Следующий день обещал быть непростым. Леон вознамерился представить Элиссу родителям и объявить о помолвке. Перво-наперво о решении Леона и Элиссы пожениться узнала Элара. С утра девушка вальяжно восседала на качелях с подушками, держа тонкими пальцами чашечку с мятным чаем. Элара уже свыклась с тем, что Леон ночует у них дома, хотя про себя отметила, что свою пассию домой не приводила. Не то, чтобы ей это казалось развязным, подумав над этим, девушка поняла, что ее дом слишком сокровенное для нее место и сюда бы она привела только мужчину которого любила всем сердцем и была открыта для него… Элисса вышла на веранду, сильнее закутываясь в пончо от утренней прохлады. Леон стоял рядом, обнимая ее за плечи. Элисса отчего то вновь ощутила себя девочкой, которая отчитывается перед мамой и лишний раз напомнила себе, что они с Эларой близнецы.

— Леон сделал мне предложение руки и сердца! — радостно объявила Элисса.

Чашечка чая застыла у самых губ ее сестры, лицо которой познало доселе невиданное Элиссой выражение. В нем можно было увидеть и удивление, и радость и вместе с тем смущение, досаду, горечь? Элара поставила блюдце с чашечкой прямо на пол и соскочила с качелей.

— Ну так иди ко мне скорее, сестричка, я тебя обниму как следует! — выпалила Элара и улыбаясь, раскинула руки.

Элисса с радостью ринулась к сестре. Леон облегченно вздохнул. Один непростой рубеж пройден, остались еще родители и что-то подсказывало ему, что с ними будет все не так просто. По крайней мере, с отцом точно. Девушки обнялись как после длительной разлуки.

— Чем крепче обнимаешь, тем сильнее любишь, — повторила Элара шутливые слова матери, одни из немногих, что она хороша помнила. Элара обняла сестру что было сил.

— Наверное, мне нужно извиниться, перед вами обоими. Я рада, что ошибалась на твой счет, Леон. С радостью приношу свои извинения и желаю вам счастья, обоим.

В голосе Элары определенно проскальзывали помимо радости, нотки грусти, даже какой-то досады. Леон решил, что оно и понятно, Элара всю жизнь была неразлучна с сестрой и теперь пришел он и разлучает их. Разлучает ли? К своему стыду, Леон осознал, что даже не думал о том, как и где они будут жить. Чувства захлестнули его с головой и все, о чем он думал сейчас так это об их предстоящей свадьбе. Его родители уже скоро продадут летнюю резиденцию, а также дом в столице княжества, временно переехав к Готфриду. Выходит, что Леону даже некуда позвать свою невесту. Расклад просто отличный. Безусловно, Готфрид предложит остаться в его доме, но Леон не смел злоупотреблять гостеприимством друга, довольствуясь тем, что тот примет родителей Леона. Рыцарь мог бы на время остаться тут, в доме сестер, если они дадут согласие. Это мысль заставила Леона улыбнуться, он все детство мечтал о домике на дереве и вот, он вырос и жениться на девушке, живущей в таком домике. Элисса сказала ему, что он делает ее грезы реальностью и рыцарь корил себя за то, что не ответил очевидное — что это совершенно обоюдно. Вместе с тем, на сердце Леона тяжким камнем лег груз и того, что по сути у него ничего нет: ни дома, ни денег, лишь верная Гроза, обмундирование рыцаря, да любовь в сердце.

Позавтракав втроем на веранде, Леон впервые сам сбросил веревочную лестницу и вместе с Элиссой покинул домик, ставший ему за этот месяц родным. Отъезд влюбленных пришелся для Элары спасением — у нее не было больше сил все держать в себе. Словно стесняясь леса вокруг, девушка вошла в дом и войдя в свою комнату, упала на колени перед кроватью, уронив на нее лицо и руки. А затем разрыдалась так, как не рыдала после разрыва своей связи с рыцарем-ловеласом. Последний раз она так плакала, когда пропал отец. Когда она вдруг четко осознала, что он не вернется, что он исчез из ее жизни навсегда, как когда-то исчезла мать. Она плакала и плакала и плачь ее со временем затихал, пока не утонул в непрекращающемся шелесте листвы за окном. Тяжело описать то, что чувствовала Элара, ведь она сама с трудом могла понять свои чувства. Определенно, она была счастлива за сестру, ведь она ее любила, очень любила. Элара всегда оберегала и защищала Элиссу, как если бы приходилась ей старшей сестрой или вовсе матерью. Безусловно, она была рада, что Леон не оказался пускающим пыль в глаза ловеласам, а человеком чести и влюбленным совершенно искреннее. Элара не желала, чтобы Элисса прошла через то, что пришлось пережить ей. Однако, вместе со всем этим, ей было нестерпимо больно. Как если бы заноза боли впилась в саму ее душу, да так глубоко, что ее уже не подцепить и не вытащить и остается лишь терпеть, пока она не выйдет сама собой. Можно ли винить Элару за то, что Леон оставил след в ее сердце? След, полный трепетного тепла и нежности, след из-за которого в ее голове родились мысли, которых она сама испугалась. Мысли о том, что надо было ей ходить на это дурацкое озеро и тогда быть может Леон увидел ее прежде Элиссы. Элара не знала, полюбил бы ее Леон встреть он ее в тот день вместо Элиссы или нет. Она гнала от себя эту мысль прочь, хотя какая-то ее часть и желала этого. Элара утешала себя тем, что ни за что бы не хотела расстаться со своей вечной молодостью, а потому у нее ничего бы не вышло с Леоном, однако острота ее чувств была глуха к доводам разума и эти ножи резали ее сущность изнутри.

* * *

Леон пригласил отца в летнюю резиденцию, столь важное объявление юноша хотела сделать в доме, который сильно любил. Гидеон все еще был в городе, решая какие-то вопросы, но просьбу сына, конечно же удовлетворил и приехал в загородный дом.

— Давно вы знакомы? — поинтересовался отец, выказывая сдержанность чувств и не показывая ни радости, ни разочарования.

— Месяц.

— Больше чем мы с тобой, когда я сбежала от родителей, — улыбнулась мать Леона, напомнив Гидеону лихую юность.

Элеанор не удивилась, узнав о решении сына. В конце концов, по ее мнению, подошел тот возраст, когда это уже должно было произойти. Удивило ее то, что невесткой оказалась альвийка. Это вызвало глубокое уважение у матери Леона к Элиссе. Нужно понимать, как любая мать желает сыну самого лучшего и хочет, чтобы его любили. Сомневаться в любви той, кто готова отдать свое бессмертие, свою неувядающую красоту ради семьи с любимым, не приходилось. На взгляд Элеанор, это был настоящий женский подвиг, ничуть не слабее, а то и много сильнее тех подвигов, что мужчины совершают на поле боя. Так считала Элеанор и весьма многие разделяли ее точку зрения.

Родители Леона дали свое благословение паре. После знакомства с отцом и матерью жениха, Элисса изъявила желание пройтись по ярмарке, приуроченной к рыцарскому турниру и хотя последний уже закончился, ярмарка как обычно это бывало, затянется на пару недель. В Линденбург съехались купцы всех мастей и привезли с собой огромные повозки товаров. Элиссе как раз нужно было закупить материалов для своей работы. Это было правдой, но лишь отчасти, куда больше правды заключалось в том, что Элисса отправилась на ярмарку за самыми лучшими тканями для свадебного платья. В ее воображении уже родился его образ. Осталось определиться с тканями и нитками, способными выразить этот образ. Что же выбрать? Атлас, шелк, альвийский шелк, Дашарскую парчу, тафту, органзу, шифон, креп, бархат? Элисса буквально ощущала на кончиках пальцев каждую из этих тканей. В своем деле она была профессионалом и не только потому, что имела к нему врожденный талант, но еще и опыт. Девушка уже видела почти что вживую белоснежную ткань с прозрачным верхним слоем, сквозь который просвечивает блестящий нижний слой, расшитый кружевами из люрекса. Она представляла себе восхитительный бал цветов, контуры которых украсят ее платье. Элисса не собиралась скупать самые дорогие ткани и делать вычурный наряд, нет, это не для нее. Она собиралась создать самое нежное, самое чистое и утонченное платье из всех, что ей когда-либо доводилось делать. Лишь людям было свойственно скупать все самое дорогое, навешивать на себя и считать, что ты красив и лучше остальных. Состязание мнимых авторитетов, бой ведущийся на языке дорогих тканей, драгоценностей и иного рода дорогих побрякушек. Люди вообще редко одевались для себя, по наблюдениям Элиссы, куда больше для других. Альвы смеялись над этой чертой мортов, сравнивая их с сороками, тащащими в гнездо все блестящее. Элисса ни над кем не смеялась, она просто делала свое дело и показывала результат. Результатом ее работы в этот раз должно было стать платье достойное самой альвессы — так у альвов величали принцесс.

Элисса почти что порхала по улочкам города, по пути к ярмарочной площади. Все вокруг вдруг сделалось прекрасным и радующим глаз. Каждый вздох дарил радость и наслаждение от пребывания в этом прекрасном городе, в прекрасном мире. До чего же хорошо, просто жить! Даже летний зной не изнурял ее, но радовал остатками тепла перед грядущей осенью. Кругом сновали преимущественно морты и альвы всех мастей, реже встречались тэрране и шэбы, еще реже атабы. Представителей расы широи и вовсе не было видно, впрочем, немудрено — они категорически отрицали ассимиляцию и не селились среди прочих рас. Исключения безусловно были, на то они и исключения, но исчезающе редко. У местной, элитной таверны с кричащим названием «Барабан войны», в роли вышибалы на дверях стоял атаб со спиленным рогом. Скрестив руки на груди, он хмуро взглянул на девушку, но его лицо тут же расслабилось, точно он увидел в куче сорной травы нежный цветок. Элисса рядом с ним была маленькой девочкой. Кого-то в сторонке допрашивали стражники, мальчишки гогоча во весь голос и распугивая гусей с курами, носились по узким улочкам вокруг рынка. Из тэрранской кузни обдувало жаром и разносились, теряясь в многочисленных переулках, удары молота. Подмастерье тэрранца, мальчишка морт, вычищал чьи-то латы песком. Жизнь в городе после лесной глуши, как выразились бы шэбы — неслась в стремительном и шумном течении.

Иногда Элисса останавливалась посмотреть на величественные ветви сикомора, нависшие над городом подобно воздушным тоннелям. Каждый раз кто-то обязательно ворчал и просил ее посторониться, пронося на плечах то джутовые мешки с зерном или проезжая на телеге. Добравшись до ярмарки, Элисса собралась с мыслями: ей предстояло преодолеть непростое дело, очень непростое — торг. Дело было в том, что многие качественные ткани продавали исключительно аравитские купцы, пришедшие с далекой северной пустыни, именуемой как Золотая Земля или как ее называли аравиты, Кхаан-шари. Эти необычные жители из не менее необычного места, считали торг делом чести. Аравиты путешествовали на животных, напоминающих горбатую лошадь, а сами они их называли верблюдами. Народ этот отличался от прочего как внешностью, так и одеждой. Чуть выше среднего роста, крепкие и хорошо сложенные, с загорелой или смуглой кожей. Лица овальные, с бронзовым оттенком, лоб большой, высокий, брови черные и хорошо очерченные, глаза от яркого небесно-голубого до черного цвета. Аравиты носят долгополые рубахи с длинными рукавами и называют их аба, а также головные платки. Разница между одеждой мужчин и женщин часто состоит в отделке и способе ношения. Что касается торговли, то купить у аравита товар без торга, сродни оскорблению. Иные покупатели, непосвященные в эти премудрости, были ошеломлены, когда совершаю покупку и уплачивая всю сумму, получали в след ругань и проклятья. К счастью, последние были на аравитском, а потому звучали не так обидно. Торговаться Элисса не любила и не умела, ей все время казалось, что на нее кричат и обвиняют в чем-то, хотя это просто была манера общения аравитов, народа, который по сути своей был весьма дружелюбен и гостеприимен.

* * *

Леон остался наедине с отцом, в его кабинете, узнать новости о предприятии связанным с Тенебрисом и заодно выслушать то, что хочет сказать ему отец об Элиссе, если тому конечно есть что сказать. Увы, столь важная лазейка как господин Уильям, давший заказ Лисе, оборвалась. Готфрид рассказал, что Лиса ничем не смогла помочь, ведь она ничего не знала о заказчике и о том, как его найти. В конце концов, этикет подпольного мира на то и был рассчитан — никаких имен, только контракты и оплата за них. К тому же, заказчик был тэрранцем, пусть и наземником, уйти в родные, подземные города, ему ничего не стоило, а там он был вне досягаемости. А Леону так хотелось впечатлить отца, прийти и рассказать ему о том, что замыслили атабы и зачем.

— Женщина разбивает стальную защиту наших сердец и делает сначала беззащитными перед собой, а затем и перед врагом. Ты можешь стать хорошим мужем или хорошим воином, тех же, кто хотел преуспеть в обоих направления я знал и захожу иногда на кладбище, почтить их память. Любовь она, знаешь ли — налог взимает, с тех, кто в плен к ней попадает… — произнес Гидеон и было не понятно, к Леону он обращается или просто озвучивает какие-то свои мысли.

— Кем же стал ты? — спросил Леон из любопытства, но не желая поймать отца в ловушку, которую тот сам себе подготовил своей речью.

— А вот ты и скажи мне. Мое мнение тут ничего не значит. Я могу считать себя кем угодно, но со стороны, как говорится, виднее. — ответил Гидеон и в то же время парировал вопрос, загнав в ловушку сына.

— Я думаю, что в молодости ты был хорошим воином, а после стал хорошим мужем и именно поэтому нашим с Готфридом военным воспитанием занимался кай Гуго Войд. Иначе тебе бы не хватило строгости, отеческая любовь мешала бы тебе подвергнуть нас суровым испытаниям.

— Рад, что у меня сын с головой на плечах, — одобрительно отозвался Гидеон и задумался. — кай Гуго, вот это был человек. — с горечью сказал Гидеон. — Собери вместе честь, отвагу, ум, доблесть, ратное мастерство и ледяное спокойствие. Все это он, Гуго Войд, хоть он и младше меня, признаюсь, мне порой не хватает его совета. Что бы он посоветовал с этим Тенебрисом, будь он неладен. Знаешь, как про Гуго говорили? Другие рыцари готовы были поклясться честью, что Гуго родился без правой руки, но обрел ее взяв в нее меч.

— Слышал это и не раз. — согласился Леон. — Отец, что ты думаешь о моей нареченной, о Элиссе?

— Ну что я могу тебе тут сказать? Ты себе невесту выбираешь, а не мне. Лишь бы вам вместе было хорошо. Совет вам, да любовь. Хорошая девочка, хоть для меня все сильвийки на одно лицо, но Элисса мне нравится. Нужно быть слепым, чтобы не видеть, как она на тебя смотрит, а что еще нужно родителю? Будьте счастливы, Леон и еще… я буду ждать внуков. — Гидеон улыбнулся редкой, но искренней и теплой улыбкой, а затем вздохнул и добавил. — Вот и разумный ответ дому Эклер нашелся, а то я все думал о том, как лучше объяснить твой отказ.

— Спасибо, отец. Спасибо за понимание и твою поддержку.

— Где вы собираетесь жить и главный вопрос, на что?

— С первым, еще не решили, что до второго вопроса, то… я еще не решил. Я могу заработать эквиларом, но то жизнь в разъездах или же вступить в ряды княжеского гарнизона на постоянную службу, но тогда я буду лишен возможности попутешествовать. Верно, пожалуй мы скопим с Элиссой денег и отправимся повидать мир. Думаю, Готфрид не откажется от нашей компании.

— Если не желаешь присоединяться к княжескому гарнизону, могу замолвить за тебя словечко каю Норману. Тому самому, к которому посылал за помощью Готфрида. В его ордене Лигнаеров платят жалование и предоставляют землю рыцарям, принесшим присягу.

Эти слова отозвались ноющей болью в груди Леона. Охотничий удел находился на юго-востоке княжества. Именно там обосновался орден Лигнаеров, или как их называют в народе, — лесных стражей. Говорят, что далекое солнышко греет теплее, однако к Леону эта присказка не относилась. Да, чужбина манила его ароматом приключений, а дух авантюризма пронизывал и будоражил все фибры души юноши, все это так. Но как говорится: «В гостях хорошо, а дома лучше». Доселе Леон и не думал всерьез о том, чтобы покинуть родной край и жить где-то еще. Путешествовать — запросто, но не жить.

— Еще раз, спасибо, отец, я обдумаю твои слова, решу вместе с Элиссой.

На том разговор и был окончен. Этой ночью Элисса и Леон ночевали в резиденции Бертрамов. Дело было сделано: родители поставлены в известность, пара получила благословение. Элисса благополучно присмотрела все необходимое на ярмарке. В жизни влюбленных все складывалось как в сказке и обоим не верилось в свое счастье. Осталась непосредственно свадьба. Влюбленные решили провести ее в летней резиденции Бертрамов, а как же иначе? Дом сестер-близняшек был уединенным местом, не для широкой публики, а свадьба сына бывшего полководца Линденбурга, ныне военного советника, предполагала присутствие несколько больших лиц, чем круг семьи. Свадьбу решили провести в середине августа, то есть уже через пару недель. Леон и Готфрид в это время занимались патрулированием княжеского тракта. Торговля имела критически важную роль для княжества и нужно было, чтобы торговцы не опасались за свою жизнь, отправляясь в Линденбург. Покуда в лесах не извели всех разбойников, работа для странствующих рыцарей всегда оставалась, а значит и возможность подзаработать, охраняя обозы или же помогая в иных делах, местным. Всяким приходилось заниматься и не всегда за деньги. Иной раз дров нарубить и натаскать в сарай, или же скотину забить, в обмен на сытный ужин и крышу над головой. Элисса усердно работала как над сторонними заказами, так и собственными платьем. Ради него пришлось плотно взяться за изготовление игрушек и пошив костюмов, чтобы окупить ткань и сопутствующие материалы. С Леоном она продолжала видится регулярно, как у нее дома (естественно она прятала при этом платье, над которым трудилась), так и в особняке Готфрида, куда на неопределенный срок переехало семейство Бертрамов.

* * *

В один из этих августовских дней, влюбленные договорились встретиться дома у сестер, однако утром, Элисса с ужасом для себя вспомнила, что должна доставить заказ Архиппу, портному из Линденбурга. Заказ был крайне важным и дорогостоящим. Элисса попросила сестру передать извинения Леону и то, что она будет ждать его у него «дома» — подразумевалось поместье Бьюмонтов. Приехав в столицу лесного княжества, Элисса сдала заказ, получив по ее меркам, внушительную сумму денег. Раз уж она оказалась в городе, девушка решила занять свое время делом и посетила одну из своих постоянных клиенток — лир Гретхен Эрвье. Замужняя девушка из знатной семьи не только регулярно заказывала платья, доверяя их исключительно Элиссе, успевшей сделать себе какое-никакое имя, но и пользовалась другими ее услугами, а именно — плетением кос. Гретхен обожала сложные и вычурные, альвийские косы, всякий раз поражаясь тому, почему Элисса отдает предпочтение довольно таки простым прическам, хотя собственноручно может делать сложные. Элисса соглашалась с тем, что косы сложного плетения красивы и изящны, однако в повседневной жизни с ними не всегда удобно. По мере возможностей Элисса и сама любила заплетать себе мудреные косы: от ажурной навыворот с бантиками, до альвийских узлов и косичек уложенных в форме цветов. Уметь плести косы было лишь половиной дела, другая часть дела крылась в понимании потенциала волос. Пальцы Элиссы были особенно чувствительны, девушка даже с закрытыми глазами, на ощупь могла определить тип ткани и так же беря в руки волосы, отчетливо понимала, что они дадут с собой сделать, а что нет. Однако, сейчас речь немного о другом, а именно о том, что Гретхен сообщила Элиссе об еще одной знатной даме. Та пораженная красотой причесок Гретхен просила познакомить ее с альвийкой, дабы воспользоваться ее услугами. Имя сей дамы Семилия Эклер, графиня Эклер. Элисса дала согласие — астэры, особенно сейчас, в преддверии свадьбы лишними не были. Элисса не смела обременять Леона своими заботами, будучи способной заработать на все необходимое сама и самое главное — ей это нравилось. По сути, Элисса занималась любимым делом и получала за это деньги. Немедля, Гретхен послала слугу к Эклерам, договориться о встрече. К тому моменту, когда Элисса закончила работу с прической Гретхен, вернулся и слуга, в сопровождении явно запыхавшегося мужчины и маленького щенка. На вид гостю было сорок: седовласый с козлиной бородкой, пышными бакенбардами и какими-то невыразительными, незапоминающимися глазами. Он все причитал и возмущался неким Тишкой, полностью поглощенный разговорами о нем. Судя по изнуренному виду слуги Гретхен, его это непрекращающееся ворчание порядком утомило.

— Прошу меня простить, уважаемая госпожа, я совсем забылся. Мое имя Этьен, я служу дому Эклер дворецким и в частности леди Семилии как помощник.

— Рада, знакомству, хал Этьен, мое имя Элисса из клана Глицинии. Простите мое любопытство, а это что за прелесть с вами? — улыбнулась альвийка и присела, чтобы потрепать щенка, который тут же начал к ней ластиться.

— Ох, прелесть! Какие добрые слова, для столь плутовского создания! Леди Семилия попросила взять меня это воплощение хаоса с собой на прогулку, а Тишка возьми и вырвись с поводком. Руки у меня уже не те, вот помню в молодости ух какие сильные были! — дворецкий сжал сухие и дряблые руки в кулаки, от чего на коже проступили все вены.

— Так вот кто значит, кто такой Тишка, — поняла Элисса.

Щенок тявкнул, услышав свое имя из ее уст и улегся на спину, подставляя под ласки девушки белое пузо.

— Ох и прихватило же у меня сердце, когда он убежал. Вот помню в молодости ух какое сильное было, все нипочем! Если бы не хал Клерваль, слава его молодости. — убежал бы окаянный Тишка, чем непременно разбил хрупкое сердце моей леди.

— Давайте я возьму поводок, не утруждайте себя.

— Боюсь, мне придется вам отказать, лир Элисса, — с напускным и важным видом заметил Этьен и подняв указательный палец вверх, прибегая к словам с альвийского языка, продолжил. — Примум: Тишка вверен мне, и я не смею добровольно вверять его судьбу в чужие руки. Секундо: я не молод, но все еще силен, а этот плут в первый раз вырвался лишь потому, что застал меня врасплох. Трес:… - Этьен замолк и растеряно взглянул на щенка, тот в свою очередь, взглянул на дворецкого. — Запамятовал, что хотел сказать, зато помню, что в молодости я знал шесть языков, но больше всего любил общий язык. Вот сейчас на нем мало кто говорит и зря, есть вещи, которые можно выразить только на нем, например… например… — тут Этьен сдался и даже ничего не сказал, виновато разведя руками.

— Удачи вам, — попрощалась Гретхен, провожая Элиссу и в частности стараясь поскорее избавиться от этого словоохотливого дворецкого Семилии. Девушка никак не могла взять в толк, как у Семилии хватает терпения слушать все это: «А вот в молодости…».

Элисса покинула дом семейства Эрвье в компании не умолкающего ни на минуту дворецкого. Вместе, они отправились к особняку Эклер. В Этьене было слов все равно что прожитых часов жизни: он говорил без умолку, перескакивая с темы на тему и порой углубляясь в свое прошлое, обожая перечислять все по пунктам и используя слова из альвийского языка. То и дело бедолага провалился в ямы собственной памяти, а точнее, — пробелов в ней. Обрывая речь на полуслове и пытаясь выкарабкаться из туманного оврага едва различимых воспоминаний, Этьен вызывал к себе неподдельную жалость. Дряблость тел мортов, а вместе с ним и разума, под неумолимым напором времени, ужасала альвов и Элисса не была исключением. Если бы не ее любовь к Леону и желание строить с ним семью, она бы ни за что не решилась расстаться со своей вечной молодостью.

Дом Эклер оказался куда больше и богаче, нежели дом Эрвье. По сути он ничем не уступал и даже превосходил по интерьеру поместье на медвежьем хуторе. Все те же элементы роскоши — новомодный паркетный пол, драпировка у окон, скульптуры и массивная, Т-образная лестница в размашистом холле. Семилия встретила Элиссу лично, в своем любимом зеленом платье, ее рыжие волосы, как и на турнире, были покрыты сеткой — обязательное правило приличия, среди женщин человеческой расы. Юная аристократка источала красоту, элегантность и галантность. В ней не читалось никакого высокомерия, присущего большинству людей ее статуса. Этьену Семилия приказала приготовить для девушек чай. Усевшись в своей комнате, перед огромным зеркалом, Семилия сняла сетку и позволила своим роскошным, пламенным локонам струиться по плечам и спине. Волосы графини обжигали одним лишь видом. Элисса даже прикоснулась к ним с неспешной опаской. Семилия как могла объяснила, какую именно косу ей хочется и Элисса принялась за работу. Как это обычно бывает, чтобы скоротать время, девушки разговорились на самые разные темы.

Семилия советовала различные торговые лавки и делилась мнением о том, каких лучше избегать. Как бы между делом, она поздравила Элиссу с помолвкой и грядущей свадьбой, а также рассказала о том, что является подругой Леона с детства и что ее семья дружит с семьей Бертрамов, от того то она и в курсе о столь радостных событиях. На самом же деле, после турнира, Семилия приложила все усилия на то, чтобы узнать, кто же та девушка, что удостоилась чести стать королевой турнира. Слухи в городе разлетались быстро, тем более о сыне столь видной фигуры, как Гидеон Бертрам. Так графиня и узнала о том, что избранная королевой турнира девушка, стала еще и невестой Леона. Семилия взяла руки Элиссы в свои и глядя прямо в глаза, сказала как рада, что юноша которого она знает без малого десять лет, попал в столь хорошие, нежные и любящие руки. Элисса при этом оживилась, ей было очень интересно узнать что-то новое о Леоне. Уже час спустя, девушки весело смеялись, когда юная графиня рассказывала очередную смешную историю, произошедшую с Зотиком, Готфридом и Леоном. Для Элиссы стало открытием то, что некогда это был квартет неразлучных друзей, ныне живущих и смотрящих на жизнь порознь. По крайней мере это не коснулось дружбы Готфрида и Леона. О том, что Леон и Семилия собирались быть вместе, по крайней мере на то рассчитывали их родители, Семилия тактично умолчала. Шестнадцатилетняя аристократка была крайне добра к Элиссе и не уставала повторять, какая чудесная пара выйдет из Леона и Элиссы. Девушки прервали общение, когда послышался пискливый лай щенка, сопровождающий шаркающие шаги дворецкого. Этьен принес поднос с чаем и оставил его на столике. Элисса как раз закончила с прической Семилии, закрепив все косички, «ажурные цветы» — так назывались эти косы.

— Как ты относишься к чаю, Элисса? Знаю-знаю, странный вопрос для представителя культуры, подарившей миру этот восхитительный напиток. Однако, я не привыкла полагаться на стереотипы. Как давней подруге Леона, ты мне очень близка Элисса, и я бы хотела получше узнать тебя.

— Боюсь разочаровать, но я отлично вписываюсь в этот стереотип — как и большинство альвов, я люблю чай, особенно мятный.

— Это же просто чудесно! Я уже чувствую, что мы станем хорошими подругами. Попробуй этот чай, из Далланских трав, мне интересно знать твое мнение.

— Всенепременно, — вежливо согласилась Элисса и взяла чашечку.

Чай имел пряный привкус и был действительно очень вкусным, согревающим изнутри, заставляя вспомнить о жарких объятиях любимого. От этих мыслей, бледные щеки Элиссы порозовели.

— Чудесный вкус, но я никак не могу понять, что это за травы?

— Тут целый букет, некоторые растут повсюду в Линденбурге, но большая часть только в Даллане.

— Жаль.

— Согласна.

Покончив с чаем, девушки закончили ранее начатую беседу о детстве Леона. Элисса заметила, что уже скоро солнце начнет свое ежедневное шествие к горизонту. Поблагодарив Семилию за гостеприимство и получив плату, альвийка собралась домой. Семилия даже позаботилась о том, чтобы до поместья Готфрида ее сопроводил один из стражников служащих дому Эклер. Уже там, Элисса осталась дожидаться возлюбленного. Возвращаться сейчас домой ей было не с руки, пришлось бы ехать в темноте, а одной, пусть и верхом на единороге, это было страшно, рискованно и просто холодно. Элисса переживала из-за своей рассеянности, думала над тем рассердится ли на нее Леон? Чтобы как-то скрасить часы ожидания любимого, а заодно и приготовить для него сюрприз, Элисса сама занялась ужином, хотя для того у Готфрида был нанятая кухарка. Если ее любимый и приедет хмурый, то уж вкусный и сытный ужин точно сгладит его пасмурное настроение.

* * *

Утром этого же дня, когда Элара провожала взглядом сестру, совершенно дикая как Дашарская пума, мысль, набросилась на нее из кустистого подсознания, распугав, обыденные, привычные мысли. Элара ощутила, как в животе согнулся дугой комок ужаса от задуманного, но вместе с тем она ощутила и экстаз, исступление и безудержный восторг. Разум невольно уступил место чувствам и Элара исполнилась уверенности в том, что все получился. Перво-наперво, она отправила своего единорога гулять в лес, а сама решительно вошла в дом и направилась в комнату сестры. Ее колотила дрожь, хотя на улице стояла жара — ее тело словно выражало свой протест против действий хозяйки, непроизвольным вздрагиванием мышц. Несколько секунд Элара стояла и с восхищением смотрела на свадебное платье сестры. Уже законченное, только и ждущее, чтобы в него прыгнула стройная Элисса. Элара аккуратно взяла его и спрятала в шкаф, куда его всегда прятала Элисса, когда приходил Леон. Элисса так спешила, что совсем забыла убрать его, а может она не думала, что Леон будет заходить в ее комнату, раз ее нет дома. После этого Элара стянула с себя через голову свой зеленый сарафан и одела один из сарафанов сестры, ванильного оттенка. Сев перед зеркалом, Элара быстро и ловко расплела косу, заплетая ее в косу-водопад, с которой последние дни ходила ее сестра. Через каких-то полчаса зеркало отражало ни дать, ни взять — Элиссу. Элара сжала кулачки, унимая дрожь, внутренний жар сжигал ее изнутри так, что температура вокруг воспринималась по-осеннему прохладной. Элара вышла на веранду и села на качели, подобрав под себя ноги, откинувшись на спинку и успокаивая нервы, слегка покачиваясь и утопая в мягких подушках. Девушка сама не заметила, как задремала. Ее облачная как мечта дрема растворилась, когда послышался голос Леона, зовущий Элиссу. Юноша спешился с лошади и уже вел ее за уздечку к дому. Элара подошла к перилам веранды и подарила Леону улыбку, приветственно помахав рукой. Юноша ответил воздушным поцелуем, затем привязал Грозу в пристройке у глицинии, где всегда оставлял ее прежде. Пока Леон поднимался по веревочной лестнице, Элару так и подмывало отшутиться и укорить юношу тем, что он не отличает сестер. Однако голосу разума заткнула рот дикая, необузданная страсть и желание получить желаемое, прежде чем Леон навсегда будет для нее потерян.

Поднявшись на веранду, юноша обнял девушку, прижимая к себе, а затем поцеловал. Жгучий удар внутреннего протеста от происходящего пробрал все тело девушки до костей, да так, что она чуть не оттолкнула от себя Леона. Но это была последняя попытка разума сделать хоть что-то прежде чем он захлебнулся в океане чувств, утратив всякую надежду и волю к борьбе. Соскучившаяся по мужской ласке и испытывая необузданное влечение к Леону, Элара обхватила его голову пальцами, желая получить больше, чем намеревался дать рыцарь в быстром, приветливом поцелуе.

— Соскучилась, — объяснилась Элара, говоря своим обычным голосом, точно таким же как у Элиссы. При Леоне и Элиссе она намерено слегка меняла его, чтобы не путать юношу.

— Как и я! Не терпится вступить в тот день, когда разлука будет редким гостем в нашем доме, а то и вовсе забудет к нему дорогу.

— Жду этого больше всего на свете.

— Элара дома?

— Нет. Сегодня она на рыбалке, вернется… нескоро, — кокетливо ответила альвийка и улыбнулась.

— Твоя сестра отважная девушка.

— Вся в отца. Садись, Леон, отдохни с дороги, я принесу чай. — девушка жестом пригласила Леона сесть на один из плетеных стульев и тот воспользовался ее предложением.

Альвийка ушла в дом, а Леон остался наслаждался шелестом листвы, щебетанием птиц и ароматом глицинии. В тени ее цветов можно было найти хоть какое-то спасение от жары, а близость дома к морю, дарила возможность наслаждаться отголосками морского бриза, прохладными и бодрящими. Когда на веранду вышла Элисса, Леон подумал, что его хватил тепловой удар — на альвийке был легкий, летний белый пончо и ничего больше. Длинный, до колен пончо скрывал фигуру, но вместе с тем открывал обнаженные ноги и при удачном повороте, бедра.

— Хотела показаться тебе в нем вот так, пока не вернулась Элара, — поставив поднос на столик, сгорая от смущения, произнесла альвийка.

Леон и думать забыл про какой-то там чай. Поднявшись со стула, он нежно притянул девушку к себе, целуя ее в слегка обнаженное от сползающей ткани, плечо. Элара увлекла его за собой в дом, в комнату Элиссы, где обоюдные поцелуи уже не знали преград одежды и стеснения собственных желаний. Пончо полетело на пол, открывая дивный мир желанной красоты. Следом за пончо устремилась и одежда Леона, а влюбленные уже были на кровати. Прерывать все было уже поздно, да и не думала об этом Элара, она вообще была неспособна сейчас думать. Если по началу девушка хотела выжать из этого момента все, потому, что знала, что он первый и последний, то сейчас она вообще уже ни о чем не думала, вверив свое тело течению страсти. Испытывая на себе ничуть не мешающий вес Леона, будучи прижатой к кровати Элара чувствовала себя желанной и любимой тем, кого любила сама. Она не собиралась становиться препятствием на пути к счастью сестры, все, чего она хотела это получить эти бесценные минуты и сохранить их в своем сердце, — ни больше и ни меньше. Эти мгновения стоили всего, даже если бы пришлось сжечь весь мир, погибнуть или заплатить любую цену — оно стоило того, так Элара себя чувствовала в тот момент. Все происходящее воспринималось ей как противоестественное и неправильное, но черт возьми, вместе с тем, как безумно приятное и желанное.

«Неужели нас и правда не отличить?» — такая странная, не подходящая к происходящему мысль, внезапно посетила Элару.

Когда все было кончено и семя обманутого рыцаря осталось в лоне альвийки, Элара села и внезапно нервно, нездорово рассмеялась. Она смеялась и смеялась, будучи не в состоянии остановиться, с раскрасневшимися щеками точно пьяная. Леон пребывал в недоумении, не понимая, что так насмешило девушку. Та в свою очередь столь же внезапно перешла на плачь, закрыв лицо руками. Магия сладострастного порыва прошла, обнажив ужас произошедшего в реальности без грима страсти. Леон в ужасе застыл, не в силах сказать или сделать что-то, он понял, что только что произошло. Немыслимой, непробиваемой толщей гранита в воздухе повисла тишина.

— Элара? — голосом, похожим на шепот умирающего ребенка, произнес Леон, с трудом разжав вцепившиеся в тишину челюсти.

Альвийка сидела на кровати, закрывая лицо, она уже не плакала. Не убирая рук, она нервно кивнула.

— Что я наделал! — вскричал Леон и резко вскочил с кровати.

Альвийка вздрогнула, уверенная в том, что сейчас он ударит ее.

— Как прикажешь это понимать?! — вскричал Леон, но девушка так и сидела на кровати, закрывая лицо руками.

Ее нагота перестала радовать глаз, утратив свою притягательность под тяжестью имевших сейчас место, событий. Собственная нагота рыцаря и вовсе сейчас его не заботила, о ней он и думать забыл.

— ЭЛАРА! — выкрикнул Леон, требуя к себе внимания и его гневный голос испугал его самого.

Еще никогда в жизни он так ни на кого не кричал. Леон был подавлен, расстроен, зол, потрясен и пребывал в полнейшем замешательстве. В его голове, подобно стуку сердца, выбивало свой ритм одно и то же слово — ПОЧЕМУ!? Первое, что приходило ему в голову так это то, что Элара была против их союза с Элиссой и решила разрушить его вот таким вот образом. Девушка наконец убрала с лица ладони и посмотрела на Леона. Еще никогда он не видел ни у Элиссы, ни Элары столь подавленное, несчастное лицо и такие грустные глаза. Да, запретный плод был сладок, очень сладок и желаем, однако оставшееся после него послевкусие отравляло не хуже яда.

— Прости, — все, что смогла выдавить из себя девушка.

— Зачем?!

Элара потупила взгляд. Ее удивило то, что Леон не понимает. Ответ вертелся у нее на языке, но она вдруг осознала, что никогда не сможет дать его. Она натворила уже достаточно, так зачем отягчать еще душу Леона тем, что она влюблена в него? Его место рядом с Элиссой, а не с ней.

— Я хотела разыграть тебя, проверить отличишь ты меня от сестры или нет, затем ты меня поцеловал и… все произошло так быстро, я не смогла себя держать в руках.

— Что же я наделал, что же я наделал, о горе мне! — Испытывая легкое головокружение, Леон сел на край кровати, обхватив голову руками.

— Я во всем виновата, если хочешь винить и судить, то вини и суди меня, не себя. Пожалуйста…

— Замолчи! И выйди из комнаты! Она не твоя, — с холодной злостью произнес Леон.

Элара не ответила, а вместо этого вернулась в свою комнату и оделась уже в свой обычный, зеленый сарафан. Чтобы хоть как-то отвлечься от того кошмара, в который она втянула Леона, девушка переключилась на свою прическу и привела ее в обычный, отличный от Элиссы, вид. Затем она заглянула в комнату сестры. Леон оделся и теперь просто сидел на кровати, разглядывая в руках игрушечного ежика с тряпичными грибами на игольчатой спине — одна из игрушек, сделанных Элиссой.

— Что ты намерен делать?

— Расскажу Элиссе все как есть. Можешь врать ей о том, что я тебя склонял к этому. Я верю в то, что она поверит мне, потому, что я всегда был и буду честен с ней.

— Я не собираюсь врать ей, потому, что я не собираюсь вообще говорить что-либо и ты не скажешь, — с уже привычной, проводящей четкую грань между сестрами, категоричностью, решила сразу обоих Элара.

Между тем, степень уважения и восхищения Леоном после его ответа лишь возросли, хотя Элара и понимала, что это полная глупость, но эта феноменальная честность подкупала и грела ее сердце. Как бы дико это сейчас не казалось, но Элара была рада за сестру, за то, что ей достался такой мужчина. Другой бы с радостью согласился сокрыть произошедшее, а иной и того вовсе — предложил бы повторить и не раз.

— Я не собираюсь потакать такой безнравственности! — возмутился Леон и вскочил с кровати, глядя на девушку сверху вниз.

— Ты очень мило смотришься с этим ежиком в руках, — попыталась разрядить обстановку Элара, но у нее не вышло. — магии очарования, которой обладала Элисса, в ней явно сейчас не было.

Все эмоции Леона были написаны у него на лице. Даже Эларе сейчас удавалось куда лучше держать их в себе, хотя в груди у нее рвал и метал настоящий смерч. Рыцарь был похож на тень самого себя, силы оставили его так же стремительно как глория тело усопшего сильвийца.

— Идем на свежий воздух, поговорим обо всем.

Леон посмотрел на девушку, взглядом сказавшем больше чем тысячи слов. Взглядом, в котором Элара увидела тысячи копий, после чего он вышел на веранду. Обойдя дом, Леон остановился рядом с гамаком и положил руки на перила ограды. Рыцарь устремил свой взор к океану, чьи волны без устали нападали на берег. За пределами комнаты где произошел весь этот кошмар, хотя в процессе он кошмаром вовсе не казался, Леону и правда стало лучше. Примерно так, как становится лучше еще живому человеку, из тела которого вынули кинжал, оставив там еще сотню таких же. Элара тем временем быстро прибралась в комнате, приведя ее в прежний вид и вышла к Леону, встав рядом, так же положив руки на перила. Альвы прекрасно читали язык тела и умели быть равно как хорошими собеседниками, так и слушателями. Сейчас Эларе нужно было расположить к себе Леона во что бы то ни стало, не ради себя, нет, — ради Элиссы.

— Ты не расскажешь ей, — глядя на те же волны, что и Леон, произнесла Элисса.

— Что ты задумала, Элара!? Разве не в том был твой план?

— Да не было никакого плана, дурак ты этакий! — вспылила Элара. — Хотела пошутить, говорю же, вот только вышло все не так, как задумала. — Элара врала, ибо правду сказать она просто не могла, слова застревали костью в горле, не желая переходить из формы внутреннего диалога и чувств, в форму слов. — Я люблю Элиссу!

— Ну разумеется! Любишь настолько, что обманом завлекаешь в кровать ее жениха!? Я тоже хорош, ты права — дурак дураком, просто идиот! Нужно было быть осмотрительнее! Вас же можно отличить… наверное, если присматриваться, не нужно было мне так спешить…

— Расскажешь ей — разрушишь вашу чистую любовь. Элисса от тебя без ума, поверь мне, не разбивай ей сердце. Я смогу смириться с тем, что она покинет меня, не будет со мной разговаривать, — я это заслужила, но вот она не заслужила разбитого сердца.

— И что же ты предлагаешь мне, держать это в себе, жить с этим?

— Ты мужчина или нет? Нет, давай повесь на хрупкие плечи Элиссы этот груз потому, что одному тебе видите ли его тяжело нести! Вот только ты не один, мне тоже знаешь ли сейчас не весело. Я дура та еще, можешь меня так называть до конца своих дней, не обижусь, заслужила.

— Собралась компания: дура и дурак, — смягчившись, произнес Леон.

— Забыть это, мы не забудем, но не говорить об этом — можем. Это я и предлагаю, не вовлекать Элиссу.

«Молчит, — хороший знак. Раз не дает сразу категоричный отказ, значит думает, рассматривает мое предложение. Соглашайся, дурак! Не ломай жизнь девушке накануне свадьбы своей чопорной честностью. Повзрослей и усвой урок, — жизнь не черно-белая, иногда ложь лучше правды», — думала Элара, глядя уже не на волны, а на Леона.

— Как же мне теперь прикасаться к ней?

— Руками… — съязвила Элара. — Прости, послушай меня и услышь: ты не пошел по девкам у нее за спиной, ты лег в кровать с ее сестрой-близнецом.

— Это должно меня утешить?

— Я не знаю, что тебя должно утешить! Я перебираю все подряд! Все, что приходит мне в голову, лишь бы ты не сделал ситуацию хуже, чем она есть. Ты не виноват в произошедшем, ты это и сам прекрасно знаешь, хоть и винишь себя. Ты не был пьян, не поддался искушению со стороны. Я обманула тебя, имея один облик с сестрой. Если бы я не дала тебе это понять, ты бы даже и не догадался. Считай это дурным сном, считай, что я это Элисса, ты ведь даже не сможешь представить меня, думая об этом, ты представишь нас. Собирайся и поезжай в Линденбург, Элисса просила передать тебе свои извинения — ей пришлось срочно уехать в город, привезти заказы. Она будет ждать тебя дома, так она сказала. Езжай и забудь сегодняшний день, ради нее, если тебе дорого ее счастье.

— Не могу понять, ты за себя так переживаешь или за нее? Боишься потерять ее если я все расскажу?

— Да, боюсь, а как же иначе? Однако на молчание тебя подбиваю именно что из любви к сестре. У меня никого нет кроме нее, она для меня все. Честно, я не знаю, как она поведет себя, если все узнает: может простит, а может пошлет нас обоих в Затмение и будет права. Однако я знаю одно наверняка, — если ты не расскажешь, а я не расскажу и подавно, вы будете жить счастливо покуда сохраните свою любовь.

Снова затяжное молчание и этот непроницаемый взгляд, устремленный к океану. Где-то в небе издал гудящий звук пролетающий скат, а чайки в ответ, как-будто обругали его, своим криком.

— Холера! — выругался Леон и ударил по перилам, сжав челюсти. — Я никогда не лгу, понимаешь, Элара? Лгать любимой… немыслимо!

— Считай, что с сегодняшнего для началось твое взросление. Добро пожаловать в многогранный и неоднозначный мир.

— Легко тебе говорить.

Элара напряглась, как сжатая до предела пружина. Она вся извелась, уничтожая себя за содеянное и едва находила в себе силы, чтобы отвечать Леону, пытаться поддержать его. Больше всего ей сейчас хотелось закрыться в комнате и рыдать, или же оседлать своего единорога и рвануть к горизонту, забыться в охоте или даже кинуться в океан и плыть-плыть, как можно дальше от содеянного.

— Что если ты…

— Нет, я не забеременею. Корень диоскореи предотвратит это, безотказное средство.

— Это один сплошной кошмар…

— Согласна с тобой. Ненавидь меня, Леон сколько хочешь, но сестру мою люби и защищай от всех бед и тревог.

— Я не прощаю и не знаю, смогу ли простить тебя за это, да и себя тоже. Будь по-твоему, ты права, я перешагну через свои принципы и гордость, — счастье Элиссы важнее всего. Если для этого нужно запятнать себя такой ложью, я пойду на это. Проклятье… ради Элиссы я пойду хоть в Затмение.

— Это именно те слова, что я хотела бы слышать от жениха своей сестры. Спасибо тебе, ты принял верное решение, поверь мне.

— Время покажет, верное или нет, пусть это будет на нашей совести. Прощай.

Леон покинул уютный домик на дереве. Мог ли он впервые в жизни увидев его, подумать, что испытает такой ужас и отчаянье в его стенах? Теперь он даже не знал, сможет ли жить тут, если вдруг с Элиссой они решат пожить какое-то время в доме сестер. Прежде, Элара казалась ему куда более сдержанной, не подвластной порыву чувств. Что ж, сегодня он убедился в обратном. В силе чувств она судя по всему, не уступала Элиссе. Похоже, что сдерживаясь и копя все в себе, Элара уподобилась бочке, в которую только наливают воду, но не вычерпывают. Вот только если у Элиссы глубина и частота проявления чувств были равномерны, открыты и ожидаемы, поведение Элары, подобное извержению вулкана, стало для Леона не самым лучшим открытием.

* * *

В Линденбург Леон вернулся поздним вечером, хмурый как одна из тех туч, что последнее время гуляли по небу. Элисса переживала, опасаясь, что ее ожидания подтвердились и любимый сердится за нее. Рыцарь поспешил разуверить ее в этом, сославшись на сильную усталость и скверное настроение. Ночью, во время близости перед сном, он не мог отделаться от ощущения, что альвийка вот-вот рассмеется и скажет, что она на самом деле Элара. Скверный день — скверные мысли.

— Я люблю тебя, — положив голову на грудь Леона, произнесла Элисса.

— Элисса… я безумно люблю тебя, — отозвался Леон и крепче прижал к себе девушку.

События этого дня все еще рвали ему душу, однако признание в любви Элиссы, гасили эту боль. На следующий день пара решила прогуляться вокруг кривого озера, что неподалеку от столицы. Как раз подле этого места проходил недавний рыцарский турнир. Затею предложила Элисса, видя понурый вид любимого и не понимая, что же его гложет. Леон рассказал ей забавную историю, произошедшую на этом самом озере несколько лет назад, когда они с Готфридом стали причиной поимки целой разбойничий шайки. Элисса пошутила, что тяга к подглядыванию за купающимися девушками проявила себя еще тогда. Между тем, девушка внезапно удивила Леона своим предложением:

— Помнишь, ты говорил, что хочешь послушать как я пою?

— Думаю, я не смог бы забыть это, даже если бы мою голову использовали вместо наковальни. Очень хочу!

— Мне кажется, я готова, ты ведь не против?

— Как можно быть против слышать твой чарующий голос?

Элисса улыбнулась, спустилась ближе к озеру, провела по водяной глади тонкими пальцами, глядя на то, как мальки кинулись кто куда, улыбнулась и запела. Кожа Леона ощетинилась мурашками, став гусиной, так завораживало его это чудесное, проникновенное пение. Слов было немного, все на альвийском языке, распеваемые протяжно. Красивая и одновременно с легким налетом грусти, песня. Леон перевел сколько смог, вспомнив остальное из прочитанного. Песня была посвящена событиям давнишних времен, когда еще существовала альвийская империя и между народом первой расы не было разлада. То был золотой век, век величия и великолепия альвов, достигших полной гармонии и согласия как с природой, так и между собой. Однако ничто не вечно под солнцем и звездами, все имеет свой срок жизни и доминирующей, ведущей во всех аспектах цивилизации пришел конец. Не снаружи, но изнутри. Слов было немного, в основном содержание передавалось посредством метафор и эпитетов. В ней пелось о низвержении Ашадель ее родителя-Богами и отречении от изгнанницы части альвов, ставшими впоследствии «светом» — сильвийцами. О альвах сохранивших верность своей создательнице и нареченных «тьмой» — цинийцы. О великом изгнании тех, кто хотел сохранить нейтралитет, но в итоге оказался не у дел посреди бескрайних песков Кахада, — харенамцах. О распрях, конфликтах, гражданских войнах, расколе фракций, недопонимании и гордости, — всему тому, что привело к краху империи и появлению Триады, о трех народах единой расы, что разбрелись по всей Линее, утратив прежнее единство. Леон сделал вид, что ему что-то попало в глаз, — так тронула его песнь девушки. Внезапно, Элисса замолкла и ее прекрасный лик исказила нездоровая маска ужаса и вызвана она была явно не переживанием того, о чем она пела. Покачнувшись, девушка начала падать. Леон сорвался с места как выпущенная стрела и подоспел как раз вовремя, чтобы поймать ее.

— Элисса! Что с тобой, любимая!? Элисса!

Девушка его не слышала — сознание покинуло ее, как хрупкая бабочка, вспорхнувшая с цветка. Цепи ледяного ужаса сковали все нутро юноши, перехватив дыхание. Ничего на свете не пугало его больше как то, что с Элиссой что-то может случиться. Взяв ее на руки, Леон вернулся в Линденбург и сразу же послал за лучшими знахарями. Больше всего он сейчас хотел услышать, что причиной недуга его любимой, стала сегодняшняя жара и припекающее солнце. Что это тепловой удар, чрезмерная усталость или обморок от волнения перед свадьбой. Однако созванные им знахари терялись в догадках, отчасти потому, что были мастерами по целению людей, но не альвов. Увы, единственный альвийский знахарь, что был среди приглашенных тоже разводил руками. Он не обнаружил следов яда, болезней, проклятий, воздействия магии. Альвийка просто спала и ее невозможно было разбудить. Съедаемый самыми мрачными мыслями, вплоть до того, что это кара Богов, за совершенное им вчера, Леон сидел подле кровати с Элиссой и с надеждой ждал, когда она откроет глаза. Бездействие убивало его, Леон так хотел сделать что-то, чтобы помочь любимой, но что? Куда нужно мчаться за лекарством, с кем сразиться, с кем поговорить, чем пожертвовать? Леон созвал всех Линденбургских знахарей. Да, он знал, что этого мало, но это был первый и самый доступный сейчас шаг. Он уже раздумывал над тем, чтобы взять Элиссу и привезти в Сильверию, королевство сильвийцев. Кто как не они, лучше всего знают недуги способные их поразить и способы их лечения? В далеко идущих планах Леон так и собирался поступить, если все доступные сейчас средства не помогут.

Под вечер из своих разъездов вернулся Готфрид и узнал о том несчастье, что постигло Леона. Элисса все это время лежала в постели, не приходя в себя. Голова Леона раскалывалась от тягостных дум и напряжения, он перебирал все варианты действий, пытаясь сориентироваться. Мысли путались и давались ему сейчас с трудом. Прежде всего, он решил, что нужно оповестить Элару, как бы неприятна сейчас она ему ни была — Элисса ее сестра. Далее, он не знал отзовется ли на просьбу о помощи заурядного рыцаря столь занятая и без сомнения, значимая фигура как Элориэль. В столице имелся только один альвийский знахарь, которому было сто-двадцать лет, — совсем юнец по меркам альвов, и он не знал в чем дело. Возможно Элориэль знает, в конце концов, он альвийский шаман, путешественник и явно знает побольше многих. Леон вновь обратился за помощью к лучшему другу. Он не хотел оставлять Элиссу одну и просил друга поутру отправиться в Белый Клык и рассказать о произошедшем. К удивлению Леона, Готфрид начал собираться немедля, несмотря на то, что только приехал и за окном уже была ночь.

— Вопрос жизни самый важный из возможных, я отправляюсь сейчас же!

— Спасибо, Готфрид, спасибо тебе друг мой!

— Ты сделал бы то же самое для меня.

— Не думая ни минуты.

— Вот и я решил, что думать тут не над чем, — надо действовать.

— Выдержит ли Гермес? Ты только приехал.

— Я возьму другого коня, у нас есть объезженные скакуны.

Леон неподвижно сидел у кровати Элиссы, подобно обратившейся в камень горгулье или же не оживленной магами, это как посмотреть. За полночь случилось чудо, — девушка пришла в себя, вдохнув жизнь в Леона, засиявшему подобно восходящему солнцу. Вид у девушки был изнуренный, как если бы она не проспала весь день и вечер, а работала не покладая рук.

— Я так устала… не понимаю от чего, не помню, чтобы, когда я последний раз пела меня так выматывало.

— Ты чудесно пела, Элисса, — грустно улыбнувшись, признался Леон, нежно убирая локон с щеки девушки и проводя по ней тыльной стороной ладони. — Что-нибудь чувствуешь помимо усталости, может болит где?

Альвийка отрешенным взглядом обвела комнату, погруженную во мрак. Лишь на комоде подле кровати одиноко горела одна единственная свеча.

— Чувствую только сильную слабость, мне тяжело даже просто оторвать руку от кровати, я хотела взъерошить тебе волосы, — Элисса тепло улыбнулась, вяло выговаривая слова, точно изнеможенная долгим отсутствием сна или усталостью.

Леон взял руку девушки и положил себе на голову, ощутив едва заметное движение пальцев любимой.

— Сон…

— Сон? — переспросил Леон и взял обе ее руки в свои, поцеловал и так и держал перед лицом.

Элисса закрыла глаза, слегка поморщилась, как если бы пыталась вспомнить или вспоминаемое было неприятным, а может и то и другое.

— Очень странный сон… мне снилось огромное, жуткое дерево. Оно желало мне смерти, хотело погубить меня. Знаешь, я чувствовала это так же отчетливо, как чувствую твою любовь ко мне. Леон… — альвийка проникновенно посмотрела в глаза рыцарю взглядом, от которого невозможно ничего утаить и прошептала. — Мне страшно, я не хочу возвращаться в этот сон.

— Вот именно, дорогая моя, это был просто дурной сон, а сейчас я здесь, с тобой! Твой рыцарь и если придется, я буду сражаться даже со снами, коли они вздумают обидеть тебя. Ты в безопасности, ты дома. — говоря это, Леон нежно гладил девушку по голове.

— Это не все… я о сне. То дерево… оно обвило меня своими корнями и пыталось притянуть к себе. Очень страшное дерево, Леон, ты, наверное, думаешь о том какая я у тебя трусишка. Но на него и правда очень страшно смотреть… — альвийка так и не договорила, то ли снова уснув, то ли потеряв сознание.

* * *

Серая, безжизненная, каменистая местность с хмурым, пасмурным небом, пробитым раскуроченной воронкой, сродни морскому водовороту. Тут ничего не растет, в этой серой почве нет ни грамма плодородия, лишь твердые камни и песок. В окружении камней и песка, точно экспонат какой-то жуткой выставки, раскинуло сухие ветви черное древо. Это был гигантский вяз, настолько гигантский, что даже самые огромные человеческие замки и соборы, были рядом с ним игрушками в детской комнате. Вяз-гигас, прямиком из лесов Линденбурга, но если деревья лесного княжества дышали жизнью, то это древо однозначно источало увядание и смерть. Вяз был черен как смоль, весь иссохший и скрюченный. Водоворот в небе мрачно зиял прямо над ним, вращаясь и как будто желая засосать в себя весь мир под собой. Словно пленник, вяз был скован сотнями цепей. Его мертвые ветви и корни распростерлись на десятки километров во все стороны. На его ветвях лежали тысячи альвийских трупов сильвийцев: обнаженные, безжизненные, с перекошенными от ужаса лицами, глазами на выкат и раскрытыми в застывшем крике ртами, провалившимися в горло языками. Каждый из них был прикован к древу цепями, как если бы кто-то (дерево?) хотел, чтобы они не сбежали от древа и после смерти. Иные из них были наколоты прямо на суки от сломленных ветвей, кто-то был наколот на ветви точно туша зверя на вертел. Другие повешены на ветвях, вот только вместо веревок были цепи, а кто-то просто лежал на них, прикованный цепями и свесив окоченевшие руки и ноги. Что и говорить — зрелище крайне жуткое. Тут не то, что Элисса, тут любой бы дал стрекача, даже рыцарь.

В паре километров от древа, на холодном, сером песке распростерлась Элисса, такая же нагая, как и тысячи альвов на дереве. Ее ноги по колени опутывали жесткие корни дерева. Элисса кричала и плакала, беззащитная и вся открытая. В этой унылой, безжизненной и серой пустыне не было никого, кто мог бы услышать ее крик кроме нее самой и вяза, усеянного мертвыми сородичами девушки. Всего какое-то мгновенье назад она была вместе с Леоном, рассказывала про этот страшный сон и вот, она снова тут. На фоне общей, всеобъемлющей в своей унылой серости пейзажа, Элисса была похожа на случайно занесенную ветром снежинку, сияя своей молочно-белой кожей. Попытки вырваться из корней привели лишь к тому, что волосы Элиссы испачкались в песке и посерели, а нежная кожа оцарапалась о грубый песок. Девушка не сдавалась: она извиваясь скребла пальцами песок как беспомощное животное, пыталась вырваться из корней, даже приподнималась и пыталась расцарапать корни ногтями, но лишь ободрала их. Однако стоило ей попробовать так сделать раз, как ее овладела чудовищная слабость, точно корни были ядовиты. Элисса ощутила нестерпимое одиночество и холод, — в этом месте периодически задувал такой ледяной ветер, что кожа тут же немела. Элисса была жутко напугана своей беспомощностью и беззащитностью. Ей сейчас так сильно не хватало Леона, который бы мог ее спасти. Леона, который утешал ее, обещая сражаться даже со снами, если потребуется. Ах, как же она сейчас хотела, чтобы это стало возможным!

— Что тебе от меня нужно!? — прокричала девушка сквозь слезы и ураганный ветер, сквозь пелену кружащегося в вихре песка и пыли.

Вяз был далеко от нее и крик захлебнулся в порывистом ветре, но ей было все равно, Элисса о таких вещах сейчас не думала, эмоции взяли верх и диктовали свои условия. Тем не менее, девушка получила свой ответ, и он ее ужаснул:

— …Твоя жизнь… — произнес приглушенный, искаженный шепот ужасного древа прямо в ее голове.

* * *

Леон так и уснул рядом с кроватью Элиссы и был разбужен лишь рано утром матерью.

— Не мучай себя, сынок, ты не целитель. Только что вернулся Готфрид, уверена скоро прибудет и Элориэль. Они вылечат нашу девочку, у вас все будет хорошо. — успокаивала его мать.

Готфрид заглянул проведать Элиссу, сам он выглядел не лучше нее — сказывалось отсутствие сна и долгое время в седле.

— Как она?

— Приходила в себя ночью, рассказала что-то о кошмаре и снова уснула.

— Жива, — облегченно вздохнул Готфрид и Беатриче открыла глаза, которые при входе в комнату закрыла, очевидно ожидая худшего. — Прости, лев, я приехал один. Элориэля в Клыке не оказалось, он отъезде, вернется только через три дня. Я оставил ему послание, хотя думаю лучше через три дня заехать за ним лично. Сейчас я иду спать, покуда не свалился рядом с Элиссой. Если будут новости — буди.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил Леон друга и тот побрел в свою спальню.

Нож боли вспорол счастье, пустившее в душе Леона крепкие корни. Вскрытый им кокон счастья и любви к Элиссе, теперь стал пристанищем для острой, душевной боли и та лишь набирала силу, обратившись изуверски мучительной. Сначала инцидент с Эларой, а прямо на следующий же день — недуг Элиссы.

«Да что с этим миром нет так? Почему двое влюбленных просто не могут быть счастливы вместе? Почему все это происходит?», — вопрошал Леон вселенную, но вселенная молчала.

Лишь одни «почему», а ответа нет, кроме одного единственного, гласящего, что «такова жизнь» и он Леона не устраивал. Как бы Леону не хотелось, но ему пришлось оставить Элиссу, вверив присмотр за ней матери. Рыцарь отправился за Эларой. Она должна знать о том, что произошло с ее сестрой, помимо этого, она может что-то знать о том состоянии, в котором оказалась ее сестра. Леон вошел на конюшню, где для Альбы было выделено отдельное место, вдали от всех лошадей, нервничающих в присутствии единорога. Альба с едва скрываемым раздражением выносила такое обращение, не желая стоять в конюшне, очевидно считая это выше своего достоинства. Единорог постоянно издавал жуткие звуки, топтался и мотал головой, обнажая крупные зубы. Леону пришлось упрашивать Альбу самым натуральным образом, пока та не снизошла до серебряного всадника, согласием.

— Прости, девочка, сегодня я помчусь как ветер, не хочу тебя так истязать, — извинился Леон перед Грозой, погладив свою кобылу по голове.

Когда Леон вернулся к Альбе, та склонила к нему голову, издала скулящий, утробный звук. Рыцарь готов был поклясться, что видел, как слезятся ее глаза. Она знала, что с ее хозяйкой что-то не так и показала это только своему наезднику.

— Я клянусь тебе своей жизнью, Альба, что сделаю все возможное и невозможное тоже, чтобы спасти Элиссу, какой бы недуг ее не коснулся, — признался Леон единорогу и тот ткнулся в него носом, понимая, что это правда.

У конюха, ставшего свидетелем сего акта, сердце в пятки ушло. Уж он на своем веку повидал как свирепо единороги терзали рогом не альвов, смевших подойти к ним. Несмотря на то, что в общем-то никакого особо труда наездники, ставшие «серебряными всадниками» для этого не прилагали, конюх все равно испытал благоговейный трепет уважения к Леону, отсалютовавшему при выезде. Рыцарь в бело-синем пончо, верхом на единороге покинул столицу лесного княжества. Леон не шутил, когда говорил о том, что будет лететь как ветер. Единороги обладали феноменальной выносливость и скоростью. Эти прекрасные и одновременно свирепые животные были способны скакать со скоростью сопоставимой с верховыми породами лошадей, выводимыми для скачек. Хороший скакун, выведенный специально для скачек способен преодолевать семнадцать метров за секунду, однако держит он такой темп не более двух-трех километров. Единорог мог поддерживать такой темп до тридцати километров и лишь затем сбавлять скорость, впоследствии требуя отдыха. Как будто отыгрываясь за пару дней простоя в конюшне, без права на свободу, Альба летела вперед как птица. Ветер гудел в ушах, а пончо и волосы рыцаря трепыхались так, как если бы он стоял на палубе корабля во время шторма.

Когда Леон примчался к розовому дереву посреди зеленой лесной чащи, веревочная лестница, ведущая в дом на дереве, была наверху. Леон знал, что это не обязательно означает то, что Элара еще не спускалась. Покидая дом, сестры чередовались, чтобы каждый раз кто-то из них там оставался, однако это правило не всегда получалось блюсти. Иногда им обеим приходилось уйти и тогда альвийки спускались из дома не столь изящным способом, то есть просто по дереву, оставляя лестницу наверху. С щемящей болью в сердце Леон посмотрел на флоксы Элиссы, рассаженные вокруг — ее любимые цветы. Леон спешился и окликнул Элару. Луны, ее единорога нигде не было видно, а из дома на окрик никто не выходил. Мотаться туда-обратно было неразумно, путь до Линденбурга был не близкий. Выбора не было, оставалось ждать. Альба отправилась прогуливаться по знакомым ей окрестностям, наслаждаясь свободой, а Леон последовал ее примеру и вышел из леса в сторону моря. Пальцы ветра тут же взялись перебирать его волосы. День выдался пасмурный, соответствуя внутреннему состоянию рыцаря. Огромный луг синих колокольчиков, отделял пляж от деревьев на окраине леса, где и располагался дом сестер. Синее море цветов колыхал порывистый ветер и их движение было сродни движению морских волн.

«Опять что ли гроза будет?» — подумалось Леону, хотя сейчас это его и не волновало толком.

Тут рыцарь прищурился и заметил фигуру на берегу. Чью, отсюда было не разобрать и Леон решил отправиться к пляжу. В воздухе на потоках ветра зависали чайки: пытаясь лететь против сильного ветра они замирали на одном месте, точно застывшие во времени. Не зная особой тропы, Леону пришлось идти прямо сквозь океан цветов. Высокие заросли колокольчиков доходили ему по пояс, рыцарь шел в этой синеве как в воде. Вскоре он сумел различить очертания силуэта на берегу: длинноволосая девушка, блондинка.

«Точно Элара» — решил Леон и уверенней отправился к пляжу.

Преодолев цветочное поле, Леон выбрался на пляж. Его затрясло от волнения, ведь впереди, в каких-то двадцати метрах от него стояла девушка точь-в-точь похожая на Элиссу. Элара забралась на один из крупных камней, в пяти метрах от берега и неподвижно стояла, держа в руках удочку. Серые леггины были закатаны до колен, и девушка стояла на камне босиком, одетая в куртку из сыромятной кожи, выкрашенной в зеленый. Лишь ее коса прыгала и извивалась на ветру, явно не находя ничего интересного в том времяпровождении, что выбрала для себя ее хозяйка. В деревянном ведре позади девушки вздрагивал ее улов. Леон остановился прямо перед тем местом, куда доставал край волн, прежде чем вернуться обратно, в океан. Вода едва касалась его носков.

— Элара!

Девушка заметно вздрогнула и слегка обернулась.

— Приветствую. Не вижу удочки, ты купаться пришел?

— Я принес дурные вести.

Альвийка повернулась и враз стала хмурой.

— Ты рассказал…

— Лучше бы я рассказал и сейчас принес эти вести, чем те, что скажу. Вчера утром, во время прогулки, Элисса потеряла сознание и с тех пор приходила в себя лишь раз, ненадолго.

— Что!?

Альвийка бросила удочку на камень и рванула к берегу, задев ведро с уловом. То опрокинулось в воду, и вся рыба оказалась на воле, однако Элара даже не обернулась.

— Что ты сделал с моей сестрой?! Что с ней? — вспылила девушка, крича на него.

— Я люблю ее больше жизни, что я с ней по-твоему мог сделать?

Элара мгновенно остыла и опустила взгляд, о чем-то думая, явно сожалея о своей горячности. Леон с трудом смотрел ей в лицо, лицо Элиссы.

— Мы гуляли у озера, Элара пела и… — изнуренный горем, Леон плюхнулся прямо на неприветливые камни, из которых собственно и состоял весь пляж.

— Ты как, что с тобой? — забеспокоилась Элара и присела к рыцарю.

— Я так боюсь ее потерять, Элара, мне страшно. Что с ней? С ней бывало такое когда-нибудь?

— Никогда.

— И ты не знаешь в чем может быть дело?

— Прости, но нет. Слушай, я люблю Элиссу не меньше чем ты. Мы со всем разберемся, я уже потеряла мать, отца, отчима, — сестра все, что у меня есть.

— Я так надеялся, что хоть ты что-то знаешь.

— Что говорят знахари? Сильвийские знахари сейчас в столице есть?

— Есть, один. Разводит руками, у Элиссы нет никаких признаков известных ему хворей.

— Значит он дурак. Недуга без причины не бывает, это ясно и мне, а уж я не знахарь. Сколько лет этому сильвийцу?

— Не меньше сотни.

— И не знает?

— Нет. Через два-три дня к нам должен прибыть Элориэль, ему не менее двухсот, он шаман и путешественник, вся надежда только на него. Если и у него ничего не выйдет, нужно везти Элиссу в Сильверию.

— Согласна. Давай не унывай, а то, когда Элисса оправится, я расскажу ей как ты раскис.

Внутри Элары как будто исчезли все чувства, а образовавшаяся пустота заполнилась глухим страхом и ужасом мыслей о том, что она может потерять сестру. Ужас чересчур глубокий, чтобы заставить плакать. Глядя на то, как жизнерадостный, приветливый и щедрый на улыбку Леон был раздавлен горем, Элара как никогда ощутила в себе острую потребность быть сильной и стать для него опорой и поддержкой. По крайней, пока он не придет в себя, вот тогда можно позволить себе те слезы, которые она задолжала себе, боясь за сестру. Как-никак, а они близкие люди, в конце концов Леон жених ее сестры и… их знакомство коснулось весьма интимных моментов, а нельзя не признать, что это сближает. Элара воспринимала себя и Леона как команду, а в команде хотя бы один должен оставаться сильным, чтобы тащить второго на себе в случае его серьезного ранения. Элара сама не знала отчего так разыгралось ее воображение, оперируя подобными метафорами, очевидно сказывалось частое общество Леона. Девушка ощутила острую тоску по сестре.

— Не попробовать тебе сегодня моей ухи, Леон. Идем скорее домой, я найду Луну и отправимся в эту вашу каменную цивилизацию шума и разврата.

Элара зашла в море по колено и выловила пустое ведро, затем прихватила удочку и вместе с Леоном, отправилась домой. Через полчаса, маленькие жучки, копошащиеся в земле, почувствовали приближение Богов. Их шествию всегда предшествовала вибрация земли, переходящая в землетрясение, а затем и вовсе в песчаную бурю. Когда Боги проносились по земле, все те, кто дерзнул оказаться рядом, рисковали быть раздавленными столь могущественными существами. Разумная плата, за право взглянуть на исполинских повелителей мира. Каждый раз, проносясь мимо, Боги оставляли за собой песчаную бурю. Вот и сейчас, жуки начали разбегаться кто куда, прячась в щели и под камни, чувствуя первый знак — вибрацию. По тракту пронеслись два единорога, — белоснежная Альба и темно-серая Луна, оставив за собой облака пыли. Жучки выползли из своих убежищ, посмотреть, кто же из них решил заплатить жизнью за то, чтобы увидеть Богов.

* * *

Несмотря на свое скептическое и недружелюбное отношение к столице, в частности вызванное разбитым сердцем, Элара с восхищением взглянула на массивные каменные стены, увеличивающие и без того не малую высоту холма, на котором рос сикомор-гигас. В глубине души она соскучилась по этому месту, хотя и пыталась отрицать это, а может просто сработала магия смены обстановки. Элара сама не знала, да и важно ли это было? Вновь оказавшись на улицах города, девушка испытала дискомфорт, — ей казалось, что все на нее смотрят и ей негде спрятаться, кругом дома, но все чужие. Даже в переулках и то сновали люди, либо там стоял такой запах, что никакого желания скрыться там от множества взглядов, не возникало. Элара поразилась тому, что многие люди одеты неказисто и невзрачно. Девушка привыкла к красивым платьям и сарафанам, которые шила сестра. Даже ее крепкая охотничья куртка и леггины имели на себе атрибутику ее народа и хотя бы минимальные украшения. Тут то она поняла, что у этих бедолаг, одетых едва ли не в холщовые мешки с прорезью для рук и ног, никогда в жизни не хватило бы денег на одежду сродни той, что шила Элара. Другое дело альвы, даже бедняки выглядели достойно и ходили с такой миной, точно были ближайшими помощниками короля Ламберта. Чистоплотные и аккуратные по самой своей сути, альвы, не позволяли себе неряшливости. Любой альв лучше обреет на лысо голову, чем позволит себе разгуливать с немытыми волосами. Среди мортов же сальные, спутанные волосы были скорее нормой, нежели исключением. Справедливости ради, стоит отметить, что такими же грязными на взгляд альвов являлись вообще все расы, кроме, пожалуй, широи.

Возвращение в цивилизованный мир вернуло Эларе воспоминания и о том, что у мортов совершенно нет вкуса и одеваться красиво они могут лишь с чужой помощью. Все эти мысли промелькнули в ее голове за секунды, сами собой, Элара даже не обратила на них внимания, думая прежде всего о сестре. Внезапно, Леону пришлось остановить единорога, — улица впереди была перекрыта черными рыцарями. Эти красные нашивки на черных плащах невозможно забыть: стальная перчатка, сжимающая пальцами цепь в месте пересечения линий, цепь образовывала восьмерку, лежащую на боку. Там, где цепь сжимала железная перчатка, звенья рвались, символизирую разрушение символа бесконечности. При одном лишь взгляде на этот знак, Элара испытала первобытный страх, какой испытывает человек с больным зубом, когда его ведут к цирюльнику, кокетливо щелкающим мощными щипцами-пеликанами перед лицом. Вот только эти «цирюльники» в черном выдирали не зубы, а саму жизнь, жизнь из альвов. Ассоциация с цирюльником Эларе пришла из-за вывески на доме, что стоял на улице прямо за спинами черных рыцарей.

— Инквизиция… — безотчетно произнесла Элара, желая развернуть Луну и умчаться прочь, как можно дальше, обратно в лес, а может в другую страну или сразу к звездам, где никого нет и главное, нет этих черно-красных плащей.

Леон обернулся к Эларе, но та никак не продолжила свою речь. Судя по выражению лица Леона, он явно не питал к Инквизиции симпатии и немудрено, когда твоя невеста альвийка. Впрочем, для альвов не подобравшимся к своему миллениуму, Инквизиция угрозы не представляла, но неприязнь к тем, кто в итоге станет твоим палачом, никуда само собой не исчезала. Внушаемый страх, был спутником Инквизиции, как если бы шел в их рядах и распространялся не только на альвов, но и всех окружающих. Не последнее дело в этом играли доспехи солдат Инквизиции: всегда выкрашенная в матово-черный цвет кожа или латные панцири имитирующие грудную клетку, черепа-шлемы. Другие элементы брони или одежды были так же стилизованы под весьма распространенное среди людей представление облика смерти. Этим самым Инквизиция давала понять, что они суть наместник смерти в Линее. Даже лезвия мечей и те были выкрашены в черное. Один лишь вид рыцаря Инквизиции внушал беспощадную неприязнь и боязливость, что уж говорить об абсолютных правах данного ордена. Ни князь, ни король не мог им указывать или же остановить их, впрочем, Инквизиция и не лезла в их дела, если только эти дела не были связаны с миллениумом альвов. Толпа зевак не давала проехать вперед, а будучи верхом, Леон и Элара прекрасно видели происходящее за черным кордоном «рыцарей-скелетов».

«Неужели Нексус! Здесь, в Линденбурге?!» — первое, о чем подумал Леон, но тут же понял, что не обязательно он. Тут могли быть замешаны и Адверсы или их сторонники.

— Разойдитесь! Ради вашего же блага! — кричал толпе один из черных рыцарей.

— Мы хотим видеть, что вы делаете, это наш город, мы имеем право знать! — кричал кто-то из толпы и возгласы единых с ним в этом мнении одобрительно поддерживали его.

— У меня дома остался сын! Пустите меня, у меня там сын! — кричала некая женщина, порываясь пробить через кордон.

Инквизиция оцепила улицу и разогнала с нее всех, но в дома естественно никто не вламывался. Рыцари расчищали себе поле для работы, дабы никто не мешался под ногами и не пострадал в процессе. Всех находящихся в домах, Инквизиция призывала там и остаться, в противном случае их просто выводили за пределы оцепленного района.

— Уйдем отсюда. Незачем на все это смотреть. — произнес Леон, повернувшись к девушке.

— Постой… я хочу посмотреть, что же произойдет, — ответила Элара, любопытство которой практически граничило со страхом, но все же немного перевешивало чашу весов в свою сторону.

Взгляд на Инквизицию, их действия, Элара воспринимала как взгляд своему страху в лицо. Такие поступки впоследствии притупляют страх, делая его менее пугающим. Чем больше Элара узнает, тем лучше будет понимать, чего ждать от своего страха. За кордоном, перекрывшим улицу стоял отряд из десяти черных рыцарей. Среди них проглядывалась тонкая фигура в черном плаще с капюшоном, явно без доспехов и оружия. Леон гадал над тем, кто же это? На другом конце улицы стоял такой же кордон рыцарей-скелетов. Все желающие могли обойти эту улицу, но никто не уходил, зеваки стояли тут исключительно из интереса. В доме с вывеской цирюльника раздались крики, ругательства и судя по всему звуки потасовки — не иначе только что опрокинули накрытый стол, а затем врезали чем-то увесистым по щиту.

— Да мне насрать, кто вы! Хоть Инквизиция, хоть королевские канцлеры — это МОЙ дом и я не дам вам тут рыться! Ну, кто в морду просит, подходи давай! Ты?! Ты хочешь носом землю пропахать, ну подходи овца чернопузая!

Снова шум драки, опрокинутой мебели, топот сапог, звон мечей и крик боли. Крик, принадлежащий тому, кто ругался до этого. Затем все стихло.

«Убили…» — подумал Леон, гадая кто же жертва.

Насколько Леон знал, дом, где происходили события являлся цехом цирюльника. Владельцем был здоровенный такой мужик, по меркам шэбов конечно. Лихо управляется с бритвами и щипцами. Зубы дергал на раз, быстрее чем клиент успевал выкрикнуть: «Мама!». Помнится, к нему даже Готфрид ходил сбривать свою бороду, когда растительность на его лице начинала выходить за все разумные пределы. Послышались шаги, дверь распахнулась и на улицу, очевидно вытолкнули низкорослого, коренастого мужчину. Маленький дуб — такую ассоциацию вызывал цирюльник у Элары, сердце которой сжалось из сочувствия к этому шэбу. Мужчина баюкал кровоточащую культю, очевидно минуту назад у него еще была рука и она держала оружие. Догадка Элары подтвердилась, когда следом, из дома вышел черный рыцарь-скелет. Его черный клинок был смазан росчерком синей крови.

— Соседи мои! Горожане дорогие! Помогите же мне! Посмотрите, что творится на ваших глазах! — закричал шэб зычным голосом, вложив в него всю силу боли от потерянной руки.

— Не нужно ломать комедию, альтран.

— Какой я тебе альтран, баран! Ты на меня поклеп заводишь, приблуда! Руки лишил сука, по ложной наводке! Как же я теперь работать буду! Меня ж тут каждый знает!

— Ты за дураков нас держишь? — равнодушно поинтересовался скелет, лишивший шэба руки.

— Я за вас на держусь, — огрызнулся шэб, не утративший в своем наисквернейшем положении ни своеобразного достоинства, ни юмора, уже слегка пошатываясь от кровопотери.

— Узнаешь меня? — произнес женский голос, и тонкая фигура в черном плаще откинула капюшон, явив толпе лик молодой, красивой девушки.

Из конвоя черных рыцарей вышла рыжая девушка, человек, судя по ушам. Однако Леон уже все понял, когда услышал слово «альтран». Так называли мастеров столь умелых, что могли хирургическим путем обрезать альвийские уши, приводя их к человеческой форме. Альтраны само собой были Адверсами и помогали альвам менять облик, дабы те могли скрыть свою натуру. Мастерство альтранов заключалось в том, что они обрабатывали раны таким образом, что присущее всем альвам восстановление тканей (речь о том, что у альвов не оставалось шрамов) в обработанных ими местах — отсутствовало, что и позволяло менять форму ушей. С сильвийцами было просто, чик-чик ушки и готово. Другое дело цинийцы, поменять цвет кожи куда более сложный и долгий процесс. Леон с недоумением смотрел то на цирюльника, пораженный тем, что он оказался альтраном, то на результат его работы — рыжую девушку. Черт с ними волосами, покрасить в рыжий, тем более блондинку, дело пустяковое, но ее уши — они и правда были самой заурядной, присущей людям, формы. Превосходная работа. Признание девушки лишь доказало догадку Леона:

— Я волонтер Инквизиции и ты провел на мне операцию, — я сильвийка! — выкрикнула под конец девушка, обернувшись к толпе и та взорвалась галдежом.

Шэб рванул прямо к ней, в его рыбьих глазах читалась ярость. Без оружия, с одной здоровой рукой. Выражение лица и язык его мощного тела буквально кричали о том, что ему хватит одной оставшейся руки, чтобы свернуть лебединую шейку этой девчонки, вот только бы еще дотянуться! Надо отдать должное, сколь резким и проворным ни был рывок шэба, черные рыцари оказались ловчее и заслонили девушку железной стеной щитов. Надежды отомстить разбились о щиты вместе с лицом цирюльника, когда он упал на булыжную мостовую. Сил подняться у него уже не было — кровотечение сделало свое дело. Рыцарь, что вел сражение в доме цирюльника, подошел к шэбу и добил его точным ударом меча. Элара закрыла глаза, желая, чтобы эта картина исчезла если и не из памяти, то хотя бы с глаз долой. Никому ничего не говоря, черные рыцари начали расходиться. Несколько из них вошли в дом цирюльника, очевидно для обыска. Остальные же уходили, а кордон был снят. Рыцари Инквизиции не отчитывались ни перед кем, кроме совета своего ордена. Тело они не тронули, оставив эти нелицеприятные хлопоты городской страже.

— Объедем, — предложил Леон, сворачивая на другую улицу.

Элара молча последовала за ним, обернувшись напоследок и увидев, что пара участливых зевак уже заботливо проверяет карманы тэрранца. Ведь всякому мародеру известно: груз в виде ценных вещей, лишь отягчает ношу, а уж если тащить тело, то налегке. Ну как тут не помочь родной страже и не облегчить им работу, а то еще надорвутся бедолаги! Тут же в дело включилась городская стража, а мародеры ринулись в хлынувшую на открытую улицу толпу, желая затеряться там. Мимолетное чувство ностальгии по городу как рукой сняло. Больше всего на свете Элара сейчас захотела оказаться в их с сестрой уютном домике. Лечь в гамаке закинув руки за голову и смотреть на море.

* * *

Слухи о недуге Элиссы уже разлетелись среди всех слуг, от того они и пришли в крайнее удивление, когда в поместье Бьюмонтов вошел Леон, а следом за ним — «Элисса». Оба новоприбывших поспешили к настоящей Элиссе. Мать Леона сидела подле кровати, занятая шитьем. Грудь спящей девушки мерно поднималась и опускалась и Леон поблагодарил за это Богов, — всех разом, хотя никогда ранее к ним не обращался.

— Как она? — сходу спросил Леон.

— Без изменений.

— Не приходила в себя? Может говорила во сне, хотя бы шептала что-нибудь? — с надеждой спросил Леон, однако мать покачала головой, а затем взглянула на Элиссу и ахнула.

— О Боги! Девочки мои, вы как две капли воды, похожи. Как же вас матушка различала? Хотя, что я говорю, неужели родная мать не отличит своих детей.

Элара растерялась, не зная, что нужно отвечать на такое, но нашлась, вспомнив об элементарной вежливости.

— Рада знакомству, с вами, леди Бертрам, мое имя Элара из клана Глицинии, — к удивлению Леона, Элара сделала открытый жест, он его заслужил едва ли не месяц спустя после знакомства с Эларой. — На самом деле, наша мать, чтобы различать нас, одевала меня в зеленое, а Элиссу в синее. Может потому мне и полюбился этот цвет.

— Зовите меня Элеанор. Мне очень жаль, что подобное горе коснулось вашей сестры и моего сына.

— Благодарю вас, лир, мне тоже.

Элара хотела под землю провалиться, лишь бы не смотреть ни на мать Леона, ни на сестру. Сейчас, когда они обе были рядом, в одной комнате с ней и Леоном, девушка испытывала крайнюю степень стыда и неловкости. Хотя бы из-за произошедшего между ней и Леоном. Элара присела на кровать и наклонилась к сестре, прислушиваясь, точно желая убедиться, что та дышит.

— Элисса? — мягко позвала девушку Элара. — Сестричка, ты меня слышишь? Проснись, ты нужна нам. Тебя ждет свадьба, смотри не проспи ее, сонька ты моя. Элисса… — девушка взяла ее руки в свои и на нее стало больно смотреть. — Ты же не оставишь меня, сестричка? Леон ждет тебя, я жду тебя, столько детей ждет твоих игрушек, просыпайся пожалуйста. Я так скучаю по тебе.

Леон решил подойти и что-то сказать, но мать остановила его и жестом предложила им обоим выйти, оставив сестер.

— Пусть побудут наедине, — уже за пределами комнаты, добавила она.

Леон терзался каждую минуту, снедаемый мыслями о том, что сталось с его любимой и как помочь ей. Отправиться за помощью в Сильверию? К тому моменту как он до нее доберется, прибудет Элориэль и как знать, вдруг поможет? Леон должен быть рядом с Элиссой, но какой толк от его бездействия? Рыцарь метался, не зная куда направить бушующую в нем энергию. Ему хотелось прямо сейчас вскочить на Альбу и мчался в Сильверию, а затем вернуться оттуда уже с альвийскими знахарями. Леон отказывался верить в то, что сыскался недуг, который не раскроют несколько опытных целителей и мудрецов, объединив свои силы. Вскоре из комнаты Элиссы вышла Элара, судя по раскрасневшимся глазам, изрядно выплакавшая. Посовещавшись с Леоном, они решили ждать Элориэля и если его приезд ничего не решит, везти Элиссу в королевство сильвийцев. Там без труда можно было найти альвов, в том числе и знахарей, разменявший пятый, а то и шестой эон. Если и они не поймут, что с Элиссой — то обращаться за ответами остается только разве что к Богам, что уже выходило в разряд охоты за мифами и легендами. Следующим днем, ближе к вечеру Леона навестила необычная гостья — Семилия Эклер. Рыжие волосы девушки были заплетены в сложную косу, одну из тех, что умела заплетать Элисса.

— Здравствуй, Семилия. Прости, что не навестил тебя и не сообщил об отказе лично, у меня случилось горе и было совсем не до этого. Прими мои извинения за отказ, надеюсь на твое здравомыслие, хотя и не надеюсь на то, что ты простишь меня.

Зная характер Семилии, Леон был готов к тому, что сейчас начнется истерика и упреки и он даже почувствовал внутри себя растущее раздражение, тем не менее, скрытое за фасадом галантности. Вопреки его ожиданиям, Семилия повела себя иначе — девушка кинулась его обнимать, по-дружески, как сестра обнимает брата.

— Не думай об этом! Это сейчас не имеет значения! Я потрясена тем, что мне рассказал отец, вчера он встречался с Гидеоном и я узнала все новости, про твой отказ и про Элиссу. Не скрою, мне больно, но я дорожу даже дружбой с тобой. Подумать страшно, какое горе тебя постигло, Леон! Скажи, я могу чем-нибудь помочь? Когда Семилия подняла глаза и встретилась взглядом с юношей, тот увидел, что девушка в слезах.

— Честно говоря, я не знаю, кто сейчас мне может помочь. Наверное, тот, кто скажет, как поднять любимую на ноги.

— Я так надеялась, что мы с Элиссой станем хорошими подругами. Она была у меня два дня назад, заплетала косу, мы разговорились с ней о тебе. Знаешь, я надавлю на отца, и он пошлет за лучшими Астэрскими знахарями. У моей семьи много хороших знакомых в столице.

— Так вы с Элиссой знакомы?

— Да, мы познакомились два дня назад. Лир Гретхен Эрвье, моя давнишняя подруга порекомендовала твою невесту как знатока альвийских кос, и я пригласила Элиссу к себе, плод ее труда ты можешь видеть на моей голове.

— Ясно, — рассеяно ответил Леон.

— Поверь, как бы больно мне ни было, все же я спокойна, что именно этой девушке уготована роль стать твоей невестой. Нужно уметь проигрывать с достоинством и я признаю свое поражение.

— Спасибо тебе за добрые слова и поддержку, Семилия.

— Как Элисса?

— Все время спит и не приходит в себя.

— Все будет хорошо, Леон. Ни одна девушка не будет в опасности находясь под твоей опекой. Помни, мы друзья и ты всегда можешь на меня рассчитывать, — я помогу всем, чем смогу. Ты неважно выглядишь, когда последний раз ты спал? У тебя совершенно замученный и усталый вид, впрочем, что-то я несу глупости, в каком виде еще может быть человек, переживающий такое горе. Негоже будет проснуться Элиссе и увидеть своего любимого в таком потрепанном виде. — с материнской заботой и любовью в голосе произнесла Семилия.

— Не беспокойся, мне удается спать урывками. Я все бегаю к Элиссе, в надежде на то, что она открыла глаза.

— Ты хоть ел сегодня что-нибудь?

Леон отрицательно покачал головой.

— Хорошо, если не хочешь передохнуть, то хоть позволь мне приготовить тебе что-нибудь. Я так редко позволяю себе эту роскошь, — все слуги да слуги. — этими словами Семилия дала понять, что приветствием на пороге дело не ограничиться. Тем временем Готфрид сидел в гостиной, опустив локти на колени и обхватив голову. Глубоко задумавшись и смотря в пол, он повторял одно и то же, снова и снова, словно это должно было решить головоломку:

— Не магия-не оружие-не яд, не магия-не оружие-не яд, не магия-не оружие-не яд. Что же тогда? Что?

Готфрид хотел внести свою лепту и помочь другу. В знахарстве он смыслил не больше любого другого рыцаря, однако в сложившейся ситуации дело было неясным. Он не исключал, что знахарские знания тут могут быть и вовсе без надобности. Черный рыцарь считал, что ответ может быть сокрыт в событиях, предшествующих трагедии. Леон был вне себя от горя и не мог трезво мыслить. Пришло время Готфриду взять на себя роль мыслителя и ему это ох как пришлось не по нраву. Думать ему не нравилось, когда ему приходилось это делать, мир вокруг и вообще все, казалось настолько прогнившим и мерзким, что в юноше возникало острое желание напиться. Элара тоже была в гостиной и стоя к нему спиной, смотрела в окно на улицы города.

— А она что тут забыла? — почти шепотом поинтересовался Готфрид у Леона, кивнув головой в след Семилии.

— Приняла мой отказ и смирилась. Хочет сохранить дружбу и в знак сего, решила быть со мной в этот трудный час.

Не будь в Готфриде циничной нотки, опыта жизни на улицах и вообще опыта общения с самыми разными людьми и женщинами в частности, он бы, наверное, восхитился добротой Семилии. Вместо этого, совершенно внезапно что-то пришло ему на ум. Ни с того ни с сего, Готфрид встал и начал собираться.

— Пройдусь, подышу свежим воздухом, может чего и придумаю, — ответил он Леону и покинул поместье своего отца.

Черный рыцарь отправился в так называемый квартал нищих, который все приличные люди обходили стороной, если не из-за опаски за свою жизнь и кошелек, то хотя бы из-за запаха. Готфрид же вдохнул этот знакомый, родной запах ностальгии полной грудью. Он его не отторгал, это был запах его детства. Череда трагических событий в прошлом, привела к тому, что он вынужден был скитаться на улицах и побираться, а объедки стали самым желанным лакомством, он дрался за них с собаками и другими нищенками. Два года он прожил тут, в этом неблагополучном участке города и воспринимал его как свой дом. С тех времен у него осталось немало связей, большая часть которых не могла похвастаться родовитой династией или же высокими манерами. Отчасти хотя бы от того, что с детства Готфриду было веселее и естественнее гонять кур вместе с детьми ремесленников, нежели среди таких же как он, детей знатных домов. Ко всему прочему, Готфрид с юных лет смекнул, какую пользу можно извлечь из низов общества, где звон монет, сродни голосу мифических сирен, способен подчинять себе чужую волю и вынуждать выдать любые секреты и преступников, будь выдаваемые даже родней. Сейчас Готфрид пришел в литейный квартал и начал прогуливаться вокруг, словно кого-то ожидая. Спустя полчаса, к нему подошел грязный мальчишка, один из городских сорванцов, которые с легкостью помогут вам не надорваться тяжестью собственного кошелька.

— Давненько ты сюда не заходил, Ворон, от мамзельки какой скрываешься? Гы-гы!

— Гыгыкальник закрой и слушай внимательно, Оливер. Сегодня я не в настроении хохмить. Твоя ребятня настоящие глаза и уши этого города. Я хочу знать, что два дня назад делала сильвийка Элисса — куда ходила, с кем говорила, в общем все.

— А то я знаю, чо за Элисса такая! Она точно сильвийка? Имя какое-то не ушастое. Да и вообще, тут сильвиек в городе не счесть.

— Через пол часа приводи своих зыркачей к моему дому, я выйду с девушкой, Элисса ее сестра-близнец. Пусть парни посмотрят, должны узнать ее, Элисса часто бывала в Линденбурге по финансовым делам, а такие дела вы из виду не упускаете.

— На девок позырить эт мы всегда готовы, Ворон — заметано!

Если бы только Готфрид знал, что Семилия рассказала Леону, он бы сэкономил не мало времени и денег тоже, чтобы не выяснять зазря то, что он поручил Оливеру. Однако, даже если бы он это и знал, то все равно решил проверить. Элара хоть и удивилась странному предложению Готфрида, выйти вместе на улицу, конечно же согласилась, как только услышала, что все это ради ее сестры. К тому же, Готфрид был лучшим другом Леона, настолько, что тот мог вверить в его руки свою жизнь, а это чего-то, да и стоило.

— Может скажешь уже, что происходит? — поинтересовалась Элара.

— Скажу, видишь вон тех сорванцов? — Готфрид указал на мальчишек, часть из них была на другом конце улицы, пара прогуливалась неподалеку, еще двое сидели с протянутой рукой у дороги.

— Если их отмыть и одеть подобающим образом, выйдут вполне очаровательные дети.

— Это попрошайки и воришки.

— Хорошо, что у меня нет денег, ишь как уставились.

— Если они видели твою сестру два дня назад, я узнаю где она была и что делала.

— Обычно мужчины прямолинейны, но вижу, что ты не такой, идешь окольными путями. Мог бы у меня спросить.

— Ты знаешь? — Готфрид почувствовал себя круглым дураком, пропустившим очевидное.

— А ты как думал? Элисса моя сестра, в конце концов.

Элара поведала Готфриду о портном Архиппе, с которым Элисса сотрудничала уже несколько лет. Элара знала, что два дня назад ее сестра собиралась доставить заказы ему и возможно, посетить некую Гретхен. Фамилию Элара не запомнила. Поблагодарив девушку, Готфрид решил продолжить расследование, которое как показала практика, пока и яйца выеденного не стоило. Завидев приближение Готфрида, Оливер присвистнул и собрал зыркачкей вместе в одном из ближайших переулков.

— Видели девушку с точно такой же внешностью два дня назад? Элиссой зовут, она должна была посетить портного Архиппа.

— Я видал, — заметил один мальчишка и шмыгнул сопливым носом.

— И я! — подключился второй.

— Дядь, а сколько заплатишь, за сведения? — спросил третий.

— Зевальник закрой, пока я тебя не ухандокал! — рявкнул Оливер и отпустил подзатыльник мальцу. — Рассказывайте все, что знаете, живо!

Собрав воедино рассказ мальчишек Готфрид узнал почти все то же самое, что рассказала Элара: Элисса останавливалась подле лавки Архиппа, сгружая с единорога тюки с одеждой. После посещала Гретхен — Гретхен Эрвье, а после… в сопровождении дворецкого дома Эклер, посещала дом графа Мирано Эклер. Вот это было новым мазком кисти, на казалось бы, уже написанной картине. Внутреннее чутье, то самое, которое некоторые назовут интуицией, подсказывало Готфриду, что его не зря стали терзать подозрения, когда в его дом вошла Семилия. Готфрид щедро наградил Оливера тремя золотыми астэрами и тот улыбнулся, обнажая отсутствие двух передних зубов. Мальчишка безотчетно попробовал полученные монеты парой боковых зубов, — привычка, перешедшая в разряд инстинкта, а не акт недоверия.

— Еще столько же получишь, если твои зыркачи расскажут мне все, что видели и знают о семействах Эрвье и Эклер. Их рыцарях, слугах, гостях за предшествующий двум последним дням, срок.

Тут на Готфрида обрушился поток самых разных сведений, от самых несуразных и мало чего значащих, так и до вовсе сомнительных. У Готфрида голова пошла кругом, и он понял, что просто не запомнит все, что услышит. Лишь ступив в этот речевой поток, он уже и забыл с какого берега отплыл и попросту запамятовал, что ему говорили в самом начале. Он уже пожалел о том, что потребовал у мальчишек говорить все, не решая важно это или нет. Готфрид выслушал о том, чей слуга отлил в переулке, во сколько вывешивали сушиться белье прачки Эрвье, о том, как какой-то юноша забирается как стемнеет к ней в окно, о непоседливом щенке Тишке, постоянно порывающимся вырываться из дряблых рук Этьена… и прочее-прочее. Уже когда Готфрид отчаялся, как гром среди ясного неба, он услышал нечто важное — Этьен посещал ярмарку, лавочку странствующего харенамского алхимика из Дашара. Да, Готфрид знал вердикт знахарей, а еще он знал, что они ни хрена не знают, что с Элиссой, а посему верить их умозаключениям рыцарь не спешил. Юнцы тараторили без умолку, пораженные тремя золотыми, которые ранее получил их главарь. Каждый желал выслужиться перед Оливером, чтобы ужинать не картофельными очистками, а хотя бы парой цельных картофелин. Призвав к тишине, Готфрид замолчал, обдумывая услышанное.

— Так, а что за алхимик, где его лавка, покажите?

— Он тута проездом, на ярмарку остановился. Егойный караван упер уж вчера на закате.

— Мне нужно знать, чей именно это караван, потому, что я хочу узнать, что там Этьен делал с этим алхимиком. Делайте что хотите, но узнайте. — Готфрид дал Оливеру пять золотых астэров, что было на целых два больше обещанных. Жить на них всей этой ватаге воришек и попрошаек можно было припеваючи не менее трех месяцев, а при экономном подходе того и гляди, что все полгода.

Оливер изумленно глянул на Готфрида, на мгновенье утратив непоколебимое самообладание лидера уличных зыркачей. Так они себя сами прозвали от слова «зырить», что на их жаргоне означало быть внимательными и знать, что, где и когда можно украсть.

— Ты никогда не подводишь меня, Оливер и сегодня твои парни честно заработали свои деньги, а это достойно дополнительного вознаграждения, — пояснил Готфрид, всегда плативший по счетам и уважающий хороший труд.

Механизм интриги был частично раскрыт. Готфрид обдумывал дальнейший план действий. Следующей отправной точкой в нем был Этьен. Можно было пуститься в погоню за караваном, но это Готфрид всегда успеет сделать, как только зыркачи все узнают о нем. Сейчас нужно было брать зайца за уши, благо этот заяц был совсем рядом. Готфрид узнал, как часто Этьен выбирается из дома и куда ходит. Выяснилось, что старик часто выходит на прогулку с щенком Тишкой, а еще захаживает к сапожнику и вот совсем недавно, он оставил ему сапоги на ремонт, а забрать их должен завтра вечером. Несколько раз все обдумав, Готфрид дал указания Оливеру, после чего покинул литейный квартал, вернувшись к Леону. Белый рыцарь сидел подле кровати, глядя на прекрасную альвийку и ее тихий сон. Леон уже сам побледнел как Элисса.

— Как она? — тихо спросил Готфрид, как если бы боялся разбудить девушку.

— Снова приходила в себя, Готфрид! Всего пару часов назад.

— Отличные новости, мой друг! Может она идет на поправку? Как она себя чувствовала?

— Она была в ужасе, Готфрид! Я никогда не видел ее такой напуганной. Она просила спасти ее от какого-то черного дерева. Готфрид, я не знаю, как такое может быть, разве может один и тот же кошмар вот так вот повторяться раз за разом? От болезни ли у нее эти кошмары и болезнь ли — это вообще?

— Может это подсказка.

— Подсказка к чему?

— Я не знаю, ты у нас мыслитель начитанный. Не бери в голову слова знахарей, может это какая-то магия? Посуди сам, сильвийцы, деревья, — связь есть.

Леон задумался, пытаясь собрать мысли, раскиданные бушующими чувствами по самым дальним задворкам своего сознания.

— Родина сильвийцев — леса Сильверии. Сильвийцы живут в деревьях и у них есть Вита, древо жизни, призрачное дерево. Прекрасное, сияющее внутренним светом, голубое дерево, хотя многие альвы считают, что это не дерево, а застывший фонтан. Дерево или фонтан, ничего ужасного в нем нет, и оно точно не черное. Дай подумать… еще сильвийцы верят, что их сущность, Глория, покидая тело стремится в вечный сад, где она превращается в одно из деревьев, на кроне которого покоится наш мир, если я ничего не путаю. Если же Глория не находит путь в этот мистический сад, то обращается деревом в Линее. Больше я связи с деревьями и сильвийцами не упомню.

— Да уж, — ясно, что ничего не ясно. Держись мой друг, ты нужен ей. Послезавтра уже приедет Элориэль, может помагичит чего.

— Надеюсь, очень на это надеюсь.

— Как Элара держится?

— Плачет, пока никто не видит. Изо всех сил старается подбадривать меня, хотя ей самой сейчас нужна поддержка.

Готфрид положил свои руки на плечи друга и Леон обернулся к нему, посмотрев другу в глаза:

— Мы спасем ее, слышишь? Да, мы с тобой только мечом махать умеем, я по крайней мере, ты у нас еще умный и начитанный… но, вместе мы все с тобой сделаем, чтобы ее спасти.

— Благодарю тебя, Готфрид. Я только и делаю, что благодарю тебя. На самом деле я так жду, когда судьба даст мне шанс отплатить тебе за друга, о котором только можно мечтать.

— Пока не проси, нам сейчас хлопот хватает. Не все сразу, сначала Элиссу на ноги поднимем, идет?

— Идет, — Леон слегка улыбнулся, тронутый нескончаемой энергией оптимизма своего друга.

— Мне пора. Чем был занят расскажу позже, когда будет что рассказать.

Леон кивнул, хотя и не понимал, о чем именно говорит Готфрид. Раз Готфрид сказал ждать, значит надо ждать. Вечером следующего дня, случилось то, чего так ждали все, кому не безразлична Элисса — приехал Элориэль. Спустя пару минут в комнату с Элиссой вошел знакомый юноша, по плечам которого струилось серебро волос — Элориэль из клана красного Клена, магистр Белого Клыка и он же, сильвийский шаман. Альв приветствовал Леона и Элеанор по-сильвийски и взглянув на Элиссу, произнес:

— Сожалею, что навестил вас при столь скорбном событии. Я сделаю все, что в моих силах. Не будем терять времени.

Сняв походный плащ, альв подошел к кровати. Леон уступил место шаману. Элориэль прощупал пульс под браслетами, похоже, что замерил, судя по тому, как он долго держал пальцы на запястье девушки. Затем осмотрел зрачки и опросил Леона о событиях, предшествующих такому состоянию Элиссы. Леон рассказал все, что знал, включая и те эпизоды, когда Элисса приходила в себя.

— Элеанор, вы можете оставить нас наедине? — попросил шаман и галантность альва струилась в его голосе так же, как и его волосы струились по плечам и спине. Леон еще никогда не видел настолько спокойного, безмятежного и вежливого собеседника. Его самообладание навевало воспоминание о кае Гуго, наставнике Готфрида и Леона.

Когда мать Леона покинула комнату, Элориэль замолчал, пристально глядя на Леона и рыцарь понял, что его самые дурные опасения подтверждаются. У юноши закружилась голова и он присел на кровать к возлюбленной.

— Вы знаете, что с ней, я прав?

— Знаю, Леон и мне очень-очень жаль, что я должен это произнести, — альв вздохнул, взглянул на альвийку, затем на рыцаря и сделал то, что уже должен был. — Никакими словами не выразить то горе, что вы сейчас переживаете. Я буду краток, простите меня Леон, но Элиссу не спасти. Проститесь с ней и крепитесь.

— Не может быть! — вскрикнул Леон и подскочил, но ноги не удержали его, и он рухнул на пол, уткнувшись спиной в кровать. — Не может этого быть! — уже прошептал рыцарь, сидя на полу и глядя невидящим взором на Элориэля. — Что с ней, расскажите мне, Элориэль, прошу!

Режущие волны неконтролируемой паники подступили к самым носкам сапог рыцаря. Он чувствовал, что еще немного и будет кричать от боли прямо тут, при Элориэле. Леон ощущал себя так словно все его нутро было заполнено не внутренними органами, но гниющими помоями и их отравляющий смрад проник в каждую клеточку его тела, заставляя ту испытывать невыразимую боль от гниения заживо.

— Мой рассказ будет долгим, но если он дарует вам хоть толику утешения, то это самое меньшее, что я смогу сделать для вас, Леон.

— Я хочу знать все о том, от чего пострадала моя любимая… моя Элисса. Говорите сколько хотите, Элориэль, я хочу занять голову любыми думами кроме моего горя.

Элориэль выждал, когда Леон соберется с силами. Шаман дал ему время, чтобы мысль о том, что он должен проститься с Элиссой впиталась и закрепилась. Чем раньше это произойдет, тем лучше, давать ложную надежду было глупо. Как никто другой, Элориэль знал совершенно точно, что Элисса умрет.

— Расскажите мне.

— Источник трагедии, с которой тебе довелось столкнуться, уходит корнями в древнюю историю Линеи и альвов, историю появления Триады.

Леон опешил от такого начала, слишком масштабным и необъятным оно ему показалось.

— Девять эонов назад, в альвийской империи произошел раскол, приведший к появлению трех различных народов — сильвийцев, цинийцев и харенамцев. Началом размолвки стала изгнанная из вотчины Богов, Ашадель, создательница альвов. Желая отомстить родителям, Ашадель обратилась за помощью к своим детям, альвам. Сторонники низвергнутой Богини поддержали ее замысел и впоследствии стали теми, кого все ныне знают, как цинийцев. Противники столь воинственных настроений перешли на сторону старших Богов, навсегда отрекшись от своей Богини, этот народ ныне всем известен как сильвийцы. Третий народ остался в стороне, сохраняя нейтралитет, — харенамцы. Так единая империя альвов распалась и на ее месте возникла Триада, состоящая из трех разных народов единой расы. Ашадель дала поддержавшим ее альвам силу, изменившую ее последователей: они стали выше, сильнее и быстрее, а кожа их потемнела, являя собой символ противоположности бледной кожи тех, кто отрекся от Ашадель. Ты наверняка читал и видел изображения Виты, нашего Древа Жизни, некогда источника бессмертия всех альвов. Ашадель разорвала связь силы древа с альвами отвергшими ее, равно как и с альвами проявившими безучастие. Таким образом цинийцы остались бессмертными, а сильвийцы и харенамцы начали стареть и умирать как вы, люди. Это продолжалось недолго, ибо Боги выступили на защиту моего народа за наше противостояние Ашадель и вернули нам связь с Витой. Ашадель на тот момент была низвергнута второй раз, на этот раз в иной мир известный в мифах и легендах как Затмение. Оттуда Ашадель уже не имела власти над Витой, чтобы повторно разорвать нашу связь с ним. За нейтралитет там, где нужно было проявить твердость и выбрать сторону, харенамцев ждала печальная участь, — утратив связь с Витой и не получив ее от Богов обратно, они так и остались смертными. Не найдя себе места среди цинийцев и сильвийцев и не желая более быть втянутыми в какой-либо конфликт, они отправились в добровольное изгнание в пески Кахада, подальше от любых рас и народов. Стоит ли мне сейчас продолжать, Леон? У вас невыносимо усталый вид, юноша.

— Говорите, клянусь всеми Богами я хочу знать все.

— Хорошо, — альв мягко кивнул и сразу перешел к тому, что касалось недуга, сразившего Элиссу. — Даже за вуалью этого мира, Ашадель не сдалась и создала самое ужасное оружие из когда-либо виденных — Летум, Древо Смерти, оно же фонтан смерти или источник смерти. То самое черное древо, которое видит во сне Элисса. Сущность Летума была прямо противоположной Вите — оно забирало жизнь сильвийцев и одних лишь их. Древо Летум находилось в самом центре горных крепостей цинийцев, что послужило им лучшей защитой от осады. Оно высасывало жизнь из сильвийцев подобравшихся к окрестностям крепости, что сделало невозможным для нас его уничтожение, как и осаду ближайших замков. Любой приближающийся к Летуму, засыпал замертво и уже не просыпался, его жизнь забирало это пагубное древо. Заснувшие, иногда кричали во сне, описывая то, что их притягивает к себе черное древо. — Элориэль выдержал паузу, оценивая, как справляется Леон с тем, что только что узнал. Глаза юноши блестели от слез и Элориэль не мог винить его в этой слабости, потому, что не считал проявление чувств в подобной ситуации, слабостью.

— Вы говорите, что нужно подобраться к этому черному дереву, так как же так вышло, что моя Элисса попала под его воздействием здесь, в Линденбурге? Где это проклятое дерево сейчас и почему других сильвийцев оно не коснулось?

— Забегая вперед, отвечу — в Затмении, в Линее его нет.

— Тогда как? — почти взмолился Леон, откровенно не понимая, как сухие пальцы этого коварного дерева дотянулись из иного мира, мира из мифов и легенд, в этот и коснулись именно Элиссы.

— Разумеется я объясню, Леон. Вернемся туда, где я остановился, Летуму и горным замкам. Война сильвийцев и цинийцев не утихала. Хотя Летум и защищал территорию последних, как я уже отметил, древо было мечом, а не щитом. В борьбе с нами, цинийцы начали изготавливать наконечники стрел, используя кору Летума, отправлять лазутчиков в наши города дабы те отравляли этой же корой наши колодцы и урожай в полях. Подбрасывали толченую кору в корм животным, которых мы употребляли в пищу. Надо ли говорить о том, что тогда мы вели две войны — с цинийцами и с людьми, в попытке удержать земли империи. Нет сомнения, что сильвийцы были бы полностью истреблены, если бы не вынужденный союз с людьми. Древо смерти смертельно лишь для нас, для других рас оно не представляет угрозы. Мой народ был вынужден заключить мир, по условиям которого сильвийцы сдавали людям все земли империи, включая столицу, впоследствии переименованную людьми в Астэр. За это, люди обещали прекратить войну с сильвийцами и пойти штурмом на горные замки цинийцев, дабы уничтожить Летум. Сделка состоялась. Война с людьми была прекращена, а силы людей брошены на осаду цинийских замков. Все, казалось бы, предрешено — однако сжечь или разрубить древо на куски, людям не удалось. Летум был защищен не иначе как магией самой Ашадель и не поддавался ни мечу, ни огню. Тогда один из человеческих мудрецов, ученый, алхимик и маг, по имени Нидрах, призвал союзника из одних ему ведомых миров, существо немыслимой силы. Оно и разбило основные силы цинийцев. После чего Нидрах запечатал древо в ином мире, так оно навсегда сгинуло из нашего. Как ни прискорбно это признавать, но в Линее осталось несколько его ветвей и небольшие отслоения коры. Долгие годы они хранились в самых надежных сокровищницах нашего народа, однако со временем выяснилось, что их выкрали. Так они и затерялись во времени и вероятно были растащены по всему миру коллекционерами, алхимиками, учеными и магами. Иногда, очень и очень редко, эти останки Летума проявляли себя — сонная болезнь охватывала политически важных сильвийских фигур или мудрейших шаманов, живущих пять и более, эонов. Тогда становилось очевидно, что кто-то использует остатки проверенного оружия против нас. Радовало лишь то, что древа как такового больше нет и его губительная грязь будет смыта водами времени, дай лишь срок. Мне горестно и больно признавать это, но я могу с уверенностью сказать, что ваша возлюбленная угодила в сети Летума, мне искренне жаль. Теперь вы знаете все. — закончив свой рассказ, альв замолчал, с сочувствием глядя на Элиссу.

Во время рассказа альва, Леон поднялся и медленно расхаживал вдоль стены, однако теперь он прислонился спиной к стене и сполз на пол, разбитый вдребезги таким откровением.

— Должен же быть способ? — прошептал рыцарь.

— Если и есть, сильвийцы таковой не нашли, хотя поверьте искали как ничто другое. Поймите, ведь на глазах моих предков гибли их дети, их родители, братья и сестры, засыпая и более не просыпаясь. Я знаю все это и понимаю, потому, что мне рассказывал об этом Баррош, а он застал и пережил появление Летума воочию.

— Как Элисса могла столкнуться с останками этого древа? Как!? Почему она!? И где? — подняв глаза на альва, умоляюще спрашивал Леон.

— Простите, Леон, мне это неизвестно, хотя безусловно, узнать это крайне важно, дабы предупредить опасность. Другие сильвийцы могут оказаться в беде, если в том источнике, каким бы он ни был, есть еще останки проклятого древа.

Леон поднялся, всем весом опираясь на стену, чтобы не упасть, лишь одна она сейчас служила ему опорой. Набрав воздуха в грудь, он задал вопрос голосом, который и сам не узнал, приняв за чужой:

— Сколько у Элиссы времени?

— Когда Летум пребывал в Линее, он убивал погруженных в сон за неделю. Будучи выброшенным в Затмение, древо очевидно утратило интенсивность воздействия и срок увеличился…

— Да скажите же просто сколько!? — выпалил Леон и тут же почувствовал себя глупо. — Простите меня, Элориэль, простите. Я сейчас не в себе и лучше нам прекратить беседу, пока я не упал еще ниже в ваших глазах.

— Я понимаю вас, это вы простите мне мою словоохотливость и столь тяжелые вести. У Элиссы от одного месяца до трех. — такая неточность обусловлена внутренний силой альва, тем как он будет сопротивляться древу.

Едва держась на ногах и передвигая их так как отлитые из свинца, Леон рухнул на колени перед кроватью возлюбленной. Впервые за долгие годы, Леон зарыдал. Приподняв девушку и прижимая ее к себе, он обнимал ее и терся лбом о ее лицо. Элориэль тихонько встал и направился к двери.

— Постойте… — тихонько позвал Леон, когда рука альва уже коснулась ручки.

Элориэль задержался и со всем вниманием, обернулся к Леону, готовый помочь всем, чем сможет.

— Есть ли способ оттянуть неизбежное?

Элориэль удивился — а удивляться он любил. Вопрос был неожиданным и породил в шамане собственный интерес — зачем оттягивать неизбежное? Альв знал, как морты не желают расставаться с умирающими близкими и для него, как для представителя бессмертной расы, это всегда было непостижимым явлением. Дерзкое желание людей бросить вызов столь неизбежному фактору, как смерть. Сильвийцы относились к смерти близких куда спокойнее. Впрочем, разница в восприятии, была шаману ясна — сильвийцы не старели и не умирали от болезней, их смерть была внезапной и неожиданной. Морты же угасали как свечи, постепенно и этот длительный процесс все родные и близкие были вынуждены наблюдать. В случае с Элиссой было то же самое, что и с мортами, ведь не было ни одного случая, когда попавший под воздействие Летума, спасался. Ни одного. И все же, способ удержать жизнь на пороге смерти, забалтывая последнюю, был…

— Есть. Наши знахари, мудрецы и маги, ища способ исцеления, обнаружили, что листва самых обычных деревьев, растущих вокруг Виты, замедляет воздействие Летума. К тому же, она может поддерживать жизнь альва, что немаловажно, учитывая то, что заснувший не может принимать пищу и воду.

— Благодарю вас, Элориэль — за все.

Альвийский шаман покинул комнату, а Леон так и остался стоять на коленях, подле любимой до самой ночи. Элара хотела войти сразу же как вышел Элориэль, однако альв остановил ее жестом. Пользуясь случаем, Элориэль принял гостеприимное предложение остаться.

* * *

Солнце завершило свою прогулку по небосводу и пробиралось за горизонт. Один за другим, горожане Линденбурга закрывали окна ставнями и крепко запирали двери. На улицы города ночами редко кто выходил. Если не считать ночной стражи, мастеров, занятых уборкой сточных каналов, воров и убийц. За редким случаем, попадались пьяницы и гуляки, чествующие ночной образ жизни. Этьен не относился ни к одной из этих категорий. Мужчина спешил в поместье Эклер, забрав свою обувь у сапожника, едва успев заскочить туда до закрытия. Внезапно мимо юркнула невысокая тень, профессионально срезав кошель. Этьен не услышал этого, но почувствовал недостаток приятного веса на поясе, благо кошель был полон. Единственный раз, когда Этьен позволил себе такую позднюю прогулку и вот, посмотрите, — стал жертвой уличных грабителей! Точнее, одного грабителя, всего-то на всего какого-то мальчишки! Уж с кем с кем, а с мальчишкой Этьен сумел бы справиться самостоятельно.

— Ах ты паршивец! — Этьен тут же кинулся следом за вором, грозно размахивая парой сапог ему в след.

Воришка бежал не быстро, можно даже сказать лениво, не затем, чтобы экономить силы, а чтобы бедолага Этьен не потерял его из виду. Старый дворецкий начал задыхаться едва лишь разменял шаг на бег. Союзником воришки была не только юность, но и идеальное знание города: лабиринт всех переулков и необычных способов перемещение между ними. Таких, как например небольшая дыра в заборе или щель в стене заброшенного дома, разогнутые решетки ограды чьего-нибудь поместья. Этьен возликовал, когда обнаружил, что мальчишка где-то ошибся и свернул не в тот поворот, так как и забрел в тупик. Путей к отступлению не было, если только конечно он не умел карабкаться по стенам как паук.

— Вот и попался, крысенок! Сейчас я проучу тебя! — с предвосхищенным возбуждением, что даже брызнула слюна, выпалил Этьен, грозно тряся сапогами, как если это были не сапоги вовсе, а какой нибудь цеп.

Тут за спиной Этьена послышались шаги. Обернувшись, дворецкий увидел, что в переулок вошла высокая фигура в черном плаще, лицо было скрыто капюшоном. Так уж вышло, что Этьен уделял большое внимание обуви и уходу за ней. Для него обувь была первым, на что он обращал внимание у других. Не мудрено, что несмотря на сгущающиеся сумерки и плащ, Этьен разглядел богатые, обитые сталью, сапоги незнакомца. Этьен был готов поклясться, что знает сколько такие стоят и какой именно сапожник над ними трудился. Однако сейчас его заботило другое — такие не мог носить вор или иной уличный босяк.

— Небольшая рокировка и уже ты попался, Этьен, — произнес незнакомец, знакомым Этьену, страшным голосом и он уже пожалел, что это не грабитель.

Вор по крайней мере равнодушен к своей жертве, его интересуют деньги, но этот голос. В нем чувствовалась не то чтобы неприкрытая враждебность, — одна лишь интонация открыто говорила, что его владелец собирается похоронить Этьена заживо. Знавшие владельца этого голоса достаточно хорошо, могли рассказать, что сей человек скуп на угрозы, но скор на дела. Обычно он исполняет все, что говорит и если уж он начал вести разговор столь недружелюбным тоном, то жди беды.

Тем временем, воришка, самодовольно прошел мимо дворецкого прогулочным шагом, присвистывая и подкидывая кошелек. Уже дойдя до фигуры в черном, мальчишка обернулся и показал на прощанье своей жертве язык. В иной ситуации Этьен бы возмутился подобному отсутствию манер и непременно рассказал, что в его молодости молодое поколение себе такого не позволяло. Но текущая ситуация к подобному словоблудию не располагала, хотя бы потому, что тут не было слушателей, кроме одного единственного. Того, что двинулся на Этьена как скала. Старику так показалось, потому, что каждый шаг незнакомца отдавался сталью в его висках. Этьен не мог понять, виной тому такая слышимость в этом переулке или его собственный страх? К слову, о страхе — Этьена обуял такой ужас, что сейчас он не смог бы сопротивляться, даже если бы с другого конца на него неслось стадо диких лошадей. Дворецкий спасительно попятился назад, точнее попятилось его тело, а он лишь безвольным зрителем наблюдал за этим. Вскоре его спина встретилась с холодным камнем стены. Эта встреча была столь внезапной для напуганного Этьена, что тот выронил сапоги и пустил ветры. Последнее получилось особенно громко, и он с удивлением своему странному ходу мысли, отметил какая хорошая слышимость в этом переулке. В руке незнакомца блеснуло лезвие, рука взмыла ввысь и Этьен рефлекторно прикрывая лицо руками, открыл рот, но онемел от ужаса и не смог выдавить ни звука. Вместо него зашумела по штанинам теплая струя, щекотливой змейкой сползая по ногам, стремясь выбраться на свободу и посмотреть, как там ночной Линденбург. Оказывается, незнакомец вскинул руку лишь затем, чтобы откинуть капюшон. Из-под черной ткани капюшона вылетела бабочка? Нет, какая-то кукла, выглядящая совсем как живая… Эйдос — догадался Этьен. Прищуриваясь, дворецкий разглядел знакомое лицо и у него сразу отлегло на сердце. Вместе с тем, Этьен испытал неописуемый стыд и дискомфорт, причем тяжелый дискомфорт был не только у него в груди, но и штанах, о чем свидетельствовал запах.

— К-кай Готфрид! В-вы меня н-напугали! Как прикажете это п-понимать!? — хоть и заикаясь от страха, возмутился дворецкий, катая по задворкам своего сознания вопрос — зачем Готфриду кинжал?

— Я знаю, что ты заглядывал к приезжему алхимику на ярмарке — я знаю, что ты покупал! Пару дней назад дом Эклер посещала сильвийка Элисса, а на следующей день она упала без чувств и не приходит в себя. Не желаешь объясниться? Отвечай!

Готфрид играл по наитию, больше полагаясь на интуицию, нежели на реальные доказательства. Он был уверен, что знает, как выглядит картина произошедшего. Знал, как все было на самом деле в тот день, когда Элисса посетила дом Семилии. Однако у него не было доказательств, которые бы он мог привести, что уличить кого-либо. Рыцарь допускал вероятность ошибки, хоть и самую малую. В таком случае готов был снести позор и принести извинения за свои действия, как словесные, так и материальные. Однако сейчас, сейчас был решающий момент, когда нужно наступать, потому, иначе нельзя, потому что сейчас все решится, — либо он останется ни с чем. Расследование зашло в тупик. Единственной зацепкой оставался сам алхимик, лишь он мог рассказать, что именно продал Этьену, однако его караван уже был в нескольких днях пути отсюда. Готфрид не знал, что продал старику алхимик, но блеф сейчас был его единственным союзником.

— Я-я, н-ничего не знаю!

— Знаешь! ГОВОРИ! — Готфрид полоснул лезвием по поясу Этьена и тот взвизгнул, полагая, что вот и пришел конец.

Дворецкий даже ощутил, как вываливаются его кишки… стоп, это было чувство спадающих штанов и ремня? Готфрид срезал ремень и штаны под тяжестью «тяжелого груза» стремительно сползли с иссушенных старостью ног. Готфрид пожалел о своем решении, когда резкий запах мочи и дерьма ударил ему в нос. Отвернув голову в сторону и стараясь дышать ртом, Готфрид повторил свой вопрос:

— Я уже говорил с алхимиком. Ты меня за дурака держишь? Кто!? Кто это сделал!

Испуганная рассерженным Готфридом, Беатриче, спряталась за спиной рыцаря, из-за плеча слегка поглядывая на Этьена так, словно это он напал на рыцаря. Где-то сверху, на третьем этаже распахнулось окно. Оттуда высунулся мужчина, впотьмах пытаясь разглядеть происходящее.

— Эй, горлопаны траханные! Ежели тотчас хлебальники не захлопните, я не поленюсь, спущусь и ухандокаю вас к херам собачьим!

Голос принадлежал старому кузнецу, и Готфрид знал, что за тем не заржавеет сдержать свое слово, как ни как, Готфрид одно время был его подмастерьем. Этот кузнец и по совместительству коновал, как и обещал, мог ухандокать кого угодно. Готфрид зажал ладонью рот старика прежде чем оттуда подобно узнику, перед которым распахнули дверь темницы, выскочил голос. Рыцарь терпеливо ждал, прижав Этьена к стене и не давая издавать ему ни звука. Кузнец закрыл окно и скрылся в доме, видимо удовлетворенный наступившей тишиной.

— Кто это сделал? Говори, а коли вздумаешь кричать, я нарисую на твоем брюхе улыбку, да такую, что она за раз множество языков покажет. — процедил сквозь зубы черный рыцарь, приставив к волосатому животу дворецкого нож.

В голосе рыцаря грустно пронеслись его же собственные слова: «Abyssus abyssum invocat». Похоже, что у него и Черной Лисы и правда куда больше общего, чем он полагал. Готфрид не находил столь разбойничьи методы приемлемыми и достойными. Леон бы так никогда не поступил, но он не Леон. Готфрид не мало пожил на улицах и прекрасно знал, что многое, очень многое можно решить одним лишь разговором. Однако «многое» не означает «все» и вот как раз для таких вопросов, остающихся за чертой «многого» подобные методы работали и работали исправно. Безусловно, Готфрид раздумывал над тем, что можно было преследовать алхимика, расколоть его, но сколько это займет времени? Неделю? Элисса без сознания уже четыре дня, на счету каждая минута, кто знает сколько ей осталось? Когда на кону стоит жизнь и жизнь не абы кого, а невесты друга, Готфрид готов был запустить руки в нужник и рыться там, пока не найдет то, что упустил, в данном случае — правду. Если до этого Этьен бился как пойманная бабочка, то сейчас, обгадившись и лишившись штанов, понял, что помощи ждать неоткуда. Учитывая то, что его захватчик знал о преступлении, продолжать врать не было смысла.

— Я расскажу, — просипел Этьен.

— Говори, кратко и по делу.

— Моя госпожа, Семилия Эклер приказывает, я исполняю, — глотая воздух ртом, жалобно проскулил Этьен.

Готфрид почти что шумно вздохнул, почувствовав, как великий груз спадает с его плеч — он не запугал тут до смерти ни в чем не повинного старика. Дом Эклер причастен к тому, что случилось с Элиссой!

— Что Семилия тебе приказала?

— Госпоже нужно было средство… какой-нибудь редкий яд. Такой, чтобы его нельзя было опознать или на худой конец очень тяжело установить.

— Зачем? — Готфрид знал зачем, но он хотел, чтобы преступник сам во всем сознался, чтобы получить как можно больше фактов.

— Отравить эту белокурую девицу, что охмурила Бертрама младшего! Не помню, как эту сильвийку зовут: Экисса или Эмисса?

— Что это за яд? Как называется? Где взять противоядие?

— Это и не яд вовсе, а порошок из стертой коры какого-то ядовитого Дашарского дерева. Оно якобы только в харенамской пустыне встречается. По словам алхимика, ежели сильвиец отведает хоть часть от сего древа, то уснет навсегда. Тот харенамец молвил, что даже во всем Дашаре ныне лишь пара щепоток сыщется, цену набивал, не иначе!

— Что было дальше? Я знаю, что ты сопровождал Элиссу — вы заманили ее дом Эклер и отравили ее?

— Госпожа наняла ее, чтобы заплести косу. Затем они разговорились и Семилия велела подать чай, вот я его и подал.

— Где взять противоядие? Как оно называется? Сколько у Элиссы времени!? Отвечай, овца чумная! — Готфрид сам не заметил, как под давлением эмоций снова перешел на крик.

Беатриче пыталась намекнуть ему жестами быть тише, но сквозь пелену гнева перед глазами, Готфрид даже не замечал мельтешащую вокруг него девчушку.

— Я всего лишь дворецкий! Я ничего не смыслю в ядах! Харенамец сказал, что противоядия не существует, потому как это не яд. По его словам, порошок этот сгубит любого сильвийца за пару недель. Долго, но зато эффект необратим.

— У любого яда всегда есть противоядие — всегда. Говори где взять, не лги мне, зараза, не то я тебе так бока намну, что даже на том свете болеть будут! — взбесился Готфрид и ухватив за ворот, ударил дворецкого о стену.

— Я не знаю! Клянусь Лар Ваготом! Матушкой клянусь, не знаю! — взмолился Этьен, с дико вращающимися от ужаса глазами, а его плачь перешел в завывание.

— Кто готовил чай!? Кто подсыпал порошок!? Ты? Ты подавал чай!?

Этьен отупел от происходящего, с трудом вспомнив собственное имя и что вообще происходит. Старый дворецкий не понимал, зачем Готфриду это слышать, ведь он и так уже знает всю суть произошедшего.

— Я, но я же… — безучастным тоном смирившегося с собственной гибелью, ответил Этьен и это было последнее, что он сказал.

Кулак рыцаря настиг лицо старика прежде чем тот добрался до второго слова. Этьен решил, что звезды рухнули с небес на землю или же сам он взлетел в небеса и оказался среди звезд? Перед ним все плыло и сверкало и отчего то было очень холодно. Готфрид врезал, что есть силы Этьену промеж глаз, да так, что у него самого руку свело от боли.

— Вздернуть бы тебя, барсук вонючий! — выпалил, не оглядываясь Готфрид и спешно покинул переулок, особенно остро чувствуя ночную прохладу разгоряченной кожей.

Этьен поднял голову и сквозь черные очертания ветвей сикомора увидел, какое сегодня чистое небо и как хорошо видна вырисовывающаяся луна.

«А воздух-то какой свежий! Сейчас бы прогуляться!» — почему-то именно это пришло ему в голову, когда звезды перестали мерцать перед глазами и он понял, что сидит голой задницей на мостовой, со спущенными штанами. Рядом лежали его сапоги. Тут хлопнула дверь и в переулок вошла массивная, широкоплечая фигура с молотом в одной руке и факелом в другой.

— Ну, смутьяны, я по-хорошему предупреждал, чтоб вы упердывали отседова! Со мной егориться как против ветра ссать!

Каково же было удивление кузнеца, когда он зашел вглубь переулка и застал там богато одетого старика, сидящего без штанов прямо на камнях. Бледный как поганка, старик переводил взгляд со своих сапог на кузнеца и обратно. Здоровяк озадачился и даже почувствовал себя неловко, решив, что старик празднует труса и напустил в штаны из-за его угроз. Тем временем, Готфрид быстрым шагом пересекал улицу за улицей, ощущая свою грудь печью, куда Этьен накидал дров до отказа.

* * *

Семилия Эклер лишь пару минут назад покинула деревянную бадью с нагретой водой. Сейчас она стояла в спальной рубахе, перед зеркалом, любуясь собой и не понимая, как Леон смел ответить отказом ей? Ей, самой графине Эклер! Своей красотой Семилия не уступала, а формами и вовсе превосходила эту худощавую сильвийскую замухрышку. Не говоря уже об образовании и соответственно, интеллекте. Смотря в зеркало, как на неразрешенную головоломку, Семилия упивалась своей красотой: стройной фигурой, аристократическим лицом с чувственными, полными губами, хорошо ухоженными волосами. Семилия никак не могла взять в ток, как Леону могла понравится эта худосочная дикарка из леса? Да, шить она умеет и плести косы тоже, но это же работа руками, удел черни! Лицо Семилии перекосило от отвращения при одной лишь мысли о том, как ласка Леона достается Элиссе, а не ей. Той, кто знаком с ним с детства! От этих мыслей девушку внезапно отвлекло то, что к ее прекрасному отражению в зеркале добавилась фигура в черном плаще. Семилия так погрузилась в свои думы, что даже не заметила, как через незапертое окно в ее комнату проник лазутчик. Комната Семилии находилась на третьем этаже, а поместье неплохо охранялось, но видимо недостаточно, раз произошло то, что произошло.

Превозмогая цепенящий ужас и готовая вот-вот закричать, что есть сил, Семилия обернулась. Ей показалось, что на этот поворот ушла целая вечность, хотя прошло не более пары секунд. Знакомое лицо лазутчика расслабило девушку. Семилия сочла, что подобный дерзкий акт просто раскрыл давно скрываемые чувства Готфрида к ее персоне и теперь он, не в силах более терпеть, пришел к ней признаваться. Впрочем, эта мимолетная мысль была глупостью, капризной прихотью и только. Семилия слишком хорошо знала Готфрида, — какие еще чувства у того, кто прослыл как охочий до утоления голода плоти и только ее одной? Вот до чего дожил этот дамский волокита! Уже себе призрачную девицу сыскал, так возрос его аппетит до женских юбок — подумала Семилия, обратив внимание на Беатриче, вылетевшей из рукава Готфрида, точно тот был фокусником. Скорее всего, такой варварский визит обусловлен тем, что рыцарь беспросветно пьян.

— Как ты смеешь врываться в покои дамы без спроса? Я даже не одета! Какое у тебя ко мне дело? — капризно упрекнула Эклера старого знакомого, который хоть и был красив в ее понимании, но всегда отталкивал своей приземленностью и ветреностью в вопросах касающихся отношений с женщинами. Быть женщиной Готфрида, означало — быть одной из многих женщин Готфрида.

Кричать и звать на помощь стражу девушка не собиралась как минимум по двум причинам. Во-первых, хотя она и могла бросить в темницу Готфрида, это создало бы ненужный конфликт прежде всего между ней и Леоном, лучшим другом Готфрида, ведь те всегда стояли друг за друга горой. Во-вторых, Семилия с детства знала, как Леона, так и Готфрида, — сумасбродного хулигана, чьи пьяные выходки хоть и не были редкостью, однако никакой реальной угрозы не представляли. Скорее всего это одна из них. Готфрид в пару длинных шагов пересек комнату и резко выхватив кинжал, зажал рот девушке. Семилия вдруг поняла, что сегодня ночью разговоры будут не о делах сердечных и дело тут не в пьяном бреду, сердце ее дрогнуло. Девушка вдруг поняла — он все знает, но откуда!?

— Дело мое такого рода, что голос о нем должен достичь только твоего изощренного и многомилостивого слуха. Такого же изощренного, как твое коварство. Прошу, Семилия, мы же старые знакомые, не кричи, иначе я буду грубым. Мне нужны ответы на вопросы, я хочу просто поговорить. Чем быстрее ты ответишь, тем быстрее все закончится. Поняла?

Семилия быстро закивала, а в глазах уже блестели слезы. Она от чего-то уверилась, что этот грубый мужлан непременно ее убьет. Ощутив, как трясет Семилию, Готфрид ослабил хватку и указал на кровать. От этого знала Семилия пришла в смятение, подумав совершенно не о том, что имел в виду черный рыцарь.

— Садись.

Девушка подчинилась и Села на край кровати.

— Зачем ты отравила Элиссу?

Услышав этот вопрос, Семилия испытала своего рода облегчение. Вуаль неопределенности спала и теперь по крайней мере она знала наверняка, что происходит.

— Ты же лучший друг Леона и ты задаешь этот вопрос? Ужели ты забыл, как мы с Леоном души друг в друге не чаяли? Забыл с кем твой друг разделил свой первый поцелуй, забыл какая дама впервые оголилась перед ним? Леон обещал мне, что мы будем вместе навсегда, а теперь женится на этой… на этой лесной дикарке. Вздор! Я не приму отказа!

— Уймись Семилия, побойся Богов — сколько вам было? Леону двенадцать, если я правильно помню, если не меньше. Он тебя никогда не любил, ты была ему другом.

— Другом, который последние годы только и делал, что чах от невнимания того, кто обещал быть моим рыцарем, пока смерть не разлучит нас!

— Да ты бы еще обещания данные в три года, вспомнила. Что за вздор ты несешь, Семилия? Ты себя кем возомнила, капризной принцессой Астэриоса, которая получает все, что ей вздумается, стоит топнуть ножкой? Так знай, я видел Леона и Элиссу вместе и могу сказать, что еще никогда он не был таким счастливым. Если ты и правда думаешь о нем, а не о себе, ты должна была отпустить его, но вместо этого ты причинила ему величайшую боль. Ты пригожа собой, тут спору нет, богата и умна, но не это же главное. Мы не знаем, кто полюбится нам, любовь не выменивают на рынке.

— Может ли безродная нищенка составить достойную партию дворянину благородных кровей? Если Леон не думает о детях, то я думаю — кого он хочет себе в наследники, ушастых дикарей, которые будут скакать по деревьям?

— Не стоит приплетать сюда браки по расчету. Если бы ты хорошо знала Леона, ты бы понимала, что он всегда руководствовался чувствами.

— Я люблю Леона и всегда любила!

— Себя ты всегда любила и любишь, Семилия, а не Леона. Леоном ты хочешь обладать как ребенок хочет обладать леденцом, попавшимся на глаза. Твое непреодолимое искушение владеть им перешло все разумные границы, — ты решилась на убийство.

— Какое смелое обвинение, Готфрид, а есть ли доказательства?

— Не выводи меня из себя. Я спросил тебя, зачем ты отравила Элиссу, и ты ответила.

— Мало ли что я ляпнула, я напугана — в мою спальню проник посторонний мужчина, с ножом в руках. — с каждым ответом, Семилия чувствовала себя все уверенней.

Готфрид схватил девушку за ворот рубахи и наклонившись к ней, подтянул лицо той к своему:

— Элисса умирает, понимаешь ты это или нет!? — прокричал он ей в лицо.

— Да каждый день кто-то умирает и что с того? Я буду рядом с Леоном, как и всегда и будь уверен, утешу его в горе, когда ее не станет. Тогда Леон поймет, как я ему предана, как поддерживала его в трудную минуту и утешала. — девушка выплевывала слова как куски льда.

— Ты страшный человек, Семилия. Мостовая в Линденбурге мягче, чем твое сердце.

— Такие эпитеты тебе не идут Готфрид, нахватался от Леона и думаешь, что тебе это к лицу. Иди-ка лучше напейся и трахни какую-нибудь шлюшку, вот в этом ты мастак, это под стать тебе.

— Я не желаю больше говорить с тобой об этом деле. Поэтому сразу перейду к сути своего визита — как вылечить Элиссу?

— Никак, — с самодовольной усмешкой, ответила юная графиня.

Готфрид посмотрел на Семилию страшным взглядом. Девушка тут же поняла, что это взгляд человека, который способен на все и закусила губу, потупила глаза, решив, что вот сейчас ей лучше не артачится и не бесить буйного рыцаря. Готфрид подкинул в руке кинжал и поймал его.

— Убивать тебя нет смысла, орлу не гоже ловить мух. Но вот лишить тебя красоты я могу в два счета. Как думаешь, посмотрит на тебя Леон или другой мужчина, когда я поработаю над твоим личиком? Ты когда-нибудь думала над тем, как будешь выглядеть если тебе отрезать нос, а? — лицо Готфрида преобразилось, показывая новую, безжалостную пластику, он небрежно ронял слова, как ничего не значащий мусор.

Семилия поняла, что-таки вывела мужчину из себя. Таким диким она его еще никогда не видела: бешеный зверь, преисполненный первобытной агрессии. Левой рукой Готфрид резко схватил Семилию за горло и уронил спиной на кровать. Его рука стала подобна булавке, пригвоздившей бабочку к твердой поверхности. Девушка попыталась отбрыкиваться ногами, пиная Готфрида наотмашь. Холодным лезвием кинжала тот прикоснулся к щеке Семилии. Девушка мгновенно застыла, лишь ее грудь быстро поднималась и опускалась под аккомпанемент ее тяжелого дыхания. Семилия вдруг почувствовала себя безвольной марионеткой во власти страха.

— Прошу тебя, просто скажи, как вылечить Элиссу, и мы расстанемся на этом.

— Клянусь, я не знаю! Я специально искала то, от чего не было бы спасения. Мой служка, Этьен нашел на ярмарке торговцев из Дашарского каравана, тамошний алхимик предложил редкий порошок и взял за него целое состояние.

Блестящие росчерки слез скатились по щекам девушки. Семилия наконец в полной мере поняла в сколь роковой ситуации оказалась. С помощью своего кинжала Готфрид мог устроить ей такую жизнь, что она потом сама бы наложила на себя руки. Предложить Готфриду было нечего, а настроен он был более чем решительно уйти только с ответами.

— Я не знаю! Если кто и знает, так это алхимик! — взмолилась девушка и Готфрид понял, что она ничего не знает.

Он уже жалел, что ввязался во все это. Затея кинуться следом за алхимиком уже не казалась такой бесполезной. Готфрид хотел получить ответы быстро, но сказки не случилось, ответов не было. Теперь зацепок кроме алхимика не осталось. Нужно было выяснить маршрут Дашарского каравана и отправиться следом.

— Змея, — скорее с сожалением, чем злобой, произнес Готфрид и покинул спальню, так же, как и вошел — через окно.

* * *

Элисса сейчас была похожа на цинийку, — ее кожа приобрела грязно-серый оттенок из-за серой пыли и песка, покрывавшего девушку с головы до ног. Из-за холода она едва чувствовала свои конечности. Древо по-прежнему было далеко: в нескольких десятках, а может и сотнях километров от нее. Из-за пелены пыли, кружащей в воздухе сложно оценить расстояние. Элисса видела его огромный, черный силуэт вдали, который покорно ее ждет и никуда не спешит. Как самодовольно насмехающийся паук, Летум понимал, что если бабочка угодила в его паутину, то ей уже не вырваться — тысячи нашедших свою гибель до Элиссы, были тому доказательством. Элисса чувствовала, что древо тянет ее к себе, очень медленно, как если бы из последних сил, но все же неумолимо. По несколько сантиметров в день, но ему удавалось подтащить ее к себе. От крика Элисса сорвала голос, у нее уже не было слез плакать, однако она не сдавалась, пока в ее сердце пылала любовь к Леону.

* * *

Наутро Готфрид пришел к другу и уже хотел поведать обо всем, что разузнал за эти дни, однако не решился сказать, что способа спасти его любимую нет. Безусловно, Семилия должна была понести наказание на княжеском суде, но вот то, что Элиссу не спасти — эту правду Готфрид предпочел скрыть. Вера в то, что можно найти способ исцелить свою невесту, вот что сейчас поддерживало Леона. К своему изумлению Готфрид обнаружил, что Леон знает не просто столько же, но даже больше, чем разузнал Готфрид. Белый рыцарь пересказал слова Элориэля, и Готфрид дополнил ими то, что раздобыл сам. Тогда-то Готфрид решил, что утаивать что-то нет никакого смысла и рассказал обо всем, что разузнал сам. Теперь все встало на свои места в картине происходящего, как у Леона, так и у Готфрида. Боль выветрила в Леоне всякую способность сейчас хоть как-то выражать чувства. Он едва ли отреагировал на то, что причиной нынешнего состояния Элиссы является Семилия. Слугам Готфрид наказал гнать графиню взашей если она еще раз посмеет прийти, хотя конечно же это было маловероятно. Естественно, никаких обещанных знахарей из королевской столицы Семилия не запросила, в свете раскрытия ее преступления. Как будто этих проблем было мало, буквально из ниоткуда возникла еще одна — Элара шла к комнате, где спала Элисса, чтобы проведать сестру и случайно услышала разговор друзей. Ту его часть, где говорилось о том, что в произошедшем повинна Семилия…

— Это правда? — резко войдя в комнату, произнесла Элара.

— Что ты имеешь в виду?

— Я слышала ваш разговор, вот та рыжая подхалимка, твоя давнишняя пассия — это она повинна в… — Элара запнулась, подбирая слова, сбитая с толку от гнева, кровь прилила к щекам девушки, а губы сжались так плотно, что стали точно ножевой порез над подбородком.

— Это правда. Готфрид провел свое расследование и все разузнал, она сама призналась ему и есть свидет…

— И чем же этой холеной душке моя сестра насолила, на подол ее платья наступила? — вклинилась, не дослушав девушка, она сжала кулаки и подалась всем телом вперед, едва сдерживая слезы и ничуть не стесняясь Готфрида.

— Скорее на подол ее гордости.

— Проклятый город! Проклятая цивилизация! Зачем ты только привез ее сюда!? Если бы вы жили в нашем доме, ничего бы этого не произошло!

— Прости, Элара, но ты не права. Насколько я знаю, Элисса постоянно посещала Линденбург и была довольно-таки известным мастером своего дела. Жизнь в вашем доме не защитила бы ее от козней Семилии. — выступил на защиту друга Готфрид.

— Посмотрим, защитят ли Семилию городские стены от моей стрелы! — выпалила Элара и выскочила из комнаты.

— Элара! — окликнул ее Леон, однако девушка не отозвалась.

— Нужно остановить ее, пока она не наделала глупостей, — заметил Готфрид и Леон кивнул ему в ответ.

— Все это время я не знала, что подарить вам на свадьбу! Теперь знаю — скальп Семилии! — выкрикнула Элара, бегло поднимаясь по лестнице и направляясь в свою комнату.

Готфрид поежился, услышав столь дикое эхо прошлого. Известно, что древние альвы, еще во время имперской эпохи, скальпировали убитых ими мортов.

— Элара, пожалуйста, подожди! — в след девушке выкрикнул Леон, забегая на лестницу.

Оказавшись в своей комнате, девушка подхватила свою кожаную куртку, выкрашенную в зеленый цвет, открыла окно и выскочила. Войдя следом, Леон застал лишь пустую комнату и распахнутое окно. Пройдя по карнизу, Элара спрыгнула на навес конюшни под окнами, а уже оттуда выбралась на улицу.

— Готфрид, Элара сбежала через окно, лови ее на улице! — крикнул Леон, выходя в коридор.

— Понял! — отозвался черный рыцарь.

Однако Готфрид оказался бессилен, когда рядом с ним вихрем пронесся единорог. Рыцарь уже было кинулся к Гермесу, как его окликнул Леон:

— Не догонишь! Я за ней. — Леон оседлал Альбу и пустился следом за девушкой.

Что бы Элара ни решила, сейчас она явно намеревалась покинуть город, а ехать ей некуда, кроме как домой. Казалось бы, пусть едет, остынет, придет в себя, но нет, Леон решил, что как раз-таки сейчас оставлять ее одну нельзя. Он до конца не понимал, всерьез ли говорила Элара или выкрикнула угрозу от гнева. За месяц Леон успел узнать Элиссу, но не Элару. Учитывая ее решительный и местами непредсказуемый, дикий нрав, она вполне могла говорить правду. Леон несся по горячим следам, по еще не осевшим клубам пыли, однако догнать Луну конечно же не мог. Альба и Луна имели схожий запас выносливости и сил. Тут решало то, кто изначально оказался впереди.

«Жаждали с Леоном приключений, так они нас не дождались и сами свалились на голову: Тенебрис, отравление Элары, а теперь еще Элисса добавила хлопот — что и говорить, тут не заскучаешь» — подумал Готфрид, войдя в комнату к Элиссе.

Рыцарь сел на стул подле кровати и долго просто смотрел на девушку. На его взгляд она даже внешне была похожа на Леона, как если бы приходилась сестрой — тоже треугольная форма лица, бледность, желтые волосы. Воистину, родственные души.

— Элисса, давай по секрету скажи мне, кому дать по шее, чтобы ты очнулась? — шутливо произнес Готфрид, однако в сердцах, совершенно иррационально, Готфрид желал, чтобы так оно и произошло. — Я не боюсь запачкать руки ради друга. Беатриче, может хоть ты знаешь, как спасти ее?

Эйдос опустилась на кровать, рядом с девушкой и скорбно покачала головой.

— Все это бред какой-то! Так не должно было быть, с кем угодно, но не с Леоном. Вот скажи мне, Беатриче, почему всякие пропойцы, убогие и падшие люди так легко сходятся, плодятся и усердно убивают себя своим образом жизни, а мой друг заслуживающий лучшего, вынужден терять тепло и семейный уют? Он что просил короны Астэриоса или богатства несметные? Наш скромный Леон всего лишь хотел любить, чистой беззаветной любовью. Вот ты явно мудра, ибо лишь мудрец молчит, а рассыпается в словах незнающий. Ты, право, думаешь — такова жизнь, так бывает Готфрид, уймись, ведь так думает каждый, с кем случилась беда, мол «почему я»?

Беатриче с любопытством взглянула на своего спутника, как если бы понимала его. Безусловно, Готфрид знал, что что-то она понимает, как понимает кошка или собака, но все же Эйдос оставался Эйдосом — существом разумным лишь отчасти, хотя и считывающим мысли с эмоциями.

— Лар Вагот, если ты существуешь или когда-нибудь существовал, помоги Элиссе. Почему, я обращаюсь к тебе, а не Ашадель? Ну, наверное, потому, что ты создал людей, а всякий родитель любит своих детей. Неужели тебе все равно, что страдает один из лучших твоих детей? Зараза, да что я несу, а? Если так дальше пойдет, то к ворожеям за помощью пойдем. Мда, этот порок можно исправить добрым вином. И не смотри на меня так, ты не знаешь, как мне плохо. — ответил Готфрид, явно уличив в языке тела Беатриче упрек.

За Элиссой осталась присматривать Элеанор, а Готфрид отправился осуществлять задуманное — напиться так, чтобы забыть где он и кто он. Вот если бы только сейчас рядом была Лиса! Она умела утешать, но не словами — слова сейчас Готфриду были все равно, что мертвому припарка.

Для себя, Готфрид решил, что как придет в себя, выложить все, что узнал отцу Леона, дабы тот привлек Семилию к справедливому, княжескому суду, а пока… пока Готфрид отправился в «Червятник». Самый злачный трактир в нищем квартале, прозванный так отнюдь не потому, что некий брезгливый сноб высокомерно намекнул подобным словом на то, кто там собирается. Хотя такой смысл был бы весьма справедлив по отношению к сему заведению. Реальность как это зачастую и бывает, была куда прозаичней — владелец трактира имел подле своего заведения самый настоящий питомник для червей, которых отпускал за скромную плату рыбакам. Ко всему прочему в его трактире устоялась довольно таки дикая традиция — спорить на деньги, кто сможет выпить пинту эля с червями. Готфрид отправился именно в этом место затем, чтобы в приличных и посещаемых местах никто не видел его в состоянии, в которое он собирался войти. Трактирщик выглядящий как мужик с животом беременной женщины, способный если кого и родить, так это громкую отрыжку, поставил перед Готфридом кружку с пойлом. Настоящим пойлом Богов, если только Боги не побрезгуют столь злой штукой, похожей на самогон, приготовленный в бочке, в которой кто-то умер. Принимая это жидкое мужество, даже последний раболепный угодник превращался в злобное угробище, от того драки и крики в этом заведении были в порядке вещей. К слову, трактир этот назывался — «Вдали от жен», что вовсе не означало отсутствие женщин в данном заведении.

* * *

— Элара! — окликнул девушку Леон, спешиваясь.

Несмотря на возвращение в родной край, в этот раз Альба явно была недовольна тем, что ей пришлось оказаться вдали от своей хозяйки. Единорог нервничал, прихватывал Леона зубами за ткань на плече и тянул назад, как если бы хотел сказать — ты нужен Элиссе, возвращайся! Будь на месте Леона при таком жесте другой человек, быть ему заикой остаток дней. Луна гуляла за клумбами флоксов, значит ее наездница была где-то рядом. Веревочная лестница не была спущена, однако Леон знал, что это не показатель, Элара могла быть наверху и скорее всего там и была.

— Элара, я знаю, что ты дома, нам нужно поговорить, спусти лестницу, прошу тебя.

Леон уже начал прицениваться к разветвляющемуся стволу глицинии, прикидывая как по ней забраться в дом. На первый взгляд это казалось крайне сложным и опасным занятием. Ход его мысли прервал звук возни на веранде, а затем сброшенная лестница. Юноша поднялся и застал сидящую на полу Элару. Девушка прислонилась спиной к перилам подле крепления веревочной лестницы и угрюмо смотрела в пол. Леон сел так же, рядом.

— Я убью эту рыжую лисицу, — без прежних эмоций произнесла Элара, и эта решительность не выветренная долгой дорогой, расстроила Леона.

— И Элисса сразу придет в себя, так?

— Нет, не придет, но это будет справедливо: «Исполняй свой долг, не думая об исходе. Исполняй свой долг, принесет ли тебе это счастье или несчастье» — процитировала Элара слова Гилая, духовного вождя сильвийцев. — Мой долг не дать этот змее наслаждаться жизнью. Если из-за нее моя сестра не сможет жить и обрести положенное ей счастье, то его не получит и Семилия.

— «Внутри каждого разумного существа идет борьба злого волка с добрым. Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь», — ответил Леон цитатой того же Гилая.

— Ты должен понимать, что правда за мной.

— Правда — это то, во что люди верят.

— Почему ты ее защищаешь?! — разозлилась Элара и вскочив на ноги, посмотрела на Леона с едва скрытой враждебностью.

— Как бы оценила твои действия Элисса, а твой отец?

Элара влепила Леону пощечину, а вся ее враждебность внезапно сменилась видом запуганного зверька.

— Не говори о моем отце!

«Да я ничего и не сказал!» — возмутился Леон про себя, однако решил, что лучше и правда промолчать.

— Прости меня, прости, — тут же ответила Элара.

Леон поднялся и обнял девушку, как обнял бы свою мать, переживающую горе. Элару всю трясло, она вжалась в его объятия, уткнув лицо в его грудь как любят утыкаться мордой ласковые кошки в лицо своих хозяев. Леон ощутил, как Элара содрогается от плача, который она не может сдержать, но хочет скрыть от его глаз.

— Что нам делать, Леон? Как спасти Элиссу?

— Там, где один не нашел что-то, быть может найдет другой. Я понимаю, что сотни альвов искали решения и я уважаю пройденный ими путь, но что если до решения оставалась пара шагов, когда они оставили надежду? Что если всего лишь один шаг отделяет меня от разгадки? Не сделав его, все предыдущие будут напрасны. Я намерен это выяснить и буду искать способ спасти Элиссу самостоятельно.

— Даже не смей брать это на себя один! Пусть Элисса тебе невеста, но мне она сестра. Мы вместе будем искать решения, вопрос в том, с чего нам начать?

— Перероем все библиотеки Линденбурга, опросим всех торговцев, знахарей, целителей, алхимиков, магов и гадалок с ворожеями, если придется. Сначала в Линденбурге, затем в Сильверии, столице, прочих княжествах, да хоть во всей Линее. Пока у нас есть время, будем искать. Начнем завтра же.

Элара отстранилась от Леона и с влюбленным блеском в глазах посмотрела на этого юношу. Еще месяц назад она считала, что он тот еще стервец. Теперь же она по-доброму завидовала сестре и восхищаясь неуступчивостью Леона перед судьбой. Сейчас она понимала, ради чего Элисса согласилась расстаться с бессмертием. Ради такого возлюбленного, от вечной молодости отказалась бы и Элара. Безусловно, любой бы пытался спасти любимую, но лишь единицы бы пытались сделать это, узнав, что спасения — нет. Тут в разговор вклинился еще один собеседник, — в животе Леона заурчало. Юноша с самого утра так ничего и не ел, а волны времени вынесли плывущих на них в полдень.

— Согласна с ним, я тоже умираю с голода. Весь этот кошмар выматывает почище затяжной охоты. Подожди немного, я найду чем подкрепиться.

Элара зашла в дом. Леон прогулялся по веранде вокруг дома и тоже зашел внутрь. Рыцарь прошел в комнату Элиссы, ставшую ему такой родной и уютной. Оказавшись там, он обомлел, глядя на запретное, нежданно-негаданно найденное сокровище: необычайно легкое, воздушное, изумительно утонченное и прекрасное, белое платье. Белое с синим, — цвета Леона. Юноша попытался представить себе Элиссу в нем. Альвесса, королева леса — такие ассоциации пришли ему на ум, когда он представил себе Элиссу в этом воздушном замке красоты и нежности, воплотившимся в реальности, в виде платья.

— Оно должно было стать для тебя сюрпризом. Все пошло вкривь-вкось, даже это. — заметила Элара, заглянув в комнату сестры. — Впрочем, в том, что ты его увидел, виновата я одна, нужно было спрятать его первым делом.

— Клянусь честью, оно просто превосходно! Не знаю можно ли вообще создать что-то более красивое. — восхитился Леон.

— Я мечтала увидеть Элиссу в нем.

— Увидишь.

Элара на скорую руку приготовила сильвийское угощение: слоеные лепешки с ежевикой. Леон был готов съесть все, что угодно, но это лакомство пришлось ему по вкусу. Лепешки к тому же оказались весьма сытными. Помимо них, Элара нашла остатки ягодного пирога, приготовленного сестрой.

— Хочу прояснить кое-что, касательно Семилии — я хочу, чтобы ее судили по Линденбургским законам. Никакой мести и самосуда.

— Что ее ждет?

— Позор и изгнание.

— Мне этого мало, она ведь…

— Она что, Элара? Семилия отравила Элиссу, но Элисса жива или ты не веришь в то, что она встанет на ноги?

— Я хочу этого больше всего на свете, но хотеть и верить, не одно и то же.

— Если ты хочешь помочь мне спасти сестру, ты должна верить, мне все равно как.

Покончив с запоздалым завтраком, Леон и Элара отправились обратно в Линденбург. Вернувшись в поместье Бьюмонтов, Леон поспешил к любимой. Элисса все так же лежала на кровати, бесконечно прекрасная и безмятежная, точно образ на холсте. По наставлению Элориэля, мать Леона переворачивала девушку каждые несколько часов, а также матрас на котором спала Элисса, набила самым обычным сеном, дабы снизить риск появления пролежней. Еще Элориэль связался с одним из сильвийских торговцев, регулярно путешествующим между Сильверией и Линденбургом. Шаман вручил ему письмо, которое необходимо было доставить в Корень Мира — альвийское представительство Магистратуры Астэриоса. В своем письме Элориэль упоминал об инциденте с Летумом и просил с торговцем, доставившим письмо, отправить в Линденбург по указанному адресу листву ближайших к Вите, деревьев. Леон не высказал этой просьбы в слух, не желая обременять шамана, но для Элориэля это был пустяк. Альвийского шамана можно было емко описать тем, кто будучи уставшим в дороге, не поленился бы спешиться с лошади, чтобы перевернуть опрокинутую на спину, черепаху. К тому же, случай с Элиссой он считал проблемой всех сильвийцев, пусть даже последний подобный инцидент случился несколько эонов назад. Элориэль ощущал на своих плечах личную ответственность в этом деле, ответственность перед давним другом Гидеоном, ответственность перед своим народом и наконец перед самим собой. Однажды, в Белом Клыке его спросили, отчего магистр порой пребывает в столь опечаленном состоянии и он ответил, что ничем смог ничем помочь своему наставнику, Баррошу и гибель последнего произвела на него неизгладимое влияние. Оставить в беде нуждающегося, для Элориэля было неприемлемо и не важно к какой расе и народу этот нуждающийся принадлежит.

* * *

Леон аккуратно присел на кровать, погладил девушку по щеке, а затем наклонился и нежно, едва касаясь ее губ, поцеловал. К его удивлению, Элисса пришла в себя, очнулась, сбросила страшные путы мрачного Летума! Точно в сказке, невероятная сила любви двух любящих сердец победила и Элисса вернулась к нему! Леон проснулся и обнаружил себя сидящим на коленях у кровати, на которую он сложил голову. Реальность резкой пощечиной сбила счастливую улыбку с его лица, грубо поставив перед фактом — сказок не бывает. Все это был сон, Леон задремал и увидел то, о чем думал каждую минуту с той роковой минуты, как Элисса впервые потеряла сознание у кривого озера. Глядя на девушку, ему казалось, что она и правда вот-вот проснется под щебетанье птиц у окна. Горе горем, но Леон прекрасно понимал, что ни слезами, ни посиделками рядом с любимой, делу не поможешь. Судьбы можно вершить как словами, так и делами и в случае Леона приемлемы были только дела. Друзья рассказали о преступлении Семилии Гидеону. Готфрид упомянул и о допросе Этьена, равно как и признании самой Семилии, без ненужных подробностей. Не будь это делом сына, Гидеон бы даже не стал тревожить князя Эддрика в такое время, время, когда его голова была целиком занята проблемой Тенебриса и бюрократической волокитой.

Два неразлучных друга, а также Элара, приступили к поиску ответов, способных пролить свет на то, как спасти Элиссу. За несколько дней они обошли всех, кто хоть что-то, даже отдаленно смыслил в знахарском деле. Трио расширило круг поиска, расспрашивая летописцев и историков, всех кто мог хоть что-то знать или слышать о Летуме и его воздействии на сильвийцев. Вдохновленный волей к борьбе с тем, что победить невозможно, к ним присоединился Элориэль. Те, ко хоть что-то знал, сочувствовали Леону и рекомендовали проститься с любимой. Драгоценные дни шли, растянувшись в бесконечной пустыне времени до длинной цепи, имя которой недели. Найти не то чтобы решения, а вообще хоть каких-то новых сведений не удалось. Готфрид пошел по следу Дашарского каравана и сумел настичь его лишь в каньонах Лиранского княжества… опрокинутый на дорогу и полностью разграбленный. Однажды какой-то трактирный глупец сказал Готфриду, что мертвецы говорят только правду. Готфрид пожалел, что эта глупость остается глупостью, иначе он бы смог побеседовать с алхимиком. Сейчас же к беседе не располагали три стрелы в груди этого бедолаги. Превозмогая неприязнь, Готфрид обыскал труп. Увы, если у алхимика при себе и были знания, то они явно хранились в его голове. Разбойники навряд ли бы стали тащить какие-то записки и книги. Единственная весомая нить оборвалась по воле случая. Чертыхаясь, Готфрид проклинал того идиота, что решил вести караван через Лиранские каньоны, где разбойники не знали страха. Очевидно, караванщики были уверены в своих силах, в их руках были верные Дашарские сабли, а в головах мысли о прибыли и достатке. Теперь же в их головах не было даже глаз, — вороны зря времени не теряли. Готфриду ничего не оставалось как вернуться в Линденбург и поскорее, пока его самого тут не оставили стервятникам. Из положительных событий, стоит отметить возвращение из Сильверии альвийского торговца. Он привез дюжину холщовых мешков, до отказа набитых на вид так самыми обычными листьями. Оставалось надеется на то, что за прошедшее тысячелетие Вита не утратила силы своего воздействия и все так же наделяет окружающие деревья и их листву благоприятными свойствами.

— Эта листва не сможет вырвать Элиссу из ветвей Летума, но она будет бороться со своим антиподом. Это даст Элиссе время, как и нам, для поисков решения, если таковое есть. — объяснил Элориэль.

Элориэль рассказал, как и что сделать с листвой. Элара раздела сестру и устлала кровать живительными листьями, затем ими же присыпала Элиссу сверху. Теперь кровать спящей альвийки выглядела совсем сказочно: одернув полупрозрачный балдахин, можно было увидеть бледную, спящую альвийскую красавицу в листве. Ванильного оттенка волосы струились по кровати как чистые ручейки, сверкающие на солнце. Листа едва прикрывала наготу девушки. Ответ, привезенный торговцем из Корня соответствовал ожиданиям Элориэля. Маги договорились с торговцем и обязались высылать каждые две недели дюжину мешков с листвой, покуда не придет письмо с отказом от сей услуги. Помимо сильвийской солидарности и желания помочь сородичу, маги и мудрецы Корня, безусловно были заинтересованы в предприятии энтузиастов, решивших продолжить дела сильвийцев давно минувшей, дела имперской эпохи. В успех сего предприятия они само собой не верили, но в умах каждого из них нашлось крупица надежды на то, что свежий взгляд современников сможет разглядеть что-то, что просмотрели сильвийцы прошлого. В конце концов, в ту эру происходил настоящий кошмар и водоворот событий. Низвержение Ашадель, создательницы альвов ее собственными родителями — старшими Богами, раскол альвийской империи, начало затяжной гражданской войны и войны с людьми, формирование Триады и окончательный приход к власти мортов, то есть — людей. В общем искать самим, решение давно канувшего в забвение Летума, желающих не было, другое дело наблюдать за поисками.

* * *

Элисса лежала в полубессознательном состоянии в мире пыли, песка и ужаса. Сквозь ледяной ветер, она начала улавливать далекие звон цепей, то звенели цепи древа. Ее хватила жуть от этого звона, сдавила горло девушки болезненной хваткой. В ее воображении он рождал ужасные картины того, что мертвые альвы пытаются вырваться от древа, либо же само древо шевелится и даже идет к ней! За ней! На какой-то миг, Элиссе показалось, что она лишилась ног, как если бы ветви древа выпили из них всю жизнь или же они просто отмерли от холода и тугой хватки корней. С трудом приподнявшись на локтях, Элисса пыталась посмотреть, что стало с ее телом. Песчаная оболочка стала ее второй кожей и покрывала с головы до ног, заметая ее — ничего не было видно. Собравшись с силами и разозлившись, Элисса кое-как приподнялась и села. Девушка вновь попыталась оторвать, отогнуть или расцарапать корни древа ногтями. Увы, Элисса лишь разодрала пальцы в кровь, а древо явно почувствовав вмешательство, лишь сильнее стянуло ее ноги, так, что Элисса вскрикнула от боли. Впрочем, это был добрый знак, — раз боль есть, значит и ноги целы. Она уже не могла плакать, ей казалось, что она выплакала все слезы. Бессильно рухнулв в жесткую, колючую постель из холодного, серого песка, Элисса мысленно бросилась прочь от этого ужаса. К Леону, в дубовую чащу, а затем к изумрудному озеру, подмигивающему сотнями огоньков из бумажных цветов. Ей никогда в жизни не было так хорошо, как той ночью, когда Леон сделал ей предложение. Элисса не понимала, что с ней происходит. Если это кошмарный сон, (а то, что это был сон, она была уверена, ведь она уже дважды просыпалась) то почему он не заканчивался и отчего все так реально?

* * *

Из эфемерной формы настоящего, в фантомную форму прошлого переходила третья неделя поисков. Проведывая Элиссу, Леон обнаружил жутковатое зрелище — изумрудная как глаза Элиссы, мерцающая тусклым светом, листва Виты даже не завяла, нет, — она почернела и рассыпалась в прах. Леон был предупрежден Элориэлем, что так оно и будет и это нормально. Сей процесс показывал, что противостояние Виты и Летума идет, но Летум естественно побеждает. Однако благословленная Витой листва свое дело делает — замедляет процесс гибели девушки, замедляя вообще все процессы ее жизнедеятельности. Одно дело услышать, что это произойдет с листвой и совсем другое, смотреть на это воочию — нестерпимо страшно. Ревущая волна боли пробрала рыцаря, когда он поднял на руки Элиссу, пока Элара приводила в порядок постель, выкладывая новые листья. Дни шли один за другим, не зная усталости и не разбивая привалов. Поиски не сдвинулись с мертвой точки. Почти никто ничего не знал, а знающие могли предложить куда меньше сведений, чем располагали сами ищущее. От безысходности Леон уже был готов выслушивать байки и легенды от последних пропойц. Да что там! Он готов был идти в Экклесию и возносить молитвы всем возможным Богам. И он так и сделал, в итоге обнаружив себя в соборе Экклесии, преклонившим колено перед каменными изваяниями Лар Вагота и Эйнилеи, старших Богов. Безысходность ситуации заставляла хвататься за любые соломинки, а полумифические и сказочные средства воспринимались без былого скептицизма. Леон был готов поверить и преклонить колени хоть перед королем крыс из страшилок и баек, лишь бы тот помог ему. Рыцарь бил по всем фронтам, в надежде хоть на какой-то результат. Такое отчаянье разжижало разум, подталкивая к суевериям и готовности поверить во что угодно, лишь бы это что угодно дало шанс. Однако, как бы ни старалась четверка, решившая изменить судьбу, у них ничего не получалось. Элисса медленно угасала, а вместе с ней угасал и Леон. От его былого образа, пышущего грезами и романтикой, зачастую не лишенной пафосных эпитетов, не осталось и следа.

За прошедшие недели Леон, Готфрид, Элара и Элориэль, поколесили по всему лесному княжеству и даже дальше, однако безрезультатно. Элориэль перетряс пыль в книгах довольно внушительной библиотеки Белого Клыка и посетил Корень Мира и даже Магистратуру в столице королевства — все без толку. Выбора не оставалось, кроме как вести Элиссу в Корень Мира, что располагался в Сильверии. Впрочем, тамошние маги загодя ответили, что не знают, чем помочь и рекомендовали почем зря не подвергать девушку опасностям в дороге. Да и Леон в виду их ответа, не желал оставлять Элиссу среди чужих для него, лиц. Вверить заботу о своей любимой в свое отсутствие он мог только матери или же сестре Элиссы, со своим лучшим другом, которые и без того активно принимали участие в поисках. В довершении безысходности этой ситуации, прибавилось еще и то, что Семилия вышла сухой из воды. Ее отец, используя свое влияние, сумел устроить переговоры между весомой казной дома Эклер и порядком опустевшей казной княжества. Иначе говоря, в преддверии какой-никакой, но предполагаемой войны с ужасами Тенебриса и Атабами, глава семейства Экклер, граф Мирано Экклер сделал князю Эддрику предложение от которого невозможно отказаться. Готфрид рвал и метал, проклиная князя и все лесное княжество целиком, желая ему провалиться прямиком в Тенебрис и сгинуть в тех ужасах, что таил в себе подземный город. Однако, как обычно это с ним и бывало, когда туман ярости развеялся, Готфрид умерил пыл, понимая, что помимо продажного князя, потерявшего похоже вместе с потенцией и честь, в Линденбурге живут тысячи ни в чем не повинных людей, включая него самого. Леон воспринял новость о Семилии практически с полным безразличием, он не искал мести, он искал способ вернуть любимую. От брошенной в темницу или запертой под домашний арест Семилией, рыцарю не было никакого прока.

* * *

Пришел сентябрь или лучше сказать, — пролился на леса первым осенним дождем, заняв свой трон, устланный рыже-золотой листвой. Сентябрь принес с собой свой неповторимый аромат осени. Смесь запаха опавших листьев на сырой земле, скошенной травы и уставшего солнца, меланхолии и воспоминаний о лете. Тяжелые, серые тучи замостили безудержный поток света, угрюмо развалившись над княжеством. Этим вечером, столицу лесного княжества поливал дождь, меланхолично и лениво, как если бы оказывал одолжение, которому и сам не рад. Через месяц Линденбург обернется в золотой, осенний плащ и жители княжества будут праздновать Златницу. Еще через два месяца день рождения Леона. День, который как он себе уже представлял, он проведет со своей супругой — Элиссой Бертрам. Четверка спасителей Элиссы собралась в поместье Бьюмонт, чтобы поделиться узнанным, восстановить силы и снова отправиться каждый своей дорогой. Дождь выбивал свой вялый ритм на барабанах крыш в столице Линденбурга. Леон сидел в комнате Элиссы, как он обычно это делал, на коленях, склонив голову на кровать. Закончился изнурительный месяц поясков и Леон раздумывал об итогах потраченного времени. В дверь тихонько постучали.

— Войдите, — отозвался рыцарь, с трудом найдя в себе силы для ответа.

В комнату вошел Готфрид. Леон был каким-то безжалостно угрюмым и заросшим. Готфрид видел его таким впервые, юноша сейчас даже выглядел постаревшим лет на десять. Заядлый гуляка осторожно подошел к другу, с тревогой глядя на искаженные страданием, черты лица.

— Лев?

— Друг мой, Ворон, клянусь жизнью, я хочу, чтобы ты никогда не познал истину, познанную мной — ничто так не ранит, как осколки собственного счастья.

— Время еще есть, мы не прекратим поиски. Будем биться до конца и не сдадимся. — положив руку на плечо друга, заметил Готфрид.

— Это я во всем виноват.

— В чем?

— В том, что Элисса сейчас в таком состоянии, не откажи я Эклерам, ничего этого бы ни случилось.

— Не смей так говорить! Виновники произошедшего Семилия и Этьен и только они одни. С тем же успехом, ты можешь считать, что виноват лишь в том, что появился на свет, ведь не будь тебя, этого бы ни случилось, но это же абсурд, верно? Не глупи, мой друг.

— Знаешь, на меня вдруг снизошло озарение, — произнес Леон внезапно чужим, потусторонним голосом. — Я больше не знаю, поступаем ли мы правильно.

— Как тебя понимать? Поступаем ли правильно спасая твою невесту?

— Когда Элисса просыпалась… — Леон прервался и блекло улыбнулся. — Ах эти прекрасные мгновения! Когда я думал — ну вот, свершилось счастье, любимая пришла в себя… но нет, надежду мне лишь дали подержать, а после вырывали из рук. Сдавленная ужасом, Элисса говорила, что пребывает в ужасном мире черного древа и страдает там, что ей страшно и одиноко. Теперь ты понимаешь, Готфрид? Она не спит, как мы все тут наивно полагаем! Не спит! Она сейчас там и ей больно, а мы эти страдания продлеваем и продлеваем. День за днем, и я мучаюсь от одной лишь мысли, что пытаясь продлить ее жизнь, зная при этом, что способа спасти Элиссу нет, мы лишь мучаем ее. Может пора найти в себе мужество и признать, что наша затея провалилась с таким треском, что, наверное, и среди звезд слышно было.

— Мы найдем способ, Леон! За этот месяц мы выжали как тряпку Линденбург, а это лишь одно княжество Астэриоса. Нужно разузнать все в других, будем искать и найдем. Более того, у меня появилась одна идея. Хотя последний опыт показывает, что мои идеи не очень хороши, но все же. Сильвийцы искали способ исцелиться везде, но искали ли они его у своих врагов — цинийцев? Ведь те владели этим древом! Я подключил к нашим поискам пятого искателя… точнее, искательницу.

— Лиса? — сразу догадался Леон. — Какой ее интерес в этом, она же разбойница?

— Я вот подумал, что если отправлюсь в утесы Гран Дарена, постучусь в двери, нацепив на лицо свою самую обворожительную улыбку и попрошу рассказать о секретах древа смерти, то в лучшем случае, мне вежливо откажут… даже если бы я был цинийцем. Воровать можно не только драгоценности, но и секреты.

— Постой… ты хочешь сказать, что подбил Черную Лису ограбить один из замков Гран Дарена?

— Архив.

— Я до сих пор не пойму, в чем мотив Лисы? Зачем ей это?

— Ну-ну, Леон! Прошу тебя, не думай о ней так плохо. Такое дело это неплохой способ держать себя в форме, ну и моя просьба само собой, за которую я буду должен. Да и знаешь ли, некоторые секреты стоят куда больше денег.

— Прости, я вынужден отказаться мой друг. Во-первых, я не имею ни малейшего права подвергать добровольному риску жизнь этой девушки, пусть и разбойницы. Во-вторых… наверное с этого и стоило начать, — Элориэль имеет доступ с архивам цинийцев. Да что там, в Белом Клыке живет и работает один их цинийских мудрецов и летописцев. К ним наш хороший друг обращался в первую очередь. Увы, цинийцы наших дней знают не больше сильвийцев.

— Что бы я не придумал, ты всегда на шаг впереди, я чувствую себя глупо, — улыбнувшись, с досадой произнес Готфрид.

— Да нет, это моя вина, прости, что не рассказал тебе об этом. Мы только собрались для обмена всем тем, что разузнали в разъездах. У меня все валится не только из рук, но как видишь и из головы.

— В любом случае, Лиса теперь с нами. Видишь ли, какое дело… ей нужно срочно залечь на дно, а мы сейчас мечемся по уделам соседних княжеств и это то, что ей нужно — пропасть на время с глаз, дать ситуации утрястись. Ты не против?

— Разумеется, нет. От помощи я не откажусь, да и как могу не принимать твою возлюбленную.

— Возлюбленная это ты лихо завернул, скорее спутница, с которой нас роднит страсть.

— Натворила дел?

— Она у меня такая, да.

Леон подошел к окну, скрестив руки на груди и долго смотрел на серую улицу и дождь, сказав, не обращаясь ни к кому конкретно:

— Любимая, что же мне сделать, чтобы спасти тебя? С кем сразиться? Что принести? — взгляд рыцаря опустился и остановился на столе с книгами.

Мать Леона, дабы занять время, покуда сидела с Элиссой, читала книги. Иногда, в минуты сентиментальной слабости, она даже разговаривала с альвийкой: рассказывала ей что-то про сына, про то как ждала его, когда была беременной и каким веселым и жизнерадостным он рос. Помимо прочего, Элеанор даже прочитала Элиссе самую любимую сказку сына и сейчас взгляд Леона встретил эту знакомую, возвращающую в детство, обложку. Сказка о славном рыцаре Андре де Монбаре, сразившимся с могучим драконом дабы завладеть Фиалом Грез и спасти умирающего сына. Подверженный ностальгии по уютным вечерам и теплой кровати, когда Леон чувствовал себя за одеялом точно за непреодолимой стеной замка, отделяющей его от бабаек, затаившихся во тьме, он взял сказку в руки. С теплотой в сердце Леон начал листать страницы, пока его взгляд не заплутал, безостановочно блуждая между определенных строк, точно пойманное в западню, животное. Леон с трудом оторвал взгляд от книги и смотрел в пустоту, как если бы грезил. Из глубин памяти, сами собой вспыли строки: «…Фиал Грез, сосуд, обладающий великой силой, сосуд из которого по приданию пили сами Боги. Испивший из фиала, мог исцелиться от любой хвори. Кое-кто поговаривал, что побывавшая в нем вода, способна даже воскрешать мертвых…».

* * *

Совершенно внезапно, в памяти Леона возник образ Витторио и его слова, которые он произнес, когда Леон прощался с ним: «Никогда не сдавайтесь, уступая мечту реальности, мечта беззащитна перед ней! Я вижу в вас воплощение решительности — не теряйте это качество».

— Интересно, а хранит ли дракон Фиал до сих пор?

— Что? Какой дракон, о чем ты друг мой?

— В книге, которую в детстве мне читала матушка, рассказано о чудотворном сосуде, испивший из него, исцеляется от любой, даже самой безнадежной болезни.

— Но это же… вымысел, я верно понял? Что-то я даже не помню такой сказки… ты ведь это сейчас не всерьез?

— Понимаю твои мысли. Ты справедливо полагаешь, что я потерял рассудок от горя, коли уже полагаюсь на сказку. Матушка рассказывала, что эта сказка написана по мотивам северной легенды о Фиале, что покоится в месте известном как Золотая Земля.

— Это же, если я не ошибаюсь, край света… Какая-то странная пустыня где-то на севере?

— Мистическое место и одно из чудес Линеи — жаркая пустыня в Византе, королевстве севера, где как шутят люди, климат можно описать словами — грязь подсохла и грязь подмерзла, или же теплый дождь и холодный дождь, хотя речь идет о лете. — Леон задумался. — Золотая Земля… Кхаан-шари. — с внезапным энтузиазмом, сказал громко и уверенно рыцарь, а взгляд его вдруг обрел былую силу и жизнь. Случайно появившаяся, столь конкретная цель, пусть и столь же безумная, проясняла голову и успокаивала нервы.

— Ты серьезно? Ты хочешь отправиться в эту пустыню, за Фиалом? — изумился Готфрид, понимая, что это край света и что затея искать некий предмет из сказки, в самом лучше случае, просто сумасбродна.

Друзья никогда не выбирались за пределы своего лесного княжества, не то что королевства, а сейчас речь шла о Византе — суровом и холодном королевстве севера.

— Пойми, если сможешь, — у меня ничего не осталось кроме этой легенды! Мы потратили месяц и не сдвинулись ни на шаг. Что если этот Фиал Грез существует? Что если в этой легенде есть хоть крупица правды? Тогда я в нем нуждаюсь! — возбужденно объяснил Леон, почти задыхаясь, эта идея захватила его всецело. — Я понимаю, что это сущее безумство и путешествие в никуда, где картой нам будешь лишь легенда, описанная в сказке.

— А как же Тенебрис?

— В Затмение Тенебрис! Если Элисса погибнет, я не знаю смогу ли вообще сражаться. Сейчас мы у себя дома, но тут мы ничего не решаем, Готфрид, у нас связаны руки. Наши поиски в Линденбурге окончены и так или иначе нам придется его покинуть. Разница в том, что вместо княжеств Астэриоса, я собираюсь отправиться в Визант.

— Я понял тебя. Нужно начать хоть с чего-то, например, узнать кто автор сказки. Может обратившись к самой легенде, мы узнаем больше? Все-таки сказки пишутся для детей.

Леон поискал имя автора:

— Сен-Жермен, — у Леона прошел мороз по коже, при прочтении этого имени, имени автора сказки, давшей Леону цель. — Имя не местное и не альвийское, походит на… да кого я обманываю! Мне оно ни о чем не говорит. — ответил Леон. — Пожалуйста, не нужно искать оправданий, если не хочешь ввязываться в это путешествие, я все пойму и в моем сердце не будет обиды, мой друг.

— Да ты право шутишь? Безумное путешествие на край света, ради спасения невесты лучшего друга? Я пошел собирать вещи!

Впервые за этот месяц, Леон улыбался, улыбался тепло и искреннее. Юноша собирался отправится на край света за мифической вещью из сказки. Можно ли было придумать более безумный план, он не знал, но другого у него не было. В это же время, когда Леон решился на столь отчаянный поступок, одна из служанок приметила во дворе поместья незнакомого мужчину. Высокий, коренастый и широкоплечий блондин, одетый с великолепной изысканной простотой, если бы не одно «но» — пошивом одежды занимались явно не в Линденбурге и вообще навряд ли в этой эпохе, если вообще в этом мире. Белые брюки клеш в вертикальную полоску, красный, расстегнутый фрак, обнажающий черный жилет с золотыми пуговицами. Голову венчал черный цилиндр, левый глаз смотрел на мир через монокль с золотой цепочкой. Руки в белых перчатках мужчина сложил на трость перед собой. Он куда-то смотрел, и служанка была готова поклясться всеми Богами, что прямо в окна комнаты Элиссы.

— Началось, — произнес голубоглазый мужчина и потеребил изящный, желтый ус кончиками пальцев руки облаченный в белую перчатку. После он растворился в воздухе, оставив после себя лишь нечто, похожее на исчезающие лепестки роз.

Конец первой книги