Леон попрощался с другом. Оба эквилара пожелали друг другу удачи и поехали каждый своей дорогой. Белый рыцарь покинул город через северные врата, а черный, через восточные. Погода выдалась весьма пасмурная и свинцовые тучи в очередной раз были готовы вот-вот чихнуть на бренную землю дождем.

— Что-то ты задержалась у нас! — произнес Леон глядя на небо и имея в виду грозу, но не желая произносить зазря имя своей лошади.

Без Готфрида стало неуютно, одиноко и пусто. Даже к Беатриче Леон успел привязаться и постоянно оглядывался, не понимая куда делась эта милая куколка. Леон с детства воспринимал себя и друга как нечто цельное, разлука с ним лишь усиливала бремя, легшее вчера на его плечи. На кону была безбедная старость и жизнь в достатке его родителей или личное счастье. Кому как, а Леону сложно было решить, какой тут выбор правильный. Благодаря Готфриду, его родители хотя бы не останутся на улице, а дальше уж Леон позаботиться о них. Как, он пока сам не знал. Мысли о славе, подвигах отошли на задний план, уступив место куда более насущному вопросу — деньгам. Теперь белый рыцарь размышлял не о том, где стяжать славу, сделать себе имя или прославиться, а о том где бы черт подери заработать. Леон старался не унывать и держал при себе мысль о том, что все уладится и образуется, а трудности — к трудностям нужно привыкать и думать над тем, как их преодолеть, а не жалеть себя. Как будто учитывая понурое настроение юного рыцаря, дождем небеса не разразились и уже к ночи следующего дня Леон без хлопот добрался до огромного кратера, миновав лесопилку Байрона. Дровосеки поприветствовали проезжавшего мимо рыцаря отсалютовав ему. Миновав ручей, через который был проброшен небольшой деревянный мостик, Леон оказался перед бездной кратера.

Двести с лишним лет назад сюда, на север княжества рухнул метеорит, породив взрыв и пожарище выевший всю зелень лесного края почти что до жесткой корки границ. Шрам оставленный этими событиями сохранился практически без изменений в виде кратера диаметром в километр. Сам метеорит взорвался, врезавшись в землю и разметал осколки по всему Линденбургу, а то и даже дальше. Впоследствии эти осколки растащили кто ни попадя: иные как сувенир, другие для перепродажи или исследования. Как выяснилось, из металлов, находившихся в метеорите выходили необычайно хорошие клинки и доспехи. Одних только мечей, выкованных из метеоритной стали во всем Астэриосе набралось бы не более дюжины, а доспехов и того меньше. Их называли — «небесные». Поговаривали, что этот металл сверкает в темноте подобно ночному небу, устланному звездами.

Глядя на массивный кратер, Леон с трепетом представлял себе размер глыбы, что когда-то врезалась в эти земли. Многие связывали это события с демонстрацией воли Богов. Иные указывали на то, что жители Линденбурга в чем-то провинились перед Богами. Отчего-то ни у кого не возникало сомнений, что это дело рук Богов. Безусловно, были и инакомыслящие, доказывающие, что падение небесных тел дело обычное, просто большая их часть сгорает высоко в небесах, что якобы можно наблюдать ночью. Но таких чудаков и сочинителей не воспринимали всерьез. Не меньший интерес, помимо кратера вызывало и то, что собственно в нем находилось. Белый Клык, — сооружение, расположенное в самом центре жестокого в своей грубой форме кратера. Это сооружение напоминало башню по своим размерам, но не по форме. Что до его формы, то она повторяла самый что ни на есть конусовидный зуб, похожий на звериный клык. У основания Клык имел в диаметре около пятнадцати метров и по мере возвышения, сужался. Клык выступал над уровнем кратера примерно на двадцать метров. Быть может когда-то давно он и правда был белым, но не сейчас. Его лучшие годы остались позади, демонстрируя абсолютную власть времени, которому все равно, родился ты на земле или же рухнул с небес. Спустя две сотни лет, ветер, дождь, жара и холод, под властью всемогущего полководца имя которому время, сделали свое дело и стенки клыка приобрели сероватый и грязно-желтый оттенок. Откуда взялся этот клык? Его принес на себе метеорит и удивительным образом он уцелел во время взрыва. Когда место падения облюбовали маги и ученые всех мастей, клык пристроили крайне необычным способом — его превратили в башню, где и расположились исследователи. Внутри он оказался по большей части полым и исследователям не составило труда обустроить там этажи и комнаты. Белый Клык славился необычным свойством, а именно своей терморегуляцией — в жару внутри него всегда было прохладно, а в холод, — тепло. Облюбовавшим его естествоиспытателям это было только на руку. К Клыку маги проложили мосты с каждой стороны света, исключительно из прагматических соображений. Объезжать широкий кратер всяко было в наклад, да и организовывать приемлемый спуск внутрь маги не желали, оставляя за собой право единоличного владения кратером. Спуститься в кратер можно было двумя способами — самостоятельно и ценой сломанной шеи или же через башню-клык. Вот уже двести лет как маги копались в этой яме и жили сами себе на уме. Также, Белый Клык закрепил за собой славу обители последнего известного на данный момент Нексуса, — сильвийца по имени Баррош.

Гроза с опаской ступила на бревенчатые перекладины моста, где за раз могло уместиться не более трех всадников.

— Не бойся девочка, смелее, ты ведь Гроза, тебе не гоже трусить, — ласково приговорил рыцарь.

Пока его лошадь все увереннее ступала по мосту, Леон осматривал кратер. Жуткая пропасть, разинула земляную пасть, ощерившуюся камнями точно зубами, посреди лесов Линденбурга. Дно и стенки кратера ничем примечательным похвастаться не могли. На вид обычная земля, заросшая бурьяном и камни. Что там изучали жители Белого Клыка, Леон упорно не понимал, но от того и любопытствовал. Кратера, а может и Клыка, сторонились все животные и птицы, отчего необычайная тишина обрушилась на Леона со всех сторон столь же внезапно, как и вести отца о браке. Если быть точным, то не совсем тишина, а резкое сужение звукового разнообразия, исчезло пение птиц, стрекот цикад и иных насекомых. На передний план выдвинулся отчетливо слышимый шелест листвы и треск покачиваемых на ветру деревьев. Простых деревьев, — гигасы не склонялись под силой ветра. Леон оставил Грозу в конюшне, пристроенной к башне прямо на круглой платформе, окружавшей Клык на уровне земли и расходящейся лучами мостов во все четыре стороны света. У входа в башню Леона поджидали две каменные горгульи. Леон знал, что горгульи являются основными прислужниками магов и все же на минутку задумался, а «живые» ли именно эти горгульи или же просто статуи? Леон осмотрел стрельчатую дверь, скорее напоминающую давно замурованную арку — ни ручки, ни дверного молотка для стука. Леон протянул к двери руку и…

— Кудыйт ты оглобли суешь, девочка? Ходют тут всякие! И все лапают-лапают! Будто и заняться больше нечем! Вишь как башня посерела уже? Тебе чо лапать больше нечего? Себя полапай, у самой то вы ток гляньте каки доспехи, а! Ажно блескают и сверчают все! Статься их ты грязными ручищами не лапаешь? Погоди, а чегой-то ты в доспехах, а не в платье, разве ты не девчонка? Ай, обожди, ты и не в доспехах вовсе… это солнце так с заклепок твоих отсвечивает. Оделась значится в кожу убитых животных, а почему вы люди не носите кожу друг друга, а? — внезапно разразилась горгулья монологом, звучащим рычащим, глухим басом.

Горгулья сидела справа от двери, при обращении к рыцарю, она резко повернула к нему свою безобразную голову. Леон вздрогнул от неожиданности, а рука безотчетно схватилась за рукоять меча.

— День добрый тебе, — расслабившись, ответил Леон и отпустил меч. — Я не девушка, мое имя Леон, и я рыцарь.

— По лицу и не скажешь, что не девка! И лопнуть мне на месте ежели сегодня добрый день! Жарища такая и ни капелюшечки дождя, а я знай торчу себе тут! Мое дело дождевые стоки отводить, а не стоять тут истуканом. Хорошо, что ты не девчонка, не люблю девчонок, они все время нас пугаются или пальцем тычут, будто мы уродцы какие.

Тут ожила левая горгулья и повернув голову к правой, точно таким же голосом как у соседа, воскликнула:

— Да смилуются над тобой небеса, Левый! Нам не приличествует хамить гостям.

— Ты мне тут покомандуй еще! Ты такой же страж, как и я!

— Я Правый, а потому, я прав!

— А это еще с какой стороны посмотреть! Вот для этого рыцаря положим, я правый, а ты — левый. Так где истина, ежели кто из нас кто, зависит лишь от того с какой стороны смотреть?

— Это не зависит от точки зрения, разве что только ты близорукий олух! Прошу вас, достопочтенный рыцарь проявите благосклонность и не серчайте на Левого. В нем от жары такая сварливость просыпается, что зачастую я желаю обратиться камнем на веки вечные, лишь бы его не слышать.

— Это от того, что я умнее и всегда прав, хоть и Левый, вот то-то ты мне и завидуешь!

Вторая горгулья издала звук отчасти напоминающий вздох глубоко несчастного в душе существа. Учитывая, что голос у обоих был идентичным, слушать их перепалку было несколько утомительно и странно. Как будто одна персона спорила сама с собой.

— Извольте огласить цель вашего визита, сударь? — поинтересовалась учтивая горгулья, которую как уже понял Леон, звали — Правый.

— Мне необходимо встретиться с магистром по срочному делу. У меня есть письмо от князя Эддрика.

— Это все? — уточнил Правый.

— Пока что да.

— Извольте обождать, кай Леон, я извещу мастеров, — Правый сорвался с места и взмыв в воздух, подлетел на несколько метров вверх и залетел в окно.

— И вот нельзя было обычную дверь поставить, что б все как у людей, с дверным молоточком, чтобы люди брали колечко и стучали, как полагается. Одно слово — умники, все такие из себя читучие и писучие и… — Левый не успел закончить речь, поскольку стена в стрельчатой арке, которую Леон принял за дверь, стала прозрачной, а затем и исчезла вовсе. На пороге его ждал мужчина средних лет в невзрачной, повседневной одежде среднестатистического жителя Линденбурга.

— Левый, опять паясничаешь? — поинтересовался мужчина.

— Кто? Я-то? Рыцарь молчит, и я молчу — о чем нам говорить? Я бы и не против поговорить, готов даже подыскать тему попроще, например, обсудить при каком давлении человечья черепушка лопается аки тыква, пробитая арбалетным болтом. — Левый пожал плечами как ни в чем ни бывало.

— Да уж, с тобой точно не сговоришься. Смотри у меня, пойдешь опять грядки полоть, раз стражник из тебя никудышный.

— Так, а зачем тут стражник? У вас тут и двери то нет, не залезет никто! — подметил Левый. — Мне бы в тень какую, ведь ежели какой вор задумает неладное, то будет искать прибежища в тени ясное дело, там я его и шугну как следует. Заодно и удобрение для грядок появится.

— Простите поведение этой несносной горгульи, сударь. Прошу, входите, хал — мужчина жестом пригласил Леона внутрь. — И не обращайте внимание на агрессивное поведение этой сварливой бестии, горгульи неспособны причинить вред ни одному разумному существу. Вот словами и отыгрываются, по крайней мере Левый.

— Спасибо, я знаю. Читал и много слышал об этом.

Проход за спиной рыцаря, стоило ему войти, обратился глухой стеной — такую отмычками не вскроешь, это уж точно. Леон с изумлением ощутил, как в башне прохладно, несмотря на знойный день снаружи. Подобно нервному волокну, тянущемуся сквозь пульпу внутри зуба, сквозь всю длину клыка проходила деревянная, спиральная лестница. По ней можно было попасть на различные ярусы башни. Леон никогда в жизни тут не был, но с самого детства мечтал попасть, воображая себе немыслимое, вплоть до целой сказочной страны внутри этого мистического клыка. Какие только невероятные мысли не рождала детская фантазии при мыслях о гигантском зубе, принесенном с небес на куске огромного камня. Реальность оказалась куда прозаичней — небольшие жилые комнатки магов и ученых и относительно просторные комнаты, заполненные книжными шкафами и алхимической утварью. Никаких чудес, никаких причудливых, но безобидных монстров, которых пытаются поймать незадачливые маги. Все увиденное больше походило на заурядную мастерскую, нежели на полное тайн, волшебное место.

Похоже, что Правый уже изложил цель визита рыцаря тому, кто встретил Леона. Рыцарь не мог понять, маг перед ним или же ученый — и те и те были одеты просто и обыденно, без каких-либо опознавательных знаков. Это было сделано намерено, указ Магистратуры Астэра — маги и ученые равны. Безусловно, маги обладали невероятными способностями, но вот незадача — передать их можно было лишь по наследству. Магами рождались, а не становились. Знания же ученых мог освоить любой, обладающий незаурядным, пытливым умом. Магистратура Астэриоса в этом плане еще века назад объединила под одной крышей двух разнонаправленных мыслителей. Стоит отметить, что эти две стороны слегка недолюбливали друг друга и между ними читалось не прикрытое противостояние, правда не переходящее во что-то серьезнее словесной перепалки. Некоторые маги считали, что целью Магистратуры является вовсе не объединение величайших умов под одной крышей и накопление знаний, а раскрытие секрета магии. Что есть магия и можно ли сделать магом не рожденного таковым?

Мужчина безусловно представился, но Леон, будучи пораженным от того, что наконец увидел убранство башни, даже не запомнил его имени. Впрочем, похоже это уже было неважно. Сопровождающий привел его на вершину Клыка, целиком и полностью отданную под покои магистра. Несмотря на то, что комната была на вершине башни, визуально суживающейся на кончике до размера кулака, покои магистра выдались вполне просторными. Чтобы разделить их на несколько секций магистр использовал красиво расписанные ширмы. Леон узнал традиционные сильвийские рисунки, изображающие духов природы, эйдосов и иных существ. Они были отчасти символическими и переплетались друг с другом подобно зарослям кустарника. Леон никогда раньше не видел, чтобы на ширмы расписывали и не просто рисунками, а работами по качеству исполнения не уступающими настоящим картинам. Особенно хорошо у альвов выходили иллюстрации, пышущие невероятной выразительностью и фантазией. Сотни мини-сюжетов, каждый из которых по художественной стилистике напоминал изображения с гадальных карт. Леон знал, что традицией альвов было расписывать нижнюю часть ствола деревьев, стены жилищ и вот сейчас он увидел, что тяга к искусству альвов распространяется и на другие предметы интерьера. Осторожно пройдя за ширму и осматривая все вокруг, рыцарь обнаружил нечто невероятное, что приковало его взгляд самыми прочными цепями интереса к увиденному. Некий макет изображающий часть Линденбурга в миниатюре. Воссозданный фрагмент изображал кратер, Белый Клык и часть земель вокруг него.

«Поразительно, здесь есть даже лесопилка Байрона и мостик через ручей…», — восхищался Леон, с любопытством ребенка, разглядывающего миниатюрные деревца, домики вокруг лесопилки и фигурки людей. Детализация поражала воображение, Леону оставалось только гадать сколько времени ушло на воссоздание этого крохотного клочка карты. Фигурки были скрупулезно вырезаны из дерева и покрашены. Однако это был не просто макет карты, это был застывший вне времени фрагмент давно минувших дней, фрагмент из всем известной истории. На юге от Клыка, Леон разглядел фигурку в балахоне, вскинувшую перед собой руку. Не присматриваясь, Леон даже и не заметил бы ее, если бы не одно «но» — склонившиеся, ломающиеся и падающие деревья перед этой фигуркой. Лошади, встающие на дыбы и черные всадники в которых летят толстенные стволы деревьев.

«Баррош!» — догадался Леон.

— Вижу, вам нравится, — произнес чей-то голос со стороны и Леон понял, что увлекся и не заметил как к нему совершенно бесшумно вышел юноша и уже некоторое время смотрит на него. — Мое творение, настольная диорама, масштаб один к тридцати-пяти. Я назвал ее — Битва при Клыке. На ее создание у меня ушло три года, правда стоит отметить, что я занимался ей в свое свободное время, которого у меня увы, не так много.

Заговоривший с рыцарем незнакомец был альвом, сильвийцем, на вид ничуть не старше Леона. Типичное, красивое альвийское лицо с резкими чертами: четко очерченный тонкий, длинный и ровный нос, глубоко посаженые голубые глаза, тонкие брови, как и губы, вытянутое лицо с выдающимися скулами. Серебряные волосы уложены прямым пробором и заплетены в две толстые косы, лежащие на груди и украшенные окрашенными перьями и бисером. На линии глаз по всему лицу от виска до виска нанесена широкая линия синей краской. Знаний Леона хватило, чтобы узнать атрибут шамана — синий у альвов был цветом духов и такая линия на лице, захватывающая глаза, означала — видящий мир духов или же говорящий с духами. Одет альв был в балахон, ярко пестрящий характерным его народу рисунками: сильвийские орнаменты, сочетающие растительные мотивы и сложные геометрические узоры, в которых путается взгляд, но восхищается сложностью и детализацией разум. Подобным образом был украшен пончо Ивельетты, да и вообще большинства сильвийцев. Для неискушенного зрителя это был набор сложных загогулин, однако Леон знал, что на одном лишь сильвийском пончо может быть рассказана целая легенда, облаченная в символику или же история рода того, кто носит на себе эти одежды. Безусловно, была у сильвийцев одежда и с ничего не значащими узорами, но от этого не менее сложными, даже давящими порой на глаз. Рукава балахона украшала традиционная для сильвийцев, бахрома. Одежда иных обитателей Клыка, выглядела на фоне такого пиршества орнаментов крайне уныло и невыразительно.

Юноша поднес правую руку, сжатую в кулак к груди, после чего протянул ее к Леону и разжал кулак, ладонью вверх. Леон ответил этим же жестом и от него не ускользнуло то, что альв оценил уважительное отношение к сильвийской традиции приветствия. Сей жест нес в себе следующее послание — я приветствую вас, я вам не враг, моя глория открыта для вас. Называть имена и титулы у альвов было принято только после данного жеста, причем не обязательно сразу. Серебряноволосый юноша жестом пригласил Леона пройти вглубь помещения, и рыцарь оказался в рабочем пространстве альва, где разместилось несколько столов, каждый служил своей цели. На письменном столе Леон приметил перья и чернильницу, на другом книги — множество книг. Еще один столик поражал хрупкими на вид башенками из свитков, карт, каких-то камней, кристаллов и трав. Тут же имелся штоф вина и фрукты в вазе, некоторые из них Леон видел впервые в жизни. Достаточно осмотрев жилище альва, Леон пришел к выводу, что тот заядлый путешественник и явно побывал если не во всех, то в многих уголках Линеи. Среди прочего, внимание Леона привлекли некие цветы-лотосы из красной бумаги и бумажные каркасы прямоугольной формы, того же цвета. Леон понятия не имел, что это такое, однако наличие Дашарских иероглифов явственно указывало на то, откуда родом эти вещи.

К альву услужливо подошел деревянный стул с высокой спинкой, перебирая ножками-лапами, похожими на собачьи. Леон обнаружил, что к нему подкрался такой же и рыцарь осторожно сел на него. Два взгляда голубых глаз встретились. Альву могло быть двадцать лет, двести-двадцать или еще больше. За фасадом застывшей во времени юности, нельзя было сказать наверняка. Леон был уверен в одном — магистру, а если быть точным, шаману, далеко не двадцать это уж точно.

— Я, Элориэль из клана красного Клена приветствую вас в своей скромной обители. Мне посчастливилось занимать должность шамана Белого Клыка, хотя ваш народ с достойным восхищения упорством продолжает называть меня на свой манер, магистром.

— Мое имя Леон Бертрам, я сын Гидеона Бертрама, ныне пребываю в ранге рыцаря и являюсь эквиларом, покуда не переменю своего решения, — представился Леон и приметил на одном из столов головной убор альвийских шаманов — роуч, своеобразная повязка с двенадцатью перьями беркута, символизирующих двенадцать месяцев и четыре сезона в году. Подобные головные уборы могли носить и сильвийские воины, но количество перьев, их цвет и расположение были иными.

— Вы наверняка голодны с дороги, я распоряжусь насчет ужина.

— Благодарю вас, хал, право не стоит. Я лишь пару часов назад окончил свой привал, а вместе с ним и обед.

— Понимаю. Как поживают ваши родители, кай Леон? Мне довелось повстречаться с ними, к сожалению, лишь несколько раз. Должен заметить, вы крайне похожи на своего отца в день его свадьбы.

«Он был на свадьбе моих родителей? Это было девятнадцать лет назад, отцу тогда исполнилось девятнадцать, а матери пятнадцать», — удивился Леон.

— Прошу, опустим формальности, буду признателен, если вы будете называть меня по имени.

— Как пожелаете, Леон.

— Благодарю за учтивость и понимание. Мои родители живут в ладу и согласии, здоровы и полны сил.

— Рад это слышать, я непременно навещу их, как только смогу.

— Вы хорошо знакомы?

— Можно и так сказать. Одно время я путешествовал с вашим отцом и помогал ему сберечь Элеанор.

— Ужели вы имеете в виду ту нелицеприятную историю, в которой мой отец якобы похитил мою мать?

— Именно ее, но как вы и сами наверняка знаете, Гидеон само собой не похищал вашу мать. Элеанор совершенно осознанно приняла решение сбежать с вашим отцом, предпочтя просторы и ветер долов золотой клетке родительской усадьбы. Однако, статься вы приехали не за тем, чтобы выслушивать мои разговоры о лихом былом, я прав?

— Вы правы, Элориэль, у меня и в мыслях не было что вы глава Клыка и что вы знакомы с моими родителями. Но прежде чем я перейду к сути своего визита, позвольте сказать вам следующее — у вас крайне красивая ширма! Меня всегда восхищала тяга сильвийцев к красоте и ее воплощение всюду.

— Благодарю вас… мне жаль вас разочаровывать и стыдно признаться, но это Дашарская ширма, а вовсе не сильвийская. В Дашаре сей элемент интерьера стал весьма популярной поверхностью для рисования. Пожалуй, это женское королевство ничуть не уступает сильвийским амбициям в вопросах красоты и вкуса, что право естественно, учитывая, что основано оно харенамцами, некогда нашим же народом. Я вернулся оттуда три месяца назад и привез с собой немало сувениров. — альв сложил руки на груди, ожидая речи Леона и рыцарь рассказал ему все, что требовалось. К изумлению Леона, Элориеля не столько удивили рассказы о феррумах и мутантах в найденном пирамидалле, сколько то, что там роют тэрране под руководством атабов. Альв заметно нахмурился и некоторое время обдумывал услышанное, прежде чем заговорил.

— Вы принесли тревожные вести, Леон, увы, у меня для вас куда более тревожный ответ. Под Линденбургом располагается Тенебрис-град, уже двести лет как покинутый город тэрран.

— Почему об этом неизвестно моему отцу, да и просто никак не отмечено на картах княжества?

— Подземный мир вотчина тэрран, у них свое королевство, а королю одной страны не пристало отчитываться перед королем другой. Тэрране возводят свои строения под землей где пожелают и на наших, наземных картах их само собой нет. Помимо этого, если бы на карты наносились ныне несуществующие города веков минувших, то там попросту не осталось бы места. Тенебрис это мертвый город с прискорбной судьбой.

— Расскажите подробнее?

— Извольте. Однако прежде чем я начну, позвольте задать вопрос. Скажите, Леон, о чем вам говорит имя Баррош?

— Сильвийский шаман, два эона назад он был главой Белого Клыка, как и вы сейчас. Насколько мне известно, это последний известный сильвиец ставший Нексусом и именно благодаря ему был восстановлены леса Линденбурга после того как они выгорели при падении метеорита. Инквизиция тех лет едва ли не была распущена за то, что не предотвратила появление Нексуса и с трудом исправила сию оплошность казнью Барроша. Несогласный со смертным приговором, Баррош с боем начал прокладывать путь на юго-запад Линеи, желая уйти подальше ото всех и стать отшельником. Его побег сопровождали ожесточенные бои, начавшиеся на территории Линденбурга и протянувшиеся до самого Далланского княжества. На тех землях до сих пор остались следы битвы, названные «шрамом». Инквизиция настигла Барроша уже в море, на юге от Далланского княжества, где тот дал последний бой, итогом которого стало полностью выкипевшее море, гибель главы Инквизиции, Барроша и появление пустыни, названной впоследствии Мираж.

Элориэль глубоко задумался, допустив на лицо тень меланхолии и усталости.

— Простите мне мою минутную слабость, Леон. Баррош был моим наставником, и его история напомнила мне о том, что ждет каждого альва стоящего на пороге своего миллениума… Инквизиция и смертный приговор.

«Значит двести с чем-то, а то и все триста», — рассудил Леон, прикинув в уме возраст Элориэля, прибавив свой возраст к прошедшим годам с описанных им событий.

— Безусловно, вас интересует, какая связь между Баррошем, Тенебрис-градом и нашей общей проблемой, копающей под нас… прошу простить мою шутку на столь серьезную тему. Охотно объясню: Баррош восстановил выжженные земли Линденбурга и для всех это стало событием несомненно радостным. Однако, магия Нексуса проникла глубоко в землю, меняя не только то, что снаружи, но и то, что внутри. На момент сотворения заклинания и заклинания ли, Линденбург был необитаем. Тут не было народов или животных, чтобы оценить последствия воздействия на них магии Нексуса. Как вы поняли, Леон, совсем иначе дела обстояли под Линденбургом. Тенебрис-град погиб, магия, просочившаяся по корням стремительно растущих деревьев и просто осевшая в почву, обратила и без того не самую привлекательную расу, в безобразных тварей. Или как вы заметили сами, говоря научным языком — мутантов. Секцию за секцией, город обрушивали еще не обратившиеся тэрране, чтобы погрести рожденные там ужасы и не дать им распространиться за пределы Тенебриса. Эти отважные мужчины и женщины, замуровали себя заживо в Тенебрисе и завалили все тоннели, ведущие как на поверхность, так и в соседние города тэрран. Теперь вы понимаете, Леон, почему никто не стремиться записать в анналы истории эти события.

«Пока люди отстраивали деревни и столицу княжества в возродившемся Линденбурге, прямо под нами развернулась такая трагедия!», — поразился Леон.

— То, что вы рассказали… ужасно. Как ситуацию не поверни, итог трагичен — если бы магия не ушла сквозь землю подобно дождевой воде, а осталась на поверхности, чудовищами бы стали все те народы, что приехали возрождать этот край. Но она ушла и погиб уже существующий город. Прошу, простите мне эти слова, быть может я недальновиден, но все же, в Инквизиции есть смысл коли даже благие намерения выворачиваются наизнанку, все равно что перчатка.

— И да и нет, — устало ответил альв, и Леон понял, что тот думал об этом столько, сколько Леон не прожил на этом свете. — Я могу говорить с вами откровенно и полагать, что сказанное останется между нами?

— Само собой, Элориэль, вот вам слово рыцаря.

Альв одобрительно кивнул и дал развернутый ответ.

— Безусловно, сдерживающий фактор нужен, нужен контроль. Подумайте о том, что мы альвы, становимся Нексусами не по своей прихоти. Куда там, — мой народ просто хочет жить, а Инквизиция отбирает дарованное нам нашей создательницей, пусть ныне и отвергнутой — вечную жизнь. Я был рядом с Баррошем, когда он стал Нексусом. Как и любой другой, кто был рядом с ним и знал его, я готов поклясться жизнью, что Баррош никогда бы не причинил зла по умыслу кому бы то ни было. Он защищал свою жизнь, а его демонизировали, как и всех Нексусов. Защищать свою жизнь — нормально, ненормально покорно принимать смерть будучи виноватым лишь в том, что прожил тысячу лет.

— Согласен с вами. Убийство альвов проживших столь долгую жизнь, ужасно. Инквизиция наверняка ищет способ как обратить превращение в Нексуса или как держать в узде эти силы.

— Может ищет, а может и нет, я не знаю и не могу утверждать наверняка. Как вы могли заметить, Леон, я много путешествую: изучаю другие народы и культуры, мифы и легенды. Не жажда новых впечатлений раздувает паруса моих стремлений, но законное желание жить столько, сколько я пожелаю.

— Вы ищите сведения о Нексусах? О том, как обратить превращение? — догадался Леон и Элориэль подтвердил его догадку грациозным кивком головы.

— Что ж, я искреннее желаю вам удачи, Элориэль из клана красного Клена. Я всегда восхищался красотой и утонченностью вашего народа и желаю вам только процветания. Пусть трения меж нашим народом унесут ветры перемен.

— Миру нужно больше таких людей, как вы, Леон, — высказался альв и задумавшись на мгновенье, продолжил. — Полагаю ваш отец хочет знать, что именно под Линденбургом?

— Выходит, что нам нужна карта Тенебриса. Мы должны знать, как далеко он простирается и с какими уделами княжества соприкасается. Подумать только, эта нора становится все глубже! Каким же олухом я был, полагая, что атабы хотят незаметно перебросить войска в наши земли. Отец предположил, что они могут сделать подкоп под город и обрушить его. Теперь же, в свете того, что я узнал, их целью может быть выпустить всех этих существ… жителей Тенебриса на поверхность, если они еще живы, в том или ином виде. Посеять хаос, ужас, раздор, непонимание, а потом — ударить.

— Что-то ускользает от нас, Леон. Как правило, тэрранские города создаются без учета поверхности, то есть выходов наружу нет. Атабам придется их сделать самим, если их цель как вы считаете состоит в том, чтобы выпустить мутантов наружу… если вообще за все прошедшие годы там еще кто-то остался жив, а видимо так и есть, судя по тому, что вы видели в пирамидалле. Я клоню к тому, что для подземных работ в Тенебрисе атабам самим придется столкнутся с мутантами — в чем смысл всего это предприятия? В чем выгода атабов, а если за ними кто-то стоит, то в чем его цель?

— Раз нам повстречались мутанты в пирамидалле, а это даже не Тенебрис… означает ли это, что где-то образовалась брешь и эти создания уже могут покидать город? Насколько я знаю, пирамидаллы строили изолированными от города, их замуровывали.

— Вы правы, Леон, очевидно появилась брешь, намерено или случайно, но появилась.

«Наниматель Лисы предупреждал ее о мутантах, с ее слов, — откуда он знал о них?» — вдруг осенило Леона.

— Какой же толк атабам от всего этого, это так на них непохоже, — размышлял Леон, пытаясь понять происходящее.

— Увы, здесь я вам не помощник, я не сведущ в войнах и политике, мой удел — магия и история. Однако даже я чувствую, как что-то ускользает от нас, Леон. — альв закончил речь теми же словами, что и начал ее, подводя итог к тому, что мотивы атабов остаются неясны.

— Перо и пергамент приберегите для себя, Элориэль. Вы оказали, и я уверен, еще окажите всему Линденбургу не малую помощь. Оставьте меч и щит нам, рыцарям княжества — мы защитим нашу родину и вас.

— Я созову сегодня же совет Клыка, однако, будь неладны эти формальности… простите, но мне нужен официальный запрос из столицы княжества. Без него ваши сведения воспримут как вымысел склонного к сочинительству, юноши. Смею заверить, что я вам всецело доверяю и не только потому, что вы мне нравитесь как человек — я знал вашего отца, а он кто угодно, но не лжец. К тому же, по закону сотрудничества и обмена знаниями народов, принятых Магистратурой, карты городов тэрран можно показывать иным народам только при особом на то разрешении.

— Вот письмо, запечатано печаткой князя Эддрика, он уже поставлен в известность о происходящем.

— Узнаю предусмотрительность Гидеона, впрочем, стоило ли ждать меньшего?

— Вы как раз напомнили мне об одном важном деле. Мой отец настоял на том, чтобы вы привлекли внимания Магистратуры. Отец полагает, что в связи с возникшей угрозой нам может понадобиться куда больше магов, чем проживает в Белом Клыке.

— Разумеется, одни лишь рыцари не должны выступать супротив такой угрозы, однако прошу учесть, что проживающее в Клыке маги далеки от сражений. Многие полагают, что маги это те, кто мечет гром, молнию и пламя, но это заблуждение. В большинстве своем маги те же самые ученые, только изучающие мир нематериальный. В Белом Клыке наберется от силы, наверное, два мага, специализирующихся на школах пригодных для боевой поддержки. Необходимо подготовить письма для Подгорья, вторжение в тэрранский город, пусть и покинутый, запрещено договором о ненападении тэрран и наземных королевств. Как вы сами понимаете, даже территория мертвого города, все еще остается территорией тэрран. Увы, без их согласия мы не можем начинать полномасштабное наступление, иначе это будет воспринято как декларация войны и попытка оккупации.

— Политика, — Леон с нарастающим недовольством поежился в кресле. — Ее не любит мой отец и я начинаю понимать почему. Мы должны сидеть сложа руки, пока у нас под носом враг строит козни, так выходит? Неслыханно и возмутительно!

— Линденбург — это лишь одно из пяти княжеств, огромного, средиземного королевства, Леон и его действия будут иметь последствия для всего королевства в целом, если начнется конфликт с тэрранами.

— Провалились в яму, называется, теперь хлопот по самую корону. Я не против если тэрране сами решат нашу проблему, если они не хотят, чтобы мы лезли в их мертвый город, но что-то нужно делать и как можно скорее! — негодовал белый рыцарь.

— Я понимаю ваше пылкое желание и стремление, однако в войне просто перейти от слов к делу. Наше же дело требует серьезной подготовки и согласованности. Я распоряжусь о том, чтобы вам подготовили гостевую комнату и начну созывать совет. Как вы наверняка знаете, в Белом Клыке есть представители всех ведущих рас, не лишним будет выслушать их мнение о сложившейся ситуации. Отдыхайте, Леон, надеюсь вас не разочарует наше притупленное чувство гостеприимства, в Клыке редко бывают гости.

Прежде чем покинуть покои Элориэля, Леон задал терзающий его все это время вопрос.

— Прошу меня извинить, если сочтете мой вопрос дурным тоном, — у вас тоже есть своя персональная горгулья? — Леон испытывал крайнее любопытство, желая взглянуть на то, какой из себя будет горгулья столь галантного и мудрого правителя башни.

— Боюсь вас разочаровать, но нет, нету. Вопреки сложившемуся и прочно укоренившемуся стереотипу о том, что прислужникам магов всегда придают образ горгульи, спешу вас разуверить в этом. Такая традиция действительно есть, и она прочно закрепилась среди магов, хотя бы из-за своих прикладных преимуществ. Однако мы, сильвийцы, последователи Гилая, предпочитаем создавать прислужников в облике лесных животных.

У Леона была масса личных вопросов к главе Белого Клыка, рыцарь нашел в нем приятного собеседника. Однако Леон не смел ставить персональные интересы превыше дел государственной важности и не стал более отвлекать альва от забот, которые сам же взвалил на его плечи. С разрешения Элориэля, Леону по его просьбе дали доступ в библиотеку, зал истории. Подготовили гостевую комнату и выдали толстое, шерстяное одеяло, сначала удивившее рыцаря, учитывая то, что мир снаружи испытывала на прочность летняя жара. Разгорячив кровь лично значимым разговором, Леон и думать забыл о той прохладе, что подобно густому туману, заполняла башню. Рыцарь отужинал в общей столовой, где всем заведовал шэб с лицом, в котором было больше от акулы, нежели людей. Его низкая фигура, с пугающе-хищным лицом, орудовала черпаком не хуже булавы, столь же уверенно и властно. Клиновидные зубы шэба контрастировали с его родом занятий, как если бы говорили — мы тебя дружок тут не кормить будем, ты сам пойдешь на корм! Шэб так грозно размахивал черпаком, что Леон даже подумал, посмей кто-то критиковать его еду, этот наземник врежет им будь здоров. Однако это были лишь домыслы, на деле оказалось, что шэб груб на язык, но мягок нравом. Он много шутил и хохотал (а смех у шэбов выходил весьма странный, икающий и странный) с пришедшими на вечернюю трапезу людьми, альвами и другими шэбами. Для полноты межрасовых видов тут не хватало разве что представителей широи и атабов. Первые были своеобразной расой отшельников и не стремились интегрироваться в мир, живя на своем острове особняком как на обочине дороги. Вторые же будучи варварами, по меркам ученых, попросту не интересовались познанием окружающего мира и его тайн. У атабов была поговорка, хорошо передающая их мировоззрение: «Солнце взошло, значит будет и завтра». Им было этого достаточно. Не обращая внимания на разыгравшийся к вечеру аппетит, Леон не спешил прикончить жаренную перепелку на своей тарелке, в конце концов один раз ее уже прикончили. С умилением Леон наблюдал за общением сильвийца и цинийца, спором шэба и человека — редкая картина. За стенами Белого Клыка, представители различных рас как правило держались порознь, а впереди крепкой межвидовой дружбы, зачастую стоит разлад. До Леона доносились обрывки фраз.

— У других душа статься, а у них бабочка, о на как! А я говорю — тем проще! На любую бабочку, свой сачок найдется, как и на любую кастрюлю находится своя крышка. Но вот душа-то где? Будет ли во мне душа, ежели я потеряю ноги? А ежели еще и прости мама, руки? Станет ли ее от этого меньше и можно ли вообще применительно к душе использовать такие понятия? Где же в теле спрятана эта незримая сущность и есть ли она вообще? — рассуждал повар, по совместительству ученый из шэбов-наземников или как шэбы сами именовали своих ученых — глубинный. Согласно мировосприятию шэбов, помимо привычных глубин океана, есть океан незримый, неосязаемый, в бездне которого хранятся все тайны мира и именно глубинные, способны погружаться туда, дабы извлечь сокровища знаний.

— Гроза и ливень! Ну не маши ты так черпаком, брызгаешь же во все стороны. — возмутился чистоплотный сильвиец, брезгливо отодвигаясь подальше от стойки, за которой хозяйничал шэб.

— Бабочка не бабочка, покуда нет единого мнения о том, что есть душа, ни дебаты, ни сочки не помогут. Сначала надобно договориться, что есть душа, очертить границы так сказать, а то ведь на то единого мнение нет, споры сколько эонов уже ведутся. — заметил некий мужчина, доселе налегавший на свой суп.

Покончив с ужином, Леон отправился в библиотеку, приковывая к себе внимание жителей Клыка, с изумленным взглядом встречающих человека в непривычном, темной одежде из вареной кожи, на фоне которой пшеничные волосы казались еще светлее. Иные жители Клыка были так погружены в свои мысли и труды, что даже не заметили Леона, приняв его за своего и даже обратившись с какими-то просьбами. В коридоре он столкнулся с горгульей, метущей пол и несмотря на явную вину Леона, горгулья рассыпалась в извинениях и кланяясь отошла. Леон поражался тому, что эти существа вовсе не бездумные вещи, как скажем те магические стулья в покоях Элориеля, но существа обладающие собственном разумом, а если так, то не является ли тогда их содержание самым настоящим рабством?

«Наверняка тут не все так просто», — решил рыцарь и приступил к поиску книг на тематику, к которой подтолкнул его разговор с магистром. Нексусы. Леон знал, что это такое в общих чертах и сейчас хотел занять время чтением, освежая в памяти то, что он уже знал и в надежде почерпнуть нечто новое. Говоря о Нексусах, невозможно не говорить об Инквизиции Конгломерата и Адверсах. Соорудив вокруг себя на столе неприступную стену из книг, Леон засел в этом импровизированном замке как король, наслаждающийся своим сокровищем знаний. Страница за страницей, как маленькие шажки по уютной, винтовой лестнице, вели Леона в мир знаний. Пока Леон спускался в сокровищницу дат, мыслей, имен, фактов и кучи сложных терминов, солнце прокладывало свой путь к западному горизонту, уступая небесный трон ночному владыке. В одной из книг Магистратуры утверждалось, что исследования крови альвов доказывали, что у представителей данной расы отсутствует ген старения и присутствует ген «обновления». Сей ген отвечает за систематическое обновление всех клеток организма, что-то вроде смены кожи у людей, но только на уровне цельного организма. Результат исследования гласил о том, что состариться и умереть от старости альв в принципе не может. Альвийские женщины утрачивали этот ген при беременности, если ребенок зачат не от альва, вставая таким образом в один ряд с прочими смертными, старея и умирая сродни всем прочим расам. Мужчины альвов не имели подобной генетической гибкости и были обречены на бессмертие. Дети, рожденные от альвийских мужчин женщинами иных рас, были обычными кресентами, не бессмертными.

На протяжении всей жизни, в альвийском организме происходят определенного рода изменения, кульминация которых наступает к миллениуму, возрасту равному в тысячу лет. Тогда альв становится Нексусом, то есть приобретает запредельные магические способности, позволяющие влиять на окружающий мир и менять его в глобальных масштабах. Из вышеизложенного понятно, что альвийка родившая ребенка от представителя чужой расы, не могла стать Нексусом. Утверждалось, что ситуации угрожающие жизни, могут уменьшат срок, необходимый для обращения в Нексус. В качестве доказательств приводился возраст различных альвов, недобравших до миллениума десяток лет. Так, например, последнему Нексусу, альву Баррошу было девятьсот-пятьдесят лет. Желая посвятить последние годы своей жизни исследованию упавшего в Линденбурге метеорита, он собрал и привел к кратеру экспедицию. Членов экспедиции скосила неизвестная болезнь и они начали стремительно погибать во время исследования кратера, а Баррош обратился Нексусом прежде срока. Полученные силы альв использовал, чтобы восстановить бескрайние равнины пепла, утыканные шипами обгоревших древесных стволов. Баррош поразился потенциалу открывшихся ему сил. Мудрый альв-долгожитель хотел показать, что эти силы можно направить во благо и что он не собирается становится тираном, как его предшественники. Баррош желал приложить все силы, чтобы показать Инквизиции, что он не опасен, что ему можно сохранить жизнь. Однако, у Инквизиции было другое мнение на этот счет… У ныне живущих, в частности людей, чья продолжительность жизни редко перешагивала рубеж в пятьдесят лет, может возникнуть вопрос, зачем так рьяно преследовать и убивать альвов прежде чем они станут Нексусами?

Как обычно это бывает, ответ крылся в истории. Еще в давнишние времена жители Линеи столкнулись с тиранией Нексусов, уподобляющихся Богам в своей мощи, но остающихся земными творениями, со всеми присущими земным творениями, пороками. Например, эгоистическим желанием перекроить мир по своему усмотрению и сделать его лучше, так как каждый считал, что уж ему то виднее, как должно быть. Какой король указ тому, по чьему велению раздвигаются горы, а море стыдливо отступает, пропуская меж волн? Какая армия может напугать того, кто может двигать тектонические плиты земли, сталкивая их как играющий у ручья мальчишка сталкивает друг с другом два кораблика? В те давнишние времена и был создан орден Инквизиции Конгломерата. Объединение всех рас, всех народов, включая самих альвов принимало тяжелое решение — устроить геноцид и стереть альвов с лица земли, дабы предотвратить появление Нексусов. Общими усилиями было решено отказаться от изначальной, кровавой затеи и вместо этого умерщвлять альвов достигших «опасного» возраста. Для этой цели и был сформирован орден. Слово Инквизиции стояло превыше слова любого короля. Инквизиция вела учет всех ныне живущих, рождающихся и умирающих альвов. Единственный смертный народ альвов, харенамцы, Инквизицию не интересовал. Все сильвийцы и цинийцы без исключения стояли на учете Инквизиции и должны были докладывать о рождении детей, что свидетельствовало об утрате бессмертия. Хорошее слово «должны», вот только работает в действительности оно куда реже, чем хотелось бы. Естественно были те, кто этого не делал, как и те, кто вообще никак не вставал на учет или инсценировал свою смерть, чтобы быть вычеркнутым из книг Инквизиции навсегда. Подобного рода вещи карались смертью. Не было никакого суда, вторых шансов и помилования. Инквизиция вообще прослыла как крайне мрачное сообщество, не гнушающееся пытками, дабы узнать где, и кто скрывает альвийского ребенка, не учтенного в книгах ордена. У Инквизиции не было право на ошибку, всего один упущенный из виду альв мог стать нарастающей с годами волной, готовой смыть цивилизацию и все ее достижения.

Естественно, что у такого ордена появились враги. Противники Инквизиции назвали свое движение Адверсус, что с альвийского языка переводилось как «Против». Противники Инквизиции действовали скрытно, не имея ни шанса в открытом противостоянии. По большей части это были само собой альвы, но были среди них представители и иных рас, несогласные с притеснением прав на жизнь и методами Инквизиции. Укрытие альвов, скрывающихся от Инквизиции, тайное рождение детей и прочие вещи, идущие вразрез с целями Инквизиции, стали обычным делом Адверсов, как они себя сами называли. За эоны своего существования Инквизиция выработала массу способов и технологий по вычислению и поимке альвов-преступников, скрывающихся и желающих жить «свободно». Адверсы не стояли на месте и в свою очередь находили способы скрываться, в ход шло все: от альвийской магии полиморфии, позволяющей принимать облик животных, до физических вмешательств ради смены внешности и примирения на себя личины людей и харенамцев. Помимо прочего, Адверсы распространяли крайне пагубную пропаганду среди народов, а именно — они дерзко утверждали, что Боги Линеи ничто иное как самые первые Нексусы, обосновавшиеся на небесах. Мол именно с их подачи и была создана Инквизиция, дабы не порождать конкуренции в лице «новых Богов» и править единолично. У этой версии было как множество противников, так и сторонников. Мысль о Божественной сущности в каждом из альвов, будоражила умы многих, побуждая их стать Адверсами, ведь по сути это было право отстоять не только свою жизнь, но и стать Богом. По крайней мере в это верили некоторые сторонники движения Адверсус.

Леон задумался. С одной стороны, тысяча лет просто немыслимое количество времени, чтобы пожить и повидать все на свете. Юноше стало любопытно, как вообще прожить столько и не заскучать? С другой стороны, право на жизнь священно и сама мысль о том, что твоя жизнь будет насильно прервана просто из-за расовой принадлежности, вызывала отторжение.

«Кто я такой, чтобы судить тех или иных? Я всего лишь человек, странствующий эквилар, а альвы, Инквизиция и Адверсы существуют тысячелетия», — рассудил Леон и обратил свое внимание на другой любопытный аспект.

Юношу заинтересовало, как же победили первых Нексусов? Кто вообще способен победить столь могучих существ? Увы, самая главная интрига оставила Леона с носом — Инквизиция не спешили раскрывать своих секретов. Леон с досадой отложил книгу, выглянул в окно и обнаружил, что уже за полночь. Возвращаясь в гостевую комнату, рыцарь расслышал отголоски дебатов, рассекающих ночной покой башни. Похоже, что заседание до сих пор продолжалось и крайне оживленно. Слов отсюда было не разобрать, да это было и не важно, Леон знал, что завтра все узнает, а пока лучше воспользоваться возможностью и выспаться.

«Что там можно так долго обсуждать?» — подумал юноша и пожав плечами, отправился в предоставленную ему комнату.

Этой ночью во сне он блуждал по нескончаемым коридорам Тенебриса на пару с Готфридом, а жуткие уроды тянули к ним свои конечности, будь то руки, ноги, щупальца или иные отростки. Друзья без труда убегали от них, но вот только не могли найти выход из лабиринта однотипных коридоров, смотрящих на них глазом с шестерней внутри, а жуткие, твари с неестественно гладкой, блестящей от испарины кожи никуда не спешили. Куда им спешить? Они ведь дома! Леон видел существ сродни тем двум, что попались им в пирамидалле и многих других, рожденных не магией Барроша, но страхом рыцаря перед неизвестностью темных и глубоких подземелий. Леон проснулся так и не найдя выхода, более того, в своем сне он спас Готфрида ценой собственной жизни, дав другу спастись. Откидывая от себя омерзительных тварей во сне, Леон сбросил с себя шерстяное одеяло и прохлада подземелий во сне оказалась прохладой башни. Разминая плечи, рыцарь вышел в коридор, где ему снова встретилась метущая пол горгулья. Леон не удержался и заговорил с ней:

— Что ты тут подметаешь? Пол и так чистый или же у вас тут особый, магический сор, недоступный взору неискушенного в магии?

— Если бы так, кай рыцарь… если бы. Когда мой мастер не знает, чем занять меня, он посылает меня мести пол. Говорит, мол — труд облагораживает. Только вот я столько трудился, что, наверное, вот-вот лопну от благородства.

— Скажи, а ты хотел бы обрести свободу? Бросить все эти задания и уйти куда глаза глядят?

Горгулья чуть ли не шарахнулась от рыцаря, словно обратился он к ней не словом, а мечом.

— Да как же это? Чтобы я и без поручений мастера? Пропаду я!

— Тогда зачем жалуешься?

— А я и не жалуюсь вовсе! Треплюсь от скуки и только.

— Чудные вы, выше моего разумения, — произнес, пожав плечами Леон и ушел.

«И вместе с тем совсем как живые, думающие», — уже про себя добавил рыцарь.

К Леону обратился альв, циниец и сказал, что Элориэль ожидает его у себя. Провожать Леона не было нужды, рыцарь уже освоился и поблагодарил альва за помощь. Заблудиться в башне попросту было невозможно. Винтовая лестница подобно позвоночнику в теле, была основой и центром башни. Достаточно добраться до нее, а оттуда подниматься до упора вверх. Леон застал Элориэля на небольшом балкончике. Он даже и не подозревал, что тут таковой имеется, покуда не осмотрелся. Штука была в том, что балкон располагался не с лицевой части клыка и на подъездах к нему рыцарь его не увидел, как не приметил и во время первого визита к магистру. Альв сидел на лавочке и казалось наблюдал за мерным покачиванием деревьев. Леон осторожно подошел к перилам и глянул в низ, — у него закружилась голова и юноша поспешно отошел. Высота выдалась приличная, а внизу подобно огромной земляной пасти, развернулся кратер. Гуляющий тут ветер тут же растрепал соломенные волосы рыцаря как несколько дней назад на вершине небесного гарнизона.

— Доброе утро, Элориэль. Надеюсь вам удалось поспать этой ночью.

— Сердечно благодарю вас, за вашу вежливость, Леон и вам доброе утро. Я всегда встречаю рассвет здесь. Я вас не задержу если попрошу составить мне компанию?

— Я с радостью составлю вам компанию, — рыцарь прислонился к стене, с высоты глядя на кончики деревьев, зеленым ковром застилающим все вокруг. Обычные деревья действительно напоминали траву, из которой подымались стволы настоящих деревьев, гигасов.

— Мне по нраву ощущать скольжение солнечных вод по моей коже и просыпаться вместе с природой. Я считаю крайне важным уметь наслаждаться каждым, прожитым днем. — после небольшой паузы, альв добавил. — Еще у меня для вас только хорошие новости, столь же хорошие, как и этот рассвет. — Элориэль прервался и закрыл глаза, подставляя лицо солнцу и искреннее наслаждаясь теплом, упиваясь им как умелый дегустатор упивается вкусом качественного вина. — Сегодня же вы получите карту Тенебриса, а через ближайший тэрранский город мы отправим письмо в Подгорье, прося о содействии или разрешении вмешаться в сложившуюся ситуацию.

— Сколько это займет времени?

— Недели. Пока гонец доберется до ближайшего открытого города Тэрран, пока сообщение достигнет Тэрры, затем будет рассмотрено и лишь затем последует ответ.

Леон знал, что под открытым городом подразумевается подземный город, сообщающийся с поверхностью. Столица тэрран, Подгорье или иначе Тэрра — таковой не являлась.

— Даже шэбам, наверное, послание было бы проще доставить, — посетовал Леон и шутливо представил, как пишет записку, кладет ее в железный сундук и сбрасывает тот с лодки посреди Бесконечного океана.

— И то верно, но родину мы не выбираем. Ответ придет сразу в Линденбург.

— Если вы не против, я бы хотел получить карту и отправиться в путь.

— Не раньше, чем накормлю вас завтраком, Леон. Если наш повар узнает, что я вас отпустил на голодный желудок, да еще и не дав вам отведать его стряпни, то боюсь он с месяц потом будет в моем ужине путать сахар с солью. Шучу разумеется! — альв добродушно улыбнулся. — Вы я полагаю уже видели нашего повара?

— Шэб-наземник, что любит помахать черпаком?

— Он самый, его зовут Загешар. Чувствует себя на кухне как рыба в воде, — только не говорите ему, о моем легком каламбуре. Скажу откровенно, порой мне кажется, что он даже камни может приготовить так, что добавки попросишь и это тоже ему не говорите. Вторая корона явно будет излишне давить ему на голову.

Покидая покои Элориэля, Леон еще раз окинув все эти «странные» вещи, привезенные альвом из чужих государств. Юноша не сдержал свое любопытство, которое подобно юркому зверьку ускользало от его рук, перебегая с места на место.

— Я все ломал голову, что это такое? — Леон указал на бумажные лотосы со свечей в центре и такие же бумажные «бочонки» рядом.

— Эх, — альв грустно вздохнул. — Увы, это то, что не удастся использовать в Линденбурге. Дашарские фонари — воздушный и водяной. Они очень популярны в Дашаре и посмотрев на фестиваль этих фонарей, я понимаю почему. Смотрите, Леон. — Элориэль подошел к столу и взял бумажный лотос. — Это водяной фонарь, достаточно зажечь свечу и спустить его на воду, конечно же ночью. Десятки таких горящих цветов на воде просто завораживающее зрелище. Впрочем, что я все рассказываю, да рассказываю. Вот, возьмите несколько и посмотрите сами. — альв протянул Леону три лотоса.

— Я не могу их принять, — смутился Леон, сочтя подарок с далекого юга редким и дорогим.

— Их легко сделать самому, возьмите, я настаиваю. Спустите его в темноте на воду и увидите все сами. Чуть не забыл! Загадайте желание, такова Дашарская традиция. — Элориэль тепло улыбнулся, протягивая лотосы и Леону ничего не оставалось, кроме как смущенно принять дар.

— Вы же говорили, что их не удастся пустить в ход?

— Видимо, я запутал вас. Водяные можно, нельзя вот эти, — альв указал на бумажные «бочонки». — Они тоже со свечою, однако их удел парить в небесах, а не кружить на водной глади. Как вы сами понимаете, Леон, запускать горящие свечи в небо в нашем княжестве не самая лучшая идея.

— Я вас понял. Стыдно, что сам не догадался. Спасибо вам за эти… — Леон растерялся, пытаясь вспомнить название лотосов.

— Фонари, Дашарские фонари, — подсказал Элориэль и попрощался с Леоном.

После завтрака, за которым Леон отведал «нечто» очень вкусное, однако ему было решительно не понятно, что же это такое, юноша получил карту и покинул башню. Карта была аккуратно свернута и сложена в костяной футляр с плотно закрывающейся пробкой. Леону не терпелось взглянуть на нее, но тэрранец передавший ему футляр наказал вынимать ее в безветренных помещениях и вообще почем зря не трясти ей: «А то еще рассыплется в руках, что моя первая любовь» и как выяснилось, тэрранец имел в виду скульптуру, над которой корпел три года. Леон на пару секунд впал в ступор, не понимая, какая картина дается его воображению тяжелее всего. Представить массивную, фиолетовую фигуру, орудующую своими мощными ручищами с помощью долота, резца и молота над скульптурой или же возможную, первую любовь механиста не в виде статуи…

В футляре находилась единственная копия, имеющаяся в Белом Клыке и ее не переписывали, поскольку изображенный на ней город давно был мертв и брошен. Настроение приподнялось пусть хоть от маленькой, но победы. Леону не терпелось сообщить новости отцу, посмотреть на карту и встретиться с Готфридом, расспросить друга о том, как прошла его поездка. Прежде чем возвращаться домой, Леон решил чуть отклониться от главного тракта на запад и заехать в рощу диких яблонь. До нее было рукой подать, — каких-то четыре часа верхом. Рыцарю не терпелось увидеть гремящий водопад и окунуться в изумрудное озеро, соприкоснуться с его прохладой в столь жаркий день и смыть с себя дорожную пыль. Не считая родных земель подле летней резиденции Бертрамов, этот уголок занимал в сердце рыцаря наиглавнейшее место. Во-первых, Леон находил его бесконечно красивым. Среди людей бытовало мнение, что можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают другие люди. Применительно к Леону это фраза была верна лишь частично. Будучи романтиком с головы до пят, Леон обожал и мог бесконечно смотреть на три следующее: как течет вода, как плывут по небу облака и как сияют в бесконечной темноте звезды. В том чудесном месте, куда собирался Леон, можно было лицезреть за раз по крайней мере два пункта из трех.

* * *

Добравшись до рощи, Леон остановил Грозу под одной из яблонь и с досадой вздохнул, осматривая нависшие над ним зеленые шарики. Яблоки созревали лишь в августе и сейчас они представляли собой маленькие, зеленые комочки. Несмотря на это, рыцарь сорвал одно из них и съел, стоически выдержав кислый вкус.

— Хочешь попробовать? — поинтересовался Леон у Грозы, но та лишь фыркнула в ответ, как если бы сказала: «Вот сам эту кислятину и ешь, умник». — Ладно-ладно, знаю, как ты не любишь кислое, держи. — рыцарь спешился, достал из походной сумки сушеное яблоко и отдав лошади, повел ее сквозь рощу за поводья.

Ехать верхом дальше было невозможно, — ветви яблонь отовсюду лезли в лицо. В палитру лесных ароматов примешался запах сырых камней, а в воздухе уже слышался глухой рокот водопада. Здесь, в уединении ото всех, Леон позволил себе погрузиться в претерпевшие за последние дни грезы о рыцарстве, подвигах и приключениях. Юноша мечтательно смотрел на открытое небо (ближе к озеру роща заканчивалась, услужливо расступаясь перед водной стихией). Сделав глубокий вдох, Леон насладился этим чистым, пронзительным как крик Дашарского павлина и прохладным как лезвие Розалинды, воздухом. Шаг за шагом, он вышел на зеленый берег. Вода в озере казалась изумрудно-зеленой, а его кристальная чистота была обусловлена снеготаянием Зеленых Гор, к которым оно прилегало. Из-за того его и прозвали изумрудным. Дело было в том, что по сути в этом месте располагалась низина зеленого луга. Зеленое дно вкупе с чистейшей водой создавали эффект «зеленой воды». Летом, когда температура повышалась и снег в горах начинал таять, бассейн озера разрастался пуще прежнего, а зимой наоборот, сужался. Примечательной деталью озера были несколько деревьев, растущих прямо в нем. Точнее росли то они на лугу, но летом оказывались в воде, а несколько и вовсе под водой. Так вот, одно из них, самое высокое, одиноко стояло посреди озера гордо раскинув ветви над поверхностью, точно говоря: «Это мои владения!». Уже на берегу, Леон опустил свой мечтательный взор с небес на землю, следом за взглядом последовали и мысли.

«Сейчас окунусь!» — подумал юноша и в ту же секунду обомлел. Ситуация сложилась весьма пикантная, если не сказать нелепая. Спиной к рыцарю, в воде стояла обнаженная сильвийка — Леон сразу понял это по остроконечным ушам и бледному цвету кожи. Девушка стояла в двадцати метрах от рыцаря и поверхность озера едва касалась ее нижних губ. На мгновенье Леону даже показалось, что она стоит прямо на воде, но конечно же это было невозможно. Озеро набирало глубину постепенно и лишь в тридцати метрах от берега можно было погрузиться в него целиком. Впереди, перед взором девушки простиралась водная гладь, на западе упирающаяся в горы, с которых с яростным рвением, струился грохочущий водопад. Альвийка расчесывала свои длинные и прямые как клинок Леона, волосы ванильного оттенка. В утреннем свете каждый из них казался почти прозрачным, состоящим из ручейков света. Стройная, как тростиночка и со сверкающим золотом волос, которые могли запросто тягаться с шевелюрой Леона и очевидно, победить, девушка выглядела божественно красиво. Если бы она обернулась и назвалась именем Ашадель, Богини создавшей альвов, Леон бы даже не посмел усомниться в этом. К слову, а почему нет? Боги уже давненько не навещали Линею. Впервые в жизни рыцарь не кинулся рьяно следовать правилам приличия, требующих от него немедленно отвернуться. Леон колебался, развернувшись в пол-оборота и застыв на перепутье мучительного выбора. Юноша чувствовал себя неловко и желал отвернуться, но вместе с тем не мог оторвать глаз от этой отлитой из нежной красоты и грации, фигуры. Это было мучительно больно, и рыцарь не понимал почему. Неоднократно он видел обнаженных девушек и альвиек в частности, так почему же эта так его проняла? Ведь рыцарь даже не видел ее лица.

Масляным взглядом Леон скользил по тонкой фигуре, упиваясь линиями и изгибами стройного стана девушки. Ему захотелось стать странствующим рыцарем на этих непознанных дорогах. Если бы его глаза могли испускать вздохи, они бы источали их обильнее чем потоки слез в самом тяжком горе. С тяжелейшим боем, разум Леона, облаченный в доспехи чести, таки прорубил себе дорогу сквозь чувства, не иначе как мечом, выкованным из прочной стали принципов и поднял свое знамя, торжественно восклицая о победе. Иначе говоря, Леон отвернулся, ощущая, что его щеки пылают так, как если бы каждая из них отведала знатной пощечины. Впрочем, вероятно они предвосхитили самое ближайшее будущее. Помогло ли это? Нет! Образ девушки стоял у него перед глазами, как если бы сам мир ухватился за его взгляд и повернулся вместе с рыцарем или же рыцарь мог вращать мир лишь одним своим взглядом. Мысли метались в пылающем лабиринте чувств: запутанном, безвыходном и нестерпимо душным от жара стеснения в голове и груди. Еще никогда в жизни Леон не чувствовал себя столь глупо. Даже когда он дважды наступил на грабли, оставленные садовником близь дома, — даже тогда! Леон подумал о друге: уж Готфрид бы держал ситуацию в руках… и альвийку, впрочем, тоже. Убегать было нелепо, что если девушка сейчас обернется и увидит его убегающим? Что же она подумает? Что он бессовестно наблюдал все это время за ней? Бред, что за мысли о побеге вообще?! Леон поразился сам себе. Стоять как простофиля, пуская все на самотек было не менее глупо и Леон решил сделать то, что и подобает мужчине — взять ситуацию, а вместе с тем и инициативу, в свои руки.

— Простите меня великодушно, барышня! — громким и уверенным голосом произнес Леон, чтобы альвийка уж наверняка расслышала его, ведь они стояли друг к другу спиной. Леон расслышал как девушка ахнула и очевидно, обернулась. — Уж не взыщите строго за мое вторжение! К моему стыду я не сразу вас увидел, вот вам слово рыцаря! И провалиться мне на месте если это не так! Лишь вас завидев, я немедля отвернулся, ибо мои глаза не имеют права видеть ваш первозданный облик запредельной красоты супротив вашей воли. — Совершенно искренне, громко и ясно произнес Леон и прислушался.

Юноша чувствовал, как его сердце молотит с силой тарана, вышибающего ворота осаждаемого замка и со скоростью белки, бегущей в колесе. Он трепетно ждал и гадал над тем, кто же поджег его уши или это солнце так припекает?

— Если вы человек слова и обходительны с дамами как того велит ваш рыцарский кодекс, закройте глаза, чтобы я могла выйти и одеться, — отозвалась девушка и тут чуть не ахнул Леон.

Голос ее был необычайно нежен и чист как горный ручей. Леон не уловил в нем ноток недовольства. Напротив, девушка ответила спокойно, даже как показалось Леону, добродушно. Рыцарь продолжал дивиться сказочности происходящего и смелости девушки. Не терять самообладание будучи здесь одной? Невероятно! За свои восемнадцать лет он слышал не мало самых разнообразных милых, нежных женских голосов. Однако лишь этот голос влился в юношу подобно крови, угодившей в обескровленное тело и теперь поддерживал в нем жизнь, звуча в ушах мягким воспоминанием, желающим встретиться с настоящим. Леон почувствовал, как жар волненья вспыхнувший в груди степенно усмиряет пыл задорный, обращаясь расслабляющим теплом, сквозь тело струящимся подобно крови. Подобные же ощущения юноша имел, испив вина, однако вина с собой Леон как раз не брал и уж тем более — не пил за завтраком в Клыке.

— Ваше слово для меня закон! Моя вина пред вами сковала мои руки узами долга. Прошу лишь об одном — скажите, когда угодно вам разрешить мне вновь разомкнуть врата моих тяжелых век. Иначе мне вовек невзвидеть света, а вслепую едва ли до дома доберусь. Хотя признаюсь, вас увидев я будто бы ослеп и на мир смотрю подобно захмелевшему бедняге.

Леон услышал добродушный и милый смех и невольно улыбнулся, будучи с закрытыми глазами. Ему хотелось слушать незнакомку еще, — столь сладким был ее голос, но он не мог ничего придумать. Не знал, о чем спросить или что сказать: мысли путались, спотыкаясь друг о друга как пьяные гуляки в таверне, отошедшие от драки и поднимающиеся с пола. Юноше и без того казалось, что он несет околесицу или сыплет без разбора высокопарными эпитетами и ими же думает. Но таков уж он был и можно ли винить человека за то каким он родился? Несмотря на то, что Леон и не думал оборачиваться к девушке, не говоря уже о том, что он покорно закрыл глаза и ждал, альвийка все же предусмотрительно скрестила руки на груди, стыдливо прикрываясь и направилась к берегу. Бесшумно, точно призрак вне времени она проскользнула сквозь водную гладь. Среди деревьев, у самого края зеленого берега лежали аккуратно сложенные и чуть придавлены корзиной: белое шелковое платье, нижнее белье и сандалии. Девушка оделась, не тронув правда сандалии. Осторожно ступая босыми ногами по мокрой траве, точно крадущаяся белочка, альвийка подошла к рыцарю и остановилась в двух метрах от него, неспешно утоляя любопытство и рассматривая незнакомца. Очевидно ее приятно удивила честность юноши: он действительно закрыл глаза и не подглядывал. Девушка вообще обрадовалась, что юноша не доставляет ей хлопот. Он был слишком хорош собой и ей безусловно было бы очень жаль, если бы пришлось звать на помощь Альбу, лежащую в тени крупного дерева и наблюдающей за происходящим с самого начала. Впрочем, один лишь тот факт, что Альба не выражала и толики беспокойства, означал, что сей юноша не имеет дурных намерений в отношении альвийки. Именно такая реакция Альбы придала девушке смелости и уверенности. Альвийка даже и думать не хотела о том, какой дикий ужас поразил бы ее будь она тут одна, обнаженная, перед неким мужчиной в такой глуши, где и обратиться то не к кому за помощью, окромя деревьев и чистого неба.

Что до Леона, то он терпеливо ждал и время шло неспешным ходом усталого и немолодого паломника, пересекшего всю Линею ради вознесения хвалы своей святыне. Никаких слов или дальнейших инструкций от альвийки не поступало. Он даже не знал, ушла ли она или же где-то рядом? Однако Леон продолжал все так же нелепо стоять на одном месте с закрытыми глазами, слегка покачиваясь. Пройдоха ветер растрепал его волнистые волосы, уронив часть локонов на лицо и щекотал ими нос и щеки. Леон не смел поправлять их рукой, покорно снося все посланные ему неудобства. Сколь ничтожны они были по сравнению с тем неудобством, что он по своей вине причинил девушке. В конце концов, Леон искреннее считал себя виноватым перед ней. Ожидание было вознаграждено сторицей. Леон вновь услышал этот чудесный смех и голос альвийки — самый прекрасный смех и голос, что он когда-либо слышал, теперь он был в этом твердо убежден!

— Природа в благородный облик, порой вселяет низменное сердце и зачастую коварство идет в одной упряжке с лестью. Вы же закрепили слово делом, а для слов надежней поручителя не сыщешь. Прошу не обижайтесь, но я на вас смотрела и гадала, будете ли вы подсматривать от нетерпенья иль верность слова закрепите. Прошу же вас, можете открыть глаза. — девушка произнесла эти слова, стараясь не уступать незнакомцу в изяществе изложения мыслей.

Леон открыл глаза и взгляд на солнце показался бы ему менее ослепительным, чем то, что он увидел перед собой. Подобно его собственному аватару, взгляд странствующего эквилара проделал долгий, томный путь. Он брал свое начало с босых ног девушки, поднимался ввысь по этим стройным столпам, держащих на себе величественный храм красоты и юности. Аватар его взгляда едва коснувшись молочно-белых ног, ступал в прекрасную пустыню белоснежного шелка и продолжал свой путь по ее мягким барханам ввысь, минуя два божественно прекрасных, аккуратных холмика-близнеца. С нестерпимой досадой от разлуки с окружающей красотой, аватар продолжил свой путь, оставив вершины этой неземной красоты позади себя. Несущийся на гребне голубых волн океана, покоившегося в глазах рыцаря, аватар разбился о слепящие изумрудным оттенком рифы, как если бы столкнулись две стихии, но не в противостоянии, а обоюдном интересе. Путешествие в сказочную страну закончилось — их взгляд встретился и грудь рыцаря вновь наполнилась жаром, но жаром приятным, нежным и мягким.

«Девушка с изумрудными глазами с изумрудного озера! Ну и дела!», — дивился Леон.

Голова юноши слегка пошла кругом, а опьяневший язык начал заплетаться и не только он один. Мысли стали ему собутыльником в этом деле, не понимая где же то вино, что было ими испито и главное, когда? Мысли рождались с изматывающей мучительностью и Леон чувствовал себя самым что ни на есть глупцом. Ему казалось, что корабли его неказистых и порывистых мыслей, кружат в безумном, яростном водовороте и вот-вот будут затянуты в воронку, перейдя из мира грез, в реальность, соскакивая с языка. Оглушенный точно обухом по голове, он не понимал, что за колдовство очаровало его? Магия пропитала эти земли или же это чары альвийки, а может Леон просто перегрелся на солнце? Юноша чувствовал, что он падает, но не на землю, а в небо. Почему в небо? Да потому, что именно туда галопом что есть мочи сейчас неслись его чувства — ввысь! Все выше и выше! Леон испытывал неземные чувства, точно вступив в поток эфемерной реки страсти, льющийся с земли на небеса. От такого взлета рыцарь пошатнулся, а земля в его глазах пришла в движение прямо под ногами, точно была ковром, который кто-то тянул на себя, пока он на нем стоит. Леон понимал, что самым натуральным образом не может оторвать свой взгляд от девушки.

Перед ним стояла не иначе как трепетная лань: нежная, невинная, воздушная, одним словом — неземная. Девушка была одета в легкий, летний сарафанчик с тонкими бретельками и подолом-бахромой чуть ниже колен. Цвет ее платья ассоциировался у Леона с чистейшими облаками в солнечный день. Сильвийские летние платья шились из легкого шелка, приталенные, в отличии от струящихся и мешковатых платьев людей, требующих пояс, чтобы хоть как-то выразить фигуру. Альвы не стеснялись своей красоты — они упивались ей и выставляли напоказ, как женщины, так и мужчины, вопреки хулению со стороны многих людей, особенно женщин, мнящих манеру альвиек одеваться срамной и считая если не всех их, то большинство сладострастницами. Альвы как правило улыбались в ответ на такие комментарии, ведь они-то прекрасно знали, что именно их раса является носителем высокой культуры и очагом цивилизации. Другие пусть и скрипели зубами, но тоже понимали, что так оно и есть — от того и завидовали. Люди утешались тем, что смогли превзойти альвов если не в культуре, то в войне, а это по мнению некоторых куда важнее чем какие-то тряпки, перья в волосах и напрягающие глаз орнаменты, столь любимые сильвийским народом.

На обоих запястьях девушки Леон приметил плетеные браслеты. Незнакомка была на голову ниже Леона и имела треугольное лицо с острым подбородком, правильными чертами лица, типичными для всех альвов в целом. Тонкие губы нежно-розового цвета сложились в приветливую, застенчивую улыбку. Ее волосы ванильного оттенка были расчесаны прямым пробором и в своей длине достигали пояса. На ушах девушка носила альвийский кафф, — особый вид украшений, не требующих проколов ушей и крепящийся дужкой за ухом. Кафф альвийки имел форму дужки, декорированной четырьмя зелеными перьями, направленными в сторону затылка.

Сказать, что Леон видел девушку красивой, все равно, что на языке чернокожих варваров с далеких южных островов, пытаться цитировать самые мудреные тома из библиотеки Магистратуры. В глазах юноши альвийка сорвала непреодолимый все эти годы занавес, явив истинную красоту, а не ее отблеск. Леон видел ее сказочно красивой! И если бы эту красоту можно было сравнить с отрезком времени, то самым подходящим эпитетом для этой цели послужило бы сравнение с бесконечностью. Красивые, большие и выразительные зеленые глаза, смотрели на рыцаря точно два глубоких озера в поверхности которых отражалось северное сияние Византа, о красоте которого Леон много читал и видел иллюстрации оного. С трудом он нашел в себе силы, чтобы скоординировать движения и поприветствовать альвийку, как и Элориэля, жестом, принятым у их народа. Девушка ответила тем же, однако не оставила без внимания рассеянность Леона.

— Вам нехорошо? — поинтересовалась она, чуть склонив голову на бок.

«Нехорошо ли мне?! Мне еще никогда в жизни не было так хорошо! О, девушка, не иначе как я был мертв все эти годы и воскрес, лишь завидев вас!», — пронеслось в голове у рыцаря, но сказал он иное.

— Немного не по себе от неловкости всего произошедшего и жары. Простите меня за этот инцидент, что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

— Я подумаю над этим, — хитро улыбнувшись, пообещала девушка.

Выглядела альвийка, как и десятки других представительниц своего народа, но вместе с тем была бесконечно отличной от всех доселе виденных Леоном. Как если бы ее окружало сияние, видимое лишь одному ему. Рыцарь глупо смотрел на девушку, точно никогда раньше не видел альвов и терялся в догадках, что в ней есть такого, чего нет у других? Почему он не может оторвать от нее глаз и думает только о ней? Он знал ответ.

«Неужели вот так оно и бывает Готфрид? Произошло ли с тобой все так также, друг мой?! Боги всемогущие, неужели я влюбился?!» — рассуждал про себя рыцарь.

— Простите мою неуклюжесть… — вновь начал Леон, ощущая себя глупо и жалко из-за бесконечных извинений.

— Элисса из клана Глицинии, а вас как зовут, кай рыцарь? К вам ведь принято обращаться как кай?

Леон опомнился от пьянящего, чарующего наваждения. Ему показалось, что для ответа на столь простой вопрос он выжал себя как лимон, так много сил ему потребовалось. Его мозг точно уставший увалень отказывался формировать связанные мысли, терзаемый сворой диких чувств, не знающих пощады в своем рвенье.

«Элисса, Элисса, прекрасная девушка с озера, Элисса», — Леон повторил это имя про себя несколько раз, точно пробуя на вкус. У сильвийцев были весьма распространены имена, начинающиеся на А или Э. Хотя это имя и начиналось на Э, оно было совершенно не сильвийское. Такое встречалось крайне редко, альвы как первая и старшая раса считали постыдным перенимать что-то у последней, самой молодой расы, а имя Элисса было явно человеческим. Почему? Леон вдруг понял, что хочет узнать причину. У альвов, конкретно у сильвийцев была одна отличительная черта перед прочими расами и народами — их имена никогда не повторялись. Правда, «никогда» это слишком громко сказано, но суть в общих чертах передает. Естественно живущие в разных городах или даже королевствах альвы могли дать ребенку имя, которое уже кто-то носил, однако суть была в том, что альвы придумывали имена для своих детей, вкладывая в них смысл. Если говорить максимально упрощено, то выглядело это так — дочь леса, летний ветер или солнечный цветок. На самом деле там все было много сложнее, но сейчас речь не об этом. Родители никогда не давали имена в честь самих себя или предков, как это было принято у людей, равно как и в часть кого-то другого. Это считалось дурным тоном и оскорблением ребенка. Ведь у него свой жизненный путь, своя история, его ждет новое будущее, к чему связывать его с прошлым? Сильвийцы почитали имена и серьезно относились к ним, считая частью уникальной личности альва, частью глории, а уникальности не свойственно повторяться. В поверьях альвов, глория без уникального имени после смерти ее носителя будет долго скитаться в мире, ища дорогу в чудесный сад. Безусловно сам принцип словообразования был схож и повсеместно встречались схожие по типу имена сродни: Элениэль или Анариэль, Тайлана или Айлана, Веланья или Иланья и так далее. Но вероятность встретить другого альва с таким же именем была такой же как получить личное приглашение от Богов на пирушку в честь собственного дня рождения. Имена сильвийцев индексировались в родословных записях клана, к которому он принадлежал и родители, придумывая имя, сверялись с ней, дабы избежать повторений. Надо ли говорить, как презрительно альвы относились к тем, кто смел давать своим детям имена других рас? Мало того, что это противоречило базовому принципу, обязывающему придумать имя, так это еще было заимствованием у тех, кто появился на свет много позже старшей расы.

— Вы правы, но прошу вас, госпожа, оставим титулы в покое, пусть отдохнут и дадут дорогу свободному общенью, ведь само это место создано не иначе как для досуга. Мое имя Леон Бертрам, прошу вас, зовите меня Леон. У вас красивое имя и признаюсь, оригинальное — редко встретишь альва с человеческим именем. Равно как и древо вашего клана, чьи лиловые цветки пленяют своей красотой взор смотрящего на них.

— Такое имя мне дала матушка, полагаю у нее на то были свои причины и скажу откровенно, — я рада ее выбору. Возможно, вам покажется это странным, но мне страшно не нравится большинство альвийских имен.

«Хорошо, что этого не слышит Элориэль! Хотя, он столь учтив и сдержан, что даже на это ответил бы что-нибудь, что вызвало у Элиссы восторг», — рассудил Леон.

— Что привлекло вас сюда? Рыбы тут нет, а яблок срок не подошел.

— Я обожаю это место за покой и красоту и прихожу сюда не первый год, как зимой, так и летом. Все это… — Леон обвел рукой деревья и указал на озеро. — Это место как будто отгорожено от остального мира, а еще здесь совершенно изумительные яблоки. Приезжая сюда в августе, я набираю пару корзин домой — моим родителям они так нравятся. Сегодня же я намеревался искупаться.

Ясные глаза альвийки стали еще больше от удивления и Леон к своему счастью понял, что ей хотя бы не за сотню, это уж точно. Безусловно, рыцарь мог и ошибиться, но порой, чем старше альв, тем он сдержаннее. Леон не знал, характерная ли это черта большинства представителей сей расы или дело было вовсе не в расе, а в том, что от прожитых лет краски мира выцветали и уже не могли вызывать настолько ярких переживаний, чтобы те брали верх, прорываясь наружу.

— Задай вы мне тот же вопрос, мой ответ стал бы вашему братом-близнецом.

— Удивительно, что мы с вами ни разу не встречались! — поразился ответу девушки Леон. — Я никогда здесь никого не встречал.

— Как и я! — задорно ответила девушка. — Наверное, немногие знают про это место, иначе бы и яблок тут уже не осталось, но их никто не собирает, а жаль. Очень грустно потом видеть, как они бьются о землю и остаются лежать, никому не нужные, такие одинокие.

— Вероятно вы правы, быть может только мы с вами и заглядываем сюда, — здесь ведь просто тупик и ехать сюда намерено нет никакого смысла, разве что на водопад полюбоваться. Времена сейчас тяжелые, некогда рот разевать, как нынче люди говорят. После войны с севером все заняты восстановлением своего хозяйства.

— У вас время нашлось, — заметила альвийка.

— Намедни мне посчастливилось стать странствующим эквиларом. Теперь дорога — мой дом, а значит есть и время для путешествий. Еще я не согласен позицией, что если время тяжелое, то и самому стоит омрачаться или только заниматься делами насущными. Как наше тело просит пищу, чтобы жить, так и душа просит красоты, чувственных переживаний, дабы не зачерстветь. То прекрасное, что у нас есть, — ради него стоит сражаться и жить. Созерцая красоту окружающего мира, лишь больше хочется жить и отважнее защищать ее. Простите мою словоохотливость, что-то я увлекся.

— Ничего страшного, мне крайне интересно вас слушать. Я нечасто общаюсь с рыцарями, признаюсь, да что там, вообще не общаюсь, а уж с рыцарями вроде вас, — романтиками и вовсе не доводилось знаться, лишь читать о таких. Мой постоянный собеседник — сестра, а у нее романтические грезы вызывают лишь улыбку. Хорошо же вам, Леон, вы путешественник, это так захватывающе!

— Я сразу должен вам признаться, что еще ни разу не покидал границ Линденбурга и лишь собираюсь в свое первое путешествие, — поспешил развеять ложное впечатление Леон, желающий быть искренним с Элиссой во всем. — Зачастую, но я оговорюсь, что сужу строго по своему народу, люди становятся более приземленными с годами, оставляя романтику звучать как эхо в далеких днях собственной юности. Ваша сестра старше вас? — Леон задал осторожный вопрос, намереваясь выяснить, сколько же альвийке лет.

— Старше на несколько минут, если моя матушка нас не перепутала при рождении — мы близнецы. Леон, а я не обижу вас если попрошу говорить… как же у вас говорят… обращаться на «ты». Не хочу выказать неуважение к вашим традициям и этикету, просто я вижу, что и вам такой расклад не по душе.

«Она меня читает, как открытую книгу — соберись!», — приказал себе Леон.

— Разумеется, Элисса, — с волнением только и смог ответить Леон, хотя изначально хотел сказать больше, но построение длинных предложений ему сейчас давалось с трудом.

От трепещущей мысли о том, что он сможет обращаться к девушке на «ты», точно к близкому человеку, Леон пришел в восторг. Рыцарь решил немедленно воспользоваться полученным правом и получить это ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Признаюсь, я переполнен тревогой за тебя, Элисса. Ты совсем одна в этой глуши, мало ли какие негодяи могут искать убежища в лесах. На большаках можно наткнуться на разбойников, что прячутся по окрестным лесам.

— Одна я бы ни за что не отправилась сюда, у меня есть защитница, — гордо ответила Элисса.

«Защитница? Неужели и ее сестра где-то тут? Все это время она наблюдала за нами?», — успел подумать Леон.

— Альба! Альба, девочка моя иди ко мне, познакомься с Леоном.

Рыцарь проследил за взглядом девушки и только сейчас увидел, как справа, в сорока метрах от него и Элиссы в тени дерева нечто зашевелилось — единорог. Ну разумеется! Обычное дело для альвов, как для людей лошади. Белоснежная кобыла, крупнее любой лошади поднялась на ноги и неспешно побрела к юноше с девушкой. Ее голова мерно покачивалась, с устрашающим, закрученным в спираль рогом. Теперь Леону стало все понятно — одного лишь испуганного крика альвийки хватило бы, чтобы животное переполошилось и бросилось на помощь. Доподлинно известно, что столь острый рог пробивал даже латы, а сами единороги были крайне сильны и выносливы. Не случайный мужчина забредший к озеру был угрозой для этой нежной девушки, но она для него, если бы того пожелала. Когда единорог подошел к ним, Леон напрягся, но виду не подавал — он прекрасно знал, как эти животные не переносят присутствия людей. В памяти еще были свежи воспоминания о единороге Ивельетты. Знал также Леон и то, что единорог проявляет кротость рядом с человеком и может даже дать оседлать себя, при условии, что его владелец всегда будет при нем и одобрит это. Гроза испуганно заржала и попятилась, когда единорог приблизился. Леон взял ее за поводья, успокаивая. Крупный, «кошачий глаз» единорога моргнул, оценивающе смотря на юношу. С другой стороны, Леон был даже рад присутствию единорога. Мысль о том, что Элисса могла приходить сюда одна, ввергал его в панический ужас. Будь это так, он бы поклялся честью сопровождать ее и охранять каждый раз, когда она соберется сюда впредь. Еще он знал, что задумай он дурное (это совершенно невозможно в его случае, но исключительно теоретически) по отношению к Элиссе, то уже был затоптан единорогом и имел в груди дыру. Это же знала и Элисса, а значит была убеждена в том, что Леон настроен к ней дружелюбно.

— А как твою лошадку зовут?

— Гроза.

— Какое суровое имя для такой красавицы!

— Эта красавица сбросила с себя княжеского объездчика и всячески показывала свой строптивый нрав иным смельчакам, пытавшимся ее укротить.

— Но тебя она слушается, верно? Животные с подобным нравом всегда слушаются тех, чей дух чист и добр.

«Дух? Точно! Альвы же не используют метафор и эпитетов, связанных с сердцем, как мы. Для них сердце — это просто сердце, орган гоняющий кровь. Альвы верят в духов природы», — разжевал про себя очевидное Леон, с этой встречи даже очевидное давалось ему непросто.

— Мы так заговорились, что я едва не позабыла, что ты хотел искупаться, Леон. Прошу! — альвийка указала на озеро, задорно улыбаясь.

Леон застыл, хотя и без того стоял на месте. Уши опять припекло так, что он опасался, как бы они не задымились.

— После произошедшего? Мне право неловко. Полагаю, нам надо договориться, когда мы будем посещать это место. Договориться, чтобы сегодняшний казус не повторился, вот к чему я клоню. Сегодня твой день, Элисса, а я вернусь сюда, скажем — завтра.

— «Мое слово для тебя закон», Леон, так ведь ты сказал? Зачем приезжать завтра, когда ты уже здесь сейчас? Я пока помою Альбу, и чтобы все было честно, не буду подсматривать за тобой.

Леон задумался и его посетили дерзкие мысли предложить Элиссе посещать изумрудное озеро вместе, но озвучить его он естественно не осмелился. Элисса тем временем завела Альбу в воду, затем сходила к корзинке и достала оттуда щетку, безмятежно приступив к мытью единорога. Похоже она все решила и возражений не принимала. Ну как же так? Еще никогда рыцарю не приходилось раздеваться перед девушкой, если только не считать Семилию, но на тот момент им было лет по пять, и они с любопытством изучали различие собственных тел. Леон привязал Грозу к одной из яблонь у берега и разделся. Элисса сдержала обещание и не смотрела в его сторону, увлеченная Альбой. Леон с умилением смотрел на эту очаровывающую картину — прекрасная альвийка в белом платье с заботой и нежностью расчесывает гриву белоснежного единорога. Два чудесных создания неземной красоты в самом любимом уголке Линденбурга. Не сон ли это?

Лишь коснувшись воды, рыцарь ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до глубины. Холодная вода пришлась ему как нельзя кстати, чтобы остудить охвативший его жар. Когда Леон погрузился в воду целиком и проплыл небольшой круг, повернув к берегу, он увидел, как девушка машет ему рукой. Она была прекрасна, — прелестное хрупкое создание с длинными, струящимися как волокна света, волосами, вся в белом, рядом с грациозным и прекрасным животным, тоже белым как снег.

«По крайней мере это справедливо. Можно сказать, мы подсмотрели друг за другом», — подумал рыцарь, разворачиваясь на очередном кругу и яростно работая закаленными мышцами рук и ног. Холодная вода и физическая нагрузка вернула к нему хоть и не всю, но все же толику ясности и связности мышления. Леон уже не считал себя по случайности упавшим в чан с желе — неуклюжим, неповоротливым и заторможенным. Плавая в озере, Леон остановился у стража озера — том самом одиноком дереве, в силу высоты ствола, возвышающимся над поверхностью. Юноша подплыл к стволу сосны и хватаясь за ствол нашел ногами одну из ветвей скрытую под водой. Вокруг него кружили размокшие шишки и хвойный ковер иголок. Стоять на ветви дерева посреди озера было как минимум необычно. Будь он сейчас тут один, то непременно бы взобрался на пару метров вверх и сиганул с ветвей в воду — он частенько так делал. Однако сейчас он стеснялся выбираться из воды, покуда на берегу была альвийка. Оттолкнувшись от подводной ветви, Леон продолжил плыть. Когда усталость положила свои нежные руки на плечи Леона, как бы услужливо предлагая присесть и отдохнуть, рыцарь повернул как обычно он это и делал, к водопаду. Присаживаться и отдыхать в бездну он не собирался, как-то неуютно там что ли, а именно бездна, по его мнению, под ним и была, — до дна было около тридцати метров и именно на склоне этой бездны располагалась сосна, точно предупреждая об опасности.

До скалистого подножия гор было рукой подать, в отличии от берега. Доплыв до водопада, Леон забрался в небольшое углубление за ним. До полноценной пещеры оно не дотягивало, напоминая скорее небольшую комнатку. Обычно Леон тут переводил дыхание и собирался с силами, однако сейчас у него появилась одна любопытная идейка. Закончив задуманное, рыцарь уселся на поросший влажным мхом камень, прямо перед пеленой воды без конца падающей сверху и бьющей в изумрудное озеро. Леон присмотрелся, едва найдя в водяной завесе прорехи, но не обнаружил Элиссу на берегу и сердце его упало.

«Что если она ушла? Что если я ее больше никогда не увижу? Исключено! Тогда я буду приходить сюда каждый день, буду как сумасшедший бродить по Линденбургу и расспрашивать о ней, я знаю ее имя и что у нее есть сестра-близнец», — думал Леон.

Спустя некоторое время, рыцарь ощутил, что уже отдохнул достаточно и теперь способен добраться до берега. Поднявшись в полный рост, Леон сиганул в воду прямо сквозь водопад. По мере того как он приближался к берегу, волнение юноши нарастало — ни Элиссы, ни ее единорога Альбы он нигде не видел… как и своей одежды.

«Да быть того не может!» — воскликнул в сердцах Леон, отказывающийся верить в то, что Элисса его так коварно разыграла.

По крайней мере Гроза была на том самом месте, где он ее оставил. Доселе беспрестанно зевая и со скучающим видом наблюдавшее за буйством чувств, воображение рыцаря испустив ехидный смешок потерло ручки и принялось за работу. Юноша уже видел его величество нелепость во всей красе — странствующий эквилар возвращается домой верхом в набедренной повязке из листьев. Если таковую вообще получится сделать. Самым ближайшим местом, где можно было найти одежду была лесопилка Байрона или же Белый Клык. Леон задумался о том какие унизительные остроты выдумает Левый, завидев его в таком виде. Впрочем, можно поехать на лесопилку Байрона, где Левого нет. Леон остановил свое буйное воображение одним твердым рывком уверенности в том, что эта прекрасная и неземная девушка никогда бы с ним так не поступила. Никогда! Будь на ее месте другая, он бы еще допустил такую мысль, но не Элисса, не она. Он смотрел в ее глаза и просто знал это, понимал, как непреложную истину.

Выбравшись на берег, Леон все еще сжимал в правой руке нечто, прихваченное из углубления в скале. Юноша осмотрел место где оставил одежду и все вокруг — быть может ее сдуло ветром? Мысль отчасти абсурдная, но хоть как-то согласующаяся с реальностью. Но нет, одежды нигде не было видно. Как будто осуждая происходящее, небо нахмурилось, стерев за считанные минуты солнечный день с картины небосклона и изобразив на голубом холсте угрюмую серость. Эта серость не преминула разразиться громовым раскатом, пока еще далеким. Леон улыбнулся, потешаясь над нелепостью своего положения. Тут он краем глаза приметил, как что-то белое мелькнуло среди деревьев — Альба? Это и правда была одна. Единорог топтался на месте. Точно разбойник, прячущийся в лесу от облавы, Леон осторожно направился к животному, благо оно было совсем рядом. Почти сразу он увидел и Элиссу, а также свою одежду. Девушка сидела среди пушистых колосьев ковыля и… зашивала разорванное предплечье куртки Леона. За прошедшее время в облике девушки появился новый элемент — венок на голове из ромашек и ковыля, травы повсеместно растущей по всему Линденбургу.

— Элисса? — тихонько позвал рыцарь, прячась за стволом дерева.

— Почти закончила! Ой, прости, я право смутила тебя, взяв одежду. Забирать одну куртку я сочла странным, а потому решила взяла все или все же я поступила глупо? Наверное глупо… Знаешь, я очень люблю шить и просто не могу смотреть на порванную одежду. Для меня она все равно что раненный зверек, который требует ухода.

— Благодарю! Я крайне признателен за твою помощь. Ты же могла остаться на берегу.

— Я искала спасительную тень от солнца, на берегу шибко уж припекает, а еще у меня не было темных ниток. С собой я всегда беру моточек белых и иглу, с таким тонким шелком нужно быть настороже, его легко порвать. — поучительно произнесла девушка, подняв указательный палец вверх и имея в виду свое платье. — В роще полно темных ягод, в соке которых я окрасила нить и вот, все готово. — девушка сложила куртку на остальные вещи и поднялась на ноги.

— Поразительная находчивость, — искреннее удивился Леон, для которого лес дремучий был понятнее нежели премудрости шитья.

— Одевайся, я не буду подсматривать, обещаю, — альвийка отвернулась и так и стояла, пока Леон одевался.

— У тебя очень красивый плащ, беленький и с необычной розочкой, очень милая вышивка. Кто над ним работал?

— Портной из Линденбурга, имени не упомню, увы.

— Думаю, что это Архипп. Не знаю кто еще бы смог вышить такой сложный рисунок столь аккуратно.

— Вы знакомы? — внутри Леон был возмущен тем, что некий мужчина знаком с этим воплощением неземной красоты и имел честь видеть ее и говорить прежде него. Впервые в жизни из скорлупы безмятежности проклюнулось неведомое ему ранее чувство — ревность.

— Мы часто работаем вместе: я беру заказы, которые он не успевает сделать или же берусь за особую работу, где требуется альвийская вышивка и знание наших узоров и орнаментов.

— Значит ты бываешь в столице и зарабатываешь пошивом одежды? — Леон к этому моменту уже оделся и вышел к альвийке.

— В основном ей, но не только. Торгую настойками и травами, детскими игрушками — я без ума от работы над ними! А еще я плету косы и знаю пару сотен видов плетения кос и косичек. Могу тебе заплести, хочешь? — девушка улыбнулась и Леон снова ощутил себя плавящимся куском льда на солнце, теряющим ясность мышления от одной только мысли, что альвийка притронется к нему.

— Боюсь мне нечем заплатить тебе… кстати вот, это тебе. В знак моего извинения за произошедшее сегодня. — Леон протянул девушке то, что прихватил с собой из углубления в скале за водопадом. Подарком оказался каменный нарост, очень напоминающий цветок.

«Просто гениально, Леон, ты подарил ей кусок булыжника! Что дальше? Подаришь кусок ветки или кусок кости, а может лучше сразу череп животного? Бычий череп с медвежьего хутора, ага, можно прямо не вынимая красного янтаря из глазниц. Отчего-то эта затея казалась мне куда привлекательнее… вот же зараза!», — подумал Леон, разглядев всю неказистость каменного цветка в изящных, тонких ручках альвийки. Рядом с этим прелестным созданием в белом платьице, каменный цветок как будто расцветал, но расцветал своей убогостью и серостью, в свете красоты Элиссы.

— Это же люцит, пещерный цветок.

— Пусть он и не так прекрасен, как полевые цветы, однако и у него есть свои достоинства: он формируется десятилетия, никогда не завянет и даже в темноте будет напоминать о себе, тускло сияя.

«Напоминать о том, кто тебе его подарил», — уже про себя, добавил Леон.

— Рыцарь, разбирающийся в цветах! Ты не перестаешь удивлять меня, Леон. Спасибо тебе.

— Тебе спасибо.

Серый лик небес вновь громыхнул, уже значительно ближе чем в прошлый раз. Леон вышел из тени деревьев на полянку и посмотрел на небо. Рыцарь увидел, как грозовые тучи собирали свое могучее, серое воинство на горизонте. Уже был слышен далекий рокот грома, возвещавший о том, что небесный полководец призывал к наступлению, трубя в свой громогласный рог. Серое войско пришло в движение, а огромные тучи подобно пылевым облакам над всадниками, начали увеличиваться в размере и приближаться. В подобном художественном обрамлении Леон воспринимал столь обыденные природные явления. Тем временем ветер настойчивее зашумел в деревьях, как если бы схватил их за стволы безграничным множеством своих крепких рук и затряс, приводя в чувства после длительной дремы.

— Ах, не пройдет мимо! Я же ничего не успею. — с досадой произнесла девушка, задрав голову и смотря на нагромождение туч, похожее на горную гряду, плывущую по небу.

— Я могу тебе помочь?

Альвийка задумалась на миг, а потом ответила:

— Да. Я покажу тебе какая мне нужна трава, а ты поможешь мне собрать ее, идет?

— Заметано, — с азартом ответил Леон.

Юноша и девушка поспешно покинули яблоневую рощу пешком и отправились в ту часть леса, где росли нужные Элиссе травы. Альвийке потребовалась мята, руфис и шальтик, — их собирал Леон. Сама же девушка выискивала мухоморы. Рыцарь знал, что это любимый гриб сильвийцев, а потому ничуть не удивился. Трава на лугах без конца раскачивалась точно морские водоросли, а жаркий ветер сменился облегчающей вуалью прохлады, благосклонно сброшенной с небес на задыхающееся от жары княжество. Леон с удовольствием подставил лицо этой вуали, наслаждаясь ей. Еще рыцарь снял свой плащ и предложил Элиссе. Леон хоть и не был знатоком тканей, но одного взгляда на платье Элиссы было достаточно, чтобы понять, что оно продувается насквозь.

— Он хоть и мужской, но достаточно легкий и вместе с тем, вполне теплый. Ночью конечно не согреет, но спину от ветра защищает.

— Благодарю, — альвийка позволила Леону накинуть свой плащ ей на плечи. Ее точеная фигурка буквально утопала в нем, а из-за меньшего роста плащ тянулся за ней подобно подолу длинного платья. — Опять я проспорила Эларе, надо было послушаться ее и захватить пончо.

Тонкая фигурка девушки казалась Леону такой хрупкой, что ему даже было страшно прикоснуться к ней. Леон привык к копьям, мечам, щитам и другому оружию. Общение же с девушками в его жизни сводилось лишь к урокам этикета и дворянских манер, ну и дружбе с Семилией Эклер. Рыцарь тепло улыбнулся, глядя на девушку в своем плаще. Сейчас она напоминала ему взъерошенную птичку, распушившую перышки: маленькую, хрупкую и бесконечно прекрасную. Небо подмигнуло земле молнией, а спустя пару секунд еще и прикрикнуло голосом грома.

— А Элара стало быть…

— Моя сестра, — закончила за Леона альвийка, срывая очередной мухомор. — Мы с ней поспорили утром, будет сегодня гроза или нет, видимо я проспорила.

«Элисса и Элара — близнецы. Обе чистокровные сильвийки, но с человеческими именами. Как необычно!», — подумал Леон и за свою рассеянность был наказан ближайшей крапивой.

Заросли крапивы коварно затаились возле стебельков руфиса и заручившись поддержкой ветра, наклонились, чтобы цапнуть рассеянного рыцаря за руку. Элисса двигалась с безотчетной грацией, присущей всем альвам, наблюдать за ее движениями было одним удовольствием. В своем рвении помочь, Леон явно переусердствовал, и корзина была забита травой до краев. Леон стоял на перепутье — одна дорога была течением, и он мог позволить тому нести себя, другая дорога предлагала инициативу. Леон знал, что никакого выбора у него нет и быть не может. Ведала ли она об этом или нет, но Элисса пленила сердце рыцаря и больше всего на свете сейчас тот мечтал о взаимности. Леон собирался добиться ее во что бы то ни стало. Каких-то пару часов назад он думал лишь о Тенебрисе и замыслах атабов, о том, что еще может знать господин Уильям, предупредивший Лису о мутантах. Сейчас же все это вспоминалось так, словно было в прошлой жизни. В данный момент мир для Леона сузился до одной единственной девушки, прекрасной девушки с озера, с именем Элисса. Леон ощущал, как подобно гигасам, ставшими таковым за счет магии Барроша, в нем с такой же необузданной силой расцветают чувства к этой девушке. Бесконечно сильными корнями и ветвями оплетая юношу, они увлекают его, поглощая целиком. В этом чувственном порыве, рыцарь явственно ощущал, что из любви к ней способен на большее, чем мог выразить. Юноша хотел распевать в глухую ночь песни о любви под окнами Элиссы. Держать ее за руку, за эту бледную ручку с тонкими пальцами, обнимать… нет и еще раз нет! Леон не смел сейчас даже думать о большем, пьянея от малых капель того напитка, что испил одним лишь взглядом, впервые встретив взгляд Элиссы. Леон с превеликим удовольствием смотрел на ее длинные, распущенные волосы. Такое могли позволить себе только альвы, у людей правила приличия не позволяли женщинам ходить с распущенными волосами. Среди людей это считалось срамом, признаком распутства и желанием соблазнять мужчин. Эти же предрассудки касались и нательного белья. Покуда мужчины носили брэ, женщины ограничивались одним лишь бюстгальтером. У альвов же имелось как женское, так и мужское нательное белье, что приводило в смятение многих людей. Как так — женщины смеют носить то же, что и мужчины!? Немыслимо! Леон же был твердо убежден, что когда-нибудь его раса преодолеет все предрассудки и разовьется до того уровня, что и у женщин будет нательное белье наравне с мужчинами.

— Вот мы и закончили, спасибо тебе Леон, — поблагодарила юношу альвийка, однако в ее голосе Леон уловил легкое, едва различимое вкрапление грусти или же ему только показалось? Тут девушка заметила корзинку в руках рыцаря.

— О-о! Вот это ты набрал! Что ж, сама виновата, не сказала сколько мне нужно. Дай-ка попробую взять… — девушка собиралась попробовать корзину на вес.

— Исключено. Во-первых, рыцарский кодекс не позволяет мне оставить даму одну в лесу, пусть даже под несомненной защитой столь благородного создания. — Леон взглядом указал на Альбу. — Прошу тебя, Элисса, не отказывай мне в чести проводить тебя домой. Во-вторых, корзина набралась что надо и тебе будет тяжело управиться с ней, позволь помочь.

В ответ на эту речь, Элисса просияла или же Леон выдавал желаемое за действительное? Ему нестерпимо хотелось побыть с ней еще немного. Да что там! Он вообще не хотел вкушать горестного плода разлуки с этой девушкой. Но как сказать ей об этом, как дать понять, что она значима и важна для него? Да и поверит ли она в это? Они знакомы лишь два часа, Леон считал, что его слова Элисса воспримет не иначе как безумье. Юноша жаждал нежданной любви, и он ее получил, однако теперь не знал, как совладать с ней. Он не был готов. Леон ощущал себя так, как если бы ему в руки кинули тяжелую поклажу и от нехватки сил, чтобы удержать ее, его начало шатать из стороны в сторону. Также Леон понимал, что аргумент с корзиной никуда не годится. Ничего не мешало Элиссе сесть на Альбу, а корзину держать перед собой на спине единорога или рядом, но он хотел использовать все возможные варианты, только бы еще побыть с ней.

— Спасибо, Леон, я очень ценю твою помощь, — ответила Альвийка и забралась на Альбу, сев на спину единорога боком, как и все дамы, носящие платья. — Мы с сестрой живем на северо-западе отсюда, там, где заканчивается горная гряда.

— Тогда не будем медлить, пока нас не застала гроза, — лошадь Леона отозвалась на свое имя, а юноша как раз забрался в седло, ухватив и корзину.

Элисса и Леон пересекли широкий луг и выехали на протоптанную тропу, отправившись на северо-запад. Сквозь листву по правую руку иногда виднелся кончик Белого Клыка.

— Леон, ты самый благородный и честолюбивый рыцарь, из всех, что я встречала. Я должна тебе признаться кое в чем. Я просто обожаю рыцарские романы. Элара ныне не разделяет моего интереса, утверждая, что это лишь вымысел и желание мо… — Элисса закусила губу и осеклась. — желание людей, казаться лучше, чем они есть. Как же я рада, что я была права и не обманулась в своей вере — благородные рыцари не вымысел!

— Мне кажется, я понимаю скептический настрой твоей сестры. Рыцари прежде всего люди, а человек человеку рознь и далеко не каждый придерживается рыцарского кодекса чести. Возможно Эларе довелось увидеть далеко не лучших представителей рыцарства. — Леон почувствовал легкое волнение и даже стыд за то, что пятнает идеализированный образ рыцарской романтики в ее очаровательной голове, но провалиться ему на месте, если он будет с ней неискренним.

— Не будем об этом, — внезапно сказала Элисса и Леон утвердился в своих опасениях, испугавшись, что обидел девушку, однако она сама сменила тему. — У тебя есть братья или сестры?

— Нет, никого нет. У меня есть близкий друг, он мне как брат, мы вместе выросли, вместе учились и вместе стали эквиларами.

— Как его зовут?

— Готфрид.

— Как же тебе повезло, Леон. Хотелось бы чтобы и у меня была такая подруга, разделяющая мои взгляды и стремления, и чтобы нас связывала какая-то история. Например, мы могли бы стать авантюристками и отправились путешествовать по миру. Хотя признаюсь, мне немного страшновато от этой мысли, но так хочется.

Альвийка и человек мило беседовали о всяких пустяках, постоянно оглядываясь и поглядывая на небо. Гроза шла за ними по пятам с юга и на открытой местности можно было наблюдать грязно-серую завесу дождя. Косыми, тонкими струйками, похожими на дым множества костров, а то и целыми полотнами, дождь спешил с небес к земле подобно нитям распущенного ковра. За разговором, Элисса обмолвилась, что ее любимый цвет белый, а Леон в очередной раз удивил ее, сказав, что это и его любимый цвет. Их беседа была прервана самым, что ни на есть жутким событием: с треском ветвей и сопением из кустов вышел медведь. Альба даже и ухом не повела, а вот Гроза едва не встала на дыбы. К удивлению Леона, Элисса поприветствовала медведя альвийским жестом.

— Мы не преграда твоему пути и не угроза твоей жизни, лишь путники, идущие домой. Позволь нам пройти.

Девушка зачарованно смотрела в глаза медведю, а Леон все это время не убирал руку с рукояти Розалинды, хотя и понимал, что ему мало чем поможет меч в бою с таким зверем. Медведь еще раз рыкнул и пошел мимо, а следом, как выяснилось, за медведицей, выбежало три медвежонка. Что-то подсказывало Леону, что если он повторит то же самое, его медведица не послушает.

«Ну конечно Леон, ты же не прекрасная альвийка, зачем тебя слушать?», — допустил немного самоиронии рыцарь.

— Я читал учение Гилая, он пишет следующее: «Если ты будешь говорить с совами или змеями, они будут говорить с тобой, и вы узнаете друг друга. Если ты не будешь говорить с ними, ты не узнаешь их, а того, чего ты не знаешь, ты будешь бояться. Боящийся разрушает то, чего боится». Я согласен с мыслью заложенной в эти слова, однако стоит признать, что многие животные не нападают на альвов, но нападают на людей в равных условиях. Это не считая того, что сильвийцы и вовсе умеют общаться с животными.

— Ах, как я понимаю тебя. Гилай говорил это, не имея в виде прямое общение альвов с животными, но как урок познания мира. Гилай утверждает, что знание спрятано в каждой вещи и что мир — это библиотека, нужно лишь хотеть читать ее книги.

Одно дело слышать о том, как альвы могли общаться с природой, другое дело видеть своими глазами. Медведица и путники разошлись каждый своей дорогой.

— Мы с сестрой помогаем им, — произнесла Элисса, однако понимая, что одной этой фразы недостаточно, пояснила. — Раненным и попавшем в беду животным, таков долг моего народа, плата за то, что мы берем от природы ее дары. Нельзя брать ничего не отдавая взамен, — так говорила моя мама. Наш духовный вождь Гилай молвит: «Лягушка не выпивает пруд, в котором живет».

— «Срубил дерево, — посади два», я понимаю это и восхищаюсь этим принципом, он достоин уважения. Если лишь безрассудно и жадно брать, то настанет момент, когда взять уже будет нечего.

Остаток пути Леон и Элисса провели молча, подгоняя своих скакунов. Ведущей была Элисса, ехали путники не по дороге, а прямо через лесную чащу. Нити дождя волочились за их спинами грозясь настигнуть с минуты на минуту. Все путешествие заняло не больше часа и вскоре девушка и юноша добрались до невероятно уютного домика. Но о нем позже, само его местоположение тоже заслуживало внимания. Перво-наперво, Леон отметил, что Элисса с сестрой жили относительно близко к изумрудному озеру. Не было ничего удивительного в том, что девушка была его завсегдатаем. Дом сестер располагался на едва заметном холмике, точно на перепутье миров. К западу от него заканчивали свой путь Зеленые Горы. Словно сточив зазубренные вершины о небесную синеву, горы тут начинали смягчаться и оседать, превращаясь в пологие холмы, затем и вовсе переходящие с северо-западной стороны в каменистый пляж, открывающий доступ к Бесконечному Океану. От океана дом альвийки отделял какие-то пятьсот метров и на пути к нему не было иных препятствий кроме моря синих колокольчиков — огромное их поле предшествовало пляжу. С юго-востока дом окружал типичный Линденбургский лес. Дом располагался на самой окраине леса, можно сказать — в его сени. Еще на подъездах к дому, Леон приметил ярко раскрашенные тотемы, как бы говорящие — это территория сильвийцев. Установленные тут тотемы изображали сову, медведя и глорию, то есть бабочку, символ альвийского духа. Когда Леон наконец увидел сам дом, его расположение и окружающее пространство вокруг, он испытал трепетный шок. Выехав на полянку подле дома, юноша просто не поверил своим глазам. Элисса как будто провела его в сказочный мир или прямиком в Сильверию, родину альвов, не иначе. Розовое, очень много розового — таким было первое впечатление рыцаря.

Перед двумя юными путниками возвышалось массивное, размашистое растение, — глициния, символ клана Элиссы. Леон никогда не видел в живую это дерево, лишь читал и видел зарисовки. Обволакивающую как туман атмосферу сказки усиливал тот факт, что такие деревья не растут в Линденбурге. Пятнадцати-метровое древо с крупными кистями душистых лиловых цветков самым что ни на есть сюрреалистическим способом затесалось меж привычных любому жителю лесного княжества, хвойных деревьев. Нависшие кисти фиолетовых, местами нежно-розовых цветков казались Леону струйками лилового ливня, застывшим во времени. Фантастически красивое зрелище и красота. Леон в очередной раз склонил голову перед мастерством альвов. Уж в чем в чем, а в умении создавать и окружать себя красотой им не было равных. Да что там, наверное и не будет! Что касается самого дома, то им оказался домик на дереве. Он располагался в кроне глицинии и основой ему служило два из трех стволов этого прекрасного дерева. Деревянный домик был окружен уютной, круглой верандой и Леону как маленькому ребенку безудержно захотелось во что бы то ни стало оказаться там. Домик располагался в десяти метрах от земли и попасть в него можно было лишь по веревочной лестнице. Таким образом, его обитатели были защищены как от диких животных, так и залетных головорезов. Стены дома были раскрашены яркими, цветными красками в стилистике, чаще всего которую Леон видел на одежде альвов, например, тех же пончо. Помимо прочего, опорные балки, поддерживающие крышу веранды, оплетал вьюнок с розовыми цветками. Этот же розовый водопад из вьюнка струился с самой крыши веранды, оплетал балки и перила. Понятия «жить в цветах» при взгляде на дом альвиек открывало новый, доселе неизвестный Леону смысл. Мысли о Сильверии у Леона возникли не только из-за глицинии (дерево явно сильвийское) но и окраски ближайших деревьев. Абсолютно все стволы деревьев вокруг жилища двух альвиек были окрашены в соответствии с традициями этого народа. У сильвийцев было заведено красить стволы деревьев на границах своих земель и в обжитых местах. Красили их от самых корней вверх до полутора-двух метров. Рисунок составляли традиционные геометрические узоры и орнаменты альвов, прослеживающийся в их одеждах. Новым элементом на этих рисунках для Леона стали тотемные животные — каждый клан выбирал одно или нескольких тотемных животных. На таких животных запрещалась охота, они считались защитниками клана и воплощали в себе по верованиям сильвийцев, глорию предков.

Уже на земле, вокруг ствола глицинии разместилось множество цветов — розовых флоксов. Иначе говоря, под глицинией развернулся небольшой садик сплошь из флоксов. Именно из-за них и глицинии, Леону на мгновенье показалось, что весь мир вокруг стал розовым. Итак, раскрашенные стволы деревьев, тотемы, буйство розового в виде флоксов и поникшие ветви-лианы глицинии, — все это произвело на Леона неизгладимое впечатление, заставив задуматься над тем как по сути плохо он знает родной край. Линденбург казался ему каплей в море и что настоящий «большой» мир открывается за его границами и все чудеса непременно сокрыты там, только и ждут его. Дом альвиек его в этом разубедил. А какой там стоял запах! Нежный и одновременно пряный запах флоксов невидимыми узлами переплетался с ароматом глицинии. Запах последней напоминал Леону сирень с нотками акации, но не такой терпкий, очень нежный.

— Вот мы и на месте, здесь мы с сестрой и живем, — отчего-то не то стыдливо, не то застенчиво, произнесла Элисса, как будто она переживала, что ее дом разочарует рыцаря.

— Очень рад знакомству с тобой, Элисса. Еще раз приношу извинения за то неудобное положение, что я вызвал своим внезапным появлением. Сегодня я искупался дважды. В изумрудном озере и океане твоей доброты. — медленно проговорил Леон, затягивая с каждым словом, потому как его охватила паника.

Он знал, что он сейчас попрощается с девушкой, но он этого не хотел. Больше всего на свете он желал остаться с ней еще на часик, на день — навсегда. Так за чем же дело стало? Юноша лихорадочно пытался придумать что-то, но мысли доселе подвластные ему, разбегались точно мыши по норам, не давая ухватиться ни за одну из них. Леон корил себя за то, что не продумал план действий по пути сюда, но он не мог ни о чем думать кроме Элиссы. Наступило то, чего он боялся даже больше чем того грозного атабского мечника — затяжная пауза. Леон молчал и молчала альвийка. Оба явно чувствовали себя неловко. Зачастую люди простирают руки к небесам и просят помощи у Богов, но таковой не получают. В случае с Леоном все произошло иначе, он никого ни о чем не просил, однако его сложную ситуацию разрешило ничто иное как небо — пошел дождь.

— Ты можешь переждать грозу у нас дома, — предложила Элисса и в этот момент розы смущения, распустившие бутоны на ее щеках, показались Леону живее любых цветов в саду его матери. Больше всего на свете Леон этого бы и хотел, но правила приличия требовали от него слов, которые он говорить не хотел, но должен был:

— Вы живете вдвоем с сестрой, я должен получить и ее согласие, чтобы иметь право на столь щедрое гостеприимство.

— Я знала, что этот день когда-нибудь наступит — моя сестричка приведет домой мужчину. Ну и что вы там стоите!? Вымокните же! Я не откажу в гостеприимстве путнику, покуда он будет блюсти правила приличия. — произнес голос свыше и Леону на мгновенье показалось, что это он слышит мысли Элиссы, ведь губы той даже не пошевелились.

Это был все тот же милый, струящийся как ручей голос и тяжело было принять, что им могла обладать не только Элисса. Юноша и девушка подняли глаза в унисон. Особенно яркие впечатления получил Леон, увидев у перил домика «вторую» Элиссу. Альвийка была идентична Элиссе, их отличало лишь несколько особенностей. Ванильные волосы Элары были заплетены в ажурную косу и перекинуты на грудь через правое плечо. Сама же коса была перевязана лентой и украшена перьями. На Эларе был темно-зеленый сарафан, расписанный яркими орнаментами сильвийцев, преимущественно желтого цвета. Из аксессуаров Элара, как и сестра носила кафф с перьями и плетеные браслеты. Если бы не укладка волос и другой цвет платья, Леон бы запросто перепутал девушек.

— Это не то, что ты думаешь, Элара. Леон честолюбивый рыцарь, он помог мне донести корзину и проводил до дома. — бросила Элисса, а ее щеки в этот момент пылали так, что о них можно было греть руки как у костра.

Леону оставалось уповать на то, что горящее в сих ланитах пламя было пламенем той же страсти, что испытывает он сам. Элисса показала где можно оставить лошадь. Под домиком, уже на земле был небольшой навес, где хранилась охотничья утварь — там Леон и пристроил Грозу. Конюшни как таковой тут не было, ведь единороги считали выше своего достоинства позволять ставить себя точно вещь или скот, в указанное место и дожидаться хозяина. Эти величественные животные предпочитали пастись неподалеку от места обитания хозяина, не стесненные в передвижении и приходить по их зову. Они не могли сбежать или потеряться, единороги были умны, крайне умны. Потому-то Леон ничуть не удивился, когда Элисса просто отпустила Альбу и та ушла себе в лес как ни в чем ни бывало. Вероятно, где-то рядом бродил и единорог Элары, если у нее таковой был. Элисса начала подниматься по веревочной лестнице, а Элара сбросила Леону веревку с деревянной рогатиной, прекрасно справляющейся с ролью крюка.

— Леон, поднимешь корзину? — бросила Элара и рыцарь кивнул в ответ, закрепляя крюк на ручках корзины. — Меч попрошу оставить внизу, в наш дом с оружием нельзя.

— Как скажите лир Элара, ваш дом — ваши правила, — Леон снял ножны и оставил Розалинду под навесом, рядом с Грозой.

Рыцарь поднялся следом за девушкой, очутившись на уютной и милой веранде. Леон сразу поспешил поднять корзину наверх, пока ту не залило дождем. Веранда была крытая и пальцы дождя не могли прощупать одежду сумевших оторваться от него юноши и девушки. Леон сразу же оценил уровень комфорта и домашнего уюта, переполнявший это место. Здесь был и круглый столик с плетеными стульями вокруг него и целых два гамака. Однако при более внимательном рассмотрении выяснилось, что гамак все же один, а вторая конструкция была ничем иным как садовыми качелями. Плетеный деревянный гамак располагался с западной стороны от дома и крепился к двум опорным балкам веранды. Лежа на нем можно было созерцать как волны Бесконечного Океана вылизывают каменистый берег. С восточной стороны дома располагалось то, что Леон изначально принял за каркасный гамак. На деле же это были качели: деревянная, стрельчатая арка из трех опор, покрытых резьбой. К вершине арки крепилась цепь, а на цепи была подвешена огромная корзина, устланная мягкими подушками нежных оттенков, расшитых цветами. Там же лежал и плед. Леон представил Элиссу, сидящую в этой корзине из подушек, подобравшую под себя ноги, с книгой в руках и сердце его переполнилось трепетной нежностью. Ему захотелось стать художником и запечатлеть этот образ на холсте, вот только увы, таким талантом природа юношу не одарила.

Под потолком веранды раскачивались плетеные бабочки — основной каркас выполнен из жесткой проволоки, а расстояние меж проволокой заполнено множеством нитей. На ветру их легкие конструкции трепыхались как живые бабочки. Как минимум в двух разных местах Леон приметил кормушки для птиц. Куда с веранды ни посмотри, всюду свисали лианы лиловых цветков глицинии или вьюнок, обрамляя простой взгляд на окружающие дом места в сказочную рамку из розовых цветов. Леону думалось, что в этом доме воплощена не иначе как сама сущность сильвийской женской сущности, — весь антураж, как и дом были пронизаны нежностью и утонченной красотой свойственным лишь женщинам, сильвийским женщинам. Как знать, быть может сюда даже никогда не ступала нога мужчины? Неужели две эти девушки построили дом самостоятельно? Леон решил, что если ему выдастся возможность, то он обязательно спросит. Обратил юноша внимание и на лук, стоящий у ограждения веранды, не так далеко от Элары. Очевидно, ее оружие (а в том, что лук принадлежал ей, Леон не сомневался) было исключением из правил и могло находиться в этом прекрасном доме, а может быть девушка просто опасается незнакомца и Леон в этом вопросе полностью был на ее стороне.

— Мое почтение, лир Элара. Простите, что беспокою вас. Мое имя Леон Бертрам, я странствующий рыцарь, эквилар, если наслышаны о нас. Элисса немного рассказала о вас. Я рад, что имею честь познакомиться с вами лично. — произнес Леон и поприветствовал девушку альвийским жестом.

Леон сразу понял, что с Эларой будет непросто. Язык ее тела был склонен к красноречию: напряженное лицо без тени намека на улыбку, скрещенные на груди руки, недоверчивый взгляд изумрудных глаз. Глаза Элары искрились не застенчивым любопытством как у Элиссы, они мучительно испытующим взглядом впились в Леона как стрелы. Опасения Леона подтвердились, когда Элара ответила закрытым приветствием. В закрытом приветствии, кулак поднесенный к груди, затем не разжимался, что означало следующее — я приветствую вас, я вам не враг, но и оснований доверять вам у меня нет, моя глория сокрыта от вас. Леон заметил, как погрустнела Элисса, увидев приветствие ее сестры. Глядя на Элару, Леон видел, как будет выглядеть обиженная или сердитая Элисса.

— Я Элара из клана Глицинии. Мою младшую сестру ты как я погляжу, уже знаешь. Давно вы знакомы, кай? — спрашивая об этом, альвийка вела себя так как если бы приходилась Элиссе матерью, нежели сестрой.

По крайней мере, так показалось Леону, хотя откуда ему знать? Он никогда не имел чести общаться с альвийскими сестрами-близнецами, тем паче живущими сами по себе.

— Пожалуйста, прекрати называть меня младшей, мы ведь близнецы! — возмутилась Элисса, но на границе этих слов ее возмущение и кончилось, подобно морским волнам, разбившимся о твердый берег принципов Элары.

— Не более двух часов. Мы встретились у изумрудного озера, где я вызвался проводить Элиссу домой, а также помочь с корзиной трав, по моей вине ставшей столь тяжелой.

— Я приготовлю нам чай, а вы пока знакомьтесь, — сообщила Элисса и зашла в дом.

Леону было больно видеть напряжение на лице Элиссы, равно как и недоверие в глазах Элары. Рыцарь провожал взглядом Элиссу, покуда тот не уперся в Элару и это смущало. Вот Элисса мгновенье назад была тут, затем ушла и вот чудесным образом она снова перед ним, но уже в другой одежде! Пока Элисса находилась рядом, все было так легко и спокойно, а теперь в воздухе повисло это напряжение, невидимое противостояние.

«Я ей не понравился? Что ж, вполне может быть, — я и не обязан ей нравится. Если она любит сестру, а она ее любит, в этом я не сомневаюсь, то я заслужу ее благосклонность своим достойным отношением к Элиссе. Может Элара не хочет видеть мужчин в их доме? Ее право, и я его уважаю. Мне же не важно где находиться, лишь бы Элисса была рядом. Ну разумеется, Элара боится за сестру. Я ее понимаю, она меня не знает и переживает, тогда план действий, как и в первом пункте», — вот о чем успел подумать Леон, за те мгновенье пока был наедине с Эларой.

— Присаживайся, Леон, — альвийка указала на один из плетеных стульев, в углу веранды.

Всего их там было три и Леон призадумался, стоит ли за этим какой-то смысл. Для кого третий стул, если девушки живут тут вдвоем? Бывают ли у них гости и если да, то кто? Пока оставив эти мысли, Леон последовал приглашению Элары и сел спиной к дому, чтобы наслаждаться прекрасным лесным видом. Элара села напротив рыцаря и некоторое время смотрела на него, как будто ожидая от него каких-то слов. Все задуманное казалось в перспективе простым, вот только сложности стояли перед Леоном уже сейчас — ему было банально тяжело смотреть на Элару и видеть ее прекрасную фигуру: эти же губы, эти же глаза, эти же тонкие, бледные и стройные руки и ноги. Он смотрел на девушку и сердце его слепо воспевало ей оды, принимая за Элиссу. Лишь силой разума, Леон отводил от себя эти сокровенные чувства, повторяя, что они для другой… другой, что выглядит точно так же, хоть и иная внутри. Леона озадачил вопрос, что же он любит? В чем, в каком фрагменте кроется магия любви? Если бы там, на изумрудном озере он увидел Элару, а не Элиссу, полюбил бы он ее? Две идентичные девушки снаружи, но различные внутри. Ответ как ни странно, был для юноши очевиден. Нет, Леон не полюбил бы Элару, — он был в этом уверен. Не внешняя красота увлекала его, хотя бесспорно, Леон восхищался ею и глупо было бы это отрицать. Было что-то такое в Элиссе, в ее словах, ее голосе, в ее личности, что создавало ощущение родственности душ и притягивало, притягивало иррационально, порождая в душе ураган переживаний. Иначе говоря — ее внутренняя красота, такая эфемерная, с трудом поддающаяся описанию, но вместе с тем, такая осязаемая всем естеством Леона.

— Извини за резкость и фамильярность. Я всю жизнь живу тут с сестрой и не покидаю этих лесов, редко с кем-то кроме сестры разговариваю. Гостей у нас не бывает, вот я и позабыла совсем об элементарном гостеприимстве. Элиссу… — произнесла Элара и задумалась. — Мою сестрицу все тянет в город, хочет мир повидать, людей, очень любит общаться, живет в книгах, преимущественно в рыцарских романах. За уши не оттянешь и это не метафора — я пробовала. — Элара позволила себе слегка улыбнуться, быть может даже разрядить повисшее в воздухе напряжение.

Это была ее первая улыбка Леону с момента их встречи, — бледная как лунный свет и едва заметная, точно тень мелькнувшей над головой сабли. Леон без труда видел сколь сдержанна Элара, как она примеряет на себя роль старшей сестры, не по возрасту, но по значению.

— Элисса замечательная девушка, открытая и добрая, преисполненная романтики.

— Я знаю и потому хочу предупредить тебя. Я люблю сестричку, у меня кроме нее никого нет. Если ты проводил ее из благих намерений, кои вы эквилары почитаете и воспеваете, я благодарна тебе. — Элара слегка склонила голову, как бы кивая. — Если же ты думаешь воспользоваться ее наивностью и затащить в кровать — остерегись. Я знаешь ли охотница и попадаю в цель так точно, как попадают твои ноги в землю при ходьбе. — Элара призадумалась. — Да уж… ты отличная собеседница, Элара. — альвийка всплеснула руками, явно недовольная собой. — Извинилась за холодное приветствие и скатилась до угроз гостю. Лесные духи свидетели, я старалась как могла, Леон, но сам видишь, у меня не выходит быть приветливой. Я не Элисса, я девушка прямолинейная и хочу прояснить все загодя. Прости за сумбурность мыслей, до сих пор не могу прийти в себя от твоего визита. Все это так… неожиданно.

— Уверяю, я и в мыслях подобного не держал, — спокойно и мягко ответил Леон, выдержав прямой взгляд Элары, похожий на натиск изумрудных скал. — Клянусь честью, я готов защищать Элиссу ценой собственной жизни от тех напастей, что вы упомянули и от всех неназванных тоже.

— И чем же моя сестра обязана столь яростному рвенью? Вы знакомы лишь два часа.

Тут Леон понял, что Элара перехватила инициативу, нашла слабое звено в его ответах и теперь ему будет сложно устоять под натиском ее аргументов. Девушка была умна, неуступчива и прямолинейна как стрела.

— Рыцарский кодекс обязывает меня нести знамена веры, чести, доблести, благородства, целомудрия и верности. Мой долг как рыцаря защищать даму…

— Это весьма уклончивый ответ, кай Леон, — перебила Элара. — Ручаюсь, что в Линденбурге сотни прекрасных, юных особ. Ты защищаешь их всех или тех, что встретились в пути? То есть вот ты уедешь сегодня и если встретишь другую даму, возьмешь ее под свою защиту? Что эта защита вообще подразумевает? Ты теперь будешь как тень ходить за Элиссой? Прости, я вовсе не шучу, я просто не пойму и пытаюсь разобраться в том, что ты говоришь. Мне чужды рыцарские правила, я живу в куда более приземленном мире. В любом случае, Элисса сейчас дома, в безопасности и, наверное, мне нужно поблагодарить тебя? Я благодарна за заботу о ней.

Леон некоторое время смотрел как трепещут листики соседних к глицинии деревьев под проливным дождем. Смотрел как по лиловым цветкам струится вода. Своим напором прямолинейности Элара прижала его к стенке. Теперь он мог или врать, или сказать все как есть. Леон собрался с силами, сжал подлокотники плетеного кресла и выдал все как есть, без лишних, присущих его натуре, эпитетов.

— Хорошо, лир, давай на чистоту и раз такое дело, на «ты». Я полюбил твою сестру, Элара. Полюбил больше жизни и не важно сколько мы знакомы, два часа или два года. Смейся над этим если хочешь или не воспринимай всерьез, но ничто не изменит того, что в моем сердце открылась любовь к Элиссе и теперь я не могу ни о чем думать кроме как о ней.

Теперь подлокотники сжала Элара и это было ее единственное проявление чувств — во всем остальном девушка оставалась безмятежна. Элара и Леон смотрели друг другу в глаза: Леон с надеждой на лучшее, Элара — странным, нечитаемым взглядом, который мог означать все что угодно, от желания врезать ему, до поздравлений и напутствий.

— Познакомились? — раздался голос Элиссы, открывшей дверь и вынесшей поднос с чашечками и пирогом.

— Познакомились… — выдохнула Элара, не спуская глаз с Леона.

Отчего то ему показалось, что в голосе альвийки промелькнули нотки разочарования. Рыцарь закрыл глаза, приготовившись к чему угодно. О том, что сейчас скажет Элара сестре, ему только оставалось гадать и что странно — он сам не знал, что хотел бы услышать. Элисса тем временем поставила поднос на деревянный столик и сама села в третье кресло, справа от гостя. Леон открыл глаза, втянув в себя воздух пропитанной ароматом дождя, цветов глицинии, морской солью и… мятой? Хоть и на короткое мгновенье, но юноша решил, что у него двоится в глазах — перед ним были две прекрасные белокурые альвийки с одинаковым лицом, одинаковой фигурой. Леону оставалось радоваться разнице во вкусах девушек, — носи они платья одного цвета и заплетай одинаково волосы, он несомненно перепутал бы их. Впрочем, Леон решил повременить с выводами. Быть может есть способ различать их, просто он еще его не заметил? Аромат мяты источал горячий чай. Элисса скромно, едва заметно улыбалась. На ее сестре была каменная маска, Элара смотрела перед собой, но не на Леона, а сквозь него.

— Что с тобой Элара? Ты пасмурная как сегодняшняя погода.

— Мне не по себе. Кай Леон первый мужчина, не считая отца, что ступил на порог нашего дома… втроем мы тут собирались только с ним. С тех пор третье кресло всегда пустовало… уже два года прошло как его не стало… Извините меня. — Элара выставила перед собой руки, точно запрещая к себе прикасаться, а затем резко встала и ушла на противоположную часть веранды, скрывшись за домом. Леон пришел в замешательство.

«Что происходит? Элара расстроилась из-за отца или из-за моих слов?», — недоумевал Леон, чувствуя себя полным увальнем в сфере понимания женщин.

— Я чем-то обидел твою сестру? — встревожился Леон.

— Ты не причем, просто твой визит в наш дом действительно шокирует. Кроме нашего отца в этом доме не было мужчин — ты первый.

— Это большая честь для меня. Но не стоило ли мне лучше уехать, если вы поступились чем-то личным и важным для вас ради гостеприимства? Я бы все понял Элисса…

Девушка прервала его речь милым жестом — поднесла указательный палец к своим губам.

— Ни слова больше, Леон. Не кори себя за мнимую вину. Я привыкла к людям и мне нравится быть среди вас. Порой мне так тоскливо тут. Я регулярно посещаю Линденбург и некоторые деревни. Моя сестра нелюдима, она сторонится незнакомцев предпочитая им компанию зверей и леса. Ей просто тяжело общаться, извини ее. Если бы не сестра, я бы уже перебралась в какую-нибудь деревню, поближе к столице. Однако, я очень люблю ее и не мыслю жизни без нее, а она без меня. Вот так и живем.

— Нет-нет, извиняться тут должен только я. Это ваш дом, у вас сложился привычный образ жизни, а я ворвался в него подобно урагану и причинил неудобства.

Альвийка взяла кружку и попробовала чай.

— Угощайся Леон, мятный чай и ягодный пирог.

Леон с удовольствием смотрел как тонкие пальчики альвийки держат красивые фарфоровое блюдце и чашечку. Секретом фарфора владели альвы (все три народа), он хранился в строжайшем секрете (хоть в чем-то народы Триады была солидарны) и представителям других рас оставалось лишь покупать уже готовый сервиз за немалые деньги или делать индивидуальные заказы, за деньги еще большие. Последовав примеру девушки, Леон осторожно взял свою кружку и отпил.

«Так вот зачем мы мяту собирали…», — Леон решил, что сестры любят мятный чай, или по крайней мере одна из них.

— Элисса, — Леон произнес имя девушки с куда большим запалом, нежели ожидал. — У вас просто потрясающий дом, исключительно потрясающий! Клянусь честью, я не видел более уютного и красивого места во всем Линденбурге! У вас тут изумительно все, — от видов, до этого поразительного дерева. Я готов славить имя тех, кто приложил к нему руку до тех пор, пока бьется мое сердце. Правда, я просто поражен!

Алые розы смущения вновь проступили на щеках альвийки. Элара была права — они с Элиссой разные, совсем. Элиссу можно было сравнить с нежным цветком, открытым и дружелюбным. Элару же, с ночной хищницей, она была более закрыта и скрывала по мере возможностей свои чувства от чужаков. Глядя на Элару, Леон и правда воспринимал ее старшей сестрой, точно она и не была близнецом Элиссе. Заматерелая, — вот каким словом юноша мог бы описать Элару по своему первому впечатлению. Она казалась ему старше него самого. Впрочем, может так оно и было? Тут с внезапным удивлением для себя Леон понял, что ему все равно сколько лет Элиссе. В общении с альвами его ум всегда занимал этот вопрос. При знакомстве с Элиссой особенно… или же ему так показалось? Так или иначе, теперь это не играло никакой роли. Однако вся эта разница ощущалась покуда он был вовлечен с Эларой в диалог. Стоило той замолчать и что оставалось? Неотличимый от Элиссы облик.

— Этот дом построил наш отец, мы ему помогали конечно, как могут помогать двенадцатилетние девчонки. На самом деле куда больше отличилась Элара. Она даже заколотила несколько гвоздей, таскала и строгала доски, а я готовила отцу еду и ухаживала за цветами, вязала веревки. В нашей семье так сложилось, что Элара была как у вас принято говорить — папиной дочкой, а я — маминой. Хотя с мамой я и провела не так много времени, как хотелось бы. Наверное, так сложилось потому, что Элара с отрочества была бойкой и мечтала стать охотницей, а я… — Элара задумалась над ответом, точно мысль, к которой она подошла не посещала ее ранее. — Мне всегда хотелось делать что-то руками. Я пробовала освоить охоту, но не сумела. Хоть я и не проводила с отцом столько времени как Элара, я люблю его и скучаю по нему. Вот Элара была от него без ума, нам обеим тяжело далось его исчезновение. — Элисса задумалась, очевидно вспоминая что-то.

— Исчезновение?

— Два года назад, когда началась эта ужасная война с севером. Отец отправился в ближайшую деревню, узнать новости и не вернулся. Элара убеждена, что он ушел на войну и погиб там.

— Ушел, не сказав ни слова?

— Элара считает, что он вырастил нас и решил, что дальше мы должны жить сами по себе, а сам ушел на войну.

— А как считаешь ты?

— Я не знаю, — призналась альвийка и погрустнела. — Мне хочется верить, что его уход связан с поиском нашей матушки, она ведь тоже бесследно исчезла четырнадцать лет назад и хотя нам тогда с Эларой было по пять лет, я прекрасно помню как мои родители крепко любили друг друга.

— Очень жаль это слышать, Элисса, я хочу верить в то, что вы еще увидитесь. Как звали твою мать?

— Благодарю. Имя моей матушки — Винианель.

Леон отметил про себя, что имя матери Элиссы — альвийское.

— Очень красиво имя, — ответил Леон, и он говорил искренне. — Я уверен, что у вас с Эларой замечательные родители, достаточно взглянуть на вас с сестрой, чтобы в этом убедиться.

«Что за напасть то такая, — сначала мать исчезла, затем отец», — сопереживал Леон, тронутый исчезновением родителей сестер.

— Ты очень добр, Леон. Жаль, что не могу представить тебя отцу, мне кажется вы бы подружились.

— Как его зовут? Мой отец бывший полководец армии Линденбурга, он может что-то знать о твоем отце если тот присоединился к войскам, отправленным на север. Я разузнаю все, что смогу. — пообещал Леон.

— Сигурд Ришелье.

«Что? Фамилия? У сильвийцев ведь нет фамилий… и имя человеческое», — изумился Леон.

— Твой отец… человек? — спросил Леон, хотя понимал, что его вопрос сущая глупость, альвийки были чистокровными. К его изумлению Элисса кивнула, однако она видела замешательство Леона и поспешила пояснить, что к чему.

— Отчим. Это мы с Эларой называли его отцом, уж так любили сильно. Сигурд заботился о нас с пеленок и любил как родных дочерей. Своего настоящего отца мы никогда не видели. Матушка говорила, что он погиб до нашего рождения и все, что у нас осталось от него так это его имя Лариалий.

Леон попытался представить себе то каким был настоящий отец Элиссы, но ему стало не по себе. Для альвов их вечная молодость была чем-то само собой разумеющимся. Леон же с трудом мог представить себе родителей, которые выглядят столь же юно, как и их дети.

— Ваш отец, я имею в виду Сигурд, был Фидей Гилайцем? — предположил Леон, а Элисса подтвердила правильность его догадки очередным кивком и добавила:

— И рыцарем тоже, до того, как он принял учение Гилая.

Если сильвийцев следующих учению Гилая называли Гилайцами, то представителей других рас, принявших это учение и живущих в соответствии с его правилами, называли Фидей Гилайцами. Фидей Гилайцы перебирались жить в Сильверию и отрекались от своих семей и Богов, следуя слову Гилая. Выходит, отчим близняшек был человеком, принявшим слово Гилая и вступившим в романтические отношения с альвийкой Винианель, впоследствии по сути едва ли не единолично воспитавший двух ее дочерей.

— Что случилось с вашей матушкой?

— Как и отец, она просто не вернулась домой, исчезла еще когда мы жили в Сильверии. Как я и говорила, нам было тогда с Эларой по пять лет. Сестра страшно разболелась, у нас на родине бушевала какая-то лихорадка, многие погибали. Мать и отец места себе не находили, пытаясь вылечить сестру. Затем… матушка просто не вернулась домой, не вернулась и не застала выздоровление Элары.

— Ужасно, просто ужасно, очень сочувствую вам.

— Спасибо, Леон.

— Вы давно тут живете?

— Семь лет. Отец увез нас из Сильверии семь лет назад. Тогда многие бежали от Равийского бунта.

Хоть это уже было неважно, но из услышанного Леон понял, что близнецам девятнадцать лет — старше его на год. Его не удивляло отсутствие интереса к его возрасту со стороны альвиек. Ведь возраст людей написан на их теле и скреплен печатью лика. Как будто сильвийцам, чье королевство после поражения в войне стало вассальным по отношению к Астэриосу было мало проблем, семь лет назад Сильверия умудрилась скатиться в состояние гражданской войны. Гилайцы и их противники по учению, Равийцы перешли от жарких споров к поножовщине. Вот как это случилось.

Ашадель, Богиня сотворившая альвов была свержена собственными родителями. Сотворенная ей раса была потеряна как дети, которых лишили родителей, лишили их смысла жизни. Стоит добавить к этому еще и раскол альвийской империи на три народа, образовавших Триаду. Именно тогда нашелся сильвиец, указавший путь остальным и открывший им глаза. Им был Гилай. В основе его доктрины лежало глубокое убеждение, что некая невидимая сила, мощный дух, пронизывал всю вселенную подобно тому как огромное дерево пронизывает пространство ветвями и корнями. Именно этот дух осуществлял цикл рождения и смерти для всего живого, именно он держит альвов вне этого цикла с неким тайным замыслом. Гилай рассказывал о сверхъестественных качествах животных, небесных тел и геологических образований, временах года, погибших предков. Новое представление о божественном было слишком непохоже на личное спасение или проклятье отдельных людей, как то было у мортов. Постигая это учение, сильвийцы как никогда сблизились с миром природы. Гилай призывал к гармонии с окружающим миром и кротости перед судьбой, столь жестоко отсекший от их расы две третьих от общего количества, что назвали себя цинийцами и харенамцами.

На этом дробление не закончилось, но хотябы утратило непомерные масштабы. Далеко не все приняли учения Гилая. Особенно на данном поприще выделялись Равийцы. Учение, рожденное в умах тех, кто не смог смириться с главенствующей ролью мортов в мире. Равийцы считали альвов по праву рождения и развития высшей расой, и они не принимали того, что самая младшая раса стала главенствующей в Линее, подчинив себе все прочие, в том числе и альвов. Следующие этому учению сильвийцы, перенимая опыт людей, заводили в своих семьях много детей и давали им преимущественно военное образование. Естественно Равийцы не допускали межвидовых браков с мортами, как и дружбы. Эти альвы боролись за чистоту расы, считая мортов проказой и не упускали возможности лишний раз упомянуть это Гилайцам, приводя в доказательство то, что ребенок зачатый от морта, лишает альвийку бессмертия. Когда морты выбрались из своих пещер, облаченные в шкуры и с дубинами в руках, альвы едва смогли отличить их от зверей и одно время даже использовали этих дикарей в качестве рабов. Однако к изумлению остроухой расы, люди размножались в геометрической прогрессии и вскоре так называемые дикари заполонили весь мир, именуя себя — людьми.

На смену шкурам и дубинам пришла холодная и прочная сталь лат и мечей. Сильвийцы все еще жили по старым правилам, несмотря на то, что потеряли две третьих своей былой численности. Тяжело было отпустить имперское прошлое, но сил удержать земли Линеи уже не было. Несмотря на создание Триады, три образовавшихся народа были разобщены: цинийцы разместились в скалистых ущельях Византа, отказавшись от каких-либо имперских притязаний. Харенамцев и след простыл в бескрайних дюнах Кахада. Оставшись в меньшинстве, сильвийцы пытались удержать больше чем могли. Конфликт был неизбежен, и он случился — разразилась война, где сильвийцы проиграли, согласившись на мир, в обмен на практически все земли империи альвов. С тех самых давних пор, в умах многих, но не большинства сильвийцев, теплились идеи о том, чтобы повернуть реку истории, силой если потребуется, в давнишнее русло. Вот только закончились эти попытки войной не с людьми, а между самими сильвийцами. Войной известной как Равийский бунт или ветры пепла. В знак непринятия учения Гилая и желая изобразить его бесперспективность, Равийцы жгли свои рощи. Тысячи прекрасных, редких и нигде кроме Сильверии не растущих деревьев обратились факелами бунтовщиков. В те дни в дыму и огне охватившим этот вечно цветущий и прекрасный край, пролилось не мало крови. Надо ли говорить, как Равийцы могли отнестись к столь дикому на их взгляд явлению, как морт, воспитывающий двух альвийских девочек? Сигурд не стал рисковать и увез падчериц в Линденбург. Ни раз он грустно улыбался тому сколь непредсказуема судьба. Сигурд отринул былую жизнь среди людей и став Фидей Гилайцем поселился в Сильверии, чтобы не плескаться в грязи варварской на его взгляд, человеческой расы. Его мечте суждено было осуществиться, но лишь на несколько лет, покуда ветры пепла не унесли ее прочь.

К рядам Гилайцев, равно как и Равийцев присоединялись представители и других рас. Учение Гилая привлекало многих, хотя бы тем, что объясняло, как устроен мир, а не призывало к фанатическому поклонению Богам. К Равийцам как не сложно догадаться присоединялись кто угодно, только не люди. Не одни лишь сильвийцы были недовольны непомерно разрастающимся влиянием и количеством людей во всем мире.

— Расскажи мне о себе, Леон, о своих родителях и своей жизни, — попросила Элисса и Леон рассказал.

Девушка подперла подбородок кулачками, облокотившись на стол и с интересом слушала о жизни Леона. Помимо прочего он поведал ей вкратце историю дома с привидениями на медвежьем хуторе, опустив имена и детали, дабы оставить суть в секрете, как он и обещал Витторио. Вначале девушка была напряжена, если даже не напугана, а затем заливалась лучезарным смехом. Леон посмеялся вместе с ней. Вспоминая те события, его и самого теперь разбирало на смех. Оба увлеклись беседой позабыв обо всем на свете. Леон пил уже вторую чашку мятного чая, а Элисса отрезала ему третий кусок ягодного пирога. Попробовав первый кусочек, юноша зажмурился от удовольствия, а затем признался, что это лакомство имеет исключительно волшебный вкус. Альвийка улыбнулась и заметила, что это она испекла его. За пределами веранды ливень со всей своей природной мощью, серой плетью хлестал бренную землю, точно терзая ее за некую провинность. Стало прохладно и Элисса сходила в дом за теплой одеждой, ею оказалось черно-белое пончо. Девушка завернулась в него и вернулась на свое место. Леон читал на ее лице и в выражении глаз симпатию, как и она в его.

В процессе беседы рыцарь узнал, как удалось вырастить глицинию в Линденбурге. Выяснилось, что есть особенные, выведенные сильвийскими шаманами семена. Они прорастают на любой почве и не требуют ухода, а дальше все зависит от условий. Если они более-менее пригодны для жизни растения, то оно живет и цветет. Узнал также Леон и то, что изумительные клумбы розовых флоксов подле дома принадлежат Элиссе и что это ее любимый цветы. Рыцарь получил в общем и целом картину того, как жили в этом доме девушки. Будучи охотницей, Элара добывала мясо и шкуры, исключительно под нужды сестер. Охотиться в корыстных целях, запрещало учение Гилая, коего придерживались сестры. Элара все время проводила в окрестных лесах, а год назад решила последовать примеру сестры и выбраться в город. Там она влюбилась в какого-то не то рыцаря, не то приезжего наемника. Их роман быстро развалился, разбив девушке сердце. С тех пор Элара стала еще более замкнутой и отчужденной от мужчин. К удивлению Леона, выяснилось, что те самые рыцарские романы, чтением которых ныне так увлечена Элисса, принадлежат Эларе. Эти и многие другие книги подарил девочкам отчим. Рыцарские романы просила именно Элара. Упиваясь ими, а также образом «отца», Элара прониклась любовью к рыцарям. Если бы эти книги не были подарком Сигурда, то Элара бы непременно их сожгла. По ее мнению, яд их страниц ныне отравлял ум Элиссы и Элара поклялась во что бы то ни стало оградить сестру от собственных ошибок. Для Леона холодный прием Элары теперь стал куда яснее. Наверное, можно даже сказать, что при таком раскладе Леону еще повезло, что его встретили не стрелой в глаз.

В семье близняшек именно Элисса по сути была нитью связующей их жизнь с остальным миром. Девушка регулярно посещала Линденбург и зарабатывала деньги шитьем, плетением кос, продажей настоек и детских игрушек ручной работы. На вырученные деньги она покупала что-то для дома, что нельзя было достать иным путем. Иногда сестры вместе отправлялись к морю и купались. На изумрудное озеро Элисса выбиралась одна, это был ее укромный уголок. Как Леон и полагал, девушки сматывали веревочную лестницу на ночь. К жизни в лесу вдвоем сестры привыкли и уже не боялись, как раньше. Щитом им служили их единороги и охотничье мастерство Элары. По заверению Элиссы, ее сестра мастерски обращалась с луком и томагавком, владела основами фехтования и метанием ножей — всему этому ее научил Сигурд.

Слово за слово, разговор пришел к рыцарским романам и той нежной любви, что Элисса питала к ним. Открыто и искреннее девушка выражала всю ту гамму восторга, что испытывает к данной литературе. Не мудрено, что человеческие книги так подкупили юную альвийку — эти романы приплетали в повествование атмосферу сказочности. Во многом они даже опирались на сказки и легенды. Эти истории были равнодушны к расовому и национальному прошлому, порывая с гербами и принципами, но апеллируя к таким общим и понятным каждому вещам, как любовь, преданность, честь. В них художественный вымысел воспевал мечту о счастье, романтике, придавал силы и воодушевления, а также веры в то, что всякое зло всегда будет повержено. Девичье сердце беззаветно пленилось такими вот историями и чувства эти закрепились любовью к отчиму, человеку ни одно десятилетие проходившему в ранге рыцаря. С Элиссой все произошло точь-в-точь как с Эларой, за одним исключением — Леон поклялся сам себе собственной жизнью, что никогда не разобьет ее сердце, если конечно же судьба будет к нему благосклонна и девушка вообще ответит взаимностью. Говоря о рыцарях, Элисса упомянула и рыцарский турнир, рассказав, что мечтает на нем побывать. В ее уме присутствовали яркие образы красоты одежд рыцарей, их плюмажи и гербы и латы. Каково же было удивление девушки, когда Леон с превеликим удовольствием сообщил ей о том, что через месяц в столице пройдет самый настоящий рыцарский турнир!

— Съедутся многие рыцари: из Линденбурга, Видана и Даллана. Почту за честь увидеть тебя на турнире, Элисса.

Девушка обхватила щеки руками и ахнула, не веря своим ушам. Большие глаза альвийки визуально стали еще больше, сверкая изумрудным оттенком.

— Благодарю, Леон! Ты не представляешь, как я счастлива! Настоящий турнир…

— Для меня нет лучшей награды, чем видеть тебя такой счастливой, — признался Леон куда более серьезным тоном, чем рассчитывал и ответом ему стала легкая улыбка девушки и взгляд, скромно отведенный в сторону.

— Ты будешь участвовать? — внезапно спросила Элисса.

— Признаюсь, до сего момента я был в раздумьях. Однако разговор с тобой помог мне определиться — я буду участвовать! — воодушевленно ответил Леон, внезапно осознавший, как вдохновляет его эта девушка. Что там турнир! Он бы собрал армию, чтобы взять замок в осаду и все лишь ради того, чтобы затем поднять там флаг с ее именем.

— Столь благородный и честный рыцарь обязательно должен участвовать в турнире, подавая пример остальным, — обрадовалась девушка.

— Элисса, Леон — желаете на радугу взглянуть!? — раздался громкий, чтобы точно быть услышанной, голос Элары.

Юноша и девушка очнулись от приятного, расслабляющего наваждения, увлекшего обоих и обнаружили, что уже распогодилось. Редкие капельки еще спрыгивали с цветов глицинии на флоксы и траву, но сам дождь закончился. Солнечные лучи уже во всю плавили серый металл туч, расчищая небо.

— Идем, посмотрим, — предложила Элисса.

Обойдя по веранде дом слева, юноша и девушка застали Элару лежащую в гамаке. Девушка растянулась во весь рост, закинув руки за голову. Как Леон подметил ранее, лежа здесь можно было прямо из гамака наблюдать за океаном, что Элара судя по всему и делала. На синем холсте небес, незримый художник задействовал всю свою палитру и нарисовал дугу, точно арку над морем, вход в никому неведомый мир — радугу.

— Красиво, — заметила Элара.

— Очень, — согласилась Элисса.

Все трое какое-то время молча смотрели на радугу, на море, на огромный луг цветов перед пляжем, пока наконец Леон не произнес рождающие в его груди грусть, слова.

— Покорнейше благодарю вас барышни за оказанное гостеприимство. Не смею тяготить вас более своим присутствием, хотя признаюсь, очень рад вашей компании. Меня ждут дела.

«Государственной важности…», — чуть было не добавил Леон и хотя это было правдой, он решил, что закончи он фразу так, это будет выглядеть так точно он рисуется перед девушками.

— Будь здоров, кай Леон, — попрощалась Элара, не вставая с гамака, а лишь повернув голову и взглянув рыцарю в глаза.

— Я провожу тебя, — отозвалась Элисса.

Леон и Элисса остановились у веревочной лестницы и наступило неловкое молчание.

— Значит, рыцарский турнир через месяц? — уточнила альвийка.

— Именно так, — ответил Леон и снова наступила пауза.

— Ты спрашивал, что… — начала было говорить Элисса, но вместе с ней начал и Леон:

— Знаешь, я хотел бы…

Оба улыбнулись этой заминке.

— Говори ты первая, — предложил Леон.

— Ты спрашивал, что ты можешь сделать, чтобы уладить сегодняшний инцидент на озере. Помнишь?

— Разумеется, как я могу забыть?

— Я придумала — я хочу заплести тебе косичку. Мне нравится плести косы, я люблю прикасаться к разным волосам, чувствовать, как они плывут сквозь мои пальцы. Знаешь все волосы разные на ощупь, у каждого со своим характером.

— Это самое малое, чем я могу отплатить тебе, Элисса — конечно же я согласен.

— Отлично! А о чем ты хотел сказать?

— Ты ведь любишь шить, и я подумал, что хотел бы заказать у тебя что-нибудь… — Леон почесал затылок, растеряно думая, что же ему выбрать.

— Ах! — Элисса растерялась, точно разуверилась в своих способностях по части рукоделия. — Что у тебя на уме?

— Пока еще не решил. Предлагаю увидится через три дня — ты заплетешь мне косичку, а я за это время подумаю и выберу. Идет?

— Договорились. Стало быть, свидимся.

— Всенепременно, — попрощался Леон и спустился во веревочной лестнице. Элисса облокотилась на перила и смотрела на него сверху.

Уход сопровождался легкой грустью, но Леон вместе с тем был рад тому, что увидит ее вновь и он ждал этой встречи с нетерпением. Оседлав Грозу и чуть отъехав от дома, Леон увидел, как девушка помахала ему рукой. Он тоже поднял руку и на том они попрощались. В обратный путь Леон отправился окрыленный, не видя перед собой ничего кроме лица Элиссы. Мир расцвел и каждый вздох, каждый кустик приносил Леону радость, даже вода из бурдюка, и та казалась слаще.

* * *

Когда Элисса обернулась, то вздрогнула, увидев Элару. Та стояла на углу дома, не сводя глаз с сестры.

— Не подкрадывайся так!

Элара подошла к Элиссе и положила свои руки на ее плечи.

— Не повторяй моих ошибок, сестра.

— О чем ты?

— Ты прекрасно знаешь, о чем. Вы себя со стороны видели? Два воркующих голубка.

— Думаешь, я ему мила? — спросила Элисса и стыдливо опустила глаза.

— Прошу тебя, Элисса, ты же не дурочка.

Элара права, Элисса была не глупа и конечно видела, что нравится рыцарю. Однако… противоречивое, дикое, необузданное чувство в груди плевать хотело на все доводы ума и факты. Оно хотело подтверждение, — как можно больше подтверждений извне. У Элиссы были глаза чтобы видеть и достаточно ума, чтобы понять насколько хорош собой Леон. Такой юноша ну никак не мог остаться без внимания женщин, равно как и легко получить их расположение к себе. Элара как будто читала ее мысли.

— Я вижу, как ты пленилась им, прошу не обманись как обманулась я! Стервец с такой внешностью явно пользуется спросом у девушек. Ничуть не удивлюсь если от одного его взгляда и раньше таяли сердца и раздвинулось столько пар хорошеньких ножек, что он сам всех уже и не упомнит.

— Он не такой! — возмутилась Элисса отойдя от сестры и высвобождаясь от ее рук.

— Как же ты беспечна, сестра. О том какой он ты за пару часов проведенных в праздных разговорах выяснила? Или может между вами уже что-то было?

— Прекрати! Ни слова больше, прошу! Как смеешь ты так говорить о человеке, ничего не зная?!

— А что ты знаешь? Лучше ждать худшего, чем лучшего. Случиться худшее — не будет так горько, а коли нет — то только радость испытаешь. Мужчины лестью подкупают наивные сердца девчат, а получив искомое, бросают их как сорванный цветок.

Элисса вся покраснела, только на этот раз это было выражение стыда и гнева одновременно. Причем стыда от того, что она вообще испытывает гнев. Альвийка сжала свои маленькие кулачки, ощущая себя беззащитной перед словами сестры, что жалили ее как дикие пчелы.

— Если с тобой так случилось, это не значит, что меня ждет то же самое. Признай уже, что тебе просто не повезло. Очень жаль, что так вышло. Почему ты не можешь поверить в порядочность Леона? Какой он тебе дал повод не доверять ему?

— Ты не знаешь мужчин, а я знаю. Год назад мне раскрыли глаза, а ты постоянно вертишься среди мортов, все смотришь-смотришь, но не видишь. Не видишь, как ненавидят нас их женщины, ревнуя к вечной юности, не видишь, как мужчины желают нас за наш пригожий облик. Если ты думаешь, что я дам какому-то рыцарю вскружить тебе голову и воспользоваться тобой, то ты заблуждаешься.

— Ты все время проводишь тут, ты не знаешь, сколь разными бывают люди! Ты сама заковала себя в цепи предубеждений и злишься на весь мир, жалея себя, вместо того, чтобы простить! Наш отец был рыцарем, человеком — ты без ума от него.

— Он прикасался к тебе? — игнорируя слова Элиссы, спросила Элара.

— Что?!

— Ты еще девственница? Или мне уже нужно заваривать корень диоскореи?

Лицо Элиссы задрожало, а на глазах выступили слезы. Альвийка метнулась прочь с веранды в дом как ошпаренная, оставив Элару наедине с собой. Элара не рассказала сестре о признании Леона, она попросту не верила в них или не хотела верить. Девушка не была настроена против Леона, как могло показаться, но и не доверяла ему. Эларе было очень тяжело, если вообще возможно верить мужчинам, после того как ей говорили те же высокопарные слова и давали те же клятвы, а она принимала их. За ней ухаживали, сочиняя стихи, клялись в вечной любви, покуда не выяснилось, что Элара далеко не первая и даже не последняя в списке претендентов на эту самую вечную любовь. Однако это было не все. Было еще кое-что. Нечто, что Элара пыталась скрыть даже от самой себя, запрятав в самые глубины ее души. Нечто, что пугало ее и сотрясало всю ее жизнь до основания сродни Равийскому бунту несколько лет назад. Элара хотела быть на месте Элиссы, в самом прямом смысле.