Приметив в полутьме белого коня и высокую фигуру в доспехах, богатыри направились к ней.

— Ну что, Добрыня? — спросил Муромец.

— Не видать… Должно, притаились.

Тут Алеша выехал малость наперед и, приложив ладонь ко рту, задорно крикнул:

— Эге-гей! Червяк многоголовый!.. Где ты?..

Ночная степь ответила молчанием.

— Раздобрел, знать, на донских харчах, — громко продолжал Алеша. — Чаек попиваешь да табак турецкий покуриваешь? Аль оглох от свиста дружка своего, разбойника? Чую, трясетесь оба, ровно сито дырявое…

Захохотали Илья с Добрыней, и словно гром пронесся над замершей степью.

— Потише, други, — не унимался Алеша, — не то помрут злыдни эти от робости еще до встречи с нами… Эй ты, Змей Змеевич, выдь в шашки поиграть с Добрыней: в бою сразиться ты уже негож… Выходи, кто хочет свидеться с казаком карачаровским Ильею Муромцем! Это он полтыщи разбойников к рукам прибрал да освободил сорок сороков ратников… А помнишь, Соловей, как наш гусляр и певец Добрыня Никитич стрелу каленую сквозь твое колечко серебряное пропускал?.. Знать, помнишь, коль притаился. А помнится и мне, как Горыныч, ровно кот нашкодивший, бежал от меня… Эх, не те времена! Нынче ты пустые свои головы беречь стал пуще прежнего, а невдомек, что и за все их вместе я полушки не дам… Гляди-кось, други, как страх их сковал — онемели!

Три богатыря захохотали весело, сотрясая степь, и вдруг неподалеку, за маленьким холмиком, раздался чих змеиный и взметнулось огненное облачко.

— А! — обрадовался Алеша. — Так вот вы где… Пыль ноздрями собираете?

Илья Муромец расправил плечи свои тяжелые, гордо поднял голову и гикнул:

— Эге-гей! Держись, поганье проклятое!

И ударил коленями коня. Взвился конь, единым махом перелетел через холм и отдавил Змею хвост. На километр подпрыгнул Горыныч, рыча от боли и обиды, упал на землю и кинулся на давнего своего обидчика Алешу Поповича. Да не тут-то было! Ринулся ему навстречу Алеша и так рассчитал, что Змей через него перелетел и как шмякнется снова оземь, так едва тут же и не кончился.

Налетел сбоку на Илью Муромца Соловей-разбойник, размахивая цепью, но богатырь изловчился, с пол-оборота взмахнул мечом, и ухо разбойника с серьгой взлетело в небо, а цепь вокруг него самого окрутилась. Застонал Соловей, криком звериным закричал, а после понатужился и засвистел во всю мочь. Наклонился вперед старик Илья и щитом загородился, а конь его вороной аж по самые колени в землю врос. И так стояли они, пока Соловей не истощился и не замолк, чтобы дух перевести. Тут его и поддел копьем Илья Муромец.

А вот с Горынычем пришлось повозиться всем троим. Щитами от пламени хоронились, мечами кололи, но сладить с ним было трудно. Тогда Добрыня отбежал в сторону и меткими стрелами ослепил оставшиеся пока целыми головы Змея. Потом Алеша ударил мечом плашмя правую голову Змея, а Илья — среднюю, главную. Упал Горыныч и обессилел.

— А что это там еще виднеется? — вгляделся в темень Алеша.

— Ишь ты, — удивился Добрыня, подъехав к указанному Алешей месту. — Баба-Яга! Должно, сама померла со страху. Нет, дышит… Однако что же с ними теперь делать?

— Пожалуй, закинем их в окиян-море синее, — неторопливо предложил Илья Муромец.

— И то дело, — решили богатыри.

Взял Илья Соловья-разбойника за ноги, раскрутил над собой, да ка-а-ак кинет. Пулей улетел Соловей за горизонт. Лишь кудреватый белесый след остался высоко в предутреннем небе. По тому же адресу закинул Добрыня Никитич и Бабу-Ягу. А вот Змея Горыныча пришлось втроем бросать: уж больно тяжел оказался…

…С песней возвращались друзья с поля битвы. Седло к седлу, локоть к локтю. Уставшие в сражении кони отфыркивались, но с каждым шагом вновь наливались силой. Добрыня пел баритоном, Илья подтягивал басом, а Алеша Попович украшал мелодию буйным свистом. Вот они уже у низкого сказочного крыльца Третьяковской галереи, считай дома. Свистнул еще разок Алеша Попович и первым устремился сквозь стену. За ним — Добрыня Никитич. Последним — Илья Муромец. И картина васнецовская приняла свой обычный вид…