Леон вернулся домой не чувствуя усталости с дороги. Преисполненный радости, он поспешил рассказать отцу обо всем, что узнал и посмотреть на карту Тенебриса. Та манила его подобно карте сокровищ, вот только Леон знал загодя, что сокровище будет явно не из желанных. Хотя, знание уже само по себе можно было рассматривать как сокровище. Готфрид еще не вернулся, но должен был быть к вечеру уже в городе. Ныне Леон был преисполнен желанием защищать свою вотчину как никогда, ведь помимо родителей, тут жила девушка, пленившая его сердце. Он дважды пересказал отцу все, что узнал от Элориэля. Гидеон был удивлен не меньше сына, тем, что под Линденбургом построен целый город тэрран. То есть конечно каждый житель Линеи знает, что где-то там под землей, подобно искаженному зеркальному отражению наземного мира, тоже существуют свои тракты, свои города, однако, как правило, о них известно. Более того, с ними ведется стабильная торговля. Другое тело обнаружить, что под тобой целый город, ставший постылой могилой с ужасными, уродливыми созданиями, покалеченными магией Нексуса, временем и отчаяньем. Отец и сын развернули карту, расстелив ее на столе и аккуратно прижав уголки книгами. Рядом для сравнения лежала карта Линденбурга.

— Зараза, — сказал лишь Гидеон, сильно сжимая челюсть.

Леон не мог поверить своим глазам — не так он себе все представлял. Глухой ступор цепко сковал мысли юноши, как если бы в голове не осталось смазки, чтобы смазать мыслительный механизм и шестерни, доселе приводящие в движение мыслительный процесс, сейчас грубо сталкивались друг с другом, со скрипом проворачиваясь без былого сладу. Столица лесного княжества была жалким клочком на фоне монументально обширного города, распростершегося по всему княжеству, а вернее под ним. Подобно ужасному кракену, коим моряки пугают в тавернах за кружкой эля, Тенебрис затаился черным, отвратительным силуэтом под землей княжества, раскинув щупальца кварталов, шахт и тоннелей на десятки километров во всех возможных направлениях. Столица княжества на этом фоне воспринималась как незначительный кораблик в зеленом море леса и терялась на фоне черного, похожего на жирную кляксу, силуэта. Тенебрис был огромен и занимал почти всю территорию под княжеством.

— Где расположен выход из «вашего» пирамидалла? — поинтересовался Гидеон.

— Тут, — Леон сверился с двумя картами и показал место на карте Линденбурга.

Все сходилось, на карте Тенебриса в указанном месте был обозначен пирамидалл архитектора. Согласно карте, подобных пирамидаллов по границам Линденбурга имелось с дюжину. Часть из них даже выходила за пределы Линденбурга на восток, находясь на территории Астэра.

— Нужно осторожно вскрыть этот гнойник по краям. Спуститься в другие пирамидаллы и посмотреть, есть ли там признаки присутствия атабов. Если они наступают с юга, то это одно, если же со всех сторон, то совсем другое.

— Атабы ни у кого разрешения не спрашивали, — возмущенно произнес Леон. — Они просто вошли туда, да еще и с пленниками. Мы можем войти в пирамидалл, где нам с Готфридом довелось побывать и ударить им в спину. Уничтожим угрозу и освободим пленников.

— С атабов нет спроса, у них ни дома, ни короля — на ком ответственность? Где встал Табат, то и дом на месяц-другой, а вот мы вынуждены хлебнуть с полна этой горькой похлебки, имя которой политика. Нам и нашим детям на этой земле жить и жить, и нести ответ за свои действия и действия своих отцов.

— Я уважаю правила и всегда поступаю по чести, но смотреть как враг бесчинствует, а мы просто стоим в стороне, отравляет хуже яда. Хочется собрать добрую дружину, войти туда и перебить всех атабов. Никто даже и не узнает, что произошло.

Гидеон усмехнулся, хоть и невесело.

— Никто, кроме пленных тэрран.

— Так мы же спасем их жизни! — удивился Леон.

— Народную мудрость знаешь? В каждой избушке свои погремушки. Не стоит воспринимать другую расу как свою, мы похожи, но мы разные. Может статься, что эти механисты предпочтут умереть, но не допустить, чтобы кто-то увидел их подземные секреты. Они мыслят иначе, Леон, поживешь с мое, поймешь.

— Что же нам делать?

— Ждать. Проблему решат тэрране или дадут нам право разобраться этим. Больше мы ничего поделать не можем.

Леон возмущенно всплеснул руками, подавляя волну раздражения.

— Хорошо, как скажешь отец.

Не забыл Леон и поинтересоваться тем, знает ли отец человека по имени Сигурд Ришелье или же Сигурда из клана Глицинии и если знает, то что именно. Увы, Гидеону это имя ни о чем не сказало. На этом беседа с отцом и закончилась. Оставаться в городе более нужды не было и Леон вернулся в летнюю резиденцию Бертрамов. Если придется расстаться с домом, в котором он вырос, то Леон собирался провести как можно больше времени в нем. Запомнить каждую трещинку, каждую его деталь, запомнить его запах. У Леона просто не укладывалось в голове как однажды он взглянет на этот дом, а там будут жить чужие люди. Спать на тех же кроватях, есть за столом, где он ел с семьей… Леон тряхнул головой, прочищая ее от унылых мыслей и сосредоточился на девушке с озера. Мысли об Элиссе приободрили его и подняли настроение. Уже позже, покончив со всеми хлопотами, Леон сидел в беседке-ротонде с книгой в руках. Его окружал аромат роз, однако юноша не мог перестать думать о флоксах — любимых цветах Элиссы. Взгляд скользил по книжным строкам как по ступеням, все ниже и ниже, затем взлетал и вновь спускался в сокровищницу знаний. Леон читал, но думы об альвийке и ее образ в голове подобно щиту, заслоняли его от прочитанного. С досадой Леон обнаружил, что перелистывает уже пятнадцатую страницу, но не знает, что было написано ни на одной из них. Юноша не мог занять себя делом, весь мир и все имеющиеся в нем дела стали не более чем дрожащими тенями вокруг одной единственной, осязаемой и столь желанной фигуры, девушки с изумрудного озера, девушки с изумрудными глазами. От грез Леона отвлекли трое — Готфрид, его верная спутница Беатриче и… синяк под глазом лучшего друга. Крохотная фигурка Беатриче была облачена в черное платье с золотым кружевом. Ненастоящее само собой, а как часть образа эйдоса.

«Любимые цвета Готфрида», — отметил про себя Леон.

— Приветствую, лев! Не виделись пять дней, а по ощущениям, как если бы прошел весь месяц!

— Рад тебя видеть! — юноши обнялись, а Беатриче задорно описала вокруг них круг, помахав Леону ручкой.

— Клянусь своим плащом, она становится все человечнее! — воскликнул Леон.

— А то! Я тоже заметил. Принарядилась даже я погляжу.

— В охотничьем уделе скажу я тебе дикие мужики, таращились на ее точно эйдосов никогда не видели. Я тогда решил, чего это на мою девочку нагую пялятся все, кому не лень? Тогда я придумал ей такой облик, и она приняла его.

— А это свидетельство мужества в каком бою получено? — Леон указал на синяк под глазом и безотчетно потер свой лоб, проверяя болит ли он.

— Так я и говорю, — дикие мужики эти охотники. В местной таверне один олух про Беатриче и меня непристойные шутки отпускать начал. Вот мы с ним и побеседовали как должно — по-мужски.

— Неслабо он тебя приложил.

— Эге-гей! Неслабо его голова приложилась к табурету! Звук при этом был как когда вбивают затычку в бочонок с элем. Мне стало так смешно, что я пропустил его удар. А ты как? Есть что рассказать… Нет! Постой! — с внезапной серьезностью выпалил Готфрид. — Не говори ни слова, я вижу друг мой лев, как взгляд пылает твой, да так, что солнце вот-вот от ревности взревет! — Готфрид загадочно обошел вокруг Леона, точно разгадка крылась у того за спиной. — Но прежде солнца взреву я от любопытства! Позволь мне лишь с себя доспехи дорожной грязи с пылью снять и там расскажем друг другу о том, что с нами приключилось.

Готфрид ополоснулся, переоделся и с подносом полным еды, пришел в беседку к другу. Леон начал рассказ, неспешно и подробно описывая все произошедшее, чтобы Готфрид насытился им, как если бы этот рассказ пришелся ему вместо ужина.

— В тихом омуте черти водятся! Ну Леон, ну ты меня и уел! — коварно прищурившись, с разоружающей улыбкой и тыча в друга куриной ножкой точно указательным пальцем, восхищался Готфрид, прослушав о событиях на озере. — Даже я плутовку, запавшую мне в сердце, без одежды еще не видал, хотя встретил дважды, а ты уже и тут успел! Ай да Леон! И ее оглядел и себя показал! — улыбка ниспадала с лица Готфрида и была столь искренней и энергичной, что ее можно было порезать как сыр на сотни долек и раздать всем погрустневшим в Линденбурге.

Лицо Леона залил жаркий багрянец, а чувства оплел глухой стыд. Даже перед лучшим и близким другом, что был ему как брат. Увлеченный тем, что узнал, Готфрид потерял интерес к еде, хотя, берясь за нее, утверждал, что голоден как атабский бык, нет — пять быков! Уже пару лет как Готфрид ждал с жадным любопытством ту, кто сможет пройти сквозь заросшую шипами принципов и требований, аллею, ведущую к сердцу друга. Готфриду так хотелось взглянуть на эту девушку, что он был готов несмотря на усталость вновь вскочить в седло и мчаться по тракту хоть всю ночь. Затем схватить эту альвийку и радостно кружить, выкрикивая ей слова благодарности. В этой осаде, под неприступными стенами которых полегло немало воительниц, нашлась та, что сумела взять замок без осады. Когда рыцарь закончил рассказ, Готфрид вскочил из-за стола, чуть не опрокинув поднос.

— О слава нашим родителям, это случилось! Друг мой, да ты влюблен! — Готфрид расхохотался и приобнял Леона за плечи.

— Тише ты, не кричи так, еще матушка услышит! — смутился Леон.

— Пусть само солнце и звезды слышат! Впрочем, раз такова твоя просьба, то мне остается лишь подчиниться. Не терпится же мне увидеть ее, ох как не терпится! Даже не верится, что кто-то покорил сердце моего друга!

— А уж как мне хочется увидеть ее вновь. Ее образ все время стоит у меня перед глазами и так тоскливо, что ее нет рядом.

— В этом любовном плену ты не одинок, мой друг! Сдается мне, и я туда же угодил. Так будь любезен, камеру со мною раздели. — с улыбкой, понизив голос, признался Готфрид.

— Вот так дело, двух рыцарей сердца, пленили красотою девы! Ты молвишь о Лисе? — уточнил Леон, в случае с Готфридом уточнении было вполне уместным.

— О ней самой! Ты ведь и правда уел меня Леон — я даже не знаю, как и где ее искать свою лисичку. Как выйти на нее, а ты уже и дома побывал у хозяйки своего сердца. Обскакал так обскакал, ничего не скажешь. — Бесовка эта не выходит с головы моей. Сразить стилетом хотела, однако нанесла удар в сердце одним лишь своим диким взором. Ну вот, будучи рядом с тобой я и начинаю говорить точно трубадур какой.

— Молю лишь об одном, не грабьте горожан, когда разлука меж вами сойдет на нет! — пошутил Леон, и Готфрид рассмеялся, шутливо толкнув друга. Когда речь зашла о Лисе, Леон вспомнил важную деталь, но решил, что именно сейчас не время говорить о ней. Сначала нужно рассказать о Тенебрисе. Мысли о последнем, холодной змеей проскользнули во дворец веселья, где столпились радость и восторг от встречи с другом и разговора с ним.

Рыцари еще посмеялись немного, опьяненные своей влюбленностью и потешаясь сами над собой. Готфрида умиляло, что он «черненький» и влюбился в цинийку, а Леон будучи «светленьким», пленился сильвийкой.

— Abyssus abyssum invocat! — с важным тоном произнес Готфрид на общем, альвийском языке, что дословно переводилось как «бездна бездну призывает» или же в осмысленном варианте «подобное притягивает подобное».

На сомнения Леона в том, что Элисса чувствует к нему симпатию, Готфрид, небрежно махнул рукой и сделал такое лицо, словно объяснял ребенку очевидное. Впрочем, он себя так и чувствовал — Леон в делах сердечных был самым что ни на есть ребенком, в хорошем смысле этого слова: наивный, неопытный, только начинающий познавать сию непростую стезю.

— Клянусь черепом своего деда и вот этими пальцами, — Готфрид продемонстрировал Леону собственные пальцы. — Элисса втрескалась в тебя до кончиков своих альвийских ушей! Провалиться мне на месте если это не так!

— Не кричи ты так!

— Прости. Поверь мне как ба… — Готфрид осекся. — Как дамскому угоднику, далеко не каждая барышня будет себя так вести, даже если и испытывает симпатию. Из всего сказанного тобой, я пришел к выводу, что Элисса влюбилась в тебя самой чистой, беззаветной любовью. Такое тоже бывает, редко правда, повезло тебе, что еще тут сказать? — Готфрид вытянул правую руку на фоне уже очертившей свой белый лик на черном небе луны таким образом, как если бы держал ее подобно яблоку и с нарочитым пафосом произнес. — Встретились два взгляда подобно двум клинкам и высекли искру, начавшую пожар страсти. Хех, ручаюсь, это невинное создание сейчас терзается мыслями о том, думаешь ли ты о ней.

— Хотелось бы верить.

— Так и есть, Леон, — уверенность Готфрида передалась Леону, придавая сил.

Радость радостью, однако Леон был вынужден омрачить столь оптимистический настрой друга вестями о Тенебрисе. Готфрид вернулся поздно и не заезжал в столицу, а потому не встречался с Гидеоном и не знал дурных вестей. Черный рыцарь так вспылил, что Леон почувствовал себя своим отцом, приводя те же самые аргументы и доводы, что и он, призывая друга не горячится, а все взвесить. Глядя в сумерки, Готфрид пригрозил неведомо кому, что если к концу месяца дело не разрешится каким-то результатом, то юноша задействует свое наследство и сам наберет себе дружину наемников с помощью которых рванет через известный лаз в пирамидалл, бить атабов. Покуда наемники не состоят ни в какой армии и не стоят под чьим-то знаменем, то и спросу с них нет. Леон удивился прагматичности мышления друга, ему самому такое даже и в голову не пришло. Поведал Леон и о том, что ключом к происходящему под землей может стать как ни странно — Лиса, а точнее, господин Уильям, давший ей заказ на корону. Леон напомнил, как Лиса говорила о том, что заказчик предупреждал ее о феррумах и опасных чудовищах, мутантах. Вовсе не таких, каких можно встретить в лесах княжества, в виде привычных, но крайне крупных, животных. Те мутанты, которых довелось встретить в пирамидалле, попали туда только потому, что он сообщался с Тенебрисом, но ведь ходы в Тенебрис были замурованы. В свете вышеизложенного, Готфрид пуще прежнего вознамерился во что бы то ни стало найти Лису.

Когда Леон поведал обо всем, что мог, пришел черед Готфрида и тот рассказал о своем путешествии. Не считая драки, начатой из-за оскорбления его чести и чести Беатриче, ничего примечательного не случилось. Кай Норман, глава духовно-рыцарского ордена лесных стражей, дал свое согласие прийти на помощь в час нужды. Это была небольшая, но победа. Несмотря на то, что орден располагался на территории княжества, волей короля ему была дарована определенная свобода. Иначе говоря, Линденбург не мог использовать рыцарей ордена как регулярную армию. Просить, — да, приказывать, — нет. Учитывая давние распри между князем Эддриком и главой ордена, отправить на переговоры воспитанника Гидеона, было единственно правильным решением. Как поговаривали некоторые ворчуны, чьих бород коснулась седина — в былые дни, когда трава была зеленее, небо яснее, а девицы оголяли грудь чуть ли не за пару комплиментов, поживали в лесном княжестве три рыцаря, достойных называться героями: Гидеон, Норман и Гуго. Последний успел побывать в подчинении как у Гидеона, так и Нормана, впоследствии превзойдя их обоих. Пару лет спустя, Гуго Войд прослыл лучшим мечником княжества, человеком, несгибаемым и не теряющим самоконтроля в любой ситуации. Про Гуго шутили, что он обрел свою руку, не появившись на свет, а впервые взяв меч. Когда другие рыцари хотели покрыть себя великой славой и с великим трудом добивались ее, Гуго просто хотел жить в мире, но сражения и последующая слава как будто сами окружали его. После событий двухдневной войны, когда Гуго был обвинен в убийстве дочери князя Эддрика и заточен в темницу замка, кай Норман отказался выказывать какую-либо поддержку князю Линденбурга, требуя освободить Гуго. Князь Эддрик отказался. Гуго же каким-то образом сбежал и с тех пор о нем ничего не было слышно. Ходила молва и о том, что, князь не мог отпустить Гуго, дабы не проявлять слабину под давлением того же Нормана, а потому просто убил его, распустив слух о том, что Гуго бежал.

Закончив вечер за разговорами, друзья отправились спать. Засыпая, Леон гадал, спит ли сейчас Элисса и будет ли думать о нем, засыпая? То же самое, только уже про Леона, думала Элисса, ожидая сон в домике на дереве. На полочку у кровати девушка поставила люцит, окаменевший пещерный цветок, подаренный Леоном на озере. Сквозь небольшие трещинки в каменной оболочке просачивался тусклый голубоватый свет. Глядя на него, альвийка вспоминала синие глаза Леона и называла его про себя так, как хотела, но не смела произнести вслух — мой рыцарь. В это же время, закутавшись в зеленое пончо, сшитое сестрой, Элара стояла на веранде, как обычно она делала это перед сном и всматривалась в едва заметный блеск волн на северо-западе. Веревочная лестница была убрана, но Элара не изменяла прежней привычке и обходила вокруг дома по веранде, всматриваясь в лесную чащу то на западе, то юге. В темноте всякое мерещится. Где-то внизу чутким сном спали единороги альвиек, белоснежная Альба и темно-серая Луна.

* * *

До ответа из Тэрры и решения вопроса с Тенебрисом, Леон и Готфрид вынуждены были повременить со своими дальними странствиями. Они могли путешествовать по трактам и долам Линденбурга, но не покидать княжества. Безусловно, ни Леон, ни Готфрид не играли никакой решающей роли в сложившейся ситуации. Однако, их поддержка, а речь идет элементарно о моральной поддержке, была как никогда необходима Гидеону. Полководец считавший себя отошедшим от дел и занявший пост военного советника, пророчил на свое место сына. У Леона уже был опыт командования солдатами, пусть и небольшой и под крылом Гуго Войда. Ему еще многое предстояло узнать и похоже, что сейчас пришло самое время для этого. Готфрид от лидерских качеств отрекся еще в зародыше, утверждая, что такой гуляка как он попросту не имеет права указывать кому-то. К тому же, у него было определенные трудности: в битве юноша умело владел мечом, но часто терял голову, поддаваясь эмоциям. Кроме круга посвященных лиц никто так и не знал ни о Тенебрисе, ни о подземных атабах. Колесо жизни вращалось в привычном темпе и по привычной колее. Постепенно начинались приготовления к рыцарскому турниру — событию несомненно помпезному и грандиозному, хотя некоторые приезжие и относились скептически к провинциальным турнирам. Гидеон, с высоты своего опыта и лет высказался о турнире сухо, заметив, что на него записалось не более пятидесяти человек и это еще принимая во внимание оруженосцев. Несмотря на до сих пор до конца не познанную угрозу Тенебриса, прячущуюся за углами лабиринта сознания, то и дело выглядывая и напоминая о себе, месяц выдался самым запоминающимся и лучшим, на взгляд Леона, во всей его жизни. Готфрид отправился странствовать по Линденбургу и целью его странствий, помимо славы и помощи нуждающимся, было конечно же желание отыскать Лису. Юноша ничего не знал о ней, кроме прозвища и жаждал найти девушку, не только по зову сердца, но и разума. Лиса могла многое прояснить о мотивах атабов в пирамидалле или же вывести на того, кто мог это сделать. Леон же проводил время с отцом, помогая решать дела семейные, перенимая опыт работы при дворе князя и встречаясь с Элиссой. Началось все с обещанной встречи спустя три дня после знакомства на изумрудном озере.

* * *

Леон вновь приехал в этот клочок сказочной страны, в этот фрагмент мира чудес, словно вклинившийся в Линею. На подступах к дому, Леона встретили тотемы и Луна, — так звали единорога Элары. Темно-серое животное стояло на пути Леона и издавало подозрительные, веющие опасностью звуки. Тут его окликнула Элара и единорог уступил дорогу рыцарю. Судя по «пустым рукам», альвийка только собиралась на охоту. На замену темно-зеленому платью и сандалиям, пришли альвийские леггины и кожаная куртка с бахромой. Из-за спины выглядывала неразлучная команда — убранный в налуч лук и колчан со стрелами. На ногах высокие мокасины с декоративным отворотом и шнуровкой. Такой облик Элары напомнил Леону об Ивельетте. Призрак девушки, вызванный воспоминанием, протянул руку и остальным, с охотой вытягивая из загробного мира целую команду мертвецов. С ноющим чувством горькой утраты, Леон вспомнил лица всех погибших на той поляне и стальную плиту, кромсающую воздух так, что Леон едва ли ни лицом ощутил эту вибрацию, когда мечник атабов рубанул прямо перед его носом чудовищным куском металла, кем-то по ошибке названным мечом. В который уже раз, мысленно простившись с погибшими, Леон приветствовал Элару и спешился. Как и ранее, девушка ответила ему закрытым жестом. Элисса с веранды махала рукой и улыбалась Леону. На ней был белый сарафан, однако судя по декоративно вышитым цветам, уже другой. Волосы альвийки были заплетены довольно таки распространенной среди людей косой «водопад», но с особым элементом — цветком из косичек прямо на затылке. Несколько листиков вплетенных в этот цветок, оживляли созданный образ. Леону нравилась эта простая красота, без нарочитой вычурности. Элара вся сияла и светилась, — радовалась приезду рыцаря, как маленький ребенок родительской ласке.

«Элара как запертая комната, а Элисса сродни открытому небу», — внезапно подумалось Леону.

Уже без напоминания, Леон оставил Розалинду внизу, безоружным поднявшись на веранду дома. Элисса встретила рыцаря улыбкой, заставляющей думать о большем нежели все доселе прочитанные книги. Обменявшись приветствиями, девушка предложила Леону присесть на садовые качели. Попав в эту обитель мягких подушек, замостивших подвешенную корзину, Леон ощутил себя сидящем на облаке. Элисса выразила желание заплести Леону обещанную косичку. Встав сбоку от рыцаря, девушка впервые коснулась его пшеничных волос. Для Леона было очевидно, что с ее набитой рукой и ловкими пальцами, Элисса могла справиться очень быстро. Однако она не спешила. Девушка заплела небольшую косичку, толщиной с палец у правого виска Леона. Длиной она была ему до подбородка. Пока Элисса занималась косичкой, Леон вручил ей подарок. Собираясь к Элиссе, он еще никогда он не испытывал столь мучительного незнания. Что подарить ей? Ее любимые цветы флоксы? Их у нее и так полно, в конце концов Элисса выращивает их вокруг дома. Тогда Леон решил подарить ей стихи собственного сочинения. К удивлению Леона, Элисса тоже приберегла для него подарок — плетеные браслеты. Согласно поверьям сильвийцев, носящий амулет, с изображением некого животного или его части, получал частичку силы этого животного. Особым местом на теле, сильвийцы считали запястье, — место где слышится биение пульса, зона истечения энергии духа. Эта зона считалась наиболее уязвимой и требующей защиты. Именно по этой же причине все сильвийцы носили плетеные браслеты или амулеты, поближе к сердцу.

— Они защитят тебя, — необычайно серьезно сказала девушка, протягивая Леону два плетеных браслета из цветных ниток с бусами.

Леону вспомнился Зотик и вспомнился он в совершенно новом свете. Что если это Леон и Готфрид простофили, ничего не смыслящие в незримом мире духов, а не их рыжеволосый друг? Альвы прослыли самой высокоразвитой расой с глубочайшей, насчитывающей тысячелетия, культурой, и они со всей серьезностью относились к амулетам, браслетам и различного рода оберегам. Этот браслет и без защитной функции имейся у него таковая, имел важнейший, личный смысл для Леона — его сделала Элисса и это был ее первый подарок ему.

— Благодарю, — Леон немедля одел оба браслета на руки, любуясь ручной работой.

— Красивая косичка получилась, — Элисса улыбнулась и слегка толкнула указательным пальцем желтое плетение волос.

— Несомненно, — Леон улыбнулся и потрогал косичку. — Кстати, о твоей работе. Элисса, я определился с тем, что хочу заказать. Ответ все это время был со мной. Он был огромен и лежал передо мной так, что я должен был запинаться о него, однако я умудрялся обходить его, как если бы сама неудача вела меня за руку. Плевать, что подумают другие, — я всегда мечтал о пончо, в цветах моего дома, моих любимых цветах, — белый с синим. Настоящий сильвийский пончо, с орнаментом.

— С удовольствием сошью его для тебя! Давай снимем мерки прямо сейчас. — Элисса безотчетно схватила сидящего на качелях Леона за руку и тут же застыла, как если бы вросла в землю.

Колкие мурашки пробежали по телу обоих. Леон увидел, как вновь распускаются эти прекрасные алые розы на щеках девушки.

— Идем, — ответил он и оба зашли в дом.

Домик сестер простором не отличался, в отличии от уюта. В последнем он ничуть не уступал веранде, даже развивал заданный ей настрой. Будучи круглым, он был разделен внутри на четыре части крестом стен. Две комнатки принадлежали девушкам, третья их отцу, а четвертая, самая просторная, служила кухней. Стены были раскрашены как снаружи, так и внутри цветными красками на сильвийскую тематику, — от характерных орнаментов, до природных пейзажей, как правило лесных. Комната отца ныне превратилась в мастерскую Элиссы, тут Леон видел прялку, множество тканей, всевозможных ниток и иголок, а еще — немыслимое количество детских игрушек.

— Какое прелестное создание! Можно? — спросил разрешение рыцарь, указав на одну из игрушек.

Элисса кивнула в ответ и Леон взял белого цыпленка из незнакомого, шероховатого материала. Цыпленок был мягким и невесомым, а самым необычным в нем были шарфик и шапочка из перьев.

— Я видел пару таких у девочек в Линденбурге. Так это твоя работа?

— О, ты не представляешь, как девочки без ума от подобных игрушек! Скорее всего моя, насколько мне известно такие игрушки делаю и продаю только я.

— Восхитительно! — признался Леон, опуская цыпленка к прочим игрушкам — ежикам, кроликам, совам, белкам.

Мерка заняла всего пару минут. После нее Леон и Элисса решили отправиться на прогулку верхом. В этот день они много говорили, как и молчали, наслаждаясь пейзажами и друг другом. Леон и не подозревал, что столь упоительным может быть созерцание женских глаз или улыбки. Лицо Элиссы стало для него бездонным колодцем где никогда не заканчивалась вода, а сам Леон занемог неутолимой жаждой. Пара путешествовала по лесной чаще и лугам, доехав до изумрудного озера, где они встретились впервые. Спешившись у озера, Леон и Элисса сели на берегу, глядя на зеленоватую воду и водопад. Там они сидели, взявшись за руки и радуясь этой пусть и начальной, но приятной и трепетной близости. Леон рассказывал о том, как сражаются рыцари и их оруженосцы на турнире, как герольд следит за турниром и как причудливо наряжаются участники, украшая свои доспехи, щиты и лошадей. Весьма скомкано и сжато, пытаясь быстрее сменить тему, Леон упомянул и о том, как дамы дарят рыцарям элемент своей одежды в знак проявление благосклонности и симпатии к ним.

— Ты получал подарки от дам? — с озорным огоньком в глазах, поинтересовалась Элисса.

— Прости за столь нескромный ответ, но на прошлом турнире дамы одарили нас с Готфридом столькими элементами одежды, что, наверное, любой портной Линденбурга смог бы сшить с них пару костюмов. Отказывать дамам не принято. Для нас с Готфридом эти предметы были лишь символической атрибутикой, ибо ни одну из тех вещей мы не хранили под сердцем.

Элисса лишь рассмеялась, услышав ответ рыцаря. День за разговором пролетел незаметно, а юная пара, так и не выговорившись, условилась встретиться и завтра. Леон все больше надеялся на то, что Элисса ответит ему взаимностью, а если и нет, то все равно, он просто был счастлив находиться рядом с ней. На следующий день, Леон получил еще одно доказательство того, что он интересен девушке. Про турниры и рыцарство не было сказано ни слова, Леон и Элисса говорили на самые отвлеченные темы. Леон рассказывал о своем лучшем друге Готфриде об их сражениях, а также различные нелепые и смешные истории из их жизни. Этот день, для Леона стал особенным. Ведь именно тогда, он набрался смелости для нового шага, попутно иронизируя над самим собой. К своим годам, Леон успел побывать в дюжине битв, пару раз даже был ранен, но никогда ранее он еще так остро не испытывал недостатка в смелости как сейчас. В смелости, чтобы просто пригласить Элиссу в особое место, место волшебное и зачарованное, место удивительной красоты и вместе с тем запретное. От взора его проницательной подруги не скрылось волнение рыцаря.

— Что тебя беспокоит Леон? Ты можешь быть со мной откровенным. — Элисса так мило улыбалась, что глядя на нее, любые беспокойства растворялись в океане блаженства и Леон понял, что раз вопрос задан, то пути назад уже нет, нужно говорить.

— Я хочу пригласить тебя в одно особенное место. Ты согласна?

— Конечно же согласна! У нас с тобой схожий взгляд на мир и единое чувство прекрасного, я уже сейчас уверена в том, что это место очаровательное. — обрадовалась альвийка и улыбнулась Леону столь обворожительной улыбкой, что он мысленно застонал от одной лишь мысли, что не может находиться рядом с ней вечно.

— Жди меня завтра в полдень, нужно выехать как можно раньше, чтобы успеть добраться туда хотя бы к вечеру.

— К вечеру?

— Дело в том, что красота этого места сродни лунным цветам, распускающимся лишь ночью. Если ты откажешь мне, ничего страшного. Ночь не самый лучший спутник для юной девы.

— Почему же я должна отказать? Признаюсь, в сумерках страшновато, но я ведь буду не одна, со мной будет мой рыцарь, а с таким защитником я ничего не боюсь. — уверенно ответила девушка.

Леон почувствовал, как сердце желает распахнуть створки его души и явить все те чувства, что уже не умещаются в его груди.

«Элисса сказала — мой рыцарь! МОЙ РЫЦАРЬ!», — ликовал Леон, теперь убежденный в том, что Элисса увлечена им.

Продолжив прогулку, Элисса рассказывала про свой родной край, Сильверию и их с Эларой отчима, Сигурда из клана Глицинии, в прошлом — Сигурда Ришелье. Девушка поведала Леону о гигантской глицинии, подобной гигасам, то был дом ее клана. Сильвийские кланы, по крайней мере Гилайские, во многом ассоциировали себя с природой и деревьями, в частности. Сильвийцы говорили, что каждый из них тем прочнее стоит на земле, чем больше у него корней. Корнями могло быть что угодно, что удерживает живущего в этом мире — семья, дети, любимое дело или самопознание. Леон видел это воочию, как люди, не имеющие ни семьи, ни друзей, никакого-либо дела, скатывались на дно и отдавали свою жизнь за бесценок. Потому, что у них не было корней, способных удержать их в земле, когда дул ураганный ветер жизненных проблем. Сильвийская культура Гилайцев казалась Леону столь близкой и притягательной, что он даже задумался над тем не стать ли ему самому Фидей Гилаем? Стать членом клана Глицинии и вернуть Элиссу на родину. Однако это сулило определенные последствия, ведь становясь Фидей Гилаем, Леону бы пришлось отречься от собственной семьи. Если ты клане, то он твоя семья и став ее членом, Леон бы уже звался как Леон из клана Глицинии, а не Леон Бертрам. Нет, на такое Леон пойти не мог, он любил своих отца и мать. Строго говоря, даже сестры больше не имели права причислять себя к клану Глицинии, ведь они покинули Сильверию без согласия клана. Кланы были семьей и покинуть ее вот так просто нельзя, как и в человеческой семьях, все решалось совместно, с учетом интересов клана. В свое время Сигурд поставил членов клана Глицинии перед фактом, что увозит девочек, поскольку охваченная гражданской войной Сильверия не лучшее для них место. Совет клана был против, критикуя его за то, что он принимает решения самостоятельно и еще решает бежать, когда нужно сплотить силы и быть заодно. Как бы тяжело ни было Сигурду, он ослушался и ушел, став изгоем как среди людей, так и сильвийцев, решив, что единственный смысл его жизни — близнецы.

Элисса живописно описывала Леону огромные луга с единорогами, радужные и серебряные озера, красные, розовые, синие и желтые деревья, — символы других кланов. Девушка хотела поделиться с Леоном всей этой красотой, но возвращаться в Сильверию даже не думала. Отчасти потому, что не была уверена в том, примут ли ее с сестрой обратно в клан. Для клана ссылка на юный возраст девочек и единоличное решение отчима покинуть родину, вполне могли быть неубедительными аргументами. А может судьба у ее семьи такая, — быть среди людей. Или же дети бессознательно берут пример с родителей. Так или иначе, реальность была такова, что мать Элиссы полюбила человека. Эларе разбил сердце человек и теперь теплые ветры любви коснулись Элиссы, сведя ее… с человеком, а еще обе девушки носили человеческие имена.

— У тебя самый прекрасный голос, что я когда-либо слышал, — внезапно сказал Леон, когда девушка закончила рассказал. — Когда ты заговорила впервые, я думал, ко мне обращается Богиня и так оно и оказалось. Даже не знаю, что бы я отдал за то, чтобы услышать, как ты поешь… — признался Леон.

Элисса смутилась и цвет ее лица вошел в резкий контраст с белизной сарафана.

— Отцу очень нравилось, как я пела. Я пела для него и сестры, а когда он пропал, перестала. Теперь я редко пою, а если и пою, то когда гуляю одна, под ветвями этих огромных деревьев. Думаю, я бы смогла спеть для тебя, но дай мне время подготовиться, идет?

— Я никуда не спешу и всегда буду рядом, пока не прогонишь, — ответил рыцарь.

— Не прогоню, — улыбнулась в ответ Элисса.

Так закончился еще один день юного рыцаря, столь неожиданно и так же глубоко, полюбившего с первого взгляда альвийку Элиссу, ответившей ему взаимностью. Время для Леона стало шахматной доской, где черными клетками обозначилось дни разлуки, а белыми — встреча с Элиссой. Возможно, это первая игра, в которой Леон хотел сжульничать и сделать так, чтобы после белой клетки шел черед белой, а затем снова и снова.

* * *

Как и условились, на следующий день Леон приехал за Элиссой в полдень. Сухо обменявшись приветствием с Эларой, рыцарь забрал Элиссу с собой. Альвийка как всегда была в белом, с венком из цветов на голове. На эту прогулку, девушка предусмотрительно прихватила с собой корзинку с ягодным пирогом, столь полюбившимся Леону и свое черно-белое, шерстяное серапе. Она не забыла о том, что им предстоит вечерняя прогулка. Все началась с нового, необычного для Леона шага. Элисса оставила Альбу дома, забравшись на Грозу, позади Леона. Элисса могла тем самым показать, что всецело доверяет рыцарю, оставляя готовую прийти ей на помощь защитницу дома или же это было естественным моментом на пути их неумолимого сближения? Леон не знал, но ему это определенно понравилось, ведь девушка обняла его сзади. Эларе это не понравилось, но что она могла? Элисса уже давно не была маленькой девочкой, и сама решала, как ей поступать. Пара отправилась в путь, а путь был неблизкий — на несколько часов. Гроза мчалась по тракту сначала на юг, затем не доезжая до Линденбурга, Леон повернул на восток. Элисса любовалась величественным городом на холме и ветвями сикомора, раскинувшего их с пренебрежительным величием, как если бы он оказывал услугу земле, подпирая своими могучими ветвями само небо и не давая тому рухнуть на землю.

Дело шло к закату и солнце как обычно, решило разлечься на подушке горизонта. Леон несколько раз останавливался, желая дать девушке отдохнуть, однако Элисса если и устала, то не выказывала это. На одном из таких недолгих привалов, пара перекусила пирогом, а затем продолжила путь. Белый рыцарь и хрупкая девушка в белом, мчались сквозь сгущающуюся тьму среди армии удлиняющихся теней. Кренящиеся тени деревьев окружали их со всех сторон. Леон ощутил, как Элиссе не по себе, — она сильнее прижалась к нему и крепче обхватила. Впереди на горизонте показалась дубовая пуща и пепелище. Два эона назад весь Линденбург был ничем иным как сплошным пепелищем, прежде чем этой мертвой земли коснулась магия Нексуса Барроша. Несмотря на то, что магия Барроша охватила практически все выгоревшее княжество, была часть территорий, до которой чудеса Нексуса не дотянулись. За прошедшие два столетия все эти серые краешки уже восстановились и заросли лесом. Однако северо-восточный край княжества все еще сопротивлялся, именно там осталась самая большая выгоревшая площадь. Именно там, на этой пепельной равнине пару лет назад чуть не погиб Гуго Войд со своими людьми, включая Леона и Готфрида. Мрачная, серая территория, покрытая пеплом, паутиной, болотами и остатками сгоревших деревьев, похожих на руки просителей тянущихся к небесам. Когда Леон остановил лошадь, Элисса не видела вокруг ничего, кроме сумеречного леса.

— Прошу, закрой глаза и не открывай, пока я не скажу. Ничего не бойся, я поведу тебя, доверься… своему рыцарю. — поспешил с объяснениями Леон, пока Элисса не разглядела где они.

Безусловно, девушка могла быть тут и раньше, однако ему все равно хотелось устроить все так, как задумано. Элисса накинула на себя серапе, закутавшись в него от вечерней прохлады, а затем послушно закрыла глаза. Если бы не ее непоколебимая вера в Леона, она бы ни за что не согласилась на такую авантюру. Рядом не было ни сестры, ни Альбы, способной ее защитить, а сильвийцы со своим хрупким телосложением, особенно женщины, ничего не могли противопоставить мужчинам человеческой расы, разве что поразить стрелой издалека. Леон привязал Грозу и взяв Элиссу за руку, отправился вглубь пущи.

— Подожди еще немного, скоро придем. Прости за столь долгий путь, но он того стоит, надеюсь, что стоит. — ласково произнес он, ведя за собой сквозь густой и запретный лес девушку в белом.

Леон вел Элиссу не спеша, тщательно выбирая путь, ограждая ее от ям и не давая веткам цепляться за одежду или что еще хуже — оцарапать кожу. В свободной руке он держал корзинку с пирогом.

— Мы на месте, открывай глаза, — наконец произнес Леон.

Элисса ахнула от восторга, столь невероятным и завораживающим было увиденное. Рыцарь и девушка стояли на высоком холме, под исполинским вязом, широко раскинувшем свои древесные руки. Отсюда открывался прекрасный вид, очаровывающий волшебством дубовой рощи. Среди деревьев витали блуждающие огоньки, а в воздухе плавали медузы-эйдосы. Источаемый ими бледный свет отражался и усиливался в гладкой поверхности массивных кристаллов, пробивающихся из-под земли, покрывая территорию вокруг мягкой вуалью нежного, мерцающего света. Эйдосы и огоньки, путешествовали меж деревьев и сквозь них, щедро делясь своим светом. Разница в их свечении создавала причудливую палитру из изумрудных, пурпурных и голубых цветов. Элисса думала, что уже чем-чем, а деревьями, ее, чистокровную альвийку прожившую половину жизни в Сильверии, ну никак не удивить. Тем приятней оказалась это заблуждение, когда ее взору открылись дубы с люминесцентной корой и листвой. Подобно некоторым грибам, местные растения светились в темноте.

— Это же дубовая роща? — не веря своим глазам, спросила на всякий случай девушка и Леон кивнул в ответ. — Но как, Леон? Древницы держат ее под запретом… если нас здесь обнаружат. — Элисса напряглась, боясь в этот момент не за себя, но за Леона, словно она сама была древницей и ей ничего не грозило.

Леон взял девушку за плечи и глядя во вселенную ее изумрудных глаз, произнес:

— Вспомни слова Гилая — книга первая, песнь танцующего с совами.

Элисса вспомнила: «Если ты будешь говорить с совами или змеями, они будут говорить с тобой, и вы узнаете друг друга. Если ты не будешь говорить с ними, ты не узнаешь их, а того, чего ты не знаешь, ты будешь бояться. Боящийся разрушает то, чего боится». Леон добавил:

— Ты совершенно права, дубовая роща под защитой древниц, однако, что есть дубовая роща? Где ее начало, а где конец? Я последовал словам Гилая и вступил с древницами в диалог.

— Они разрешили тебе пройти? — изумилась Элисса.

— Нет, не разрешили и я уважаю неприкосновенность их дома. Однако, мне объяснили, где имеют право находится гости. Представь, что ты на пороге чужого дома Элисса. Ты можешь любоваться красотой архитектурного стиля, величием отделки фасада и даже заглядывать в окна, но ты все еще снаружи, ты даже не гость, а просто странник, проходящий рядом.

— Поняла. Мы сейчас на пороге их дома? Дома древниц?

— Верно, — с улыбкой ответил Леон и вместе с девушкой еще раз осмотрел открывшиеся им виды.

Мирно покачивались мостики из огромных лиан и листьев, проброшенные древницами меж холмами. Именно эти мостики служили точкой невозврата. Пересекать их чужакам категорически запрещалось, если конечно чужаки не желали украсить себя парой стрел. Бабочка размером с птицу, с сияющим зеленым светом крыльями, села на один из кристаллов. Тот отражал в себе фиолетовый оттенок парящего неподалеку блуждающего огонька. Подобно хамелеону, свет в полупрозрачных крыльях бабочки перенял фиолетовый оттенок кристалла и в следующий миг она улетела. Чудесное, волшебное зрелище.

— Тут тепло… или мне кажется?

— Здесь всегда тепло — из-за них, — Леон указал на многочисленные кристаллы, некоторые из которых поросли мхом, травой или вовсе вросли в деревья.

Элисса чуть приблизилась к одному из кристаллов и вытянула руку. Воздух рядом с кристаллом, мерцающим теплым, золотым светом, вибрировал и отдавал теплом. На небе тем временем открылись глаза звезд, как если бы вся вселенная была черным, многоглазым существом, наблюдающим за жизнью планет. Сквозь магический слой эфира дубовой рощи все звезды казались разноцветными. Даже трава и та здесь светилась, отражая свет или же скрывая в себе мерцающих насекомых.

— Идем, прогуляемся, — Леон взял Элиссу за руку, и они начали спускаться с холма.

Элисса сняла обувь и пошла босиком — трава была мягкая и теплая. Пара остановилась рядом с мостиком, целиком и полностью свитым из огромных листьев и лиан. Элисса приметила еще несколько таких же, с другой стороны холма.

— Нельзя пересекать эти мосты, — предупредил Леон. — Дальше порог заканчивается и начинается дом древниц.

Девушка кивнула. Холма, на котором они сейчас находились, было достаточно, чтобы вдоволь нагуляться и рассмотреть чудеса дубовой рощи. Прогулявшись вдоль северного края холма, Леон присел на траву под огромным, мерцающим бледно-голубым светом, грибом. Шляпка гриба достигала пяти метров в ширину и могла укрыть под собой целую группу людей. Прислонившись спиной к ножке гриба, Леон вытянул вперед, согнутые в коленях ноги.

— Необычайно красивое место. Как я и говорил, свою истинную красоту оно раскрывает лишь с наступлением темноты. Днем, роща мало чем отличается от остальной природы Линденбурга.

— Как же здесь тепло, для ночного леса, — еще раз восхитилась Элисса, затем сняла серапе и расстелив его рядом с Леоном, тоже села.

— Может магия Нексуса как-то повлияла на это место или всему виной эти кристаллы, поднявшиеся из-под земли… — Леон задумался об ужасах Тенебриса, теперь все, что было связано с подземным миром, отзывалось в нем тревогой. — Похоже, что этот чудесный мир отрезан от прочего холста мироздания, тут не бывает зимы, лишь вечное лето.

— Как строги правила древниц, что даже времена года подчиняясь им, не заходят на запретную территорию, — заметила Элисса с улыбкой, с улыбкой ласкающей сердце рыцаря.

— Верно подмечено, — улыбнулся ей в ответ Леон.

Сидя рядом с Леоном, у ножки гриба толщиной с добрую сосну, девушка положила голову на плечо своего рыцаря, молча созерцая чарующее великолепие рощи. Так они и сидели вместе, в теплой ночи, окруженные калейдоскопом сменяющихся цветов и оттенков, пока некая внутренняя сила, не терпящая возражений и стеснений, не заставила обоих, одновременно потянуться друг к другу. Несмотря на обоюдное желание, Леон первым коснулся губ альвийки. Элисса неловко ответила на поцелуй, но по-другому и быть не могло. Девушка если и целовалась, то только в грезах. Леон провел пальцами по ее волосам. В бледно-голубом свету, источаемом шляпкой гриба, ее лицо было почти что белым. Но даже такое скудное освещение не могло скрыть ее пылающие щеки. Это уже были не алые бутоны роз, что Леон наблюдал прежде, нет, это был лесной пожар! Не спеша, наслаждаясь этой медлительной, разогревающей страсть нежностью, рыцарь поцеловал девушку снова.

— Я люблю тебя, — так тихо произнесла Элисса, что Леон даже не понял, сказала ли это она вслух или ему показалось, но с ответом он тянуть не стал.

С губ Леона сошли слова старые как мир, однако обретшие новизну в его устах:

— Я люблю тебя больше жизни, Элисса! Сердце мое не вмещает той любви, что переполняет меня. С дня нашего знакомства во всем подобье твое вижу.

— Мой прекрасный рыцарь, — прошептала девушка и уткнулась носом в копну желтых волос Леона.

— Твой рыцарь и только твой, навсегда.

Леон гладил девушку по голове. Так они и сидели, покуда Леон не обнаружил, что Элисса уснула, положив голову ему на плечо. Еще никогда в жизни, Леон Бертрам не засыпал столь счастливым. Влюбленные уснули под сенью большого гриба. Леон проснулся первый от легкой щекотки на лбу. Поднеся туда руку, он обнаружил, что по нему ползает божья коровка — жук перебрался на его палец, затем взлетел и был таков. Рядом, завернувшись в серапе, клубочком точно кошка, спала Элисса. Леон не мог оторвать глаз от спящей девушки. Во сне она казалась ему еще красивее, если это вообще было возможно. Тут он ясно осознал, что хочет видеть каждый день, просыпаясь — лицо своей возлюбленной. Как будто почувствовав на себе прикосновение взгляда, Элисса открыла глаза, явив Леону тот самый глубокий, зеленый цвет, приковывающий к себе прочнее иных кандалов.

— Доброе утро… любимая, — рыцарь провел тыльной стороной ладони по щеке Элиссы, та поймала его руку в две свои ручки и прижала к лицу.

— Я так боялась, что все это лишь сон, — с внезапно подступившими слезами призналась альвийка, кинувшись в объятия Леона.

— Не сон, Элисса, посмотри на меня, — девушка подчинилась и посмотрела в глаза рыцарю. — Я люблю тебя.

— Говори это чаще, чтобы я не подумала, что сплю.

— С превеликим удовольствием, — ответил Леон и поднявшись, взял девушку на руки и покружил в воздухе.

* * *

Домой Элисса вернулась окрыленной, легкая в мыслях как облако и столь же красивая. С тех пор, встречи и прогулки влюбленной пары стали регулярными. В течении месяца они расставались самое больше на два дня. Вскоре, для них уже было привычным делом лежать вдвоем в гамаке на веранде дома сестер, глядя на море и то, как в свете уходящего дня, солнце чертит свой оранжевый отблеск на волнах. Или же сидеть вместе на качелях, в окружении милых подушек. Заседать в плетеных креслах на веранде, наслаждаясь величайшим наследием альвийской империи — игрой в шахматы. Дурачиться и даже вести себя как дети. Кормить с руки полосатого небесного ската, некогда упавшего близь дома Элиссы из-за хвори. Девушки выходили это небесное животное и с тех пор скат частенько опускался на земле возле их дома, не то приветствуя, не то отдавая дань уважения за свое спасение. Поцелуи стали само собой разумеющимся и разнообразными: долгими, страстными, чувственными, короткими и дразнящими. Иногда, все трое собирались на веранде за беседой и пили чай. Элара начала чуть теплее относиться к Леону, смирившись с тем, что теперь он никуда не денется из жизни сестер. По крайней мере, когда он приходил к Элиссе, Элара могла тоже видеть его. Она смотрела на влюбленную пару и представляла себя на месте сестры, стыдясь собственных мыслей. Безусловно, она была рада за сестру, очень рада. Однако вместе с тем, она ощущала, что сама неравнодушна к юному рыцарю и сносить это было нестерпимо больно. Помимо прочего, Элисса сделала Леона серебряным всадником, честь, которой безусловно удостаивались единицы. Далеко не каждый альв разрешал морту стать наездником собственного единорога.

— Положи ей руку на голову, — попросила Элисса, стоя рядом с Альбой и расчесывая ее гриву.

— Не хочу лишний раз нервировать Альбу, хотя признаюсь, хотелось бы погладить такую красавицу.

— Смелее Леон, она не против, — настаивала Элисса, прикоснувшись ладонью к голове единорога.

Леон сделал как просила девушка. Крупный эллиптический зрачок животного следил за ним. Элисса наклонилась и начала что-то шептать Альбе на ухо. При этом она прикоснулась лбом и обеими руками к ее голове, закрыв глаза. Леон не расслышал, что именно говорила Элисса, да и не пытался подслушивать. Какое там! Юноша был всецело поглощен волнением от прикосновения к единорогу. Будоражащие впечатления и щемящее удовольствие от постижения чего-то запретного переполняли его с ног до головы. Рыцарю казалось, что вот-вот терпение Альбы лопнет и она полоснет его рогом, как это обычно и бывало, однако этого не происходило.

— Займи свое место, серебряный всадник! Отныне на небосклоне Альбы помимо солнца взошла и луна, ты. — внезапно закончив свой странный ритуал, произнесла Элисса.

— Мое место? — с глупым и растерянным видом повторил Леон, не веря своим ушам. Девушка кивнула, одарив его теплой улыбкой и юноша подчинился.

Слова Элиссы отмахнули тревожность рыцаря, он всецело доверял ей. Преисполненный уверенности и восхищения от происходящего, Леон оседлал Альбу. Человек на единороге — зрелище столь же редкое, как дождь из рыб, случавшийся в Линденбурге раз в несколько лет. Почему он шел, никто не знал, хотя версий было выдвинуто множество. Альба была покорна и слушалась Леона. Теперь для единорога Элисса и Леон были единым, неразличимым целым. Элисса забралась сзади и закрыв глаза, обняла рыцаря, тепло улыбаясь тому, что все получилось. Далеко не всегда все проходило гладко как сейчас. Альвийские объездчики единорогов утверждали, что для этих животных серебряный всадник является тенью их единоличного владельца, а потому воспринимается животным как единое целое с альвом-наездником. Именно по этой причине серебряный всадник таковым является до тех пор, пока жив альв посвятивший его.

— Хорошо смотритесь, — призналась Элара и одарила пару улыбкой. Сестра Элиссы наблюдала за влюбленными с веранды.

— Спасибо, — отозвался Леон.

Единорог был крупнее лошади и сидеть на его могучей спине было несколько непривычно, в остальном все было замечательно. На очередную прогулку пара отправилась верхом на Альбе и наездником выступал Леон.

— Ну что, красотка? Нас с тобой оставили одних. Тоскливо? Мне тоже. — заговорила Элара с Грозой, которую Леон оставил рядом с домом альвиек.

* * *

Целью сегодняшней прогулки стало место, с которого все и началось. Подходил к концу месяц с того самого дня как Леон и Элисса встретились. Близилось время рыцарского турнира, до его начала оставалось каких-то десять дней, но Леон и Элисса уже и думать о нем забыли, увлеченные друг другом без остатка. Все обернулось так, что решившие изначально делить озеро по дням, Леон и Элисса пришли к нему вместе, чтобы вместе же и искупаться. Альвийка села на траву рядом с берегом, практически в том же самом месте, где при их первой встрече с Леоном, лежали ее вещи. Леон протянул руки к маленьким плечам девушки, к тонким как ее душа, бретелькам. С тихим, как вздох, звуком, беленькие бретельки сарафана сползли по хрупким плечам подобно каплям дождя. В Леоне вспыхнуло немое желание. Немое потому, что нет ни слов, ни голоса, способного отразить всю палитру и всю глубину этих чувств. Дрожа от возбуждения, он начал раздевать Элиссу с присущей ему деликатностью, как если бы касался фигуры, которую способен разрушить любой порыв ветра. Когда платье уже лежало на траве, Леон покончил и с лифчиком, обнажив почти что белые, две округлые как яблоки груди. Альвийка распустила волосы и те разбежались бесчисленными ручейками по спине и плечам. Приглушенными, нежными оттенками желтого волосы девушки струились по бледной коже. Попутно рыцарь разделся сам и когда уже потянулся к любимой, желая поцеловать, Элисса приложила указательный палец к его губам.

— Я не готова, — сказала она и встав, отправилась к озеру.

Леон последовал за ней. Он был готов последовать за ней даже в бездну, однако этого и не требовалось. На Леона обрушился град брызг, стоило ему по пояс зайти в воду. Смеясь, Элисса брызгала в юношу водой и ему пришлось перейти в наступление, выпустив свою армию сверкающих на солнце брызг.

— Смотри, какая я сильная! — с веселым задором сказала Элисса и взяла Леона на руки, в точности как он поднял ее утром в дубовой роще древниц.

Ощущения и правда были необычными. Такая хрупая девушка держала на руках крепкого, высокого юношу и кружила его в воде. Оба смеялись, целовались и обнимались прямо в воде. Именно тогда Леон впервые прижался голым торсом к груди Элиссы и ему казалось, что от его пылкого нетерпение вскипит вода. Леон был счастлив. Сотни, тысячи, миллионы мужчин и женщин встречали друг друга и влюблялись, — кто-то сразу, кто-то с течением времени. Это простое, доступное каждому счастье, казалось слишком нереальным, чтобы быть земным. Леон не знал, есть ли в Линее кто-то счастливее него и эти же чувства переживала Элисса.

Леон с восхищением наблюдал за тем, как плавает Элисса и дело было не только в том, что он любил ее и упивался ее красотой, но и в том, как плавают альвы. А плавали они гибко и изящно, извиваясь телом как рыба, но не из стороны в сторону, а вверх и вниз. Эти колебательные движения и были основной движущей силой. Как Элиссе удавалось так стройно и слаженно контролировать движения всего тела, от головы до ступней, превращая его в волнистую линию — Леон не понимал и как не старался плыть подобным образом, у него ничего не выходило. Когда оба выбрались на берег и чуть обсохли, произошло то, что рано или поздно происходит между влюбленными. Теперь Элисса была готова, что совершенно недвусмысленно дала понять, когда легла на траву, увлекая за собой Леона. Хрупкое наслаждение пронзило ее тело. Девушка подчинилась, самозабвенно отдав себя во власть любимого и оба оказались в галактике блаженства, доселе им неведомой и невообразимой. Вернувшись из этого путешествия в привычную реальность, влюбленные едва отдышавшись и придя в себя, повторили свое путешествие. Леон оказался у Элиссы первым, равно как и она у него. Впрочем, для обоих это было очевидно, каждый из них знал это наверняка, хотя и не знал откуда. Лежа рядышком, Леон и Элисса долго рассматривали друг друга без каких-либо слов.

Покинув изумрудное озеро, пара вернулась домой, внутренне ликуя — очередной и крайне важный шаг на встречу друг другу сделан. Леон и Элисса породнились не только духом, но и телом. Элисса задумалась о многом, например, о своем будущем, глядя среди трав на диоскорею, отвар из корня которой исключал беременность. Его можно было использовать для разных целей, однако в доме близняшек он имелся как раз для этой самой цели. Им пользовалась Элара, когда год назад, как и Элисса сейчас, встречалась с рыцарем, обещавшем ей верность до гроба, свой дом и с десяток детей. Вот как раз с последним Элара и не спешила, понимая, что беременность перечеркнет не просто ее бессмертие, но и ее молодость. Когда Элара с зловещей скрупулезностью думала о том, какого это быть смертной, ее воображение живо рисовало как на коже появятся морщины, затем она станет дряблой, а волосы ломкими, как будут ныть мышцы и трещать кости. Как начнет стареть все тело, истачиваемое болезнями изнутри, а впереди будет ждать лишь боль, старость и смерть. Думая об этом Элара приходила в ужас и не понимала, как люди справляются с этим? На ее взгляд морты как проклятые, — рождались уже умирающими и умирали с каждым прожитым днем. Мысль о том, что каждый прожитый день ничто иное как шаг к пропасти, заставил Элару крепко задуматься над тем, а стоит ли связь с мортом того? Будто на свете мужчин альвов мало… впрочем, да, мало, куда меньше чем мортов. Однако если ребенок, рожденный от альва не станет приговором — им станет Инквизиция. Элара ввергла свои чувства в пагубные сомнения, сомневаясь во всем. Она была отравлена сомнениями и в конце концов они высушили букет ее чувств. Когда последние лепестки опали, оставив голые, прямолинейные в своем выводе стебли — альвийка сама решила расстаться с мортом, однако правда о любвеобильности того вскрылась раньше. Потому Элара и не понимала от чего ей было так больно, ведь она все равно хотела расстаться с ним? Сейчас, через тернии этих же мыслей шла Элисса и ей нужно было решать как быть. Говоря об альвах, это и правда был вопрос жизни и смерти.

* * *

— Давай сестричка, делись, как тебе? — раздался голос Элары за спиной Элиссы, от чего та вздрогнула.

— Что?

— Элисса, — Элара улыбнулась и сложила руки на груди, посмотрев на сестру тем самым взглядом, взглядом, который всегда говорил одно и то же — ты и сама знаешь.

— Откуда ты знаешь? — переполошилась Элисса, подумав, что Элара следила за ними.

— По походке. После первого раза это заметно. Иди отдыхай, я сама приготовлю отвар.

На фарфоровый лик Элиссы кто-то пролил красную краску, и девушка стремительно покинула комнату, а затем и вовсе вышла из дома. Элисса решила, что свежий воздух скорее остудит ее лицо, вернув ему привычный оттенок. Девушка села на качели и откинувшись на спинку, взяла в руки подушку покрупнее и обняла ее, представляя, что это Леон. Полностью расслабившись, девушка даже успела задремать.

— Держи, — услышала Элисса свой собственный голос, но тут же поняла, что это сестра. Элара стояла рядом с качелями и держала в руках большую кружку. В воздухе явственно слышался запах трав, горьковатый и терпкий.

— Спасибо, я воздержусь. Прости, что не сказала о своем решении раньше, ты застала меня врасплох.

— Ты осознаешь риски?

— Осознаю.

Элара вздохнула, поставила кружку на пол рядом с качелями, села рядом с Элиссой, потеснив подушки и обняла сестру.

— У нас это прямо семейное: матушка сошлась с мортом, я, теперь ты. Ты знаешь, я нечасто говорю это тебе, Элисса, — я тебя очень люблю сестренка. Я поддержу тебя, какое бы решение ты не приняла. Не скрою, я бы хотела и дальше жить тут с тобой, но вижу, как тебя тянет в город. Не могу винить тебя в этом. Я знаю, что я не лучшая собеседница, это уж точно. Знаешь… мне просто страшно Элисса. И самое страшное даже не в том, что если у вас все сложится, то ты уедешь. Если у вас будут дети, а они у вас будут, судя по твоему решению… ты начнешь стареть, угасать с каждым годом, а я — останусь прежней, как застывшее в зеркале отражение дней твоей юности. Сможешь ли ты видеть меня такой и смогу ли я видеть тебя стареющей? Что если я переживу тебя? Я так боюсь всего этого, сестренка! Я этого просто не вынесу.

— Я всегда тебе рада, ворчунья ты моя хмурая! Ведь я же тебя тоже очень люблю, Элара. — добродушно отозвалась Элисса и сестры обнялись.

* * *

Близость, имевшая место у озера, перешла в форму постоянного спутника влюбленных. Они любили друг друга снова и снова: у изумрудного озера, на поляне цветов, неподалеку от дома Элиссы, в траве посреди леса и даже в доме сестер, пока Элара была на охоте. Влюбленные не могли насытиться друг другом и не знали возможно ли это вообще. За несколько дней до турнира, во время очередной встречи, Леон уже научившийся читать взгляды возлюбленной, сразу приметил, что девушка что-то затеяла.

— Я кое-что приготовила для тебя, — загадочным, даже мистическим тоном, произнесла девушка. — Прости за возможные неточности, я опираюсь лишь на книги и твои рассказы о рыцарях. Я… — девушка постаралась прогнать с лица улыбку, придав ему серьезный, может быть даже грозный вид. — Хочу посвятить тебя в особые рыцари. Готов ли ты, Леон?

— Для тебя, я всегда готов и ко всему, — Леон встал перед Элиссой на колено, как преклоняли колено посвящаемые в рыцари или делающие сердечные признания. Альвийка коснулась плеча Леона синей розой.

— Когда умирает легенда и пропадает мечта, в мире не остается величия. Так пусть же лицо мира никогда не покинут такие мечтатели как ты, Леон, пусть прелесть вымыслов будет сопутствовать тебе всегда и везде. Покуда будет так, мир не утратит своего величия. Отныне ты рыцарь синей розы, рыцарь, чтящий предков, легенды и хранящий в душе мечту. Возьми это и носи с честью и благородством, коими ты отмечен с рождения. — Элисса взяла с плетеного стула рядом нечто белое и преподнесла юноше. — Пусть это пончо всегда будет с тобой и согревает тебя в непогоду, напоминая обо мне, когда меня нет рядом.

Завороженный происходящим, Леон принял дар, рассматривая его: белое пончо с синим орнаментом — цвета дома Бертрам, которые Элисса подглядела на плаще Леона. Пончо был украшен классическим, геометрическим орнаментом альвов, но с одним особым, узнаваемым элементом — розами. Последние, дабы не выбиваться из стиля тоже были изображены угловатыми, геометрическими фигурами, но при этом отчетливо узнавались. Леон поднялся и одел пончо, края которого доставали ему до пояса, где уже начиналась бахрома.

— Ну как, у меня получилось? — взволнованно поинтересовалась девушка.

— Ты еще спрашиваешь!? Элисса, да ты у меня просто чудо! Восхитительно придумала, клянусь честью, я поражен до глубины души! Иди ко мне!

Рыцарь подхватил девушку и притянув к себе, расцеловал. Еще никогда Леон не испытывал такой неземной прилив сил. Ему казалось, что если его бросить одного против целой армии, то он сразит ее всю в одиночку, таким всесильным он себе казался, воодушевленный любовью к этой прекрасной альвийке.

— Поразительное пончо, о лучшем подарке я и мечтать не мог! — продолжал хвалить девушку Леон, осматривая подарок и поглаживая приятный, теплый материал.

— Тебе бы еще уши заточить и за альва сойдешь, красавчик, — прокомментировала увиденное Элара. Альвийка вышла из дома как раз тогда, когда Элисса закончила церемонию вручения придуманного титула и пончо.

— Некогда точить, надо готовится к турниру, — дружелюбно отозвался Леон.

— Он так скоро… я волнуюсь, — произнесла Элисса.

— Я вырву победу в этом турнире для тебя, даже если придется сразиться с драконом!

Элара смерила Леона скептическим взглядом и улыбнулась. После, все трое сидели на веранде и шутили, распевая чай с земляничным пирогом Элиссы.

* * *

Подошел день турнира. Прошел месяц и несколько дней с момента посвящения Леона и Готфрида в рыцари. За этот месяц в жизни двух юных эквиларов произошли несколько значимых событий:

Первое — вопрос с Тенебрисом сдвинулся с одной мертвой точки, тут же врезавшись в другую. Пришел ответ из Подгорья. Тэрране вызывались действовать совместно с армией Линденбурга, дабы непосредственно участвовать и контролировать все предприятие. Теперь, чтобы утрясти все тонкости подобной затеи, а также разобраться с иерархией в том, кто и за что будет отвечать, началась затяжная бюрократическая волокита между Линденбургом и Тэррой. Второе — Леон обрел любовь и был счастлив до всякого разумного предела, позабыв обо всех странствиях и приключениях на свете. Подумать только, месяц назад он на пару с Готфридом готовился объехать если не все, то хотя бы половину средиземного королевства, а сейчас думал лишь о том, когда вновь увидит Элиссу. Третье — порядком погоняв Гермеса по тракту и долам, как раз к турниру вернулся Готфрид. Леон познакомил его с Элиссой, попутно поинтересовавшись нашел ли тот Черную Лису. На что Готфрид коварно улыбнулся и ответил, что скорее уж она его нашла. Что между ними произошло, каковы дальнейшие намеренья друга и узнал ли он от Лисы что-то о господине Уильяме, Леон расспросить еще не успел.

* * *

К турнирному полю под Линденбургом съезжались рыцари. Владетельные сеньоры, герцоги и графы, их вассалы, имеющие право поднять на древке своего копья раздвоенное знамя или вымпел — знак командования отрядом, вассалы вассалов, рыцари победнее и просто одинокие эквилары. Все устремлялись к многочисленным шатрам. Сейчас здесь была целая тьма народу, ожидавших турнира, пиров, состязаний труверов, трубадуров и миннезингеров, спешащих сюда, чтобы прославлять рыцарские подвиги и прекрасных дам. Вокруг места проведения турнира собралась огромная толпа зевак, всюду велись оживленные беседы, горели костры, вокруг шатров прогуливались рыцари, наряженные точно дивные птицы, а труверы развлекали всех съехавшихся людей и когда Леон спускался с лошади, до него как раз донеслось пение одного из них:

Одним судьба дает, других карает. Тот получает все, а тот теряет, За горем радость в беглой смене дней. Так смерть приносит в черном одеянье Несчастным — то, что им всего желанней, Счастливым — то, что им всего страшней! [2]

Леон и Элисса начали медленно пробираться через толпу. Альвийка заворожено смотрела на все это великолепие: пестрые, необычные наряды приезжих рыцарей, великолепные и разнообразные плюмажи на шлемах, сверкающие на солнце доспехи и струящиеся как проливной ливень плащи, ряды трепыхающихся на ветру вымпелов и флагов. Щиты и вовсе можно было спутать с картинами, столь разнообразны и красивы были рисунки на них. А уж сколько тут было красивых лошадей и не счесть! Пышные гривы, красивые попоны и самая разная масть.

Все это очаровывало девушку неземным волшебством сказки, а увиденное походило на ожившие иллюстрации к рыцарским романам, которые она так любила. Тут были и судьи в длинных платьях и флейтисты с трубачами в платьях из белой и алой камки, оруженосцы в вышитых золотом ливреях. Простой люд, тоже празднично одетый, спешил занять отведенные для них места. В городе звонили колокола, звучали рожки и трубы, герольды объявляли условия поединков и их участников. Ветер кружил в воздухе листья, раскидывая их вокруг точно листы из недописанной поэмы, разочаровавшей автора так, что он разорвал ее и вышвырнул в окно. Чуть поодаль от турнирного поля, в подлесье близь кривого озера, разместили большие ковры и гобелены с гербами и девизами участвовавших в состязаниях рыцарей. По уставу турнира, рыцари должны были биться копьями с закругленными концами и затупленными мечами. Удары можно было наносить только плашмя. Запрещалось горячить коня соперника, бить в лицо, увечить и наносить удары лежачему, а также нападать с тыла. Над соблюдением этих правил должен был зорко следить главный судья соревнований. Им как это было заведено, являлся сам князь Линденбурга, его сиятельство — Эддрик Штайн.

Бои на турнире намечались как между отдельными рыцарями, так и целыми отрядами, а численность некоторых из них доходила до тридцати человек. Побежденные, обычно, загонялись в лес, из которого выходили по одному. Все вызовы на поединки были сделаны заранее и записаны герольдами в золотую книгу турнира. Больше всего Элиссу потрясло разнообразие нашлемников: здесь собрались драконы, химеры, кабаны, львы, буйволы, сфинксы, орлы, лебеди, ящеры, дикари, башни, бойницы, — и все из драгоценных металлов самых ярких цветов, а венчали их перья, плюмажи, золотые снопы, розы и короны. Что до Леона, то его заинтересовал так называемый, «шахматный рыцарь». Мистическая фигура, рыцарь чьи доспехи и попона были окрашены так, что их можно было спутать с шахматной доской. В довершении к этому, он носил шахматный плащ. Шлем же его был выполнен в виде шахматной фигуры — ладьи. Леон слышал, что этот мистический рыцарь был родом из Лирана и что он весьма быстро прославился в массовых сражениях, прослыв блестящим тактиком. Между тем, под усиливающиеся запевы труб, к полю подъезжал и сам князь Эддрик, в сопровождении из пятидесяти рыцарей, в том числе и своего военного советника, отца Леона, — кая Гидеона Бертрама.

— Вижу Готфрида, — указал куда-то в сторону Леон и направился с Элиссой к своему другу.

Черный рыцарь обсуждал с рыцарем, представившимся как Рудольф фон Бломберг, особую заточку мечей, позволяющую наиболее эффективно сражаться, однако прекратил разговор приметив друга еще на подходе:

— Приветствую тебя, мой друг и твою прекрасную спутницу! — Готфрид отпустил поклон головой.

Все трое отправились на прогулку вокруг кривого озера и пребывая в приподнятом настроении, обсуждали турнир. Ближе к полудню, наступило томительное ожидание начала турнира. Все ждали сигнала князя, который должен был подать знак герольдмейстеру. Гул на трибунах усиливался. И вот герольдмейстер выступил вперед и громким голосом крикнул:

— Теперь слушайте, слушайте, слушайте! Господа судьи просят и предупреждают вас, состязающиеся рыцари, чтобы вы соблюдали все правила! Не разили никого по ненависти и не вступали бы в бой, после того, как трубы протрубят отступление. Кто будет изобличен в вероломстве, кто оскорбит словами честь короля, князя или честное имя дамы — будет побит и изгнан с турнира, а герб его брошен на землю и попран ногами! А сейчас, — герольдмейстер повернулся к вооруженным топорами воинам, которые стояли перед двумя противоположными воротами, сдерживая лошадей, — рубите канаты и пускайте рыцарей в бой! Толпа ликовала, подбадривая криками участников.

Турнир начался. Сначала были одиночные поединки, где задачей участников было выбить оппонента из седла копьем. Опуская копья и пришпоривая коней, рыцари сталкивались посреди двора, грохоча доспехами и добавляя к ним треск дерева, когда ломались копья. Если никто не был выбит из седла, рыцари разъезжались, а оруженосцы вручали им новые копья. Имели место и моменты, напугавшие Элиссу, — один выбитый из седла рыцарь застрял ногой в стремени, и конь поволок его по полю. Выезжающих верхом на поле рыцарей представляли одного за другим, прежде чем они съезжались в центре, желая поразить друг другу копьем. В общем гуле и гомоне преобладало конское ржание, звон стали и восхищенные, или же порицательные возгласы зрителей. Чтобы не смущать людей, по наказу Готфрида, Беатриче должна была оставаться весь турнир с Элиссой. Альвийка сложила руки ковшом и подставила их крохотной, женской фигурке, как если бы пыталась защитить ее от внешнего мира. Беатриче даже не опустилась на руки. Вместо этого, она совсем не скромно взяла и облюбовала плечо девушки, сымитировав сидячее положение, как обычно делала это сидя на плече Готфрида. Перед выходом Леона на поле, Элисса вновь удивила его — девушка подарила ему белоснежный шарф с орнаментом ванильного как ее волосы, оттенка.

— На удачу! — сказала она и быстро поцеловала рыцаря в щеку.

Уже выйдя на поле, Леон припал лицом к своему новому шарфу, вдыхая такой знакомый и родной аромат, а после, обвязал его вокруг своего копья. Был ли тому причиной шарф, мастерство Леона, удача или все вместе — не ясно, однако Леон с легкостью и непринужденностью выбивал противников из седла. Самым волнительным стал поединок с лучшим другом. Черный и белый рыцари сшиблись в центре поля как фигуры из шахмат и обменялись ударами копий. Беатриче закрыла руками глаза-бусинки. Леон не знал, победил бы, если бы Готфрид не поддался и теперь это уже было не выяснить, однако факт остался фактом — Готфрид поддался. В финальный этап одиночных состязаний на поле вышли Леон и Шахматный Рыцарь. Затаив дыхание, Элисса следила за Леоном вместе с остальными зрителями. И вот, лошади заржали и тронулись на встречу друг друга, поднимая за собой в воздух густые облака пыли. Через несколько секунд они сравнялись и послышался лязг и треск, — щит Леона раскололся от удара копья Шахматного Рыцаря. Элисса даже вскрикнула от испуга. Прежде чем щит раскололся как корабль, налетевший на риф, Леон таки успел отвести удар в сторону ценой щита, а копьем угодил прямо в шахматный нагрудник, выбив противника из седла. Зрители разразились овациями, которые заглушил рожок. Кто-то из девушек упал в обморок от волнения. К победителю устремились влюбленные взгляды, что однако не мешало Леону среди этого обширного океана чужих взглядов легко найти единственный желанный для себя островок, — изумрудный островок. Победителем в одиночных состязаниях вышел Леон Бертрам.

Готфрид и Элисса приветствовали его. Теперь остались групповые состязания. Последовала небольшая передышка, а после герольд объявил имена соревнующихся. В группу Леона вошел Готфрид, а также еще один славный рыцарь из Линденбурга, много старше своих молодых товарищей — кай Верманд. Тот самый рыцарь, которого Леон спас в битве с атабами. Старый вояка за прошедший месяц оклемался и вполне показал себя на турнире. В финальном этапе соревнований участвовала группа Леона, против группы его прежнего оппонента — Шахматного Рыцаря, предпочитающим скрываться за псевдонимом. Девушки были без ума от этой таинственной фигуры куда больше, нежели от иных участников турнира.

Бой в группах проходил три на три. Участники вышли на специально для того отведенное поле и поднялся звон мечей и лязг стальных панцирей. Противники сражались так люто, что порой казалось, дело дойдет до резни. Рыцари с обоих сторон наносили друг другу и так же умело отражали, беспощадные удары, пусть и тупым оружием. Девушки ахали и вздыхали, кто-то же кидал рыцарям цветы, до которых им сейчас не было ни малейшего дела. Так уж вышло, что никто из славных рыцарей, участвовавших в этой битве, не мог превзойти друг друга. В итоге дело дошло до того, что у них не осталось сил поднимать мечи и некоторые из них, уже разя пустоту вместо противника, обессиленные, тяжело глотающие воздухом ртом, опускались на землю. Герольду ничего не оставалось, кроме как объявить в групповых состязаниях ничью. Как победитель одиночных состязаний, Леон получил свою награду лично от князя Эддрика: плащ со своего плеча и редкого, породистого Далланского жеребца. Княжество Даллан издревле славилось лучшими лошадьми во всем средиземном королевстве. Помимо прочего, как победитель, Леон вправе был выбрать королеву турнира, олицетворение любви и красоты. Десятки девушек и женщин, затаив дыхание, гадали, кто же будет выбран, грезе разумеется о том, что выбор падет на их скромную персону. Верхом на Грозе, Леон ехал вдоль зрительских рядов и тут к сердцу его подкралась холодная, колючая тень. На местах, отведенных для знатных господ, сидела ослепительно красивая девушка, с огненно-рыжими, волнистыми волосами, светло карими глазами и веснушчатым лицом. Лицом, которое Леон прекрасно знал. Мягкие округлости ее юного тела едва удерживал корсет и платье ее любимого, зеленого цвета, с глухим воротом. Неопровержимая красота девушки без спора могла спорить с альвийской, вопрос только в том — как долго?

Когда мимо проезжал Леон, Семилия даже приподнялась, убежденная наверняка, что сейчас, вот прямо сейчас, этот галантный и красивый юноша, юноша которого она желала с самого детства, не просто объявит ее королевой турнира, не-е-т, что вы! Он сделает ей предложение руки сердца! Здесь, прилюдно, при всех — она была в этом уверена, как никогда. Это было слишком очевидно, чтобы подвергать и тени сомнения. Леон и Семилия дружили с детства и даже давали друг другу клятвы, что будут вместе навсегда и пусть им тогда было по двенадцать и десять — в этом возрасте многих девушек уже венчали. Семилия знала о предложении, которое сделал ее отец Гидеону и знала, что Леон специально выждал месяц, чтобы наконец сделать предложение в столь торжественной обстановке. Ну не выберет же Леон нищету для своей семьи, вместо достатка и давнишней подруги, верно? Взгляды Леона и Семилии столкнулись точно сталь с кремнем. Семилия улыбнулась полноватыми губами, нежно, очаровательно, готовая объявить свое согласие, отдать всю себя без остатка, таков был предел ее мечтаний. За время турнира она уже десятки раз обыграла эти события в своем воображении. Девушка от волнения сжала кулачки, напрягшись всем телом, точно кошка перед прыжком…

Тут ей показалось, что все турнирное поле провалилось под землю. Бездонная, черная бездна раскрыла пасть под зрительскими местами, ратным полем и все люди, лошади, точно игрушечные полетели туда, вместе с ней. Семилии так показалось, когда Леон лишь легким кивком поприветствовал ее, но проехал мимо. Ни объявления ее королевой турнира, ни предложения!? Девушка была в таком ступоре, что не смогла проследить взглядом за Леоном, так и смотря перед собой на то место, где Леон в ее воображении добрый десяток раз признался в любви. Вокруг Семилии возник пузырь вакуума, где по ощущениям девушки остановилось само время, равно как и ее дыхание. Этот горестный, мрачный мир, стремительно пустивший корни в ее душе, внезапно сдул ураган слов Леона, провозгласившего королевой турнира некую Элиссу из клана Глицинии. На смену удушающему вакууму, что лишил Семилию воздуха, пришло глухое, беспросветное отчаянье и боль, резкая, пронзительная все пронизывающая. Все ее тело было отравлено болью. На мгновенье Семилии показалось, что она умерла, но ее тело в силу неведомых ей причин еще не успело понять этого и еще доживало свои последние секунды исключительно по инерции. Это были последние мысли Семилии, после чего она лишилась чувств — среди дам на турнирах это было дело обычным, посему никто особо не всполошился.

Завистницам осталось лишь кусать губы и негодовать от того, что не их рыцари одержали победу. Определенно, кто-то сегодня останется без женской ласки, а кто-то лишится своей возлюбленной совсем. Некоторые дамы были оскорблены до глубины души тем, что титул королевы турнира присвоили какой-то «ушастой тростинке», разгуливающей с бессовестно обнаженными руками, плечами и о Боги милосердные, вы только представьте себе — распущенными волосами! Уж в чем в чем, а в этом дамы были солидарны — было бы не так обидно, если бы этот титул получила женщина из людей. Среди зрителей имелось достаточно знатных, родовитых дам из именитых и древних домов, знаменитых и не очень, но титул ушел… альвийке без роду и племени. Люди не считали должным разбираться в хитросплетениях жизни сильвийцев, считая их образ жизни едва ли не цыганским из-за объединения в кланы по десятку семей под символом какого-то там древа. Так считали многие, но к счастью — не все. Межрасовая неприязнь в Линденбурге носила самый минимальный из возможного, характер. Все-таки это первое по численности альвов, княжество в королевстве. Рано или поздно это должно было случиться, причем, некоторые видимо уже позабыли, что лет восемь назад, титул королевы турнира также достался альвийке.

После турнира начался весьма пышный пир, однако задерживаться на нем друзья не стали, хотя порядком и проголодались после пройденных состязаний. Надо отдать должное рыцарям и их выдержки перед теми лакомствами, что противостояли их голоду. Рыба, обваленная в муке и зажаренная до хруста, утки начиненные луком и грибами, ковриги черного хлеба с чесноком, фигурки из жженого сахара — все это, едва не сломило дух юных рыцарей. Леон с Готфридом лично попрощались с князем Эддриком и извинились за то, что столь рано покидают сей чудесный праздник. После, они покинули турнирное поле, отправившись втроем в сторону города.

— Отряд Шахматного Рыцаря превзошел все мои ожидания. Какие умелые рыцари! — восхищался Готфрид.

— Любопытно, отчего он никогда не снимает шлема и прячет имя за псевдонимом?

— У всех свои причуды, а может все это напускное и он хочет создать вокруг себя атмосферу таинственности.

— Должен заметить, у него это неплохо выходит.

— Элисса, поделитесь своими впечатлениями о турнире. Вы верно ранее не посещали подобных торжеств? — поинтересовался Готфрид.

Альвийка была вне себя от счастья — она любила Леона, а он ответил ей тем же. Впервые в жизни она посетила настоящий рыцарский турнир, пусть и не королевский, идущий несколько дней подряд, но с чего-то же нужно начинать, верно? И наконец, в общую, уже и без того переполненную копилку счастья прибавилось то, что именно она стала королевой турнира! Могла ли она вообразить себе такое? Нет! Элисса о таком даже и не мечтала!

— Не посещала и я все еще под впечатлением! Все то, о чем я доселе читала, воображая про себя, совершенно внезапно стало явью: красивые доспехи и украшения к ним, доблестные рыцари и столько веселых людей в одном месте. Я постоянно переживала за всех участников — слишком рьяно вы молотили друг друга. Мой дух вздрагивал от страха, глядя на это и вместе с тем, замирал завороженный.

— Не тревожьтесь Элисса, это пустяки! Мы же мальчишки, нам нужно иногда подраться, выпустить пар, размять мышцы. — отозвался Готфрид, тактично умолчав о том, как порой на турнирах случаются несчастные случаи с летальным исходом: то рыцари ломают шеи, падая с лошадей, то острые щепки от сломанных копий умудряются найти лазейку в латах или забрале. Не говоря уже про такую обыденную вещь, как переломы, без которых вообще ни один турнир не обходился. — Я рад, что вам понравилось и теперь вы, королева турнира.

Друзья попрощались недалеко от летней резиденции Бертрамов. Готфрид отправился спать, а Леон хоть и был вымотан турниром, чувствуя себя вываленным в грязи, отправился сопровождать Элиссу домой. Добравшись до дома сестер далеко за полночь Леон упал в кровать Элиссы без сил, уснув в ее объятиях. Элисса же долго не могла уснуть, переживая всю гамму полученных за сегодня впечатлений. Лежа в обнимку с Леоном, она вспоминала то время, когда пропал их отец. Она вспоминала, как по ночам сворачивалась калачиком и не вылезала из-под одеяла. Эларе пришлось взять на себя роль старшей и не показывая страха, который она конечно же испытывала, защищать сестру. Так обе девушки спали в одной кровати, прижавшись друг к другу и вздрагивая при каждом шорохе и скрипе. Без отца, вдвоем в доме посреди леса, пусть и на дереве, было крайне жутко. Элара всегда оставляла шпагу под кроватью и томагавк под подушкой, но к счастью, ничего страшного не происходило. Лишь единожды, какой-то грибник случайно забрел к их дому, подивился его красоте и справился о том, в каком направлении ему идти, чтобы выйти к своей деревне.

* * *

Наступил новый день, день на который у Леона были большие планы — самые большие и важные в его жизни. Едва ленивое солнце выбралось из-за горизонта, Леон спешно умчался, договорившись с Элиссой о встрече поздним вечером. Отчего-то юноша был крайне встревожен и рассеян, однако Элиссу заверил, что все хорошо. Вечером рыцарь вернулся к дому Элиссы, вместо привычного плаща, на нем был пончо, подаренный его любимой. Девушка весь день гадала, о чем же не хочет говорить ей Леон? Элисса даже начала волноваться, однако не ждала худого, она просто не могла думать о любимом дурно. Аромат таинственности продолжил усиливаться, когда Леон оставил Грозу и решил отправиться на прогулку верхом на Альбе. Про себя юноша отметил, что Альба дается ему столь же легко, как и Гроза, вот только Грозу пришлось объезжать и укрощать. Влюбленные растворились в сгущающихся сумерках, отправившись сквозь лес навстречу неизведанному, по крайней мере для Элиссы. Девушка находила вечерние и ночные прогулки по-своему прекрасными, хотя в это время суток, под кожу закрадывался вместе с холодом первобытный страх темноты. Близняшки порой приходили в безоблачную, лунную ночь на пляж, полюбоваться отражением лунного света в неугомонных волнах или же искупаться. «Интересно, когда спит океан?» — спросила тогда Элара и Элисса не знала, что ей ответить. Про себя же Элисса почему-то подумала, что «зимой», хотя сама не понимала почему и сочла этот ответ глупым, промолчав.

* * *

Леон спешился в яблоневой роще, попросив Элиссу подождать и не следовать за ним. Рыцарь наконец признался, что приготовил для нее сюрприз. Конечно же Элисса с радостью согласилась и прислонившись к одной из яблонь, ждала. Неторопливым шагом, как и вообще все время в лесном княжестве, шел конец июля. Близилось время, когда все эти дикие яблоки созреют и вновь будут стремиться к земле, как к чему-то недоступному, запретному. Они еще не знают, что не смогут вернуться назад, а на земле их не ждет ничего хорошего. Элисса начала мечтать о том, как они с Леоном придут сюда с корзинами и будут собирать их. Как увезут часть Эларе, а часть родителям Леона. Мысли о последних породили прилив волнения, ведь уже на днях Леон обещал девушке познакомить ее с его родителями. Элисса волновалась вдвойне. Любая бы девушка испытывала волнение на ее месте, а альвийка — вдвойне. Редко кто относился положительно к межрасовым связям, считая, что люди должны родниться с людьми, а альвы с альвами, не говоря уже про прочие расы. Особенно негативно к таким связям относились естественно альвы. В случае с Элиссой справедливым была народная поговорка — не было бы счастья, да несчастье помогло. Ведь из родных у нее была только сестра. Впрочем, будь сейчас ее родители с ней, ничего бы ровным счетом не изменилось, ведь их мат была с человеком и даже дала дочерям имена людей. Элара опасалась за сестру, но вместе с тем Элисса видела, как Элара доверяет Леону все больше и больше, смягчая свой строгий нрав. Элара все чаще улыбалась ему и не была хмурой в присутствии рыцаря. Еще немного и она станет… как Элисса? Отчего-то эта мысль ужаснула альвийку, и она прогнала ее прочь, не желая больше встречаться с ней. Леон отсутствовал достаточно долго. Элисса даже начала слегка волноваться, но все же не решилась идти к озеру, боясь испортить сюрприз. В яблоневом саду стояла тьма кромешная, а до изумрудного озера, куда ушел Леон, идти две сотни метров. К счастью для Элиссы, рядом с ней была Альба. Тут альвийку озарило, что Леон для этого ее и взял! Он не хотел оставлять девушку одну в этой роще ночью. От этой заботы потеплело на сердце. Элисса плотнее закуталась в серапе и попыталась разглядеть сквозь ветви яблонь мерцание звезд. Послышался хруст веток и всмотревшись во тьму, девушка увидела своего рыцаря.

— Извини, что так долго. Все готово, идем… только прошу закрой глаза.

Девушка взяла рыцаря за руку, и он повел ее к их общему, любимому месту — изумрудному озеру. Элисса гадала, что же там такое затеял Леон? В дубовой роще она не бывала и та стала для нее большим сюрпризом. Другое дело озеро, тут она бывала множество раз. По мере уменьшения количества деревьев, звук водопада становился все четче. Альба следовала по пятам, держась на некотором расстоянии. Теперь она защищала и Леона, серебряного всадника, приравненного в своем праве владеть единорогом, к альвам.

— Можешь открыть глаза, — наконец сказал Леон и Элисса чувствовала, как он волнуется.

Его волнения нельзя было скрыть ни за какой сталью лат, голос рыцаря был открыт и беззащитен перед девушкой. Открыв глаза, разум Элиссы очистился от мыслей, познав крайние границы таких земель как восторг и удивление. Костер на берегу лениво жевал своими желтовато-красными зубами ветки. Не так далеко от него, в землю были воткнуты два горящих факела, а озеро… изумрудное озеро, черное как оникс, было покрыто огнями, наверное, сотнями огней. Эти крохотные огоньки горели в плавающих цветах или же это были люминесцентные цветы? Элисса никогда не видела ничего подобного, и ошеломленная, пыталась понять, что происходит. По меньше мере, пара сотен лотосов расплылась по озеру и в каждом из них плясал огонек. Девушка сжала кулачки и поднесла их к губам, как если бы пыталась зажать ими рот, лишь бы не вскрикнуть. Даже на сосне посреди озера горели огни — на ветвях дерева обнаружился с десяток горящих масляных фонарей, а не так далеко от дерева, прямо на воде и вовсе был накрыт… стол? Оранжевые языки пламени костра отражались в глазах влюбленных, выплясывая там как бесноватые духи зазеркалья. Рыцарь преклонил колено перед девушкой, а за его спиной сотни огоньков кружили в озере, часть из них сбилась в группы возле сосны, посреди водной глади. Леон зачитал стихи:

Я хочу с тобой встречать вечер И с тобой провожать рассвет И дыханьем с тобой тушить свечи И всем бедам с тобой сказать нет Я тебя обниму зацелую Свой оставив след на губах Как искал тебя нимфу лесную Оставаясь подчас в дураках Об одном лишь теперь я мечтаю Об одном лишь шепчу по ночам Одного я только желаю Знаешь ты и знаю я сам… [3]

— Я предлагаю тебе свою руку и сердце, Элисса из клана Глицинии. Согласна ли ты принять их?

— Согласна, — прошептала Элиссы и голос ее шелестел как трава.

— Ты понимаешь, что это значит расстаться с бессмертием? — вопрос был неловким вдвойне, ведь он касался детей и столь щепетильный темы как вечная молодость, но Леон не мог не спросить.

— Жизнь без тебя мне не нужна, мы проживем наши жизни вместе и вместе состаримся, — на одном дыхании ответила альвийка, как если бы заранее знала, о чем Леон хочет ее спросить.

Не сдержав чувств и не желая их сдерживать, Элисса заплакала, но то были слезы счастья. Девушка бросилась в объятия рыцаря, упав рядом с ним на колени и обнимая, такая маленькая и хрупкая. Тем временем, Готфрид вывел Гермеса из яблоневой рощи, оседлал коня и помчался, рассекая ночь своей белой от обнаженных во тьме зубов, улыбкой. Устал он порядком, но усталость пустяковая плата за помощь другу в таком деле. Его лучший друг, его почти что брат — собрался жениться! Леону непросто далось решиться на то, чтобы признаться в этом не то что Элиссе, но даже Готфриду. Ведь их задуманное приключение откладывалось на неопределенный срок, даже если не принимать во внимание угрозу, исходящую от Тенебриса. Однако, Готфрид не выразил ничего, кроме безудержной радости за своего друга и Леон был бесконечно благодарен ему за это и многое другое. Что и говорить, навряд ли бы удалось устроить задуманное на изумрудном озере без помощи Готфрида. Друзья приготовили все загодя: Леон использовал водяной фонарь, подаренный Элориэлем как образец и заказал сотни таких же в одной из мастерских Линденбурга. Готфрид раздобыл лодку, масляные фонари и плот со столовой утварью, которые еще днем друзья привезли к озеру, ну и само собой поддержал финансовую сторону затеи. На лодке друзья доставили фонари к сосне, а после развешали и зажгли. Накрыв стол на двоих, рыцари доставили его к сосне и привязали, дабы его не прибило к берегу. Ох и сошло же с них семь потов, пока они протащили его к озеру. Тащить его пришлось на боку, иначе деревья на пути друзей выстраивали запутанный лабиринт, бросающий вызов ширине плота. Вообще, вся задумка в целом поразила Готфрида, вызвав неподдельное восхищение фантазией и глубиной романтических чувств друга. Готфрид повидал не мало предложений руки и сердца, часть из которых происходила прямо в трактирах и то, что Готфрид увидел сегодня было достойно королевы. Готфрид задумался над тем, что бы придумал он, коли решил жениться? Как все обставил? Для начала, наверное бы беспробудно напился, ибо к его трезвой голове такие мысли даже и подкрадываться не смели. Готфрид попытался задуматься серьезно, но не смог. Не смог понять стремления к узам брака, равно как и не смог представить, как он организовал бы свое предложение руки и сердца. Мысли обо всем этом разогрели в нем желание увидится с Лисой. Пришпорив Гермеса, он поспешил, — сегодня ночью он не собирался ложиться в кровать один.

Влюбленные сели в лодку и отправились к сосне в центре озера. Элисса ахнула, увидев в нескольких метрах от дерева накрытый стол на двух персон. Тот располагался на небольшом плоту. По краю плота была выставлены точно часовые на стенах замка, свечи. Достигнув плота, Леон закрепил на нем лодку и взобравшись первым, протянул руку девушке. Оба села за стол, близь сосны, вокруг плавали лотосы со свечами. Лица влюбленных освещали три свечи в рожках канделябра, стоящего посреди стола. Леон откупорил бутыль с вином и наполнил два кубка.

— За нас! — произнес рыцарь, подняв свой кубок.

— За нас! — поддержала альвийка и подняла свой.

Происходящее едва ли походило на явь, в глазах Элиссы, но сейчас она не могла оторвать взгляд от Леона, как и он от нее. Рыцарь протянул к ней руку через стол и взял ручку альвийку в свою ладонь.

— Чуть не забыл! По Дашарской традиции, запуская эти фонари, необходимо загадать желание. Давай загадаем?

Альвийка кивнула, а про себя пожелала быть вместе с Леоном до конца своей жизни. Юноша произнес про себя те же самые слова, пожелав быть с Элиссой до конца своих дней. Насладившись столь романтическим моментом, пара встала из-за стола и остановилась на краю плота, держась за руки и глядя на водопад в тусклом, лунном свете. Затем, охваченные жаром любви, Леон и Элисса сбросили с себя путы одежды и погрузились в воды изумрудного озера. Будучи рядом с сосной, они встали на одну из ее ветвей, скрытую под водой и покрывали друг друга поцелуями в окружении лотосов с крохотными свечами. Цветы-фонари кружили вокруг них, а над головой светили фонари на ветвях сосны. Остывшая за вечер вода лишь усиливала пикантные ощущения, подчеркивая их. Однако, именно для этой цели на берегу и горел костер. Выбравшись из воды, Элисса легла рядом с костром, на живот, лицом к озеру. Леон лег рядом. Задорно болтая в воздухе ногами, девушка смотрела на огни, что сияли на озере и сосне.

— Спасибо, — произнесла Элисса.

— За что? — удивился Леон.

— За все это, за сказку, за счастье. Ты не просто мечтатель Леон, ты тот, кто ловит в небе грезы и укрощая их, оставляет на земле. Я грезила о любви, о рыцарском турнире — ты дал мне все это и даже больше. Знаешь, что? Я благодарна этому озеру, если бы не оно, как знать, встретились бы мы?

— Ты права, может в другом месте и в другое время нас свела судьба, а может и нет. Так или иначе, я предлагаю приходить сюда каждый год, в тот же день, что мы впервые встретились тут.

— Прекрасная идея! Я только за… и знаешь еще что? Я люблю тебя.

В ответ Леон притянул к себе альвийку и покрыл поцелуями. Элисса растянулась на мягком песке, перевернувшись на спину и водопад ее волос покрыл все вокруг. Леон был на ней и уже в ней и была во всем этом какая-то прекрасная, первобытная страсть. Приоткрывая глаза, альвийка видела звезды и лицо любимого. Позади едва слышно плескалась вода, шумел лес, а рядом ворчливо трещал костер, не иначе как завидуя паре.