Крепкий орешек

Аматуни Петроний Гай

Часть третья

В Аэрограде

 

 

 

УЧИТЕЛЬ ЛЕТЧИКОВ

1

С удовольствием читал я однажды в «Литературной газете» диспут о роли экзаменов: есть о чем поразмышлять. К тому же я — один из тех, кто имеет особое право судить о роли зачетов и всевозможных экзаменов в нашей жизни.

Секрет прост: я летчик. Профессия, как известно, рискованная и все такое, но мало кто из пешеходов знает, какие переживания подстерегают нас у доски с экзаменационным билетиком в руках. Думаете, в летной школе? Как бы не так — всю жизнь! Ежемесячно, ежеквартально и, разумеется, ежегодно. Последние зачеты я сдавал за неделю до ухода на пенсию по выслуге лет…

А на вопрос, что такое летчик, всякий знающий — с юмором, конечно, — прежде всего ответит: «Это умелец, летающий на чем-нибудь в свободное от зачетов время». И будь ты хоть самым заслуженным, опытным пилотом, передовиком производства, налетай ты хоть миллион часов, все равно сдавай зачеты, причем, как правило, от нуля, будто ты только что прикоснулся к штурвалу.

Окончив в 1953 году курсы вторых пилотов, я получил направление и прибыл к месту назначения. Переступив порог штаба, я попал в новый для меня и мало знакомый мир… Даже лозунги на стенах были особенные: «Боритесь за высокую производительность каждого рейса!», «За безопасность, регулярность, экономичность!», «Крейсерский график — основа расчета полета», «Вторые пилоты! Правильно распределяйте груз в самолете!», «Боритесь за культурное обслуживание пассажиров в полете!», «Пилоты! Летайте только на наивыгоднейших эшелонах!» и т. д. Ужас!.. Где же романтика полетов, свободных от земных рассуждений и забот о «наивыгоднейших эшелонах»?.. Куда я попал?

Несколько минут спустя представился начальнику штаба. Он оказался человеком дела и, ознакомившись с моими документами, сказал, подавая зачетный лист:

— Работы у нас хватает, поэтому постарайтесь поскорее разделаться с этим и приступайте к полетам… Основные зачеты примет у вас пилот-инструктор вашего подразделения Виктор Андреевич Васильев.

Разыскал Васильева. Подвижный человек, небольшого роста, с умными, чуть лукавыми, глазами и крупными чертами лица. По значкам на его кителе я сразу узнал, что Васильев налетал более двух миллионов километров. Держался он скромно и запросто, будто с ним мы знакомы уже давно. Выслушав меня, взял зачетку, подумал и предложил:

— Пойдемте в штурманскую, там никого нет.

На душе у меня было спокойно: в этом деле я человек закаленный — поднимите меня хоть в час ночи и я без запинки сдам зачеты даже по лунным затмениям. Но с Виктором Андреевичем я попотел основательно. Он не заглядывал в наставления и инструкции, потому что каждый параграф знал и так, вопросы задавал как будто самые простые, и все же…

— Какой-то любитель голубей хочет отправить своих птичек в Москву — подарок приятелю. Как прикажете их грузить в самолет?

Грустное молчание. А ведь где-то в самой глубине инструкции по перевозкам грузов затесался и такой маленький пунктик, которому я не придал значения!

— Что надо делать при рулении, чтобы пассажиры не требовали книги жалоб?

— ?!?!?!.

Ответ оказался классически несложным: отлично рулить!

— Что надо делать если в полете вышел из строя автопилот?

— Гм… Выключить его.

— Правильно. А еще?

— …

— Радоваться! Вы сами будете крутить баранку вместо автопилота и потренируете себя в технике пилотирования. Еще вопрос… Перед самым полетом вы обнаружили, что обе фары на крыльях сгорели. Рейс дневной. Ваши действия?

— Надо лететь.

— Нельзя. Вылетаете вы днем, но по пути вас задержит в каком-нибудь порту непогода, и продолжать рейс придется ночью, а вы без фар… Всегда вылетайте только на абсолютно исправном самолете! Не вылетайте даже без чайных стаканов — они могут понадобиться пассажирам. Так-с… Летите ночью, за облаками. Луна слева от вас, что надо сделать?

— Вы шутите, Виктор Андреевич?

— Наполовину шучу, поскольку в наставлении нет такого параграфа. А наполовину — говорю серьезно. Ведь вам доверяют пассажиров! Следовательно, надо знать свое дело до мельчайших тонкостей… А я летаю побольше вас, уже свыше двадцати лет. Не обижайтесь на меня, старика. Итак, ваши действия?

— Не знаю, — отвечаю я с плохо скрытой обидой.

— Запомнить! Понимаете? Запомнить, что луна слева. Если вы вдруг влезли в облачность, у вас отчего-то неожиданно вышли компасы из строя, а через пять-десять минут вы снова вылезли на свет божий и видите луну справа — значит, вы не туда летите, чудо-человек! Летчик должен быть наблюдательным… Ну ладно, решите следующую задачку по радиосамолетовождению. Пишите…

Более двух часов сдавал я зачеты Виктору Андреевичу. Недоумение мое скоро сменилось истинным увлечением, и, хотя сам я в авиации не новичок, выучил в аэроклубе не одного молодого летчика и, как мне думалось, знал особенности своей профессии, я убедился, что мне еще надо много и много учиться, чтобы знать хоть половину того, что знает Виктор Андреевич.

Он поставил мне «четверку». Это была едва ли не первая моя «четверка» в авиации, но я не только не разочаровался, а даже гордился тем, что такой знающий, опытный и требовательный человек признал мои знания хорошими.

2

В самолете Ли-2 № 4516, уже готовом к рейсовому полету Ростов-на-Дону — Москва через Донецк и Курск, все еще продолжается осмотр экипажем пилотской кабины, багажников, приборов, а уборщица усердно наводит блеск в уже подметенной пассажирской кабине.

— Что вы так суетитесь? — недоумевает второй пилот, недавно окончивший курсы и перешедший на тяжелый самолет (не стану таиться — это я).

— С нами полетит поверяющий, Виктор Андреевич Васильев, — многозначительно пояснил молодой командир корабля Яков Иванович Сергеев.

— Ну и что же?

— Не приходилось еще летать с ним? — спрашивает бортмеханик.

— Нет.

— Сегодня слетаешь, — усмехнулся бортрадист Иван Бобрышев. — Он все видит и все знает…

Второй пилот сохраняет независимый вид, но что-то в тоне товарищей заставляет и его внимательнее обычного осмотреть свое рабочее место, проверить еще раз расчеты в штурманском плане полета.

Несколько минут спустя в самолет заходит Васильев:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, Виктор Андреевич.

— Готовитесь?

— Никак нет, мы еще полчаса назад приготовились к полету, — докладывает Сергеев.

— Отлично. Ну, давайте располагаться: вот уже и пассажиров к нам ведут. И детишки есть — все теперь летают! Вон какая вострушка, да еще с бантом… Похожа на мою дочку, когда она была маленькой… Вы пока будете штурманом, а я займу ваше место, — говорит Виктор Андреевич второму пилоту.

…Вырулили на бетонку для взлета. Виктор Андреевич рассеянно смотрит по сторонам. Но это только так кажется, на самом деле он наблюдает за Сергеевым и оценивает каждое его движение, а огромный опыт позволяет ему проделывать все это не глядя на Сергеева и на его руки и ноги, управляющие самолетом.

Впрочем, это давно перестало быть секретом, и Яков Иванович старается изо всех сил: взлетел, что называется, без сучка и задоринки.

— Два месяца назад вы взлетели хуже, — одобрительно замечает Виктор Андреевич. Вы тогда как бы щупали землю на выдерживание и легонько уклонились влево… Это было четырнадцатого августа в десять часов тридцать минут — мы взлетели на Адлер…

Бортмеханик выразительно посмотрел на второго пилота. Яков Иванович вздохнул. О цепкой памяти Виктора Андреевича Васильева не зря ходят легенды среди летчиков.

Набрали заданную высоту, прошли выходной коридор и, свернув влево, взяли курс на Донецк. Ясная погода на полпути резко сменилась густой облачностью с редкими разрывами, в которых виднелась густая темно-серая дымка, почти всегда окутывающая весь Донбасс и прилегающие к нему районы. Когда в одном из разрывов показалось круглое озерцо и какое-то большое здание с высокими дымящимися трубами, Виктор Андреевич быстро повернулся ко второму пилоту и неожиданно спросил:

— Что это такое? Запамятовал я.

— ЗуйГЭС.

— Ага. Так-так… Спасибо, — и повернулся к бортрадисту. — Бобрышев, вы, кажется, хотели запросить Донецк?

— Вот он, Виктор Андреевич!

— Уже есть? Замечательно!

На лице Виктора Андреевича добрая улыбка. Экипаж Сергеева дважды завоевывал первенство в социалистическом соревновании, а потому Васильеву приятно подмечать хорошее.

Над аэродромом Донецка висит низкая, густая облачность и дует боковой ветер: погода словно специально заказана для проверки экипажа. Заходили на посадку, почти не видя земли, по приводным радиостанциям. Прошли дальнюю приводную, на секунду впереди промелькнула бетонка и закрылась серым нитевидным облаком. Выпустили шасси. Прошли ближнюю. Расчет был абсолютно точным. Яков Иванович мастерски притер самолет около посадочных знаков на три точки.

— Вот и вся премудрость! — удовлетворенно сказал Васильев. И Яков Иванович повеселел: инструктор доволен…

…От Донецка до Курска самолет вел второй пилот, а Сергеев выполнял обязанности штурмана. Виктор Андреевич пересел на левое сиденье. Погода на этом участке маршрута улучшилась. Земля просматривалась легко, и оставалось только не запутаться во множестве дорог, тоненьких речушек и густо разбросанных населенных пунктов.

— Ишь ты! — вдруг воскликнул Виктор Андреевич, с любопытством высматривая что-то внизу. Так и знал, что промахнется.

— Кто? — удивился второй пилот.

— Да охотник. А заяц перемахнул через кусты — и ходу… Эк бежит, серый!

Второй пилот невольно глянул на землю с двухкилометровой высоты, отыскивая глазами зайца, но тут же догадался, что это шутка, и, слегка покраснев, отвернулся.

— А-ба-ба, а-ля-ля… — негромко произнес Виктор Андреевич минуту спустя.

Второй пилот вздрогнул и стал метаться взглядом по приборной доске: авиагоризонт — нормально, компас — нормально, скорость — тоже. Температура масла и воздуха… минус 70°!!! В чем дело? Выключил Виктор Андреевич электрические термометры? Нет, тумблеры этих приборов включены… Испортились?

— Скорее, скорее… — торопил Виктор Андреевич, заметив беспокойство второго пилота. — Ищите… «зайца»! Не поняли, в чем дело? Я выключил источники общего питания — в этом и весь секрет… Надо быть внимательным. Ну, ладно, это я просто пошутил, больше не буду… — и, немного помолчав, как бы между прочим пропел — А-ба-ба, а-ля-ля…

Второй пилот опять обеспокоенным взглядом пробежал по приборной доске, но все было нормально: и курс, и скорость, и высота, и температура… В чем же дело?

— Заданную высоту набрали или нет?

— Набрал, Виктор Андреевич.

— Очень хорошо. А есть ли под нами какой-нибудь характерный ориентир?

— Есть, — ответил второй пилот, — глянув вниз. — Железка…

— Вот и нажмите на кнопку секундомера, засеките время от этой железной дороги, чтобы, немного погодя, определить нашу путевую скорость на прямой. Как раз впереди встретится нам еще одна дорога.

Второй пилот включил секундомер, но попытался оправдаться:

— Так ведь штурманские обязанности исполняет сейчас Яков Иванович…

— Каждый, конечно, исполняет только свои обязанности, это верно, — согласился Виктор Андреевич. — Но все должны всегда знать, где они находятся: ориентировка — общее дело!

— А сейчас я включу «Иван Ивановича» и посмотрю, как вы летаете на автопилоте.

— Чего же тут мудреного: он сам ведет машину.

— Ну, отдохнете немного… Вы откуда сами? Расскажите о себе.

…Виктор Андреевич внимательно слушал короткий рассказ второго пилота, изредка вприщур посматривая то на него, то на приборы. Сперва все шло хорошо, но потом самолет почему-то стал то поднимать нос, то опускать, набирая при этом или теряя несколько метров высоты. Второй пилот стал подкручивать ручку горизонтальной стабилизации, но положение только усугублялось.

— Не держит, — убежденно сказал он.

— О приборе, как и о человеке, нельзя судить так скоропалительно, — заметил Виктор Андреевич. — Возможно… Впрочем, вы сами скажите: отчего это может произойти при совершенно честном, исправном автопилоте?

Второй пилот сосредоточенно наморщил лоб, тщетно перебирая в памяти различные варианты объяснения, но, боясь ошибиться, невольно скосил глаза в сторону бортмеханика. Поняв немую просьбу товарища, Володя Клинк мимикой удачно подсказал ему, и пилот сразу вспомнил то, о чем им как-то говорил преподаватель на курсах.

— Крутятся колеса, — сказал он.

— Что надо сделать?

— Нажать на тормоза.

— Жмите…

— Гм… Жму, да вот почему-то никакого эффекта, — огорчился второй пилот. — Значит, дело не в колесах.

Задумался и Виктор Андреевич.

— Ах ты, егоза с бантом, — улыбнулся он. — Сейчас я выйду в пассажирскую кабину и все улажу, если, конечно, у нее покладистый характер…

— У кого?! О чем вы, Виктор Андреевич?

— Сейчас, сейчас… Сергеев, посматривайте! — с этими словами он встал с пилотского кресла и вышел в пассажирскую кабину.

В мягких удобных креслах полулежали пассажиры. Лица их веселые, а взгляды направлены на девочку в коротком платье и с большим голубым бантом на голове. Белокурые волосы ее рассыпались по плечам, серые глазенки блестели весело и озорно: она нашла для себя забаву, которая не только доставляла ей удовольствие, но и привлекала внимание взрослых! С громким визгом и смехом она быстро разбегалась по проходу и делала прыжок. Затем поворачивалась и проделывала это же в обратном направлении…

— А вот я тебя и поймал, проказница! — воскликнул Виктор Андреевич, схватив ее в объятия.

— Так я же не ловилась! — воскликнула девочка. — Вот давайте снова… А так — не по правилам!

— А ты кто такая, что в самолете правила устанавливаешь?

— Верочка.

— Вон как! Подумать только, а я до сих тебя не знал.

— Потому что я маленькая, а вы… большой, — рассудительно пояснила она. — Мне еще семи лет нет.

— Правильно, не спорю. А вот бегаешь в самолете зря.

— Нельзя?

— Если очень хочется, то пожалуйста. Но, оттого что ты бегаешь, самолет качается, и про летчика скажут, что он не умеет летать, плохой летчик… А на самом деле он-то и не виноват!

Девочка задумалась.

— Тогда я буду сидеть смирно, — решила она.

— Молодец. Лучше в окошко посмотри. Вон поезд идет…

— Где?

— Внизу.

— Там все игрушечное, — отмахнулась Верочка.

Виктор Андреевич ласково потрепал ее по плечу и вернулся в пилотскую кабину.

— Ну, авиаторы, какая скорость? — спросил он, усаживаясь на свое место.

— Сейчас подсчитаю, Виктор Андреевич.

— Надо было сделать это, когда мы пересекали вторую железку. Умейте разговаривать и дело делать. А-ба-ба, а-ля-ля — это враг пилота!

Да, что это за «а-ба-ба, а-ля-ля»?! — скажет читатель.

Упомянутую нами абракадабру хорошо знают многие пилоты Аэрофлота: это озорное звукосочетание незаметно вошло в их быт и носит вполне определенный смысл (говорят, что и придумал его Виктор Андреевич).

Представьте себе, что во время обычного, несложного полета на маршруте среди самоуспокоенных членов молодого экипажа возник оживленный разговор. Тема не имеет значения. Важны темперамент и авиационная молодость беседующих. Беседа становится все оживленнее, автопилот включен, самолет летит сам… Однако нет машины коварнее самолета! Конечно, до настоящей беды далеко, но, пользуясь предоставленной свободой, самолет начинает проявлять беспечность к боковому ветру и словно радуется тому, что его сносит все дальше в сторону от заданной линии пути; он произвольно меняет высоту полета, в общем, совершает ряд мелких проступков, нарушающих строгую красоту полета и удорожающих рейс: ничего, дескать, Аэрофлот — богатая организация и оплатит недосмотр и невнимание нерадивого экипажа.

Вдруг командир корабля замечает неладное и с укором к себе говорит:

— Пока мы тут а-ба-ба, а-ля-ля, а ветерок нас снес, и высоту мы потеряли!

Мгновенно смолкает беседа, и экипаж возвращает машину на путь истинный.

…Под самолетом Курск. Второй пилот входит в круг над аэродромом, Виктор Андреевич наблюдает за ним, но не отвлекает его внимания: не то время.

— Есть выпустить шасси! — вдруг вскрикивает бортмеханик, и в самолете раздается шипение выпускаемых колес.

Второй пилот благодарно взглянул на бортмеханика: ведь он так старался перед Виктором Андреевичем, что даже позабыл дать вовремя команду «выпустить шасси», а бортмеханик по-товарищески выручил его и, чтобы поверяющий не заметил этого, громко откликнулся, будто нужная команда уже была дана. Но Виктора Андреевича на мякине не проведешь. Пряча улыбку в ладонь, он сделал вид, что и в самом деле не сообразил. «Дружный экипаж, — подумал он. — А на ошибку все же укажу, но после, когда сядем…»

Посадка произведена нормально. Когда уже рулили к аэровокзалу, бортрадист Бобрышев как бы только сейчас спохватился и «удивленно» спросил из-за плеча бортмеханика:

— Как, уже сели?!

— Да, разве не видишь? — добродушно кивает бортмеханик.

Это традиционный аэрофлотский комплимент пилотам: дескать, так мягко сели, что и не почувствовали, как машина коснулась земли.

 

НЕМНОГО ЮМОРА

1

Однажды я — уже молодой командир корабля — выполнял со своим экипажем обычный рейс из города Шевченко, что у мыса Мелового на восточном побережье Каспийского моря, в Минеральные Воды. Через Махачкалу, но без посадки. Днем. Летом. В ясную погоду. Пассажиров, разумеется, комплект. Аэрофлот едва успевает перевозить желающих!

Рейс простой, легкий. Забрались повыше. Включили автопилот. Каспий блестит, словно зеркало, только слегка запыленное — за счет влажной, прозрачной дымки.

Махачкала доложила: «Середина моря», и тут, кажется, правый двигатель чуточку изменил свои голос… Переглянулись.

Закурили. И снова за бортом знакомый ровный гул. Кто-то облегченно вздохнул и стал вспоминать анекдот времен Рамзеса Второго, как вдруг… что-то вновь изменилось за бортом. На этот раз даже отблеск вращающегося правого винта чуть дрогнул.

Умолкли. И Он опять повел себя как ни в чем не бывало. Это уже выходило за рамки приличий, и я с любопытством глянул на «озорника». Без всякого осуждения — упаси бог! — только с любопытством.

Вдруг снова что-то стало в Нем пошаливать.

Тогда мы заговорили о правом двигателе, как о парне надежном, всем удовольствованном и потому не имеющем права жаловаться на судьбу: и вовремя ему сделали профилактику, и масло вовремя заменили, и работой не перегружают… Все это говорилось в третьем лице, потому что внизу — вода. Просто намекали: нельзя, дескать, хамить, не имея к тому сколько-нибудь достойного основания.

Замолчали и… вежливо кашлянул Он! Так повторилось еще дважды, но вот Каспий остался позади, внизу расстилалась дагестанская земля, и если чуть подвернуть вправо, то можно спланировать на равнину, а вообще, чтобы не волновать пассажиров, можно на одном левом долететь и до Минеральных Вод. Тут уж правому движку влетело по первое число. Чего он только не выслушал тогда! Особенно разъярился бортмеханик.

— Ну, что же ты теперь не бузишь?! — кричал он. — Ну, давай, продолжай… Значит, только над морем характер заявляешь?!

Но правый двигатель работал, как часы, и подчеркнуто не обращал внимания на оскорбления.

В Минеральных Водах сменный инженер самолично осмотрел двигатель, гонял его на всех режимах, но тот оставался спокойным и корректным и, наконец, заставил инженера как-то странно посмотреть на командира корабля.

2

В нашей эскадрилье возникла вакансия — освободилась должность пилота-инструктора. Кандидатов оказалось двое: Афанасий Архипович и Иван Иванович. Оба равные по достоинствам и недостаткам (если последние удалось бы у них обнаружить), так что положение создалось довольно щекотливое.

День бежит за днем, а командир объединенного авиаотряда все еще думает, поглаживает подбородок и вздыхает… И тут прилетает из Москвы весьма строгий пилот-инспектор. На этот раз ему обрадовались и обратились с просьбой: выручайте!

На левом командирском сиденье — Иван Иванович, на правом, где обычное место второго пилота, — сейчас московский инспектор.

Вырулили на бетонку, инспектор зашторивает левую сторону смотрового стекла, то есть, закрывает ее наглухо плотной черной шторой, и говорит:

— Давай, Иван Иванович, весь полет, от взлета до посадки, — вслепую…

Такого еще не бывало, но Иван Иванович и бровью не повел. Слетал отлично! Следом ничуть не хуже выполнил полет Афанасий Архипович.

Тяжко задумался инспектор и бормочет:

— Черти бы вас взяли обоих, вместе со мной. Ввязался…

— Чего? — не понял Иван Иванович.

— Черти, говорю, взяли бы вас обоих!

— А-а… Оно, конечно, да где их взять?

— Думаю… Вот что, хлопцы, дайте-ка я сейчас разок слетаю под шторкой, а вы оба присматривайте…

Ну, вырулили, зашторивается инспектор и просит взлет. Разрешают. И побежала машина, да все ее вправо тянет — Афанасий Архипович чуть было не вмешался, но тут машина кое-как взлетела.

По кругу делать особенно нечего — летит как надо. А вот с четвертым разворотом запоздал инспектор, потом спохватился, что промахнулся, с огромным креном давай назад выходить в створ посадочной полосы, снова проскочил и вторично еле-еле пристроился к наружному курсу.

Переглянулись украдкой Афанасии Архипович с Иваном Ивановичем, но помалкивают, начальство пилотирует…

Вот и полоса уже. Иван Иванович вежливо высоту подсказывает, Афанасий Архипович за свой штурвал пальчиками придерживается на всякий непредвиденный, а инспектор старается.

Однако смотрят — «подвесил» он самолет сантиметров на тридцать, а то и на все пятьдесят, да как кинет его сверху, аж загудела пустая машина, точно барабан.

Срулили на травку, инспектор весело, как ни в чем не бывало спрашивает:

— Ну как, Иван Иванович, полетик?

Мигом взмокрел Иван Иванович. «Выдать, думает, правду? Еще зажмет при случае!..»

— Да как вам сказать… — вслух произносит он. — Так ведь… того…

— Ну, ну, потяни резину!

— Так ведь… в общем-то… нормально…

— А ты что скажешь, Афанасий Архипович?

— Плохо, — брякнул Афанасий Архипович, сперва отворотясь, а потом в глаза глянул начальству и закончил: — меньше надо в кабинете сидеть, а больше самому тренироваться…

— Вот это и есть ответ пилота-инструктора! — воскликнул инспектор. — Так тому и быть. А ты, Иван Иванович, чего-то ударился по дипломатической части… Ну, я для тебя сейчас специально сотворю полетик: все мы немножко дипломаты…

И сотворил. Показал, как в авиации боги летают.

 

ЧТО ПИЛОТУ НАДО

1

Пассажирам не положено заходить в пилотскую кабину. Но когда стюардесса доложила, что «симпатичный старичок, лет под семьдесят, впервые оторвавшийся от земли, просится в кабину», я подумал и разрешил.

К нам вошел высокий, стройный казак, седой, светлоглазый, с загорелым лицом в сетке мелких-мелких морщинок.

— Приветствуйте в вашем курене!

— Здравствуйте, дедушка, присаживайтесь…

— Спасибочко. Ох ты, мать честная!.. И это все вы знаете?

— Стараемся, дедушка, — служба.

Штурман объяснил назначение основных приборов и даже ухитрился коротко рассказать о заходе на посадку с помощью радио. Глаза старика восторженно сияли, он то и дело причмокивал от удовольствия.

— Ну, а ежели погода не дозволяет?

— Тогда идем на запасной аэродром.

— От-то с разумом!

— Сколько же вам лет, простите за любопытство?

— Так вот, сказывают, что вроде бы пошел сто двадцатый круглый…

— Как же это вам удалось?

— Так вреда людям не наносил, чего бы и не пожить?..

— Но и мы для людей стараемся, — говорю я.

— И вы с мое поживете, — убежденно уверил старик.

— И все же? — полюбопытствовал штурман.

— Вот вы, к примеру, — повернулся к нему старик, — цигарку сосете, а я… на запасной еродром ушел…

— Здорово! Ну, а если по чарочке?

— Не требуем. Одначе возле перебору тоже еродромчик в запасе имеем.

— И так всю дорогу?..

— А что? Вот только всех войн не пересчитать… Да еще вот друзяков моих время укрыло, — вздохнул старик. Помолчал. И снова оглядел множество приборов, тумблеров, сигнальных лампочек. Спросил: — Тяжко?

— Да как вам сказать… — начал было я, потом кивнул и признался: — Трудновато бывает, дедушка!

— От-то и я говорю, — одобрительно заметил старик, — парень-то скорее мужиком становится в серьезном деле! И жизни тоды ровнее пойдеть…

Он опять о чем-то задумался, затем улыбнулся, поднялся неторопливо, как бы давая понять, что свиданием он удовлетворен и не решается более отвлекать нас от полета. На прощание то ли назидательно, то ли даже просительно сказал еще:

— Сынки! Наитяжкое самое из всего, что есть, — одно: не понять или позабыть… Хучь езди, хучь летай, а помни: ты человек, и скотское тебе не к лицу, как скотине негоже в телевизерь глядеть… В кажном основа добрая должна быть! Без ней — сломишься… Она, то есть основа, не нами придумана. Могеть быть, от бога, могеть быть, и нет — не в том суть…. Основа человеческая — всем едина. Беречь ее в себе надобно! А что до счета годов — то рази и он не от основы ведется?

— Пожалуй, дедушка, — задумчиво произнес штурман. — Да что она собой представляет?..

— Основа-то? У всех по своему разумению, а я, скажем, еще и так ее понимаю: надо прожить, чтоб от тебя убытков людям не осталось. А ежели кто покрепче, так оно желательно дюжей: чтоб от тебя польза — какая сумеется — произвелась. Навроде бы доходов, значит…. А без хребта — куды ветер получится… Ну, звиняйте, сынки, а вижу — правильно работаете. Нехай и дале так… С богом!

Старик молодцевато надел кубанку и ушел в пассажирский салон.

2

— Павел, — однажды спрашиваю я Шувалова, — какие качества, по-твоему, особенно необходимы пилоту?

— Как сказать, — задумался Павел. — Одни говорят, что нужны именно те, которых недостает… Другие — что обычные. Притом все это так индивидуально, что не сразу и ответишь.

— Ну, а все же? Пусть не по порядку…

— Понимаешь, — оживляется Павел, — поскольку полет всегда происходит по порядку, мне думается, что склонность к последовательности очень необходима нам.

— Да, это лучше, нежели браться то за одно, то за другое и не доводить до конца…

— Я, собственно, не это имел в виду, — уточняет Павел. — Речь идет о последовательности внутренней, психологической, что ли. На взлете думай о самом взлете и о предстоящем наборе высоты, а не о посадке, которая должна быть через два-три часа… Как-то я иду по Пушкинской и вижу: девочка плачет. «Что случилось?» — спрашиваю. «Завтра собираюсь в зоопарк». — «Страшно?» — «Нет, что вы! Очень хочу…» — «Прекрасно. А слезы к чему?» — «Вдруг дождь пойдет!» — «А что, обещали по радио?» — «Нет, ну а вдруг…» — «Так завтра и поплачешь! А то и в кино пойдешь». Подумала девочка, согласилась со мной и улыбнулась: «В нашем доме кинотеатр есть…» А я себе представил: вырулили мы на взлетную полосу, а я рыдаю. «Что такое, командир?» — всполошился экипаж. «Да вот думаю: а вдруг, пока долетим до Свердловска, там погода испортится и аэродром закроется». — «Так мы в Челябинске сядем или в Уфе. Горючего навалом!» — «А все же…» — «Синоптики предупреждали?» — «Нет, говорили, что по всей трассе ясно». — «В чем же дело?» — «А вдруг…»

— Наверное, ребята отказались бы с тобой лететь, — смеюсь я.

— Точно! — соглашается Павел.

— Ну, а если наступило, пришло такое «вдруг»?

— Тогда… — Павел повернулся ко мне: — А ты вспомни тот случай, с Александром Васильевичем…

3

Самолет Ту-104 Московского управления Аэрофлота, ведомый экипажем под командованием известного пилота Александра Васильевича Беседина, летел пассажирским рейсом Хабаровск — Москва (с посадкой в Иркутске).

Все шло нормально, вовремя снизились, вошли в круг над аэропортом Иркутска, командир корабля дает распоряжение:

— Выпустить шасси.

И тут такой грохот, что уму непостижимо. Взорвался цилиндр подъема — выпуска правой тележки основного шасси. А в нем — масляная жидкость под давлением 150 атмосфер. Осколками перебило электропровода, отчего отказал насос, подающий горючее в левый двигатель. Теперь колеса нельзя ни убрать, ни поставить на специальные замки, чтобы они не болтались. И левый двигатель вот-вот станет, судя по сигнальной лампочке на приборной доске.

Им был уготован еще один сюрприз — взрыв цилиндра, хотя это даже теоретически казалось невероятным. Но, как видите, одна из вечных проблем любой техники в том, что жизнь, так сказать, богаче и умеет перехитрить всех инженеров нашей планеты вместе взятых…

Первым делом Александр Васильевич накренил самолет на левое крыло, чтобы горючее из правого крыла поступало в левый двигатель самотеком. Затем он представил себе монтажную гидросистему подъема и выпуска шасси, а также кинематическую (то есть силовую) схему тележек колес так четко, будто видел их на чертеже. А знал он устройство своего Ту-104 не хуже тех, кто сконструировал и построил этот первый в мире реактивный пассажирский красавец самолет. И картина несколько прояснилась… Ведь у стойки колес расположен так называемый серповидный подкос. Если осторожно и мягко, с минимальной скоростью садиться на задние пары колес, то они, упираясь через систему рычагов в серповидный подкос, выдержат вес всего самолета и не дадут сложиться стойкам основного шасси. Но для этого желательно как можно позднее опустить носовую стойку с колесами… «Ну что же, выпущу тормозной парашют», — решил Александр Васильевич.

Осталось точно реализовать намеченный им и единственно возможный в создавшихся условиях план. На всякий случай он отослал экипаж в хвост и готовился к посадке один. Но в последнюю минуту в пилотскую кабину прибежал второй пилот, Вячеслав Носков, и решительно сказал, усаживаясь в свое кресло:

— Не могу, командир! Извини, но это свыше моих сил…

Вдвоем пилоты и осуществили эту редчайшую, рискованную посадку.

«За смелость и самообладание», как написано в Указе Президиума Верховного Совета СССР, Александра Васильевича наградили орденом Красной Звезды, а теперь он и заслуженный пилот СССР.

4

Разговор шел в полете…

Я смотрю вниз, на землю: мы проходим Новомосковск… Вон большое Шатское водохранилище и на берегу — городок с десятком дымящихся труб. Здесь берет начало наш тихий Дон. Раньше здесь было Иван-озеро (отсюда и «отчество» Дона — Иванович!).

— Тихим Доном любуешься? — спрашивает Павел.

— Да, — говорю. — Здесь он совсем еще младенец, а у Ростова — уже старик…

— Пожалуй, — кивнул Павел.

Я собирался было развить свою мысль, но Павел неожиданно заговорил о другом, и я понял, как сильно зацепила его наша дорожная беседа о профессии пилота, о человеческих качествах, необходимых этой профессии… Видимо, он лишь продолжал вслух свои размышления.

— Ведь вот сухое, кажется, слово — дисциплина, а мудрость в нем кроется глубокая. На прошлой неделе перед самым вылетом из Москвы подсаживается к нам в качестве поверяющего один из руководящих работников Министерства гражданской авиации СССР. Сам понимаешь: раз на борту поверяющий, надо было мне отнестись ко всем элементам полета с особенным вниманием, считать весь рейс как бы в сложных условиях, хотя летели мы от Москвы до самого Ростова в таком же ясном небе, как и сейчас. Подходим к Ростову. Штурман докладывает: «Через минуту можно начинать снижение». Я точно через минуту начал снижение, но перед этим не включил антиобледенительную систему. Правда, трассу я знал хорошо: совсем недавно летел по ней в обратном направлении…

Надо сказать, что по инструкции антиобледенительную систему полагается включать перед снижением в любом случае, даже если впереди нет облаков, потому что чем ближе к земле, тем относительная влажность больше. А в истории авиации бывали случаи, когда самолет покрывался коркой льда совершенно неожиданно, вроде бы даже без всякой видимой причины.

Поверяющий сделал мне серьезное замечание, продолжал Павел. — Пустяк, скажешь ты? Формалист поверяющий? Так нет же. Во-первых, он должен был подумать: если командир корабля при нем отнесся пренебрежительно к инструкции к опыту, накопленному годами, то без него он может упустить что-нибудь и поважнее, особенно в критическое мгновение, полагаясь только на себя… А личный опыт всегда скромнее коллективного. Во-вторых, я, пилот, знал, что положено было сделать перед снижением, и все-таки не сделал, хотя рядом находился поверяющий. Вывод: я неправ, и мне влетело поделом.

5

Валерий Аркадьевич Шуликовский налетал 17 000 часов!

Начинал он в Средней Азии, летал в горах Памира, но вот уж много лет — у нас, в Ростове-на-Дону.

— Памир — это моя авиационная школа, — говорит он.

Там, в горах, он летал на небольших самолетах.

— Когда под тобой дикие хребты, тянущиеся из края в край на тысячи километров, вспоминает он, — то важнее всего определить направление ветра: если он дует поперек склона — возникают мощные восходящие потоки, а по ту сторону — нисходящие, да такие, что сыплешься вниз, как на салазках с Эльбруса! Такие места надо предугадывать и остерегаться их…

С ним приключилась однажды неприятность на четырехмоторном самолете. Летели они из Москвы в Сочи на высоте 8000 метров. Недалеко отлетели — и в районе города Венева вошли в целую серию грозовых фронтов.

Штурман не отрывается от светоплана и подсказывает курсы обхода грозовых «ядер». И вот те на! Локатор отказал… Худшего не придумать…

Тут Валерий Аркадьевич вспоминает, что ровно за 10 минут до них прошел Венев самолет Ил-18, скорости же обоих самолетов одинаковы.

Вызывает Валерий Аркадьевич по радио своего коллегу с Ил-18 и просит:

— У нас локатор отказал, не выручите?

— Как же, — забеспокоился командир впереди летящего самолета, — непременно поможем! Берите курс двести градусов и следуйте им четыре минуты…

— Взяли, — говорит Валерий Аркадьевич.

— Отлично. Затем на курсе сто семьдесят следуйте шесть минут…

— Хорошо.

Вокруг все черно, кипит, бурлит, сверкает, на земле в домах позакрывали окна, ни одна птица не высунет носа из своего укрытия, а самолеты несутся в многокилометровой бурной толще облаков, да так ловко обходят опасные «засветы» что пассажиров ни разу и не качнуло.

Где-то справа и внизу — Куликово поле, Воронеж, затем — Лиски, а когда вырвались из облаков, показалась и Россошь. Полтысячи километров вели самолет Валерия Аркадьевича командир и штурман с Ил-18!

— Спасибо, — от души сказал Валерий Аркадьевич своему невидимому помощнику.

6

…Был и такой случай. С Павлом Шуваловым. В аэропорту Саратова тогда летали с грунта, а тут дождь, полоса раскисла — вот-вот закроют аэродром. А пассажиров — уйма! Шли рейсом из Свердловска в Ростов-на-Дону на Ил-14.

Руководитель полетов зазвал Павла к себе в кабинет, спрашивает:

— Ну как?

— Да, пожалуй… стоит подумать.

— Дельно! — Руководитель полетов пододвинул к себе взлетные графики и навигационную счетную линейку.

Рассчитали вдвоем, для верности. Потом выехали на полосу, даже пешком походили — кисель, да еще засасывающий.

— Возьму не больше двадцати пяти пассажиров, — решает Павел.

Проверили расчеты заново. Наметили точку, у которой самолет должен оторваться от земли.

— Я буду здесь стоять… — сказал руководитель полетов.

Посадили пассажиров, запустили двигатели, вырулили на исполнительную линию старта. Бортмеханик Володя Павлич, не торопясь, проверил показания приборов. Доложил.

— Взлетаем, — скомандовал Павел.

— Есть взлетаем.

— Взлетный режим!

Такое разрешается в исключительных случаях, но именно это входило в расчеты. Володя включил форсаж, и рев моторов отозвался звоном окон аэровокзала. Со стороны казалось, будто все — и земля, и небо — сейчас ревет и гудит.

Самолет нехотя сдвинулся с места, виляя вправо и влево по метру, потом по полтора, и, словно поняв что воля пилотов крепче, подчинился и побежал по прямой, медленно набирая скорость.

И тут с неба ударил дробный, густой ливень — это в расчеты не входило. Павел не успел и бровью двинуть, как Володя включил «дворники» — стекло очистили.

В эти секунды Павел как бы совершал два взлета — один в самом себе…. Даже незначительное волнение, проявись оно хоть сколько-нибудь заметно, могло мгновенно передаться экипажу и все испортить. Но командир корабля был спокоен и уверен, руки на штурвале тверды.

Самолет уже поднял нос. Земля боролась из всех сил, подсасывая колеса основных шасси, точно поклявшись ни за что на свете не отпускать их от себя. И все же Павел чувствовал, всем телом чувствовал, как растущая подъемная сила крыльев миллиметр за миллиметром оттягивала машину от коварной взлетной полосы. Осталось всего две… одна секунда для принятия окончательного решения, но Павел уже знал: все будет, как задумал и хочет он.

Точно у того места, где стоял руководитель полетов, забывший прикрыть от ливня свою густую седину капюшоном, Ил-14 оторвался от земли, и могучий рев моторов стал более басовитым и бархатным.

Как будто пустяк — разве есть в мире пилоты, не испытавшие творческой борьбы и трудности победы над природой? Но именно в тот раз Павел понял: надо идти от расчетов к интуиции. Мир чисел — живой мир, только выглядит по-иному.

Он знал это давно, еще в начальных классах школы, а понял в мимолетное мгновение, когда, черт его знает почему и как, запечатлелась в его зрительной памяти погасшая трубка в зубах саратовского руководителя полетов, залитая небесными струями… И не столько увидел, сколько вспомнил потом: лицо у него было серьезным, но… спокойным.

Это было давненько. Павел сейчас летает на современных скоростных самолетах, приобрел немалый опыт.

Но вот какую почти закономерность подметил я: молодому пилоту авиационная фортуна подбрасывает сравнительно легкие испытания, но чем более зрелым становится он, тем сложнее задачи приходится ему решать. Например, такую, какая выпала на долю известнейшего советского летчика…

7

Было это 28 июня 1959 года. Самолет Ту-114, только что родившийся, выполнял свой первый рейс из Москвы в Нью-Йорк.

Экипаж командира корабля А. П. Якимова, в котором штурманом был мой школьный друг К. И. Малхасян, выбрал маршрут: Москва (далее без посадки) — Рига — Стокгольм — Осло — Берген — Кефлавик (Исландия), вдоль восточного побережья Северной Америки, — Нью-Йорк.

— Летать в Америку, вообще говоря, сложно, — рассказывал мне Константин Иванович. — Влияют дальность, пестрота климатических зон и разность часовых поясов.

В этот раз у нас в пилотской кабине находился и лоцманский экипаж американцев (в международный аэропорт Нью-Йорка мы летели впервые), которые должны были помочь нам над своим аэродромом. Но русским языком они, как оказалось потом, владели чуть лучше, чем я японским…

Подходим к Нью-Йорку на высоте 10 000 метров, а облачность начиналась прямо под нами и заканчивалась на высоте менее 100 метров над землей, хотя еще недавно была значительно выше.

В этих условиях заходить надо внимательно, да еще на таком гиганте. Прикинули, посоветовались и решили зайти на посадку: внизу сотни корреспондентов и киношники — надо бы сесть.

Труднее всего было на последней прямой. С земли передают команду американскому радисту. Тот дублирует ее своему шефу. Шеф разъясняет нам, что к чему, а пока мы расшифровывали его «русские» фразы, несколько лишних секунд ушло, да на такой скорости!

Сто метров — земли нет.

Пятьдесят…

И вдруг увидели полосу чуть сбоку. При нашем размахе крыльев (51,5 метра) подвернуть на такой высоте опасно.

Командир мгновенно оценил обстановку и четко приказал:

— Уходим на второй круг!

А у самого, возможно, кошки скребут на душе, как у меня. Но мы понимаем: не зашли не потому, что не умеем, а потому, что в таких условиях, на незнакомом аэродроме и без языка, зайти невозможно было. Следует изменить сами условия. Погоду? Она нам неподвластна, хотя у меня уже есть свои расчеты, и в них я уверен. Русский язык? Это другое дело. Попросили американцев помолчать и передавать нам только команды с земли, а не свои советы.

Заходим вторично. Стали еще сосредоточеннее и собраннее. Главное же — исчезла неопределенность: мы видели погоду, точно знали причину своей ошибки и видели возможность ее исправить.

Поработать пришлось изрядно, зато выскакиваем из облаков — и полоса точно перед нами!

Диспетчер посадки Нью-Йоркского аэропорта, увидев нас при уходе на второй круг, схватился за сердце: такой громадный самолет! Как же руководить им?!

И хотя каждому, даже не авиатору, понятно, как туго нам пришлось в такую погоду, журналисты кинулись к нашему командиру и спросили:

— Что же вы, мистер Якимов, сразу не сели!

— Так мы же впервые у вас, — немедленно ответил он. — Вот и решили, сперва посмотрим, что у вас за аэродром. Если приличный — тогда зайдем окончательно и сядем. А если нет, то с нашим запасом горючего можно поискать что-нибудь и получше!

Ответ командира оказался в американском духе, развеселил всех и попал в вечерние газеты.

Аэропорт же у них и в самом деле неплохой, а наш Ту-114 восхитил Америку. Пять тысяч любопытных ежедневно проходили через самолет, пока мы стояли там.

Особенно пришлись по душе американцам комфорт в салонах и просторность пилотской кабины, ее оборудование. На американских самолетах и пилотских кабинах теснота, и нам завидовали.

— Поучительный эпизод, не правда ли? Не было у человека дурацкого самолюбия, — степенно произнес Константин Иванович, — и он сумел уйти на второй круг. Великое дело при неудачном заходе не лезть на рожон, не выкручиваться над землей, а повторить заход…

— Но у Якимова зато была уверенность, — напомнил я.

— Это другое дело: уверенность, а не самомнение! Уверенность — верный помощник пилоту.