенулось и начал метаться — типичная реакция на представителя расы отличной от альва или атаба. Юноша понял, что отвязать не выйдет и тогда обнажил меч и просто рубанул чомбур. Верманд напрягся, поглаживая арбалет — от единорога потерявшегося хозяйку можно было ожидать чего угодно. Освободившись, животное зашло на опушку, красно-золотую от крови и пошло к останкам Ивель. Единорог лег на землю вокруг частей альвийки и уронил голову.

— Гляньте, да она же плачет, — изумленно прошептал старый рыцарь.

Леон и Готфрид взглянули на единорога и ахнули — из глаз животного струились слезы.

— Я не могу на это смотреть, — отвернувшись, сказал Готфрид. — Идем, лев.

— Подожди, я сейчас.

Превозмогая головокружение, хватаясь за ближайшие стволы деревьев при ходьбе, Леон начал собирать мечи павших воинов. Готфрид понял, что хочет друг и тут же помог ему. Увы, лук или шпагу Ивель взять не удалось, единорог охранял останки альвийки. Леон воткнул все мечи в землю в одном месте, а на центральный водрузил свой шлем с пробитым и погнутым забралом.

— Хоть что-то для них сделать, пока тела не заберут, — произнес белый рыцарь.

Рыцари собрали лошадей павших товарищей и привязав друг к другу, отправились обратно в гарнизон. Исаак покачивался в седле как пьяный, смотря по сторонам, но не видя. На его лице плясали солнечный свет и улыбка, хотя кругом были трупы — то еще зрелище. Готфрид переживал за то, сможет ли ехать верхом Леон, но на деле оказалось, что из всех троих с превеликим трудом поездка давалась Верманду. Езда верхом отдавалось болью в груди, превращая езду верхом в пытку, но старый рыцарь хотел как можно скорее покинуть лес и его можно было понять. Даже один атаб сейчас был в состоянии убить остатки отряда Леона.

— Как сквозь землю атабы провалились, значит? — заметил Верманд, не растративший силы для ехидства.

— Ушли, — подтвердил Леон. — Этот малочисленный отряд, что напал на нас, если не единственный, то один из последних что здесь остался, я в этом уверен. — не дожидаясь вопросов, рыцарь продолжил. — Атабы устраивают засады только когда их мало, очень мало и как правило, чтобы задержать врага. Во всех остальных случаях они не скрывают своего присутствия ни от кого.

— Либо они поменяли тактику, что им не характерно, либо они внезапно решили поумнеть, либо за ними кто-то стоит, либо я ничего не понимаю и люблю повторять слово «либо». - попытался пошутить Готфрид с трудом выносящий тягостную атмосферу, повисшую над выжившими. — Однако, брошенные бивуаки говорят сами за себя. — закончил рыцарь.

— Может их оставили нам как приманку? — предположил Верманд.

— А в чем смысл? Кого приманивать и зачем? — удивился Готфрид.

— Ваша правда, кай Готфрид. Старею я, пожалуй, вот и несу околесицу. Пришло время уступить дорогу вам, молодым. Вы можете считать меня старым, занудствующим дураком, но я все же скажу — не притрагивайтесь к этой дряни, а то и до моего возраста не протяните. — старый рыцарь кивнул в сторону отрешенного Исаака. — Будет теперь в форте Жасмин заливать о том, как сразил атаба, может даже выпросит ночь забесплатно.

— Кто такая Жасмин? — поинтересовался Готфрид.

— Самый богатый человек в южном гарнизоне, — с горькой ухмылкой ответил старый рыцарь и чуть выждав, добавил. — Девка это лагерная, развлекает солдат за звонкую монету. Уроженка Дашара вроде как.

— Позвольте сказать вам кое-что, друзья, — обратил на себя внимание Леон. — Я не отблагодарил вас сразу, ибо с трудом понимал где я и что происходит, простите меня за это. Я бесконечно признателен за то, что вы спасли мою жизнь и особенно вам кай Верманд. Не подоспей вы вовремя… хотя, не будем об этом. — спасибо вам. — Леон склонил перевязанную черным голову в знак признательности.

— Вам спасибо, кай Леон, надеюсь вы сами то не позабыли как оттащили меня за укрытие, как только началась вся эта кутерьма?

«Я и правда позабыл! Для меня это было чем-то само собой разумеющимся, а не подвигом». - подумал Леон.

— Мы все хорошо себя показали, жаль, что недостаточно хорошо, чтобы нас сейчас было больше, — с досадой произнес Готфрид.

— Да, — внезапно для всех ответил Исаак, а потом закрыл лицо руками и самым натуральным образом разрыдался.

Оставшийся путь отряд провел в угрюмом молчании до самого форта. За время пути действие наркотика выветрилось окончательно и Исаак стал еще угрюмее, чем прежде, хотя раньше казалось, что это просто невозможно. Едва рыцари въехали в форт, по их понурым лицам сразу все стало ясно, а уж лошади без наездников лишь подчеркивали догадки. Радость на лицах солдат растворилась как аромат уходящего лета с наступлением осени. Все занятия и праздные разговорчики притихли, внимание алчущих было приковано толстой цепью к вернувшимся и ничто не могло разбить эту цепь.

— Где Ивель? Где Трофим? Что с Осием? Маир погиб? — вопросы сыпались на уцелевших со всех сторон как копья на опасного зверя, загнанного в тупик.

— Пали в битве, — ответил Леон, потому, что кто-то должен был.

Все и так уже знали, где «остальные», но ждали словесного подтверждения как последнего гвоздя в крышку гроба этой горькой истины.

— А вы как уцелели!? Вы самые младшие в отряде, молоко еще на губах не обсохло! — разозлился один из солдат, позабыв, что перед ним рыцари, а, следовательно, и вести себя нужно подобающе.

— Ивель даже бойцом не была, она же разведчица! Что вы за рыцари такие, что не смогли защитить девушку! — поддержал другой.

— Попридержите коней, хлопцы, чай не с врагами говорите, — вмешался Верманд. — Рыцари юны, вот только с мечом обращаются лучше любого из вас и уж в беде не бросают, клянусь честью. Если бы не они, меня бы тут сейчас не было. Мы все выложились насколько смогли, ищите виноватых? Они уже мертвы. Хотите выпустить пар, ну так займитесь делом — привезите тела павших для погребения, пока их звери не погрызли, ясно?

— Да ясно-то ясно, вот только до их приезда парни были живы, а теперь нет, — ответил один из солдат.

— В битвах люди умирают, сынок, не знал? Тут за частоколом суровый мир, слыхивал про такой? Советую как-нибудь взглянуть.

— Кай Верманд нуждается в лечении, пошлите за знахарем, немедленно, — спешиваясь сказал Леон, чтобы прекратить перепалку, в которую начал влезать и старый рыцарь.

— Тебе бы и самому показаться, — подсказал Готфрид.

— Если знахарь один, то только после Верманда.

— Сколько их было? На вас ведь Атабы напали, верно? — поинтересовался один из солдат.

— Трое, — ответил Готфрид.

— Трое скотоложцев поубивали шестерых и двоих ранили? Вы что там пьяны были или все дружно решили поссать пойти? — возмутился солдат.

— Умный самый? Сыскался пустомеля, ты сам-то поди атабов только вагусов и видал, да? Племенные вообще озверевшие, ты не знаешь, как эти сучьи выродки дерутся!

Бранящиеся и негодующие сменили цель, переключившись друг на друга: одни считали, что такое количество потерь в битве против троих недопустимо, другие утверждали, что выжившим еще повезло, что они отбились. Исаак прошел вглубь лагеря, уселся у костра и молча смотрел в пламя. По вечерам, в конце своей дневной смены Афиней любил сменить меч на лютню и пел у костра. Солдаты с удовольствием слушали его, а кто и подпевал. Однако в этот вечер сидящих у костра ожидал угрюмый треск дров и только. Эквилары, молодые и старый, пользуясь привилегией раненных и вымотанных битвой, поднялись на небесный ярус в грузовом подъемнике. Роже встретил их с деланно безразличным лицом, когда Леон сообщил ему дурные вести.

— Я дал вам восемь моих людей, среди которых была моя лучшая разведчица, а вы возвращаете мне старика и помешенного на звездной пыли кулему? К тому же, вы ничего не узнали, только чуть не погибли сами. — Роже покачал головой, не скрывая полного разочарования и раздражения.

— Значит вы признаете, что дали нам не самых лучших своих людей? — тут же парировал Готфрид.

— Ивельетта была лучшей разведчицей, это правда, остальные оболтусы! — капитан гарнизона недовольно отмахнулся.

— Быть может будь у нас шесть умелых мечников, все сложилось иначе! Верманда я не считаю, раз уж этот рыцарь дожил до седины, значит что-то, да и может. — продолжал Готфрид.

— Не стоит спорить, Готфрид, я согласен, что это целиком моя вина. Я попросил отряд и сам выбрал количество людей, вся эта вылазка моя инициатива. — признался Леон.

«Боги, ну нельзя же быть настолько честным во всем! Так тебе сядут на шею и сделают козлом отпущения!» — запротестовал Готфрид, но лишь в мыслях.

— Вот как, — Роже задумчиво потрепал бороду. — Я хочу, чтобы завтра же утром вы покинули мой гарнизон и больше сюда не заявлялись. От вас одни беды, то, что нужно Гидеону вы уже узнали. — капитан развернулся и ушел, предоставив юных рыцарей самим себе.

Готфрид не мог смотреть на то как терзает себя виной Леон.

— Слушай, хватит себя изводить? Да, ты организовал эту вылазку, но Роже подсунул нам не опытных воинов, ты же понимаешь это, верно?

— Опытные, не опытные, эти люди погибли, — из-за меня.

— Ты слышал старика, он ведь дело говорит, когда разговор ведется на мечах, — люди гибнут, никуда от этого не деться. Вспомни осаду Дырявого Кита, ее возглавлял Гуго и его рыцари, ты там был и все сам видел. Гуго блестящий мечник и тактик, но даже тогда погибло не мало людей под его началом. Будь Джек трижды хорош как Гуго его опыт и умения не защитили бы от стрелы как защитил бы хороший доспех, которого у него не было. Это твой первый опыт командования, он горький как скисшее вино, но эту чашу нужно выпить до дна, чтобы начать привыкать к ее вкусу.

В голове Леона эхом прозвучали далекие слова Гуго Войда: «Доспехи рыцаря — это грань между жизнью и смертью и чем прочнее эта грань, тем дольше вы проживете. Заботьтесь о своих доспехах и не пренебрегайте ими. Сотни воинов опытнее любого из нас с вами, лежат в земле просто потому, что в роковой час между их жизнью и смертью не было прочной грани».

— Ты бы справился лучше меня.

— Да ни хрена бы я не справился! Я такой умный, когда спокоен, а в бою мои мысли путаются, я не могу сохранять самообладание как ты и не знаю, как тебе это удается. Надеюсь, со временем пойму или перейму это у тебя, лев.

— Спасибо, спасибо за поддержку, мой друг! — Леон крепко обнял Готфрида, тронутый его словами.

После Леон посетил знахаря. Тот уже осмотрел Верманда и сделал старому рыцарю путевую перевязку. Знахарем оказался старец, который внешне запросто мог составить конкуренцию Витторио. В отличии от странного старика с медвежьего хутора, у этого была длинная, седая борода. Старик промыл рану Леона, зашил ее и наложил припарку. На лбу юноши вскочила нехилая такая шишка и теперь красовался пусть и небольшой, но шов. Знахарь приложил ко шву особые травы, чтобы рана быстрее заживала, да и шишка прошла. Теперь у Леона снова была перемотана голова и опять же нарезками плаща Готфрида. Его друг так переволновался, что накромсал кусков больше чем требовалось. Чтобы те не пропали зря, Леон попросил перевязать ему голову именно ими. Почти всю мощь первого удара мечника атабов приняло на себя забрало, Леону лишь рассекло кожу на лбу и приложило как неплохим ударом кулака. Второй удар определенно должен был быть для него фатальным.

— Жаль Ивель, очень жаль, — с сочувствием произнес знахарь, занимаясь раной Леона. — Такая умница была, уходя на охоту приносила мне травы, что я просил. Другие, то забывали, то ленились или же не разбирались в них.

— Вы знаете, сколько ей было лет?

— А как же, знаю, сорок-один. По альвийским меркам считай, что девица. Помнится, как она часто говаривала, что любит луки не потому, что мол у альвов зрение отличное и метко стреляют, а потому, что ей нравится быть далеко от врага, а значит и от собственной могилы… Вот горе то! Как же так вышло? Как же так? — говорил старец готовый вот-вот расплакаться.

«Сорок-один, а выглядела как моя ровесница» — задумался Леон, перебирая в памяти всех альвов с которыми ему доводилось общаться.

— Помнится как-то раз попросил ее набрать мне мяты, а она и говорит: «Сейчас ужин себе подстрелю и наберу, дедуль». Ну как же так с ней вышло то? — старик утер рукавом выступившие слезы.

Поблагодарив знахаря, Леон сел на табурет подле жаровни с давно остывшими с ночи углями и смотрел перед собой невидящим взглядом, думая обо всем произошедшем. Не так ему все виделось, это уж точно. События на медвежьем хуторе раззадорили авантюристический запал, казалось, что все сейчас пойдет в таком ключе, приключение за приключением, победа за победой. Разумеется, Леон понимал, что навряд ли все будет складываться как в романе, когда герои выходят победителями из любой передряги. Однако он даже не предполагал, что в действительности так больно и тяжело сносить груз ответственности за тех, кого вверили тебе в подчинение. Как Гуго справлялся, когда люди гибли под его командованием? В начале пути Леон едва ли мог запомнить, как зовут каждого из его отряда, теперь же он знал их имена так хорошо, как если бы вырос вместе с ними.

Следующую половину дня Леон проспал и проснулся лишь к вечеру. Пора было бы и поесть, но Леон не чувствовал голода, снедаемый все теми же угрюмыми мыслями. Он стоял, облокотившись на перила и смотрел сквозь ветви на внутренний двор форта и за людьми там. Тут к нему шурша цветастыми, скребущими пол юбками подошла черноволосая девица. Одного взгляда на нее было достаточно, дабы понять, что она уроженка Дашара: густые блестящие волосы черного цвета, округлое лицо, характерный для этого народа «узкий» разрез глаз. Хоть девушка и была из Дашара, она была не из харенамцев. Человек как человек, просто другой народности, отличной от тех, что живут за пределами Дашара. В волосах у нее был белый цветок жасмина. Акцент лишь подтвердил и без того очевидное.

— Какой вы славный белокурый юноша, желаете познакомиться с Жасмин? Тридцать астэров помогут нам найти общий язык.

«Так и вижу, что ответил бы Готфрид — вот это да, цветы со мной еще знакомств не заводили, скажите, а вы давно служите этому цветку и говорите от его имени?» — подумал Леон и легкая улыбка проклюнулась на его лице.

Несмотря на то, что Леон пребывал в крайне расстроенных чувствах, он подарил девушке улыбку и как того требовало воспитание, галантно ответил ей, не без налета характерной ему романтики.

— У вас красивое имя сударыня, на языке цветов белый жасмин означает — дружелюбие. Несомненно, вы столь пригожи ликом и станом, что мне невольно начинается казаться — уж не похищенная ли вы принцесса Дашара, против собственной воли удерживаемая в этом форте разбойниками, выдающими себя за пограничных стражей?

— Ах, все бы в этом шалаше умели делать такие изящные комплименты, как вы, юноша, — девушка улыбнулась в ответ, быть может даже искренне и прислонилась спиной к перилам, глядя на собеседника.

— Все цветы без сомненья прекрасны, но у каждого из нас свой вкус. Мой вкус таков, что в своем саду я предпочитаю видеть лишь розы.

— Вы знаете язык цветов? Впервые вижу северянина, интересующегося этим.

— Извольте, но я не северянин, Астэриос средиземное королевство.

— Для нас Дашарцев все север, что за пределами северной границы Кахада. Скажите, я угадала, — вы интересуетесь цветами и притом вы рыцарь?

— Вы верно заметили, госпожа, я рыцарь, а посему получил разностороннее воспитание и много чем интересуюсь, в том числе и природой.

— Может вы знаете и легенду о жасмине? — девушка кокетливо хихикнула. — Не обо мне конечно же, о цветке.

— Увы, незнаком, расскажите?

— Расскажу и такому галантному кавалеру, за бесплатно. Существует очень красивая легенда, согласно которой когда-то все цветы были белыми. Однажды появился художник с набором ярких красок и предложил окрасить их в разные цвета, какие они сами для себя выберут. Жасмин был ближе всех к художнику. Он хотел быть золотистого цвета, цвета его любимого солнца. Но художнику не понравилось, что жасмин вызвался прежде розы, королевы цветов, и в наказание он оставил его ждать до самого конца, взявшись за раскрашивание остальных цветов. В результате облюбованная жасмином желто-золотая краска почти вся досталась одуванчикам. Жасмин не стал снова просить художника раскрасить его в желтый цвет, а в ответ на требование вежливо поклониться, прежде чем просить, ответил следующее: «Я предпочитаю сломаться, но не согнуться». Так он и остался белым хрупким жасмином.

— Великолепная история, — Леон задумался и продолжил. — Прошу меня простить, мне нездоровится.

— Если передумаете, вы знаете где менять искать, я могу неплохо согреть вашу постель, — хлопая глазками, ответила девушка, не желая так просто отступать.

— Согреть постель может каждая, а вот сердце, — одна единственная. Доброй вами ночи, Жасмин. — добродушно отозвался Леон.

По пути к хижине он переживал, думая о том не обидел ли он девушку своими словами, не звучали ли они хамовато? Из деревянного домика доносился смех, а сквозь узкие щели струился мягкий свет и манящее тепло.

«Кто же нашел повод для радости в столь горестных вечер?» — подумал Леон, заходя внутрь.

Там он застал Готфрида и солдата форта. Они состязались в армрестлинге и не давали унынию составить им компанию, прогоняя его шутками.

— Ну ты и силен, чахотка, вот так сюрприз! С виду и не скажешь, а на деле бык просто! — хлопнув себя по коленкам сказал крупный юноша, только что проиграв Готфриду.

Беатриче победоносно кружила своего хозяина.

— Если бы я сразу выпячивал всю свою силу, враги бы бежали, лишь завидев меня и я остался без сражения!

У здоровяка через левое плечо был перекинут черный плащ Готфрида.

— По крайней мере в кости тебе еще стоит поучиться играть, — солдат похлопал черный плащ у себя на плече.

— Ты что проиграл свой плащ в кости? — поразился Леон, прекрасно знавший, как в некоторых рыцарских орденах за потерю плаща назначались страшные наказания, вплоть до исключения из ордена.

— Не плащ, а то, что от него осталось! Домой вернемся, новый себе закажу. Как себя чувствуешь, друг мой?

— Голова слегка кружится и в сон клонит, хотя и так без малого проспал почти весь день.

— Ты там снаружи с Жасмин беседовал? — хитро спросил Готфрид.

— Интересная девушка, рассказала мне легенду о цветке, что носит в волосах.

Солдат с остатками плаща Готфрида на плече рассмеялся и снова хлопнув себя по коленям, высказался.

— Она эту байку всем в постели рассказывает, у нее их в запасе как астэров в королевской сокровищнице!

— Балда ты Габран, испортил моему другу всю романтику! Думать же башкой надо, прежде чем говорить, а хотя, чего уж там, на твоей башке только дрова колоть или даже ей! — отчитал Готфрид своего соперника по игре.

— Приму за комплимент, голова у меня крепкая, аж стрелы отскакивают!

— Павших солдат забрали? — поинтересовался Леон и веселье сразу прекратилось. Мужчины враз стали хмурыми и задумчивыми.

— Забрали, не без хлопот вышло… но забрали. Мне пришлось отправиться с новым отрядом, показать это место, будь оно проклято. Руки так и чесались пришибить пару атабов!

— Хлопот? Снова атабы?

— Единорог так и лежал подле Ивельетты и никого не подпускал…

Леон затаил дыхание, предчувствуя дурное.

— Увы, его пришлось убить, из уважения к Ивель его тоже привезли в лагерь. Солдат уже отправили в последний путь на погребальных кострах, пока ты спал. Ивель похоронили по традициям сильвийцев, — в земле подле дерева. Рядом с ней покоится и ее единорог.

— У меня нет слов, чтобы выразить как это ужасно, — вымолвил Леон, отягощенный тем, что только что узнал.

— Иди спать, Леон, завтра на рассвете мы уезжаем.

Леон последовал совету друга, а на рассвете, покинув форт, рыцарь собрал букет полевых цветов и принес на могилу Ивель. Лук альвийки оставили подле вырезанной из дерева глории. Так на языке альвов называли бабочку и этим же словом сильвийцы обозначали свое внутреннее «я», говоря словами людей — душу. Сильвийцы верили, что при смерти их сущность в виде глории покидает тело и отправляется в вечно цветущий сад. «Ушел или ушла в сад» — так говорили альвы об умерших. Как ни странно, но среди людей существовало поверье, что если рядом с домом роженицы замечали бабочку, то считалось, что в ребенке перерождается душа сильвийца. На сильвийских захоронениях и не только там, располагалось множество символов так или иначе изображающих бабочек. На могилу погибшего сильвийца принято ставить вырезанную из подручных материалов бабочку. Самих же альвов хоронили в древесной листве и обязательно в сени дерева. Альвы ни в коем случае не использовали погребальные костры. Среди них это считалось диким варварством и надругательством над телом. Ивель для Леона и Готфрида была никем, они знали ее несколько часов, но Леон не мог отделаться от мысли, что если бы не его затея, то девушка была бы жива, как и шесть других стражей гарнизона. Почтив память павших солдат, друзья отправились в путь. Надо отдать должное знахарю, от его припарок шишка заметно уменьшилась, а длительный сон унес с собой и боль с головокружением.

— Что-то ты совсем плох, лев. Тебе нужно развеяться, остались силы на охоту и баньку?

— Если бы я не знал тебя с детства, то счел бы крайне черствым человеком, ведь думать о таких вещах, после вчерашнего… И все же, я считаю, что ты прав, мне нужно перестать думать об этом. Во тьму Затмения все сомнения и колебания, — жизнь продолжается. Как говорил вождь сильвийцев Гилай: «Отсутствие ответа — тоже ответ». Я считаю, что опыт есть опыт, не важно приносит он счастье или боль. Я буду драться за каждого из вверенных мне людей еще яростнее и защищу их во что бы то ни стало. Память о павших всегда будет со мной, я не забуду их имен и лиц никогда.

— Вот это мой друг! Мой неунывающий друг-романтик, теперь уже рыцарь-романтик! А представляешь, спустя годы, когда ты прославишься за тобой закрепится прозвище, что-нибудь в духе, — рыцарь грез. Что думаешь?

Леона пронзила молния удивления, на мгновенье вернув воспоминания далекого детства и его любимой сказке, о Фиале Грез.

— Весьма недурно, пожалуй, мне даже нравится.

— Не будем терять времени! Хватит там Зотику в окружении бабенок прозябать, поспешим ему на помощь!

— Барышни, Готфрид, барышни! — укоризненно поправил Леон друга и вздохнув, пришпорил коня, чтобы нагнать друга. Видят Боги, если бы не оптимизм Готфрида, Леон бы совсем раскис и продолжал терзать себя виной.