На берегу Севана

Ананян Вахтанг Степанович

 

ОБ АВТОРЕ

Вахтанг Степанович Ананян, автор этой книги, не знал счастливого детства героев своей повести – обеспеченного, радостного, полного безграничных возможностей детства советских детей. Родившийся полвека назад (в 1905 году), в дореволюционные дни, в бедной горной армянской деревушке, он с самого раннего возраста должен был трудиться, помогать своей вечно нуждавшейся семье.

Едва наступала весна, отец смотрел на начинавшую чернеть землю, на окутанный зеленой дымкой распускающихся почек лес и звал сынишку:

– Земля уже дышит, сынок. Погонишь завтра на пастбище нашу скотинку.

– А школа?.. – жалобно спрашивал маленький Вахтанг. На глазах у него выступали слезы.

– Шко-ола?.. – тянул отец. – Ты что, философом хочешь стать?..

И об уроках приходилось забывать. Весну, лето, а порой и часть осени мальчик проводил на горных лугах в обществе таких же, как сам, подневольных сельских пастушков. Да за учение, к тому же, надо было платить, а у отца денег не хватало. Когда кончались полевые работы, он брался за молоток каменотеса, но приработок был ничтожным – где уж платить за сына в школу!.. Так и не доучился Вахтанг, ушел из пятого класса.

Но пристрастившийся к чтению, стремившийся к знанию мальчик находил время для книг и на пастбище. Он доставал все, что только годилось для чтения, у бывших школьных товарищей, перерывал сундуки у бабушек и тетушек. Выстругивая спицы для колес, отдавал их сельскому лавочнику в обмен на разрозненные печатные листки, в которые тот завертывал свечи и селедку. Чего только не перечитал он у жарких пастушьих костров, нередко вслух, товарищам. Были тут и романы армянских писателей – «Смерть» и «Борьба» Нардоса, «Геворк Марзпетуни» Мурацана, разные повести в сборнике «Золотой друг армянской семьи», толстом-претолстом, и (в переводах на армянский) «Камо грядеши» Сенкевича, и «Всадник без головы» Майн Рида, «Эрнани» Гюго, «Воскресение» Толстого. Были и номера старых журналов, детских и недетских, и много страниц без начала и конца, добытых у лавочника. Попал как-то в руки мальчику и толстый сборник статей «Мысль», открывавшийся работой под заглавием «Дуализм Канта» – трудной и оставшейся непонятной, как и многое другое из прочитанных им книг. Но мысль читателя-пастушка была раздражена, встревожена, захвачена романтикой приключений, жизненной борьбы, человеческих отношений. И его тянуло самому рассказать о том интересном, что он видел вокруг себя – о чудесной природе и людях армянских гор, пересказать увлекательные сказки и предания, услышанные от старых пастухов, описать волнующие встречи и столкновения с волками и медведями… Вызывало это чтение, при всей его неразборчивости и беспорядочности, и жажду к знанию – большую, страстную, но по тем временам неутолимую.

Одна из учительниц сельской школы, пожалев мальчика, снизошла к его мольбе – взялась подготовить к экзаменам в открывавшуюся в соседнем курортном городке гимназию. Гимназия была армянская, но преподавали в ней и русский язык. Учительница-армянка не так уж хорошо знала его сама.

Деревенский мальчик в рваных лаптях и грубой, с заплатами куртке директору и некоторым преподавателям не понравился: ну куда ему в гимназию рядом с чистенькими, богатыми детьми! И они старались его «срезать». Но Вахтанг отвечал на все вопросы без запинки, без запинки прочитал и даже пересказал отрывок из рассказа Тургенева «Муму», напечатанный в русском учебнике под заглавием «Щенок».

– Ну, молодец, можешь идти, – сказал мальчику один из добрых учителей.

«Словно все жаворонки наших полей запели в моей душе», – вспоминает Ананян об этой минуте.

Радостно повторяя себе: «Принят, принят!» – он кинулся к дверям, но суровый голос директора остановил мальчика.

«Погоди, – сказал он, – экзамен еще не кончился». Я обернулся. Глаза у директора блестели злорадно. «А что такое щенок?» – спросил он. Ну и вопрос! Мне-то не знать! Ест с одного стола с детьми, спит в постели… Чем же другим мог быть этот найденный на улице щенок? Ясно – голодным ребенком. Мог ли я, клавший на пастбище голову на камень, подумать, что существо это, спящее на мягкой подушке, происходит из одного рода с моим псом Чамбаром? И на своем русском, в котором не было мягкого знака – откуда у мальчика-горца этот мягкий знак! – я так и ответил, ничуть не колеблясь, уверенно: «Щенок – это малэнки малчик…» И, когда я это сказал, директор в первый раз за все время экзамена широко улыбнулся, радостно засверкали злые искорки в его глазах. «Русского не знает, не принимать», – с глубоким удовлетворением произнес он. Словно молотом по сердцу ударили меня эти слова. Я покачнулся, все вокруг завертелось. Ах, этот щенок, слепое, беспомощное существо, преградившее мне дорогу…» – так описывает Ананян этот случай из своего далекого детства в рассказе, названном им «Экзамен».

Вот как трудно было в те годы деревенскому мальчику в лаптях пробивать себе дорогу к знанию. Не так, как в наши дни, когда даже деревенская школа мало чем отличается по проходимым в ней предметам от прежней гимназии, а обучение в нашей стране стало бесплатным и обязательным для всех наших маленьких граждан. Об этих днях и Ананян и маленькие пастушки, друзья его детства, могли разве только мечтать, как о чем-то очень далеком и неосуществимом.

О своем детстве, о товарищах пастушках и испытанных вместе с ними горестях и радостях Ананян, став писателем, увлекательно рассказал в своей книге «Детство в горах», которую наши маленькие читатели знают и любят.

Но как же этот пастушок, голодавший и холодавший, ходивший в рваных лаптях и заплатанной домотканой одежде, стал писателем?

Это могло произойти лишь тогда, когда в Армении установилась советская власть и то, что прежде казалось неосуществимой мечтой, стало реальностью.

Ананян стал комсомольцем, начал посещать вечерние классы, поступил в партийную школу. Он получил теперь возможность рассказать о том, о чем ему так хотелось рассказать когда-то. И в редакцию «Крестьянской газеты» посыпались письма о жизни села, очерки и заметки, написанные, недавним пастушком. Все эти первые литературные опыты были удачными, корреспонденции интересными. Способности молодого селькора заметили, и он вскоре стал одним из активных сотрудников газеты, а затем и ее редактором.

В 1931 году вышла в свет первая книга Ананяна – «В огненном кольце», рассказывавшая об участии деревенских ребят в партизанском движении. Она была написана несколько торопливо, сыровато, но хранила в себе зачатки того обильного материала, который в последующие годы был использован уже окрепшим пером писателя в его чудесных рассказах о людях и природе Армении. А за этой книгой последовали и другие – «Очерки с колхозных полей», «Дали-даг», «На фиолетовых вершинах», «Обитатели пещеры». Рассказы и очерки, посвященные Великой Отечественной войне, в которой Ананян участвовал добровольцем, составили книгу «После войны». Его охотничьи рассказы вышли за последние годы в четырех книгах в Армении и несколько раз были изданы на русском языке в Москве.

В 1945 году Ананян написал приключенческую повесть из жизни сельских колхозных ребят – «Тайна Адских врат». Годом позже, переработанная и расширенная, повесть эта вышла под новым заглавием – «На берегу Севана».

«На берегу Севана» быстро стала одной из любимых книг юного читателя, и не только в нашей стране. В переводах с нею познакомились и полюбили ее ребята также в странах народной демократии. Трехсоттысячным тиражом разошлась она в одном только Китае. В короткое время книга выдержала до тридцати изданий на семнадцати языках народов нашего Союза и ряда зарубежных стран.

И «На берегу Севана», и вышедшая недавно новая повесть Ананяна «Пленники Барсова ущелья», тоже рассказывающая о приключениях колхозных ребят, стали известны и по выпущенным под теми же названиями фильмам.

Увлекательно, талантливо рассказывает Ананян в своих книгах о счастливой, содержательной жизни советских детей, их любви к Родине и стремлении стать ее полезными гражданами.

А. Гюль-Назарянц.

 

ВСТУПЛЕНИЕ

Длинной грядой скалистых отрогов пересекает Армению Малый Кавказский хребет с девятью сотнями больших и малых вершин.

Высоко-высоко в горах, в огромной, образованной скалами чаше, лежит озеро Севан.

Здесь Малый Кавказский хребет разделяется на две ветви. Горы разбегаются, но, кольцом охватив Севан, сходятся снова. Лежащее в их лоне озеро похоже на кусок лазури, упавшей с неба, чтобы смягчить и оживить мрачный облик склонившихся над водами вершин.

А вершины эти кажутся сказочными великанами, вступившими в хоровод вокруг озера. Стали плечом к плечу, взялись за руки, повернулись друг к другу и, начав танец, окаменели…

Только в одном месте между горами и остался проход – то ли в хороводе разошлись нечаянно, то ли не успели сплести рук танцоры-исполины. Вот и воспользовалась этим и вырвалась из озера бурная река Зангу.

Но было время, когда на месте этого большого озера расстилалась обширная, цветущая долина и река Зангу получала начало не там, где разорвана цепь в хороводе окаменевших великанов.

Тогда Зангу стекала с далеких восточных вершин хребта и была в три раза длиннее теперешней.

Старое русло Зангу ученые нашли на дне Севана. Река стремилась по долине, среди горных склонов, сейчас голых, а тогда покрытых густыми, пышными лесами. В лесах водились огромные медведи, а на горных лугах паслись стада благородного кавказского оленя и быков-туров, украшенных большими изогнутыми рогами. Останки этих животных нередко находят археологи, делая раскопки на берегах озера, а сети рыбаков приносят гигантские рога давно исчезнувших оленей-исполинов.

Как же случилось, что цветущая долина оказалась залитой водой? Как образовалось здесь озеро?

Одна из гор, стоявших на краю долины, была всегда очень неспокойной: вздрагивала, урчала, порой дымила и выбрасывала пепел.

«Дали-даг» назвали ее, что значит «Бешеная гора».

И однажды раскаленная лава, веками кипевшая внутри горы, вырвалась и побежала по ее склонам. Лава залила долину, преградила течение Зангу, сгрудилась и застыла. Выход из долины был закрыт. Реки и ручьи, раньше питавшие Зангу, постепенно затопили долину и образовали величественное горное озеро.

Говорят, что в те далекие дни, когда взбушевался Дали-даг и залил лавой долину, у подножия горы находилась маленькая, зарывшаяся в землю деревушка.

В ужасе замерла деревушка, потрясенная бедствием. Пугливо жались в своих углах населявшие ее люди. И великий страх перед могуществом природы, ее разрушительными силами остался навсегда в их сердцах.

От своих предков унаследовали этот страх перед стихией и сменившие их поколения.

Не умея объяснять явлений природы, люди покорно подчинялись им и поклонялись и Дали-дагу и образованному извержением вулкана бурному озеру.

Озеру, однако, они поклонялись не только потому, что, приходя в ярость, оно разбивало рыбачьи челны и топило людей, а черными ночами рычало и билось, как раненый лев, но и потому, что весенними тихими утрами смотрело оно на их деревушку с ясной, чистой и спокойной улыбкой.

Любили люди озеро за то, что оно кормило их, было для них источником жизни.

На склонах Дали-дага, упираясь вершинами в облака, стоят Черные скалы.

Люди поклонялись и Черным скалам, потому что тысячи бед насылали они на жалкую деревушку.

Когда небо сердилось на землю, оно собирало тучи на вершинах Черных скал и побивало градом тощие крестьянские поля. В глубинах каменных громад порой раздавался оглушительный грохот. Огненные языки пробегали по ребрам утесов, и на землю падал раскаленный пепел, сжигавший поля и луга…

Источником несчастий казались людям Черные скалы.

Внутри них есть таинственная пещера с узким входом. Могильным холодом несет из нее. Слышатся в ее глубине тяжелые, глухие вздохи, стоны… Не это ли «врата ада»?..

Еще сравнительно недавно так думали, с трепетом поглядывая на Черные скалы, старики села, выросшего на месте древней бедной деревушки, поклонявшейся водам озера и горе Дали-даг.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

ОДНАЖДЫ УТРОМ НА БЕРЕГУ САМОЙ КОРОТКОЙ РЕКИ В МИРЕ

– Дедушка, позволь… Дай мне разок самому закинуть сеть! – приставал к деду Камо.

– Эй, внучек, на все сноровка нужна. Не сумеешь, только напугаешь да разгонишь рыбу.

– Дедушка, дай! – настаивал Камо.

– Ну ладно. Только погоди, сначала я сам закину… Видишь, стайка показалась.

И дед, стараясь не спугнуть рыбу, закинул сеть.

– Давай вместе вытянем! – упрашивал Камо.

– Внучек, тащить тоже с умом надо, – ворчливо отказывался дед от помощи мальчика. – Дернешь сразу – вот рыба и ушла. И тут сноровка требуется.

Взявшись за конец сети, дед осторожно потянул ее к себе. Сеть задрожала в его руках.

– Дедушка, поймали! А много-то как!.. Армен, скорее, помоги! – радостно закричал Камо.

Подбежал стоявший невдалеке Армен, товарищ Камо. Старик и мальчики напряглись и вытащили сеть на берег.

Большие серебряные рыбы с красными, как кровь, пятнышками на боках извивались на молодой зеленой траве, покрывавшей берег, и широко разевали рты, словно им не хватало воздуха.

Армен бережно взял крошечную рыбку и бросил ее назад в реку. Рыбка упала в воду белым брюшком вверх и мгновение не шевелилась. Потом она глотнула воды, сделала несколько движений, перевернулась, вильнула хвостиком и скрылась в речной глубине.

Мальчик улыбнулся.

– Дай мне еще маленьких, – попросил он у товарища. – Выпустим, пусть себе живут, растут…

– Дай тебе волю, ты и больших выпустишь, – добродушно сказал Камо.

– Да это не малек, – поднял голову дед. – Мальков сейчас в реке нет. По цвету эта рыбка похожа на форель, вот Армен и принял ее за маленькую форель. У нас ее называют «бочак». Сколько бы она в воде ни оставалась, больше не вырастет, всегда будет маленькой. Такой ее и ловят, такой и едят. Сорт такой…

Дед засмеялся и, укладывая рыбу в корзинку, заметил наставительно:

– А у тебя, Армен, сердце очень мягкое. Из человека с таким сердцем охотника не выйдет. Какой это охотник!.. В молодые годы и я был таким, как ты, жалостливым. А потом, в старое время, такой насмотрелся жестокости, что сердце зачерствело…

– Уф, уф, уф! Вы, я вижу, тут спозаранку что-то вкусненькое раздобыли? – послышалось позади них.

Подпрыгивая на здоровой ноге и размахивая длинным крючковатым посохом, к ним подбежал школьный друг Армена и Камо – весельчак и шутник Грикор. Еще в детстве, в поисках вороньих яиц, Грикор взобрался на тополь, росший у старой мельницы, сук подломился, Грикор упал, повредил ногу и с тех пор хромает.

– Ты, дед, еще разок закинь сеть, – сказал он, – на мое счастье. Сколько бы ни наловилось, в один присест съем, честное слово!

– Нет, внуки, от такой ловли толку мало, – покачал головой дед. – Надо бы… Да вот гляньте-ка! – вдруг сказал он, не закончив начатой фразы. – Гляньте-ка, сколько народу вышло на поля!

Прикрыв ладонью глаза, дед орлиным взглядом окинул широкую равнину, расстилавшуюся у подножия гор.

С грохотом двигались тракторы, шли плуги, взрывая землю и покрывая серо-зеленую гладь равнины ровными рядами широких борозд.

– Да, – продолжал дед, возвращаясь к прерванному разговору, – одной ручной сетью столько народу не накормишь. Надо неводом… А ну, Камо, раздевайся!

Мальчик сбросил с себя одежду. Холодок раннего весеннего утра мгновенно покрыл его кожу пупырышками. До чего же приятным и здоровым было это ощущение!

– Ну, берись за конец и входи в реку. Смело входи! – сказал дед, подавая Камо один край невода, а другой оставляя себе.

Камо с минуту постоял в нерешительности. Потом зажмурил глаза и бросился в воду. Быстро переплыв реку, он прикрепил верхний конец невода к вбитым в землю колышкам. Нижний край невода, увешанный тяжелыми свинцовыми грузилами, ушел на дно. Невод пересек реку поперек и преградил путь рыбам.

– Вот теперь поглядите, сколько их соберется, – сказал дед, самодовольно поглаживая свою длинную-предлинную седую бороду: за нее-то и прозвали его в селе «Борода Асатур». – Эгей, Камо, скорей назад, родной, простынешь!

Пока Камо одевался, разговаривая с дедом и Грикором, Армен любовался весенним утром. Мягкий ветерок нежно трепал его волосы и обвевал лицо.

У подножия гор, окружавших озеро Севан, еще лежал утренний туман, но вершины их, похожие на сахарные головы, уже четко выступали на фоне голубого неба, отливая серебром. Озеро, безмятежно проспавшее всю ночь в своей просторной постели, шевельнулось, покрылось легкой рябью, чуть слышно зашелестело. Поднялись и одна за другой длинными рядами понеслись к берегу волны. Волны добежали до прибрежных песков и – цоп-члуп, цоп-члуп! – разлились по ним с плеском, разбудив пернатое население тростников.

Многие из водоплавающих птиц уже сели на яйца и стаями больше не летали. Но отдыхало еще на озере много перелетных птиц, державших путь на юг, – их последние запоздалые стаи.

«Члтов-чилт, члтов-чилт!» – беспокойно кричала болотная птица, перелетая с кочки на кочку, словно искала кого-то.

«Кря-кря, кря-кря!» – громко звал свою подругу селезень.

Тысячи птиц, каждая на своем языке, воздавали хвалу наступающей весне.

Вдали, на горизонте, дымили грузовые суденышки, торопясь в прибрежные гавани. Рыбачьи лодки вдоль и поперек бороздили гладь озера, расставляя сети.

Шумно взлетали утки, растревоженные начавшейся на озере суетой.

Чем сильнее разгорался день, тем чаще, почти ежеминутно, воды озера меняли свой цвет. Из темных и мрачных они постепенно становились ясными и радостными и наконец приняли веселый светло-зеленый тон, а волны, набегавшие на берег, покрылись белыми гребешками пены.

Когда солнце поднялось и вышло из-за гор, горячие лучи его словно зажгли озеро, и оно загорелось таким слепящим блеском, точно по нему были разбросаны груды алмазов.

Дед с Камо стояли у реки и внимательно наблюдали за ее течением, угадывая ход рыбы. Неожиданно старик изменился в лице и схватил свою лежавшую на траве двустволку.

– Что там? – шепотом спросил Камо.

– Тсс!.. Выдра… Увязалась, негодница, за рыбой!

Вода в реке взволновалась, забурлила. В ней мелькнуло что-то темное и крупное. Дед выстрелил. Белым брюшком вверх всплыла на поверхность воды большая форель и медленно заскользила вниз по течению.

– Вот так выдра! – засмеялся Грикор.

– Удрала! – с досадой сказал дед, охваченный волнением охотника.

Мальчики видели, как в ритм ударам сердца вздрагивает в руках у старика дуло ружья.

– Ну, ничего. Я заметил – она вверх поплыла, теперь обязательно в невод попадет, – говорил дед, как бы оправдываясь. – Дробь мелка была. Что могла она сделать этому зверю, да еще в воде!.. Э, да он, кажется, уже и попался – гляди, невод сорвал!.. Плыви скорей, Камо, вытащи конец. Ах, проклятая, всех рыб передушит!

Камо снова разделся и поплыл к противоположному берегу.

Армен и Грикор, стоя у реки, смотрели, как дергается веревка, которой был прикреплен невод.

– Дедушка, ты думаешь, выдра поймалась? – спросил Армен.

– Как же иначе? Выскользнуть ей некуда – из рук деда Асатура не уйдет! – хвастливо сказал старик. – Вот только пока мы до нее доберемся, немало рыбы перепортит… Да что рыба – невод изорвет! Камо, живее!

Невод наконец вытащили. В нем сверкала серебристая гладкая спинка большой выдры. С ее кругленькой усатой хищной мордочки стекала вода.

– Порвала-таки, проклятая! Еще и удерет! – кричал дед возбужденно. – Эй, Грикор, сынок, чего ты ждешь? Прихлопни ее своей дубинкой по башке. Чего опешил?

– Да ведь подохнет, – серьезно сказал Грикор.

Армен, взглянув на длинный, с крюком на конце, страшный посох Грикора, отвел было глаза, но сейчас же обернулся снова.

– Погоди, не убивай, сниму сначала, – сказал он Грикору и направил на выдру свой фотоаппарат.

Выдра отчаянно билась и, пытаясь уйти, увлекала за собой невод. Лапы у нее были короткие, широкие, похожие на плавники. Она ползла, прижимаясь брюшком к песку. От воды короткий мех животного стал гладким и скользким, и выдра казалась голой. Когда же, барахтаясь в неводе, она перевернулась и на солнце сверкнуло ее светлое брюшко, мальчики решили, что такой красивой и нежной шкурки нет ни у одного животного на свете.

Дед выпростал невод. Часть рыбы ушла назад, в реку, через дыру, прорванную в нем выдрой. Но осталось ее все же немало: целую гору форели вывалил дед на берег.

Управившись с рыбой, старик содрал с выдры шкурку, а затем занялся починкой невода.

Теперь рыбы беспрепятственно стаями плыли вверх по реке.

В ярких лучах солнца, снопами прорезавших воду и освещавших глубины реки, искрились и сверкали серебряные бока форелей.

– Дедушка, скорее чини невод! – кипя от нетерпения, кричал Камо.

– Поди почини! – ворчал дед. – Эта дрянь не в одном ведь месте разорвала невод и не в двух…

Куда же рыбы стремились? Почему, покидая пристанище в глубинах Севана, уходила форель куда-то, подвергая себя разным опасностям? Каких только врагов не встретит она на своем пути: и рыбака с его сетями, и выдру, и баклана, и цаплю…

Яростно бьется и брызжет пеной в ветреные дни Севан. Волны встают валами и с дикой силой обрушиваются на берега, унося камни и размывая песок. Где же здесь метать икру рыбам! Могут ли они доверить судьбу своего потомства этим разрушительным силам? И природный инстинкт гонит их из Севана в Гилли. Но рыбы не остаются в Гилли. Они уходят и отсюда – вверх, всегда вверх! К родным родникам, к прозрачным, тихим и нежным заводям. Там мечут они икру и лишь затем возвращаются в Севан.

«Великое переселение рыб» из озера Севан в горные речки повторяется каждый год, и это самое лучшее время для лова.

В это время и разрешено ловить форель на Севане рыбному тресту.

А разве такой улов не лишает рыб потомства? Ведь они идут метать икру. Как будто лишает. Но поглядите-ка на тот домик с красной крышей, что стоит недалеко от места, где сидят мальчики. Это рыбоводная станция. Ей сдаст дед весь свой улов. Здесь из икры пойманной форели выводят десятки миллионов мальков и пускают в озеро. Вернется ли их с гор так много? Никогда. Потому-то, перегораживая реки, и ловят тут рыбу во время ее нерестового хода, спасая от гибели драгоценную икру и содействуя размножению потомства.

Камо зашагал вверх по течению реки, перерезавшей зеленый луг, который отделял Севан от его младшего друга – озера Гилли.

Посмотришь издали на этот луг в ясное, солнечное утро, и, кажется, что похож он на кокетливую красавицу, надевшую сверх зеленого бархатного платья красивый серебряный пояс.

– Армен, это, наверно, самая короткая река в мире. Я сосчитал – в ней всего сто двадцать шагов в длину! – сказал Камо товарищу.

 

ТАИНСТВЕННЫЙ РЕВ

– Когда же мы поедем, Армен? Время-то уходит! – торопил Камо. – Карта озера с тобой?

– Хорошо бы взять с собой деда Асатура.

– Дед не поедет. Не знаешь, что ли, какие сказки сложены у стариков про Гилли?

– Не надо говорить ему, зачем мы едем. Скажем, что на охоту. Услышав про охоту, он и о вишапе забудет…

Грикор, согнав телят, которых он помогал пасти колхозному пастуху, вернулся и подсел к деду. Подошли к ним и Камо с Арменом.

Желто-зеленая стена камышей окружает озеро Гилли. Такими же камышовыми стенами оно разделено на множество мелких озер, соединенных живописными протоками. На крошечных островках, то тут, то там разбросанных по озеру, ютятся несчетные стаи уток и больших черных лысух, или «водяных кур», как их называют армяне. Их, этих кур, на озере и в камышах так много и они так доверчивы, что некоторые охотники считают недостойным в них стрелять. Увидев человека, лысухи высунут головы из тростников; набравшись храбрости, выйдут и спокойно поплывут по озеру, потом по реке и дальше – на прогулку в Севан. А то и просто выберутся на берег, ничуть не смущаясь присутствием людей…

Озеро мягко плескалось в своих берегах. Под легким дуновением ветерка тихо шелестела листва прибрежных зарослей.

И вдруг, на мгновение покрыв все эти звуки, где-то в тростниках раздался страшный рев: «Болт… бо-олт… болт!..»

Казалось, кто-то отрывисто, с трудом переводя дыхание, дует под водой в огромную медную трубу.

Услышав эти звуки, дед Асатур вздрогнул и помрачнел.

– Сколько живу на свете, ни одного дня не помню, чтобы вишап не сердился, чтобы зло не кричал! – досадливо качнул он головой.

– По часам можно сказать, когда рассердится и заревет твой вишап, – угрюмо усмехнулся Армен. – Ох, найти бы нам это чудовище, дедушка, – мы с ним тогда поговорили бы по-своему!

Подняв голову, глухо заворчал любимый пес деда, Чамбар. Он только что прибежал из села, нашел хозяина и, мигом проглотив жесткое, пахнущее рыбой мясо выдры, сладко задремал у ног деда.

– Дедушка, ты веришь, что это вишап сердится? – подмигнув товарищам, спросил Камо. В его карих глазах загорелись веселые огоньки.

– Э-эх, внучек, откуда я знаю! Разно болтают. Тетке Тарлан поверишь – не вишап, а дэв. Кум мой Мукел говорил, будто это белый водяной буйвол. Ну, а отец мой, твой прадед…

Заметив, что плечи Камо вздрагивают от еле сдерживаемого смеха, а у Армена лукаво светятся глаза, дед Асатур оборвал свою речь на полуслове.

– Эй, мальчишки, вы что, хотите меня на смех поднять?.. А ты чего фыркаешь? – накинулся дед на Грикора. – Если твои телята опять заберутся в посевы, уши тебе оторву, не погляжу, что ты школьник! – ворчал он, впрочем довольно добродушно.

Грикор, смеясь, подставил старику ухо:

– На, дедушка, оторви… Ну чем же я виноват, что люблю телят? Вот кончу школу – обязательно в институт поступлю. Научусь за животными ухаживать – такую скотину буду выращивать, невиданную!

– Неплохо, сынок, – подобрел дед. – Учение – свет, ничто не сравнится с учением. Но можно и у природы немалому научиться, только наблюдай!.. Сколько лет ты учишься, Камо?

– Восемь.

– А я вот шестьдесят лет читаю книгу природы, а ей и конца нет… Так-то, родные, из школьных книг всего не узнаешь.

– Все, о чем ты читал в книге природы, дедушка, есть и в наших книгах, – сказал Армен.

Старик, казалось, обиделся.

– Как это может быть? – проворчал он недовольно. – Ну, сказано ли в ваших книгах, откуда прилетает столько птиц на наше озеро?

– С юга, с берегов Индийского океана, где они проводят зиму, – ответил, не задумываясь, Армен.

Дед удивленно поднял брови:

– Ну, а скажи: почему у болотных птиц и клюв и ноги такие длинные? У цапли, у журавля, у бекаса. Почему у бекаса тело маленькое, с яйцо, а ноги длинные, как карандаши, и клюв такой же?.. А вон та белая птица, что, как чучело, на одной ноге стоит, – к чему, скажи, ей дана такая длина глупая? – Дед насмешливо посмотрел на мальчиков.

– Потому, – спокойно ответил Армен, – что эти птицы добывают себе пищу из воды, из ила: червей, рыб, лягушек. Будь у них клювы и ноги короткие, они бы с голоду подохли.

– Ах ты, мой ученый! Откуда же ты так много знаешь? Только охотник, что всю жизнь проводит в лесу и в поле, и может знать об этом.

– Обо всем этом давно рассказал Дарвин, он жизнь животных изучал, – ответил за товарища Камо.

– Как я, должно быть. Каждый раз, как пойду на охоту, чьи-нибудь привычки узнаю – то волка, то лисы…

«Дарвин этот, конечно, охотник, и говорить нечего», – подумал старик. Но он не собирался складывать оружие перед Дарвином, каким бы охотником тот ни был. Не может же быть, чтобы кто-нибудь был более сведущ в делах природы, чем известный во всем горном крае охотник Асатур!

– Дарвин – одно, а ты – другое, – улыбаясь, сказал Армен. – То, чему учит Дарвин, имеет мировое значение. Он был человеком большого ума.

– Да-а?.. Большого, говоришь, ума был человек этот ваш Дарвин? – обиделся дед. – Значит, у нас нет ума?.. Ну, раз он такой умный, я ему один простой вопрос задам. Пускай ответит! Новорожденный детеныш дикого барана весит около семи фунтов. Сколько веса в новорожденном медвежонке?

– Тридцать! – не подумав, поторопился сказать Грикор.

Старик ядовито засмеялся.

– Чего ты смеешься? Разве медведь раз в пять не больше барана?

– В том-то и дело, что в пять раз больше. А вот его детеныш в пять раз меньше бараньего – не больше крысы… Вот она, загадка природы! Пусть-ка ваш Дарвин скажет, почему новорожденный медвежонок такой маленький. И еще: почему детеныш дикого барана, не пройдет и двух часов как родился, уже бегает, да так, что ты его и не поймаешь?.. А детеныш медведя, этого огромного зверя, по целым неделям в берлоге отлеживается, пока не вырастет: ни бегать не умеет, ни от врага прятаться.

Армен был несколько смущен.

– Как так? – спросил он. – У такого большого и сильного животного – маленький и слабый детеныш?.. Почему?

– Это тебе не плов, легко не разжуешь, – ответил старик. – Да, мои ученые сынки, природа обо всех своих питомцах думает: от комара до медведя. Если у дикой овцы детеныш родится слабым, его тотчас же съедят лисы, волки. У матери этого ребенка нет оружия, нечем защитить его. Даже рогов нет. А медвежонку чего бояться? И в берлоге он, и кто посмеет его тронуть при такой грозной мамаше? А ну, сунься!

– О том же и Дарвин говорит, дедушка, – сказал, подмигнув товарищам, Грикор.

Дед часто говорил такое, чему не всегда можно было верить, но всегда говорил занимательно.

– Да? – изумился дед. – Ну, значит, Дарвин ходил по нашим дорожкам… А все же знай, что мы и без Дарвина все это видели и понимали.

Дед немного помолчал, потом добавил:

– Если твой Дарвин хочет узнать все тайны природы, он должен позвать к себе охотников и спросить: «А ну, скажите, что интересного вы видели в полях и лесах?» Одному человеку всех дел природы не обнять…

– Ну, вашими спорами сыт не будешь, – вмешался Грикор. – Давайте лучше разведем костер: глядите-ка, какой к нам летит шашлык, – показал он на пролетавшую над ними стаю уток и начал проворно собирать хворост.

– Ты что, дурень, вздумал огонь разводить в такой солнечный, райский день? – спросил дед.

– Охота жареной утятины поесть, дедушка, – сказал Грикор, и, сделав умильное лицо, добавил: – В память своего кума Мукел пристрелил бы ты утку, а, дедушка?

– Птицы, сынок, сейчас несутся, убивать нельзя.

– Селезня убей, селезня можно. Вон селезень, дедушка, роется в водорослях, – показал Грикор на утку с зеленой бархатной шеей.

– Стреляй, дедушка, стреляй! – настаивал и Камо, охваченный волнением.

– Настоящий охотник сначала поднимет птицу на крыло и только тогда стреляет, – поучал старик. – Убить – дело нехитрое. Надо знать, как убить! Надо уметь сбить птицу на лету – вот так, как председатель нашего колхоза Баграт одной пулей сбил фашистский самолет. – Показывая на летящих уток, дед продолжал: – На таком расстоянии надо метить в кончик клюва; пока дробь долетит до цели, утка передвинется вперед, тогда заряд и попадет ей в сердце. Во всем нужен расчет… У человека в вашем телячьем возрасте не хватает выдержки, вот он и стреляет в птиц, когда они летят кучей. «Авось в одну и попаду». Это на дело. Как бы много ни было, все же надо в одну птицу целить и твердо знать, что эта одна – твоя. А если, на твое счастье, заряд попадет и в соседнюю птицу, того лучше!

Тут, как нарочно, несколько уток поднялось из-за камней.

Дед Асатур быстро вскинул ружье и выстрелил. Два селезня с шумом шлепнулись в озеро. Вслед за звучным всплеском воды из-за камышового островка невдалеке от берега донесся детский крик.

– Кто это там? – в изумлении прислушались ребята.

Камо отвязал стоявший у берега рыбачий челнок, прыгнул в него и заработал веслами.

– Камо, внучек, вернись! Куда ты? – закричал ему вслед дед Асатур. – К самому вишапу угодишь! Сколько лет живу, дальше этого места еще не был.

Но Камо, не обращая внимания на протесты деда, усиленно греб.

 

ДЕВОЧКА В КАМЫШАХ

Когда лодка обогнула островок, мальчик от удивления широко открыл глаза.

В большом корыте, мирно колыхавшемся на водах озера, сидела девочка. Увидев Камо, она взяла со дна корыта убитого селезня и, высоко подняв его над головой, сказала, смеясь:

– Вот она, твоя утка. Из воды вытащила!

– А другая?

– Другую собака выловила. Вон погляди…

И в самом деле, с уткой в зубах на берег выбирался Чамбар. С собаки ручьями стекала вода, и она шумно отряхивалась.

Камо узнал девочку:

– Это ты, Асмик? А ну, гони-ка сюда твой пароход!

Вместо весел у Асмик была одна только деревянная лопата. Ловко действуя ею, девочка подвела свое корыто к островку и выскочила на берег.

Прикрыв ладонью глаза от солнца, она с любопытством смотрела на мальчика.

– Ты что кричала? – спросил Камо, выбираясь из лодки на островок.

– Испугалась… После твоего выстрела две утки ка-ак шлепнутся около меня в воду! Показалось – прямо с неба… Одна чуть мне на голову не свалилась… А теперь мне уже не страшно. – И девочка весело засмеялась, сверкнув мелкими жемчужинками зубов. В ее глазах вспыхнули веселые искорки. – А где же твое ружье? – спросила она, но, не ожидая ответа, обернулась к озеру и восхищенно всплеснула руками: – Какое чудесное наше Гилли, какой свежий здесь воздух! Я тут с самой зари…

Вручив утку хозяину, деду Асатуру, Чамбар вернулся на островок и, став перед Асмик, тревожно повизгивал, всем своим видом показывая, что ему что-то от нее нужно.

– Просит, чтобы ты ему отдала утку, – объяснил Камо.

– Утку?.. Нет, Чамбар, не отдам, это моя добыча! – засмеялась Асмик, прижимая к себе птицу, – Ну на, на, так и быть, возьми… Не обижайся.

Схватив утку, Чамбар, как и с первой, поплыл к деду.

– Ну, теперь едем на берег, а то дедушка подумает, что я к белому буйволу угодил…

Когда они вышли из лодки, старый охотник изумленно посмотрел на Асмик:

– Как тебя сюда занесло, дочка? Что ты тут делала?

– Яйца собирала.

– Какие яйца?

– Гусиные, утиные, черных курочек… все, какие попадутся!

Дед и мальчики смотрели на нее с любопытством: «Вот так странная девочка! Ни буйвола, ни дэва, ни вишапа не боится».

– Я собираю, а Сэто швыряет камнями и разбивает… – с обидой в голосе добавила Асмик.

– Где он?.. Вот я ему сейчас задам! – встрепенулся старик и схватился за покрытую серебром рукоять кинжала.

– Вон там, в камышах, прячется, – указала девочка в сторону узкой протоки.

Дед Асатур погрозил кулаком и крикнул:

– Эй, отстань от этого ребенка, а не то, клянусь своей бородой, мокрое место от тебя оставлю!

Из камышовых зарослей выскочил подросток и пустился наутек.

– Ишь ты какой! – не мог успокоиться дед. – Весь в свою мамашу: яблоко от яблони недалеко падает.

– До каких пор он злиться будет, отворачиваться, избегать нас? – хмуро сказал Камо. – Ну, а что ты делаешь с этими яйцами? – обратился он к девочке. – Яичницу, что ли, готовишь охотничью?

– Дикую яичницу, – поправил его Грикор. – Вот, должно быть, вкусно!

– Нет, мы яичницу не делаем, – простодушно ответила девочка. – Мы подкладываем яйца под наседок. Выходят птенцы – такие хорошенькие, пестренькие… В прошлом году их двадцать штук у нас было.

Немного помолчав, девочка добавила:

– Когда отец был на фронте, нам с мамой трудно жилось. Вот тогда мы и начали в Гилли яйца собирать, птенцов выводить. Нам это очень помогло.

– Как не помочь! – подтвердил Грикор. – Конечно, должно было помочь: жареная утка всегда поможет.

Асмик засмеялась.

– А разве, вырастая, птицы не улетают? – спросил Армен.

– Куда же они улетят, если им крылья подрезать! – И Асмик посмотрела на мальчиков с таким видом, точно хотела сказать: «Как вы все плохо понимаете!»

– Да, правда, крылья подрезать надо, – сказал старый охотник, – а не то как ни ходи за ними, как не угождай – только весну и лето тебе верны. И на поля летать станут, да назад домой возвращаться, а пришла осень – прощай! Собрались – и в дорогу, в теплые края…

– Ну, а если стаи уже улетели? – спросил Камо.

– Все равно улетят.

– А как же они дорогу найдут?

– Чутьем. Если ты даже одно яйцо возьмешь, птенца выведешь и никуда выпускать не будешь, запрешь, все равно: дай ему волю осенью – один-одинешенек в Иран полетит, а оттуда на берега Индийского океана. Так-то! В крови это у них, от предков, – сказал старик и гордо мотнул бородой: – А ну, позовите-ка своего Дарвина. Пускай объяснит, в чем тут дело.

Мальчики засмеялись.

– Ну, все это можно изменить, – заметил серьезно Армен. – Пусть дикие птицы несколько лет проживут у нас во дворе да смешаются с домашними, вот у них и новые привычки появятся.

Но Камо уже думал о другом. Он считался большим выдумщиком. В его беспокойном мозгу всегда рождались самые неожиданные и смелые мысли. Так и сейчас у него вдруг появилась интересная идея.

– А почему бы нам, – предложил он, – не устроить ферму диких птиц?

– Ферму диких птиц?.. Как?

– Очень просто: соберем в камышах яйца и выведем птенцов.

– Какой ты, Камо, молодец! – обрадовался Армен. – Мысль замечательная, только надо сначала спросить совета у Арама Михайловича. Представляю, как все обрадуются в школе – наш кружок юных натуралистов и сам Арам Михайлович!

Предложение Камо очень понравилось и Асмик.

– Я таких красивых птенцов вам выращу!.. – горячо сказала она.

– А где яйца, что ты собирала? – спросил Грикор.

– Там, в камышах.

Камо снова вскочил в лодку и вскоре привез корзину, полную разноцветных, пестрых яиц. Корзину вытащили из лодки.

– Дедушка, ты только погляди, сколько яиц набрала Асмик! Да какие яйца!..

Асмик счастливо улыбалась, а Чамбар весело вилял хвостом и тоже с любопытством заглядывал в корзину.

– Ох-хо-хо, вот так яйцо! – воскликнул Грикор, пробуя на зубах крепкое гусиное яйцо.

Дед Асатур внимательно перебирал яйца.

– Это яйца чайки, из них вылупятся красивые белые птицы, – говорил он, показывая на яйца величиной с куриные. – Но чайки едят рыбу. Одна птица съедает в год два – три пуда рыбной молоди, а ведь из этой молоди вышло бы сто пудов крупной рыбы!.. Чайки губят рыбу в нашем Севане.

– А это чьи, дедушка?

– Из этих вылупятся серые цапли. Их надо положить обратно в гнезда – нельзя было трогать. Другое дело яйца бакланов, эти надо отобрать и передать рыбному тресту, так же как и яйца чаек. Вам за них дадут награду.

– А это что за яйцо – словно на нем застыла кровь, а на крови – мелкие темные точки? – удивленно спросил Армен, указывая на приплюснутое длинное красно-коричневое яйцо.

– Их тоже не едят. Это яйца гагары. Мясо этой птицы пахнет рыбой. Их тоже отберите… Удивительное дело, – пробормотал дед: – ведь гагары у нас появляются только случайно, да и то зимой, а эта вдруг вздумала гнездо устроить на Гилли!..

Когда указанные дедом яйца были отобраны, в корзине осталось больше всего серовато-белых остроконечных яиц самой вкусной утки – кряквы. Были также яйца шилохвостки, серой утки, чирков.

Дед знал не только, какие яйца несут птицы, но и еще кое-что, о чем заговорил со свойственным ему шутливым хвастовством:

– А почему почти все эти яйца желтовато-зеленые, цвета камыша? Вот куриные яйца всегда белые. Почему это? Скажите-ка, а?

Асмик украдкой посмотрела на Армена и нерешительно ответила:

– Домашним птицам незачем прятать свои яйца, а яйца диких птиц должны быть такого цвета, как листья вокруг или земля, чтобы враги не заметили.

– Молодец, дочка! – обрадовался старик и поцеловал Асмик в голову.

– А это, наверно, яйца красной утки, такие крупные, – ведь красная утка самая большая? – высказал было свое мнение Грикор, но сейчас же пожалел об этом.

– Если бы мне городские школьники так сказали, не было бы стыдно, а вы столько времени проводите среди природы! Как же вы не знаете, что красная утка в болотах не гнездится?

– А где же? – спросил Камо. – Ведь все утки устраивают свои гнезда в камышах и болотах.

– Вот в том-то и дело, что все устраивают, а красная утка не устраивает.

– Но где же?

– Вон там, в утесах Дали-дага.

– В утесах? Утка – в утесах, вдалеке от воды? – изумился Армен.

Не меньше были удивлены и остальные ребята.

– Почему же не у воды? Ведь у воды удобнее: вылупятся утята – и прямо в воду. И корм тут же, – сказал Камо.

– Откуда я знаю! – явно набивая себе цену, ответил дед. – Книг я не читаю. Где мне ума набираться, неученому!

– Ученые говорят, что красная утка иногда строит гнезда среди камней, вот только не помню, почему… Не знаешь ли ты, дедушка? – подмигнув товарищам, спросил Камо.

– Откуда им знать, ученым? – обрадовался дед возможности изложить свои взгляды (он не замечал, что, слушая его с интересом, ребята, все же многому в его рассказах не верят). – О таких делах им нужно у нас, охотников, узнавать, а потом писать… Как же иначе? Шутка, что ли – шестьдесят лет поля и горы топчем, ноги сбили… Вы ведь все эту утку видели и знаете, что она рыже-красная с головы до ног и боязливее других. Эта птица знает, чего боится. Цвета своего. Знает, что лиса, дикий кот, выдра ее сразу заметят… Вот я и спрошу у вас теперь: может ли красная утка высидеть на яйцах в камышах более двадцати дней?

– Враги ее сейчас же увидят! – поспешила ответить Асмик.

– Молодец! – похвалил ее дед. – Если бы она не несла яиц в утесах, то на свете давно бы не было красной утки… А если вы хотите, чтобы на вашей ферме были красные утки, вам надо на Дали-даг взобраться, на утесы, – добавил он.

– Ну что же, устроим ферму? – нетерпеливо спросил Камо.

– Я отдаю все, что собрала, – застенчиво сказала Асмик.

– Спасибо, но этого мало. Мы должны открыть настоящую, большую ферму, по крайней мере на несколько сот птиц.

– Да это будет курам на смех! Кто же видел ферму диких птиц? – вмешался Грикор.

– Не видели – увидят! – решительно сказал Камо. – Мы весь свет удивим нашими птицами! Мы, дедушка…

Камо не договорил. «Болт… бо-олт… болт!..» – зловеще взревел «вишап» на озере.

Ребят точно холодной водой окатило. Они посерьезнели и задумались.

– Ну что ж, мы так и не узнаем, что это за рев? – с досадой пробормотал Камо. – Нет, узнаем!.. – И, обернувшись к товарищам, он сказал решительно: – Во что бы то ни стало мы должны раскрыть эту тайну. Плывем прямо туда, где этот черт орет!.. Едем!

Старика восхищала отвага внука. «Небось кровь охотника Асатура течет в его жилах!» – думал он, глядя на Камо. Но предрассудки, унаследованные от предков, ставили его в тупик перед необъяснимыми явлениями природы, и он сказал:

– Ну его, это дьявольское озеро! Не связывайтесь с ним, ребятишки, не ваше это дело.

Однако Армен и Камо уже направились к лодке.

– А ты что же, не хочешь с нами? – крикнул Камо Грикору. Вид у Грикора был печальный.

– Как же я телят брошу? Пастух-то их на меня оставил.

– Да вон он идет, – махнул Армен рукой в сторону тропинки, ведущей к селу.

– О! – обрадовался Грикор. – Вот вовремя!

Асмик смотрела умоляющими глазами на уходивших ребят.

– Возьмите и меня! – крикнула она. – Я не буду бояться.

– Ну, едем… – нерешительно произнес Камо и посмотрел на деда.

Старик был очень смущен.

Вслед за всеми в лодку прыгнул и Чамбар.

Камо и Армен, придерживая лодку, поджидали Грикора. А он, подойдя к деду Асатуру, выпрашивал селезня на шашлык.

– Возьми, возьми, – сказал дед. – Тебе, Грикор, только бы о еде и думать!

– Дедушка, – крикнул Камо, – ты не беспокойся, мы скоро обратно! Скажи тете Анаид, что Асмик с нами.

Асатур, стоя на берегу, истово осенил ребят крестным знамением.

Это рассмешило всех в лодке.

– Ну, уж теперь сатане нас не одолеть, – попробовал пошутить Грикор.

Ребята улыбнулись, но все же чувство страха незаметно прокрадывалось и в их сердца.

Не испытывал его только пятый участник экспедиции – Чамбар. Он рвался и визжал от нетерпения, думая, наверно, что едет на охоту.

Дед Асатур, загородив глаза от солнца ладонью, долго смотрел вслед лодке, уплывавшей в глубины Гилли. В безмятежном покое севанского утра звонким хрусталем звучали ясные детские голоса, доносившиеся до старика с лодки. Ребята пели сочиненный Арменом «Гимн юных натуралистов села Личк»:

Ты загадочно, Гилли! Много тайн ты стережешь: То чуть плетешься вдали, То, как зверь, в горах ревешь. Но мы вырвем навсегда Тайны у твоей волны: Рев и бурная вода Комсомольцам не страшны! Что ревешь ты, что с тобой? О Гилли, откройся нам! Расскажи, колдун какой Стихнуть не дает волнам. Мы плывем вперед быстрей. Весла над водой блестят. И заклятья прежних дней Комсомольцев не страшат!

– Не дети, а львята! Настоящие львята… – бормотал дед, покачивая головой.

В глазах его светилась мягкая, теплая улыбка. Старику нравилась смелость детей и любовь их к природе, которую он сам так любил. Ведь недаром же он был охотником…

 

В СКАЗОЧНОМ ГОРОДЕ

– Армен, следи по карте. По ней мы поплывем и назад вернемся, – сказал Камо. – Только надо отметины по пути делать, а не то и с картой заблудимся.

Камо и Грикор гребли. Армен развернул карту и, смотря в нее, правил рулем.

Озеро, по которому плыла лодка, было не более километра в окружности. Берега его покрывали густые тростниковые заросли, и человеку, впервые попавшему сюда, могло показаться, что это и есть все Гилли. А это был лишь один из многочисленных бассейнов этого удивительного озера.

Вот лодка как будто подошла к берегу, но за стеной покрывающих его камышей, словно за стеной соседнего двора, слышен шум водяных птиц – шелест их крыльев и плеск воды.

– Жаль! – сказала Асмик. – Я думала, мы долго плыть будем, а теперь что же – надо назад?

– Почему? Тут Гилли не кончается, а только начинается, – поднял голову Армен. – Вот погляди, сколько таких озер на карте. Всё Гилли из них состоит.

– Как же все-таки быть? – спросил Грикор. – Назад податься?

– Мы поплывем вдоль берега – с его восточной стороны должен быть проход в другой бассейн, – сказал Армен.

Камо и Грикор снова взялись за весла, и лодка медленно заскользила вдоль желто-зеленого берега.

Зеленая стена казалась нескончаемой. Но вдруг в ней открылось что-то вроде входа, и Камо ввел лодку в узкую протоку. С обеих сторон ее естественной изгородью поднимались высокие камыши.

В этом коридоре-протоке было до того тесно, что мальчики не могли, грести. Став посреди лодки, Камо работал одним веслом, попеременно загребая воду то слева, то справа.

Верхушки камышей, сойдясь, образовали над протокой арку, не пропускавшую солнечных лучей, и вода здесь казалась черной, как чугун, и мрачной. Но вот коридор свернул налево, и перед ребятами открылось новое озеро.

Это озеро было меньше первого, но такое же солнечное, ясное, смеющееся. Серебряное зеркало его в рамке ярких золотисто-изумрудных зарослей было покрыто стаями птиц.

Гуси, утки, гагары и другие птицы, завладевшие озером, увидев лодку, всполошились и с гоготом поднялись над водой. Воздух наполнился шумом крыльев.

Чамбар не выдержал. Он вскочил, бурным лаем выразил свою радость и долго не мог успокоиться, повизгивая и облизывая губы красным языком.

– Ах, какое чудесное озеро! – воскликнула Асмик. – Поглядите-ка только, какое красивое!

– Да! – отозвался Грикор, жадно поглядывая на кишащие дичью камыши и глотая слюнки. – Сколько здесь вкусного!.. – пошутил он.

Посреди озера возвышался островок, заросший камышом.

Когда лодка подплыла к островку, с его берега скользнула и скрылась в воде гревшаяся на солнце выдра.

– Эх, если бы дедушкино ружье было сейчас со мной!.. – вздохнул Камо.

– Куда вы гребете? Надо в тот угол, выход должен быть там, – глядя на карту, сказал Армен.

Выход оказался протокой, еще более темной и тесной, чем первая. Грести было невозможно.

– Плывем назад, – сказала Асмик, не без страха поглядывая на мрачную воду протоки, казавшейся пробитым в горе тоннелем.

– Ну нет, надо пройти, – ответил Армен и добавил: – Здесь мы даже быстрее проплывем, чем на веслах. Беритесь за камыши, тяните их к себе… Вот так!

Камо и Грикор ухватились за камыши, росшие по обеим сторонам протоки, потянули их к себе, и, к их радости, лодка легко скользнула вперед.

Сердца у ребят сжались: куда-то выведет их этот черный тоннель?

А в протоке становилось все темнее и темнее. Шатер, образованный густой листвой камыша, был здесь совсем низкий и касался голов сидевших в лодке ребят. В защищенной от ветров и солнца воде буйно разрослись водоросли. Дно протоки словно было покрыто толстым темно-зеленым мохнатым ковром, бахрома которого цепко опутывала нос и бока лодки. Чем дальше, тем уже становилась протока, гуще водоросли. Зарывшись в них, лодка наконец остановилась. Водоросли опутали ее со всех сторон, и, казалось, лодке теперь не выбраться.

– Армен, куда ты завез нас! – взволновалась Асмик.

– Пошли назад! – сказал Грикор.

Ребята сделали попытку сдвинуть лодку назад, но она не подавалась. Ее широкая и тупая корма не могла прорвать сцепление водорослей.

Ребята смутились.

– Выйдем, может быть, на берег? – предложил Армен.

– Ну, и засосет нас сейчас же! – возразил Камо. – Сплошная вода, болото… Да и куда мы пойдем? Одни озера вокруг…

– Так что же, умирать здесь?.. Хороши мы будем! – рассердился Грикор. – Надо двигаться назад.

– Нет, уж если двигаться, то только вперед! – воскликнул Камо и, схватив весло, начал обрубать им водоросли впереди лодки.

На помощь Камо, взяв другое весло, пришел Армен, а Грикор с Асмик обрывали водоросли руками. Мало-помалу путь очищался, и лодка медленно – медленнее черепахи – ползла вперед. Наконец, после долгих усилий, ребятам удалось победить водоросли, и лодка вырвалась из мрачной протоки в новый, светлый водоем.

Ребята облегченно вздохнули: словно из темной тюрьмы выбрались они на свободу.

– Гуси, гуси! – в восторге крикнула Асмик.

Несколько гусей испуганно взмыли в воздух и наполнили его тревожным гоготом. Ярко сверкнули на солнце белые крылья.

– Мы прямо в сказочный город попали, с водяными улицами! – радовалась Асмик. – Смотри, смотри, Камо, ведь это настоящий город!.. Армен, Грикор, видите, вон площадь, а на ней – памятник, – показала Асмик на высокий камышовый куст, выросший из воды посреди широкой глади озера. – А разве не похож на крепость вон тот островок из тростника? На башню не похоже? Нет, это сказка, это сказка, Камо!

– Мы попали в самые глухие части озера… Смотрите, и птицы не боятся нас, – сказал Армен. – Бросьте весла, я сделаю снимок.

– Сними, Армен, и памятник и крепость, – попросила Асмик.

Они продолжали плыть по улицам-протокам этого удивительного «водяного города». Иногда такая «улица» обрывалась неожиданно, лодка упиралась в камышовую стену, и ребятам приходилось выбираться из тупика назад. Иногда протоки перекрещивались или шли параллельно. И наконец, все эти «улицы», «переулки», «тупики» слились в один широкий, светлый «проспект», дававший начало самой короткой в мире реке, которая впадала из Гилли в Севан.

Все были радостно настроены. Недавние страхи забыты. Никто о «вишапе» и не помнил. Только Чамбар скулил. Он никак не мог понять, почему его спутники не стреляют, видя вокруг такую массу птиц, и, вероятно, с грустью вспоминая о своем хозяине-охотнике, жалобно повизгивал и беспокойно вертелся в лодке.

– Давайте сделаем здесь остановку и наберем яиц, – предложил Армен и вдруг покраснел: не подумают ли его спутники, что он боится вишапа?

– А тайна? – спросил Камо, пытливо взглянув на товарища.

– Надо сначала узнать точно, где водяной ревет, – сказал Армен. – Может быть, мы уже прошли мимо того места?

– Подождем здесь, он скоро о себе напомнит.

– А мне хочется плыть дальше и дальше! Очень хочется узнать, что есть в других бассейнах, – нетерпеливо рвалась вперед Асмик.

А «водяной» точно подслушал разговор ребят. Почти сейчас же и совсем близко раздался его зловещий рев: «болт… бо-олт… болт!..»

Мальчикам показалось, что под ними качнулась лодка… Вскочил и отрывисто залаял Чамбар… Восторженное состояние Асмик сменилось страхом.

Лодка остановилась. Асмик, ища защиты, смотрела на Камо.

– Ну, теперь ясно, где он. Гребем прямо туда! – скомандовал Камо.

Мальчики молча подчинились и продолжали грести, уводя лодку дальше, в таинственные глубины озера Гилли. С каждым поворотом перед ними открывались всё новые и новые красоты, но ребята не замечали их больше.

Лодка вошла в новое маленькое озерцо. Оно не было так спокойно, как другие. Вода в нем, казалось, медленно кипела, точно в котле, стоящем на слабом огне. На ней вздувались и сейчас же гасли, расходясь кругами, большие пузыри.

– Что с водой? – спросила Асмик.

– Может быть, родники? – предположил Камо.

– А что ж? – уверенно ответил Армен. – Подумай, сколько здесь воды! С гор в Гилли впадает всего два ручья, а вытекает целая широкая река.

– Вода и на самом деле как родниковая, – подтвердила Асмик, опуская в озеро руку.

– Потому-то, когда в селе родники высыхают, все пьют эту воду. Но откуда же здесь столько воды? Она должна поступать сюда из какого-то большого водохранилища.

– Да разве может быть столько родников? – недоверчиво пробормотал Грикор.

Армен открыл было рот, чтобы ответить, но тут снова раздалось грозное: «болт… бо-олт… болт!..», на этот раз еще более долгое и страшное. Казалось, под водой и на самом деле ревел бешеный буйвол, вызывая на бой противника.

Но Камо продолжал грести. Его сжигало любопытство, и он настойчиво продолжал вести лодку в том направлении, откуда доносились таинственные звуки.

– Я боюсь, я не хочу туда! – взмолилась Асмик. – Высади нас, Камо!

Камо пожал плечами, но, заметив, что девочка побледнела, решил исполнить ее желание. Лодка мягко двинулась вперед и причалила к одному из островков.

 

НА КАЧАЮЩЕМСЯ ОСТРОВЕ

Камо первый выскочил на берег. Ребята заметили, как остров слегка качнулся, а верхушки покрывавших его камышей заволновались, словно под дуновением налетевшего с гор ветерка.

Камо растерянно остановился.

– Что за странный остров?.. – изумился он. – Грикор, дай-ка весло!

Взяв весло, Камо копнул им у себя под ногами. Из пробитой им дыры брызнула вода.

– Вот так штука – остров без земли! – воскликнул Камо. – Под ним сразу вода… Это не остров, а какая-то плетенка из водорослей и корней камыша… Подождите меня в лодке! – сказал он товарищам. – Я сначала сам погляжу на этот удивительный остров… Чамбар, за мной!

И Камо, раздвигая камыши, начал осторожно пробираться вперед.

– Не ходи, а не то остров пойдет ко дну, Камо, родненький! – в испуге закричал Грикор, увидев, как колеблется островок под ногами Камо, тонувшими в зеленом ковре водорослей.

Армен смущенно посмотрел на Асмик и Грикора, как бы спрашивая, что ему делать. Затем тоже прыгнул на берег:

– Камо, подожди, и я с тобой!

Под ногами Армена остров тоже качался и пружинил так, точно это была гигантская резинка, покрытая камышами и зеленью.

Обойдя благополучно островок, Камо с Арменом вернулись к лодке.

– По-моему, – говорил Армен, – корни сплелись, как канаты, и опустились на дно, а там засосало их илом – вот они и удерживают наш остров крепко, как якоря.

– Ты погляди: весь он точно толстым войлочным ковром покрыт, – сказал Камо. – Вероятно, камыши высыхали, рассыпались под ударами ветра и града и оседали на перепутавшиеся корневища. Вот так и образовался этот ковер.

– А если корни-якоря оборвутся? – спросила Асмик. – Что тогда?

– Если оборвутся, течение понесет наш остров из Гилли прямо в Севан вместе с нами, – засмеялся Камо.

Грикор и Асмик тоже выскочили на берег.

– Поглядите, гусыня! – закричал Грикор, увидя в камышовых зарослях гнездо и гусыню, сидевшую на яйцах. Неподалеку от нее стоял гусак, оберегавший гнездо.

Увидев Грикора, гусак зашипел так сердито, что тот невольно попятился. Но страх, вызванный появлением человека, все же победил птицу, и она взлетела. Оставшись без защитника, шумно хлопая крыльями, покинула гнездо и гусыня.

– Яйца, яйца-то какие! Идите сюда! – звал товарищей Грикор, вынув из гнезда два гусиных яйца. – Здесь целых четыре, каждое – с голову ребенка! – как всегда, преувеличивал он.

– Дай-ка сюда… Ого, да какие же они крепкие! – воскликнул Камо, пробуя яйцо на зуб.

Ребята с любопытством рассматривали огромное гнездо. Оно было свито из стеблей и листьев камыша, сухих трав и тщательно устлано мягким гусиным пухом.

– Эти яйца возьмем, они свежие, – сказала Асмик.

– А как ты узнала, что они свежие? – спросил Камо.

– По числу яиц… Вот погляди, одно еще совсем теплое – только что снесла. Старая серая гусыня несет до двенадцати яиц и только потом садится высиживать. Если найдешь в гнезде немного яиц – значит, свежие, снесет еще, а не то и молодая гусыня снесла – они несут меньше. А утка кладет больше, до шестнадцати.

Приняв к сведению эти авторитетные разъяснения девочки, ребята разбрелись по островку.

– Ой, еще гнездо! А яйца какие пестренькие! Чьи это яйца? – послышался голос Грикора.

Он стоял перед большим гнездом, в котором лежало девять яиц. Снаружи грубое и жесткое, гнездо, сделанное из обломков камыша, внутри было устлано мягким, нежным пухом.

Асмик подошла к нему и взяла яйцо, словно покрытое веснушками.

– Это водяной черной курицы – лысухи, – сказала она.

Армен принес полную шапку продолговатых с гладкой скорлупкой яиц:

– А эти?

– Эти, конечно, утиные… Как ты плохо разбираешься, Армен! – упрекнула его Асмик. – Их снесла кряква. Эта утка очень похожа на нашу, на домашнюю.

Армен поглядел на Асмик и улыбнулся:

– Ты откуда все это знаешь?

– Сказала же я, что мы с мамой в прошлом году собирали яйца.

Охваченный охотничьим пылом, Чамбар деятельно обыскивал камышовник и находил ходы, проложенные выдрой. Однако все его старания пропадали даром – охотник не шел по его следам, выстрела не раздавалось. Радуясь гнездам птиц, которые попутно вынюхивал Чамбар, Камо собирал яйца и то и дело похваливал пса. Чамбар понял наконец, что от него требовалось, и начал усердно помогать Камо, радостным лаем оповещая мальчика о каждом найденном гнезде. Когда Камо выбирал из гнезда яйца, Чамбар стоял около него, весело виляя хвостом.

Один раз Камо не нашел на месте, куда его привел пес, ничего, кроме горки мелко накрошенного камыша.

– Что же ты, Чамбар, меня обманываешь? – укоризненно покачал он головой и хотел было повернуть обратно, но собака стала поперек дороги и сердито залаяла. – Ты что, с ума сошел? – спросил мальчик и хотел ступить вперед, но Чамбар не двинулся с места.

Камо в недоумении пожал плечами и снова, более внимательно, посмотрел на горку камышовых обломков. Только теперь он заметил в центре гнездо, прикрытое перьями. Камо снял перья и широко улыбнулся: в гнезде лежало восемь зеленовато-белых крупных яиц.

«Кажется, гусиные, – подумал он. – А где же хозяйка?.. Ишь ты, прикрыла яйца своими перьями и ушла, должно быть позавтракать…»

– Ой, змея! – вдруг вскрикнул Армен и в страхе попятился: на него из глубины зарослей сердито смотрели два блестящих глаза, широко посаженных на плоской серой головке.

– Да ведь это утка-наседка! – рассмеялась Асмик. – Сидит на яйцах и не хочет вставать. Один раз и я испугалась. Крякву, когда она так сидит, легко можно за змею принять: только голова да шея и видны… Уйди!

– Погоди, сниму. – И Армен направил на утиное гнездо свой фотоаппарат.

Утка взлетела, открыв гнездо, свитое из мха и сухой листвы. Асмик насчитала в нем одиннадцать яиц.

– Не трогайте гнезда, уйдем, – сказала она. – Пусть утка вернется.

Отойдя немного в сторону, ребята услышали шум крыльев: это возвращалась на свое гнездо утка-наседка.

– Послушай, Камо, а не безжалостно ли мы поступаем? – спросила Асмик.

– Ну что ты! Почему безжалостно? Ведь здесь много яиц истребят хищники. А на ферме мы выведем из них птенцов – значит, спасем их, – успокоил ее Камо. – Спасем и выпустим назад в озеро, а часть приручим.

– Ребята, не поесть ли нам чего-нибудь? – спросил Грикор.

– Правду говоря, я проголодался, – сознался Камо. – Ну, а что же мы будем есть?

– Что? Шашлык из селезня, дикую яичницу.

– «Дикую»? – засмеялся Армен. – Это, пожалуй, дело, только у нас ни сковородки, ни масла нет. Разве сварим яйца? Можно в том ведре, которым вычерпывали из лодки воду.

– Но у нас и огня нет…

– А тростник да тот ивовый куст? – показала Асмик на куст, росший среди камышей. – Не годятся они для костра?

Грикор сбегал к лодке, принес ведерко и убитого дедом селезня.

– А спички, соль, хлеб? Где мы их возьмем? – развел руками Камо.

– У хорошего пастуха все это должно быть! – гордо ответил Грикор, снимая котомку, висевшую у него за плечами. В ней и на самом деле оказались и хлеб, и соль, и спички.

Ребята сложили костер из тростника, с двух сторон воткнули по веслу, соединили их срезанным с ивового куста длинным прутом и повесили на него ведерко.

– Давайте яйца чаек сварим, – предложил Грикор. – Вот эти… Гусиных и утиных трогать не надо – жалко.

– Фу, – поморщился Армен, – яйца чайки! Разве можно их есть? Да они поганые…

– Почему поганые? Я и вороньи ел, да еще сколько!

И Грикор отложил в сторону несколько яиц чайки для себя. Потом он разжег костер. Сухие камыши затрещали так, точно началась стрельба из револьверов.

Пока вода согревалась и варились яйца, Грикор быстро ощипал утку, опалил в пламени костра, выпотрошил, вымыл, посолил и, посадив на вертел, сделанный из ивового прута, начал поджаривать на огне. Аппетитный запах утиного шашлыка наполнил воздух.

Грикор не выдержал и, оторвав прожарившуюся утиную ножку, стал с жадностью ее уписывать.

– Потерпи, Грикор, давай сначала за стол сядем, – упрекнул Камо товарища. – Армен, налей-ка в ведро холодной воды – надо остудить яйца, а я пока на стол накрою.

И Камо, наломав камышей, устроил из них что-то вроде небольшого помоста, потом прикрыл его сухой листвой, а поверх разложил нарезанный кусочками хлеб и поставил баночку с солью.

– Вот и стол накрыт, Армен, тащи яйца! – скомандовал он. – Грикор, как твой шашлык?

Весенний день был тих и мягок, солнце – живительно и ласково.

Какая-то особенная радость охватила ребят в этом восхитительном уголке.

С большим аппетитом они съели и шашлык из утки, и яйца. Охотнее всех ел, конечно, Грикор, который среди своих товарищей славился неистощимым аппетитом.

Насытившись, ребята возобновили охоту за яйцами, веселыми восклицаниями отмечая каждое новое найденное ими гнездо.

Радость их длилась, однако, недолго.

Неожиданно, казалось совсем-совсем рядом, за камышовой стенкой по ту сторону протоки, раздался снова знакомый страшный рев.

Асмик выронила из подола собранные яйца, а Грикор в страхе поспешил к лодке.

Камо угрюмо посмотрел на камыши.

– Вернемся, – предложил Грикор.

– Нет, плывем туда, – твердо сказал Камо и взялся за весла.

 

ТАЙНОЕ ОЗЕРО

– Нам больше плыть некуда. По карте это последний бассейн, – сказал Армен. – Дальше – равнина, покрытая камышом, а еще дальше – торфяные поля Басаргечара.

– Как – последний? Разве вы не слышите, как птицы перелетают через камыши и садятся по ту сторону? – воскликнула Асмик. – И какой птичий крик! Как шумят там птицы!.. Значит, и там есть вода.

– А ну, давайте разберемся. Сколько, по-вашему, квадратных километров в пройденных нами сегодня бассейнах? – спросил Камо.

– Погоди, сейчас подсчитаю, – нахмурил лоб Армен. – Приблизительно четыре квадратных километра.

– А на районной карте сколько? Не помнишь?

– Шесть квадратных километров.

– Вот оно что… – задумчиво сказал Камо. – Вероятно, за этой камышовой стеной есть еще озеро. Тайное озеро.

– А как туда попасть? Тут болото и такие густые камыши, что не доберешься, – развел руками Армен.

– Там еще, наверно, никто не был… Интересно, что за этой стеной? Может быть, там водятся какие-нибудь удивительные звери? – взволновалась Асмик.

– Или водяные духи, о которых говорил дед Асатур! – засмеялся Грикор.

«Болт… бо-олт… болт!..» – загремело по ту сторону камышовой стены.

Сомнений больше не могло быть: тайна скрыта там!

На лодке дальше пройти было невозможно. Камо решил пробраться сквозь стену камышей один. Вести за собой товарищей в это опасное, незнакомое место он не хотел. Ему и самому было страшно, но страстное желание разгадать тайну, хранимую озером, победило в нем боязнь.

Взять у Армена фотоаппарат и выпрыгнуть из лодки на кочку было для Камо делом одной минуты.

– Я скоро, – сказал он товарищам и, взглянув на замершую в испуге Асмик, улыбнулся ей и скрылся в густых камышах.

Все притихли и со страхом смотрели ему вслед.

С замиранием сердца прислушивалась Асмик к тому, как хрустят камыши, и следила по их колеблющимся верхушкам за направлением пути Камо.

* * *

Под ногами у Камо хлюпала вода, и, чтобы не увязнуть, он сначала легко перепрыгивал с кочки на кочку. Но воды становилось все больше и больше. Нельзя было остановиться и на минуту – вот-вот провалишься. И Камо ступал по камышам, сгибая их целыми снопами и укладывая себе под ноги. Это, конечно, замедляло его движение.

Плеск воды и крики птиц становились все ближе, и Камо хотелось скорее дойти, скорее узнать, что там скрывается.

Ему надоело сгибать и складывать камыши. Может быть, удастся пройти сквозь них и так? Он попробовал обойтись без мостков, но ноги его сейчас же ушли по колена в воду и уперлись в сплетения корней: точно он был в корзине, до половины опущенной в воду.

«А что, – подумал он, – если тут где-нибудь есть дыра, в этой плетенке? Тут уж я сразу пойду на дно… Надо выбраться на островок…»

Вдруг Камо услышал совсем рядом самодовольный гогот дикого гуся. Он раздвинул камыши, и перед его глазами в пышной молодой зелени, во всей своей неописуемой красоте сверкнуло озеро.

– Сколько же здесь гнезд! Это настоящее птичье царство! – воскликнул Камо.

Наломав камышей и сложив их себе под ноги, он стал на них и, обернувшись, закричал пронзительно:

– Эй, Армен, Грикор!.. Ко мне, эй!.. Новое озеро нашел!

Сердце Камо трепетало от радости. Он не мог оторвать глаз от сверкавшего на солнце водного зеркала. Птицы бороздили его безмятежную гладь: утки красноперые, красноголовые, черным бархатом отливающие лысухи, зеленоголовые селезни, белые цапли-чепуры, неподвижно замершие на своих длинных, похожих на жерди, ногах…

Камо увидел больших белых птиц с розоватыми крыльями и очень длинными красными ногами.

– Фламинго! – в восторге закричал Камо. До сих пор он видел этих птиц только на картинках.

«Как жаль, что нет здесь Асмик, – поглядела бы! И как поразился бы Грикор, которого удивляет каждый пустяк… Вот удивятся все в школе!» – думал он и лихорадочно шарил по карманам. Где-то у него были бумага и карандаш, и ему хотелось зарисовать расстилавшуюся перед ним картину.

Рука мальчика коснулась висевшего на груди фотоаппарата. Он обрадовался: совсем было забыл о нем! И Камо торопливо начал делать снимки, прежде всего, конечно, с розовых фламинго, на длинном пути своего перелета случайно выбравших этот уголок для отдыха.

Рядом с фламинго расхаживали большие, величиной с доброго барана, белые пеликаны. Они опускали свои огромные клювы в озеро и с изумительным проворством выуживали рыбу, а потом, высоко подкинув добычу в воздух, ловили ее на лету.

«Пеликаны подбрасывают рыбу, чтобы заглотнуть не с хвоста, а с головы: с хвоста ее не проглотишь – упрется в горло плавниками», – подумал Камо.

Он направил фотоаппарат на бакланьи гнезда, похожие на гигантские перевернутые шапки-папахи. И у каждого гнезда – груды рыбы. «Это их заготовки впрок», – подумал Камо.

Невдалеке он заметил в камышах гнездо какой-то болотной птицы, тоже сидевшей на яйцах. К гнезду подлетел самец. Птица поднялась и улетела – вероятно, позавтракать, – а самец сел на гнездо.

«Интересно, почему домашний петух никогда не сменяет наседку? – подумал Камо, но сейчас же нашел ответ: – Должно быть, в этом нет нужды. У курицы есть хозяйка, которая ее кормит, а кто кормит эту бедную дикую птицу-мать?»

Вдруг на середине озера с душераздирающим криком взметнулась серенькая уточка. Она вытягивала голову и била крыльями, стремясь взлететь, но что-то, словно привязанная к ногам гиря, тянуло ее вглубь озерца. Вот уточка что было силы рванулась вверх, и Камо увидел, как под брюшком у нее мелькнула на мгновение блестящая спинка выдры. «Подводной лодкой» подобралась она к своей жертве… Не прошло и нескольких секунд, как там, где только что весело резвилась утка, поднимались пузыри да плавали серые перья. Пузыри лопались, расходились на воде кругами. А вскоре и их не стало, и на озере снова наступил такой мир и покой, будто ничего и не случилось.

В эту минуту, словно затем только, чтобы еще больше удивить Камо, у берега появилось плавучее гнездо, настоящее плавучее гнездо, сплетенное из камышовой листвы и водорослей. Утка или лысуха (Камо не успел хорошо разглядеть), сидевшая на гнезде, увидев мальчика, вытянула шею и собралась было взлететь. Но потом, вероятно вспомнив о своем потомстве, раздумала. Набежала небольшая волна, подхватила плавучее гнездо, и оно с его хозяйкой повернуло и поплыло назад.

Камо уверял потом, что утка сама гребла лапкой, словно веслом, но в ту минуту он так растерялся, что даже не сразу сделал снимок с этой замечательной картины, ни в одной книге им не виданной.

«Вот так птица! Она, наверно, додумалась построить себе гнездо на воде, чтобы спасти своих птенцов от хищников. А пищу добывает на ходу: мхи, побеги камыша, червей…» – мелькнуло у него в голове.

Тут подлетел к гнезду селезень, что-то принес поесть подруге и снова улетел.

«Как они заботятся друг о друге!» – с теплым чувством подумал Камо.

Неожиданно на воду легла большая черная тень. Взволнованно зашумели и попрятались в камыши птицы, беспомощно закричали бакланы. На плавучее утиное жилье упал с неба сокол.

Утка неистово кричала и отбивалась.

– Киш, киш, киш!.. – замахал руками на сокола Камо и вдруг, потеряв равновесие, покачнулся и упал на спину.

Здесь и произошло то, чего он опасался: плетеное «дно» прорвалось, и он очутился по грудь в воде.

Опоры не было. Камо ухватился за камыши, сделал попытку подтянуться, освободить ноги и выбраться на островок, но это ему не удалось. Звать на помощь товарищей он не хотел, да они, пожалуй, его бы и не услышали.

Болотистая прибрежная почва начала засасывать его все сильнее. Камо крепко ухватился обеими руками за камыши, но они гнулись и опускались, и он чувствовал уже, как холодная вода подступает к его плечам.

«Неужели тону?» – подумал Камо. Он поднял глаза. Напротив него все так же спокойно покачивалось на прежнем месте плавучее гнездо, и все так же гордо сидела на нем птица-мать.

Освобождая попеременно то одну, то другую руку, Камо начал сгибать камыши и подминать их под себя, образуя что-то вроде подушки. Но и она подавалась под мальчиком, опускалась все глубже и влекла его за собой.

– Грикор, Армен, помогите!.. – сдавленным голосом крикнул Камо и сам испугался своего голоса, своих слов: неужели он на самом деле тонет?..

 

ПОДВИГ ЧАМБАРА

Голос Камо не дошел до товарищей, но они заметили тревогу Чамбара. Он визжал, беспокойно кружился в лодке, наконец выскочил на берег и кинулся в узенький проход, проломленный в камышах Камо.

– Камо в опасности! – побледнев, воскликнул Армен. – Я верю чутью собаки.

– Не упал ли он в озеро? – вздрогнул Грикор.

– Может, ему наша помощь нужна!

– Что ты вообразил! Камо такой сильный и ловкий, с ним ничего не случится, – подбадривая себя, сказала Асмик.

– Идем, Грикор! – И Армен начал пробираться сквозь камыши по следам Камо.

Грикор последовал за ним.

А вода была Камо уже по шею, давила на грудь, на спину. Мальчику казалось, что он зажат между двумя железными плитами. Они сжимают его все сильнее, мешают дыханию. Еще немного – и он задохнется… Камо и кричать больше не мог, а только чуть слышно стонал. Руки его мало-помалу ослабевали, и пальцы, сжимавшие камыши, уже не слушались.

В эту минуту кто-то крепко схватил его сзади за рукав у плеча и потянул вверх. Почувствовав за своей спиной жесткие прутья камышей, Камо, сделав усилие, повернулся, прижался к ним грудью, подтянулся и лег на них животом. «Как вовремя пришел Грикор!» – мелькнула радостная мысль.

Лежа в камышах и понемногу приходя в себя, Камо с безграничной признательностью прошептал:

– Спасибо, Грикор, милый… как вовремя ты подоспел! Минута – и я был бы на дне. Подтяни меня еще немного.

Ответа не было. Камо с усилием приподнял голову и вдруг увидел перед собой большие сияющие глаза собаки.

– Чамбар… родной!.. – ахнул Камо. – Ты это, Чамбар?.. А я-то благодарю Грикора…

Чамбар радостно взвизгнул и лизнул Камо прямо в губы.

В камышах забулькала вода. На помощь товарищу, с трудом продираясь в зарослях, скользя и падая, спешил Грикор.

– Камо, родненький, что с тобой? – чуть не плача, кричал он.

За Грикором шел Армен.

Вдвоем они подняли Камо и оттащили его вглубь островка, где камыши были гуще и опора надежнее.

Наломав камышей и сделав из них холмик, мальчики усадили на него Камо и сами сели рядом.

– Да, ты как следует выкупался, – сказал Грикор, снимая с Камо мокрую рубашку. – Ты ведь совсем под водой был! Как ты только выбрался?

Камо вместо ответа ласково, кивнул головой в сторону собаки.

– Чамбар? – удивился Грикор. – Ну-ка, моя собачка, поди сюда, дай твою милую морду!

А Чамбар восторженно помахивал хвостом, и столько радости было в его умных глазах, будто он понимал, что говорят о нем, хвалят его…

 

«ВОДЯНОЙ»

– Ну, а как же ты… – начал было Армен, но рев «водяного» прервал его.

Мальчики, побледнев, подняли головы.

Точно взволнованное взрывом, происшедшим в его глубинах, озеро всколыхнулось. В самом центре его возникли и, медленно расплываясь, уходили к берегам большие водяные круги.

– Вода раздалась, будто пещера открылась, – пробормотал Грикор, еле шевеля посиневшими от страха губами.

– А ты увидел что-нибудь? – спросил Армен у Камо.

– Водяной столб вырвался из озера…

Они говорили шепотом, словно опасаясь, что кто-нибудь их услышит.

А над озером спокойно взлетали и вновь садились на свои гнезда птицы. На них этот жуткий рев не произвел никакого впечатления: птицы, по-видимому, уже привыкли к нему. Только фламинго на том берегу тяжело взлетели в воздух и парили над водой, свесив длинные ноги. Для них Гилли было случайной остановкой на далеком пути, и они еще, наверно, не были знакомы со всеми его причудами.

Наступило молчание. Напряженно, не спуская глаз, мальчики смотрели в ту точку озера, где, по словам Грикора, вода открылась пещерой. Любопытство, смешанное со страхом, овладело всеми. Томительно проходили минуты. Каждый легкий всплеск воды, каждый птичий крик заставлял ребят вздрагивать.

– Возьми аппарат, Армен, и держи наготове.

Сняв с себя мокрый фотоаппарат, Камо тщательно вытер его рубашкой и хотел передать Армену, но тот ласково сказал:

– Ничего, Камо, снимай сам, у тебя рука не дрогнет.

Ждать пришлось долго. Словно испытывая терпение ребят, «водяной» затих и притаился.

– Асмик осталась там одна, ей будет страшно, – сказал Грикор. – Пойдем!

– Она похрабрее тебя, – кольнул его Камо. – Тебя самого страх разбирает, вот и хочешь уйти.

Вокруг было спокойно. Казалось, в это отдаленное место никогда и не залетает ветер. По голубой глади озера плавали птицы.

Но вот снова столбом поднялась в нем вода, опять что-то ухнуло, грохнуло, и страшный голос «водяного» потряс воздух.

Грикор бегом кинулся вглубь камышей. Армен побелел как мел. Камо сжимал в руках фотоаппарат, затвор которого он все же успел нажать. А Чамбар бешеным лаем вызывал на бой невидимого врага…

Не обменявшись ни одним словом, мальчики вернулись к лодке, где их ждала бледная, встревоженная Асмик.

– Что видели? Почему Грикор без рубашки?.. Ты что, Камо, упал в воду? – забросала она мальчиков вопросами.

Но все были целы, живы, и Асмик начала успокаиваться, даже улыбнулась. Увидев, однако, кровь на руках Камо, она снова взволновалась:

– Чем ты руки порезал? Камышами? И тонул, конечно? Потому такой мокрый?.. Да, да, я по вашим лицам вижу, что в беду попали, – говорила она, испытующим взглядом обводя взволнованные лица друзей.

– Поедем… Потом все узнаешь – ответ здесь! – Камо постучал пальцами по фотоаппарату. – Как видишь, все мы живы, здоровы, а в лодке у тебя полно яиц. Чего же ты растревожилась? – И Камо засмеялся, хотя и не совсем естественно.

По бесчисленным коридорам-протокам и бассейнам, мимо качающихся камышовых островков, по водным «проспектам», «улицам» и «переулкам» этого сказочного «города» скользила их лодка – назад, к рыбачьему домику.

Ребята находили путь по тем отметинам, которые они сделали утром на камышах.

Близился вечер. Солнце уже склонялось к закату. Озеро поминутно меняло свой цвет – становилось то золотисто-оранжевым, то зеленым. А камыши, освещаемые лучами вечерней зари, казалось, загорались, и по ним пробегали яркие огненные языки. Утки, гуси, чирки возвращались с полей в свои гнезда на волшебные острова.

Ребята не замечали красоты вечернего Гилли, мысли у них заняты были только одним: что снял Камо? И потому, добравшись до села и оставив яйца у Асмик, они сейчас же побежали к Армену.

* * *

Мать встретила Армена ласковым упреком:

– Армен, милый мой, где же ты целый день пропадал, ничего не евши?.. Глаза проглядела, тебя ожидая.

– Ничего не евши? – вмешался Грикор. – Да разве наши подружки – дикие утки могли бы позволить нам остаться голодными?

– Утки?.. Чем же вас утки накормили?

– Да своим мягоньким мясцом и большими-пребольшими яйцами.

Мать Армена только покачала головой.

– Ну, садитесь, садитесь, поешьте чего-нибудь, – позвала она детей к столу.

– Сейчас не время, мама. Нам нужно скорее проявить снимки, – нетерпеливо сказал Армен. – Ты бы пошла в ту комнату. Здесь надо будет погасить лампу.

– Сначала поешьте, потом займетесь фотографией. Почему ты так спешишь?

– Водяного сняли, того, что в озере живет, – подмигнув товарищам, ответил ей Грикор.

– Эй, сынок, ты что, шутить со мной вздумал?

– Ей-же-ей, водяного… Вот Армен покажет – поверите. Слышали бы вы, как водяной заорал от страха, когда меня увидел!

– Ну, я тушу лампу, – объявил Армен, приготовив в своей «лаборатории» все необходимое.

Пленка быстро чернела в ванночке с проявителем, слабо освещаемой красным глазком фотографического фонаря. Одно за другим вырисовывались на негативах очертания чудесных водоемов и камышовых островков озера Гилли.

Проявив пленки, закрепив и наскоро высушив их, Армен включил увеличительный аппарат и начал печатать снимки.

Затаив дыхание, ребята следили за его работой.

На одном из последних снимков они увидели наконец-то озеро, которое века хранило тайну «водяного».

– Поглядите-ка, как отражаются в воде фламинго, – показал Армен на слегка искаженные озерной рябью тени.

– Ой, это и есть озеро, где живет водяной? – вскрикнула Асмик. – Дайте-ка мне как следует поглядеть. – Она наклонилась над снимком. – Сколько здесь птиц!.. А это что? Гнезда?.. Сколько же здесь гнезд!.. А это камыши… Они растут вокруг всего озера. До чего же озеро спокойное!

– Спокойное?.. Вот ты сейчас увидишь, какое оно спокойное, – сказал Армен и опустил в проявитель другой листок бумаги. – Нет, это не тот снимок, – пробормотал он. – Что это может быть, Камо? Гнездо? Какая же птица гнездится чуть ли не на середине озера? Или она приплыла сюда?

– А вы что думали, чего ради я там свою жизнь опасности подвергал?.. Знаешь, какое сокровище этот снимок?

Ребята разглядывали плавучее гнездо утки.

– До чего же любопытно! Непременно опиши, Камо, все, что ты видел, и вместе с этими снимками пошли в «Пионерскую правду».

– Обязательно, завтра же.

– А вот и оно само – чудовище! – торжественно сказал Армен, вынимая из ванночки новое изображение.

– Это и есть тот ревун, что не дает нам покоя? – спросила мать Армена, осторожно наклоняясь над фотографией.

– Он самый… Его портрет.

– Дайте-ка поглядеть… Вот так портрет! – Асмик была разочарована. Она ожидала увидеть нечто необычайное, по крайней мере что-то вроде слона или носорога. – Всего-навсего только вода вздулась, и больше ничего! – пожала она плечами.

– Ну да, прямо как большой волдырь на спине у человека, – поддержал ее Грикор. – А это волдырь на озере… Хорош водяной!

Снимок вырывали друг у друга из рук.

– А рев? А волны на озере? – спросил Камо – Что это, по-твоему?

– Рев?.. Ну, это был настоящий рев вишапа, – ответил ему Грикор. – Только ведь это он на меня орал. Знал, что я пришел с него шкуру содрать. Думал, напугает. Нашел кого пугать – не на таковского напал!

– И ты на самом деле не испугался? – простодушно спросила Асмик.

– Если я скажу «испугался», ты мне разве поверишь?

– Нет, он не испугался. Он в это время только о тебе и думал. Боялся, не испугалась ли ты, и хотел скорее к тебе вернуться, – сказал, смеясь, Камо.

– Правда. Как только водяной заревел, я к тебе побежал. Ну, думаю, девочка со страху умерла.

– Вот так вишап! – разочарованно протянул Армен. – Его ли мы еще сняли? Ни то ни се… Стоило мучиться!

– Ну, завтра увидим. Посмотрим, что Арам Михайлович скажет, а с нас на сегодня хватит, – сказал Камо. – Армен, принеси завтра все эти снимки в школу. Выберем место в кабинете краеведения, развесим их и напишем: «Уголок юных натуралистов». И все объяснения, конечно, дадим. А теперь все по домам. Спать!

 

УВЛЕКАТЕЛЬНЫЙ ПЛАН

Утром Камо и Армен пошли со снимками к секретарю сельской партийной организации, своему учителю естествознания Араму Михайловичу. Вскоре прибежал туда и Грикор.

Мальчики рассказали обо всем, что видели: об удивительном бассейне, плавучем гнезде, проделках «водяного».

Разговор происходил на открытой, выходящей во двор веранде. Начали подходить и с интересом прислушиваться к тому, что говорили ребята, соседи учителя.

Камо вынул из кармана набросанную им новую карту озера Гилли и развернул ее на столе.

– А в этом вот бассейне ревет наш вишап, – сказал Армен, показывая снимок, на котором были видны фламинго, пеликан, подкинувший в воздух рыбу, и плавучее гнездо.

– Ну, а что же вызывает рев, вы узнали? – спросил учитель, рассматривая карту.

– Вот то, что мы видели, – ответил Камо и достал увеличенный снимок с «портретом «водяного».

– Своими глазами видели, как вода столбом поднялась, – вмешался Грикор. – Не правда ли, Камо?

– Да, – кивнул головой Камо.

На снимке не было ничего похожего на тот высокий водяной столб, который видели ребята на озере. То ли в своих рассказах они преувеличивали, то ли у них действительно создалось такое впечатление. Может быть, Камо долей секунды позже нажал затвор аппарата. На снимке, который лежал сейчас на столе, была видна лишь светлая невысокая выпуклость.

Учитель внимательно изучал снимок.

– Вы уверены, – спросил он, – что это связано со звуками, которые мы постоянно слышим? С ревом водяного?

– Я стоял с аппаратом в руках, – сказал Камо, – когда вода вдруг рванулась кверху, будто сразу тысяча человек снизу дунули. Вот тогда-то и раздался рев, и вода взволновалась и начала расходиться кругами.

– Будто подул кто снизу? – спросил один старик. – Ну, значит, правда, когда говорят – вишап. Сидит на дне и дует.

– А если белый буйвол заревет под водой, вода так не поднимется? – спросил другой старик.

– Ну что такое белый буйвол! – возразил первый. – Куда ему так подбросить воду! – Ему не по силенкам. Конечно, это вишап.

– Попробуй влезь под воду и дуй. Разве вода не забулькает, пузырей не пустит?

Наивные замечания стариков вызывали у всех снисходительные улыбки. Словно из глубины веков доносились эти голоса – так были они чужды.

В разгар спора на веранде появился дед Асатур.

Выпрастывая ручку кинжала, запутавшуюся в его длинной бороде, старик поглядел на снимок и сказал почтительно:

– Так вот он какой, наш водяной!.. Это он ревет?.. А как же у него нет ни рта, ни рогов?.

– Почему у него должны быть рога? – удивился Армен.

– Да ведь говорят, что у сатаны обязательно должны быть рога… Почем я знаю… – неуверенно говорил дед. – Ну и львиное сердце у моего внука! – просияв, добавил он и поправил висевшие на груди медали. – Кто бы, кроме моего внука, решился с дэва фотографию снять!.. Чей он внук? – И дед, схватившись за кинжал, гордо обвел всех взглядом.

Похвальба деда Асатура вызвала у всех улыбку. Только учитель, глубоко задумавшись, казалось, ничего не слышал.

– Все это вздор, – сказал он наконец, – никакого сатаны нет, пора и старикам перестать в него верить. Стыдно в наши дни верить в чертовщину! Но то, что происходит на озере, очень интересно. Тайну эту надо объяснить, а помочь нам в этом может только наука… Похоже на то, что где-то под водой пробиваются подземные газы. Запаха газа вы не почувствовали?

– Нет, никакого запаха мы не чувствовали, – сказал Камо. – Только будто ветром подуло.

– Да, тут что-то непонятное. Попробуем написать в Академию наук. Снимок приложим и попросим прислать экспедицию – обследовать озеро Гилли… Да, вы говорите – много яиц собрали? – обратился учитель к Камо. – Зачем же вы разоряете гнезда водяных птиц? Это недопустимо.

– Мы не разоряем гнезд, – ответил задетый за живое Камо. – Мы ведь ферму устраиваем.

– Какую ферму, зачем?

Камо смущенно умолк. На помощь ему пришел Армен:

– Мы хотим одомашнить водяных птиц. У них много хороших свойств.

– Ну, а какие же хорошие свойства у водяных птиц? – допытывался Арам Михайлович.

– Ты что ребят к стенке прижимаешь? – вмешался дед Асатур, шутливо хватаясь за кинжал. – Разве они не правду говорят? Возьми, к примеру, гуся: дикая птица, а крупнее нашей домашней, армянской. Смешай с домашней – и вся порода станет крупной, и холод выдержит, и корм будет находить легче.

– Ну, юные натуралисты, что скажете вы? – испытующе глядя на Камо, спросил учитель.

Камо просительно посмотрел на Армена. «Помоги уговорить», – казалось, говорил его взгляд.

– Знаете что, Арам Михайлович, – несмело начал Армен, – я прочитал в одной книге, что на свете есть семьдесят восемь видов диких уток. Сколько же из них одомашнено? Кажется, одни кряквы. А вот дед говорит, что среди диких уток много очень хороших пород. Не так ли, дедушка?

Дед Асатур утвердительно кивнул головой. Армен, приободрившись, продолжал:

– Вот, например, красная утка. Она и красивая и крупная. А утка серая?.. Ну, какую еще назвать?..

Старый охотник поспешил на помощь мальчикам.

– Арам-джан, – сказал он, – дети хорошее дело начали. Вот они яйца чирка принесли. Разве с мясом чирка мясо домашней утки сравнишь? У чирка оно мягкое, нежное, как у куропатки. Плохо разве, если у нас во дворах заведутся чирки? Будем по одному, по два ощипывать – и в плов…

Грикор, до этого слушавший молча, рассеянно, при слове «плов» встрепенулся, оживился и, не попросив слова, вмешался:

– А что, разве плов с черной водяной курицей хуже?.. Прошлой осенью я одну палкой убил. И сама поджарилась на своем жиру, и на картошку хватило, да еще с добрый стакан осталось: такая жирнющая была птица!.. И ничем ведь не хуже домашней курицы.

В конце концов диких птиц совсем захвалили. Казалось, что у них только и есть одни хорошие качества.

Арам Михайлович, как преподаватель естествознания, конечно, знал, что человек в течение веков добился больших успехов в деле разведения домашней птицы. Но знал он также и то, что в жестокой борьбе за существование дикие птицы выработали много ценных свойств, например способность довольствоваться в трудное время незначительным количеством корма, стойкость к холоду…

– Хорошо, – согласился он наконец, – некоторые свойства диких птиц, конечно, следует использовать. Пух дикого гуся, например, замечателен – мягок и нежен. Даже перья дикого гуся и те ценятся дороже, чем перья домашнего.

– Ну, принял нашу сторону! – прошептал Камо на ухо Армену.

– Но, – медленно, словно подбирая слова, продолжал учитель, – одомашнивание дикой птицы – дело большое, серьезное. Вам оно не по силам.

Ребят точно холодной водой окатили.

Чувствуя, что начатому делу грозит провал, Асмик взволнованно дернула за рукав мать, которая только что пришла и тихо стояла в уголке:

– Мама, ты же говорила, что в бабушкиной деревне много диких уток дома разводят… Скажи об этом, мама!.. Скорее скажи!

Мать Асмик, Анаид, женщина скромная и несмелая, робко заговорила:

– Простое это дело… – сказала она. – Тут можно и без умения обойтись…

– А ну-ну, выйди-ка вперед, Анаид! – воодушевился дед Асатур. – Выйди-ка да расскажи, как ты диких птиц приучаешь. Расскажи, послушаем.

– Да о чем же рассказывать?.. Сами знаете, меня в Личк замуж выдали из того села, что за озером, из Гомадзора. Там недалеко Зангу из озера вытекает. Перед нашим селом река раньше выходила из берегов и разливалась. Там болото было в мои детские годы. Теперь все по-другому: Зангу в тоннель забрали, болото высохло, камышовник выгорел…

– Ты, Анаид, про птиц расскажи, – перебил ее дед, – про Зангу мы все знаем.

– Да, – вспыхнула Анаид, – я про то сказать хотела, что тогда у нас камышовник был большой. Каждую весну к нам разные птицы прилетали и в камышах гнезда вили. А мы ходили яйца собирали и дома у себя под наседок подкладывали, птенцов выводили. Бывало, и птенцов в камышах ловили, дома выращивали. В каждом дворе у нас бегали дикие утки и гуси.

– Значит, диких птиц приучать можно? Это не выдумка? – спросил учитель.

– Ну, какая же выдумка!.. Все соседи знают, можете спросить. Я и в прошлом году положила под наседку яйца диких уток. А в Гомадзоре, в нашем селе, мы многих птенцов выводили из яиц диких уток, гусей. Только это мы для себя делали, а вот теперь дети хотят для всех, для общей пользы ферму устроить, для колхоза…

– Как же вы их все-таки приучали? Неужто не улетали?

– Как приучали? Да зачем и приучать-то было! – оживилась Анаид. – Положим яйца под наседку – она и выведет утят. Вылупятся, откроют глаза, кур увидят, собак увидят, людей… Сначала будто дичатся, а потом мало-помалу привыкают. Видят – цыплята не боятся человека, не убегают, ходят за ним, ну и они тоже не боятся, кормятся из наших рук. Вот так и становятся домашними…

– Это влияние человека, – сказал Арам Михайлович. – Человек, создавая для этих птиц новую среду, постепенно заглушает в них дикие инстинкты, изменяет их в свою пользу… Анаид ведь очень принципиальный вопрос затронула: изменчивы или вечны наследственные качества?

Анаид стояла, опустив голову, красная от смущения. А учитель, который в то же время был одним из сельских агитаторов, воспользовался удобным моментом и заговорил о мичуринской науке.

– Да, – повторил он, – вопрос, затронутый Анаид, – вопрос принципиальный. Что наши, советские ученые говорят? Мичурин и его последователи? Они говорят, что свойства, полученные по наследству, могут быть изменены. Воздействуй на растение, на животное, создай для них новую среду – и ты сможешь изменить их свойства так, как тебе нужно. И новые, полезные для человека свойства растения, животного будут переданы ими последующим поколениям. В Костромской области есть совхоз «Караваево». Там советские ученые вместе с замечательными местными колхозниками-скотоводами за последние двенадцать – пятнадцать лет создали по мичуринским методам самую продуктивную породу молочного скота в мире. Коровы совхоза, дающие в год по тридцать – сорок пудов масла, давно уже оставили далеко позади себя пресловутых американских чемпионок…

– Сорок пудов масла?.. Ого-го! – поразился Грикор.

Учитель сделал паузу и посмотрел на своих слушателей. В их глазах он словно прочитал взволновавшую всех мысль: «Когда-то у колхоза Личк будут такие коровы?»

– Люди за десять лет такую породу скота вывели! – разгорячился Камо: – Неужто мы не сумеем птенцов вывести и ферму создать?

– Располагая мичуринским оружием, вы, конечно, сумеете осуществить свою затею, – согласился Арам Михайлович. – Рассказ Анаид убедил меня, что такого рода задачу мы сумеем решить здесь, у себя. Но только вы должны хорошо изучить литературу по птицеводству – она у нас есть – и действовать по указаниям районного птицевода. Что ж, приступайте к опытам. – Помолчав немного, Арам Михайлович добавил: – Только с одним условием: часть птенцов осенью вы должны непременно выпустить на волю. Надо полностью возместить тот вред, который вы нанесли природе, собирая яйца диких птиц.

– Непременно, непременно, Арам Михайлович, обещаем! – хором отозвались ребята.

– И больше гнезда не смейте разорять – пусть это будет в первый и последний раз.

Собравшиеся понемногу разошлись. Остались одни наши юные натуралисты да дед Асатур. Камо с трудом сдерживал свою радость.

– Теперь нам надо собрать наседок и достать в колхозе инкубаторы, – сказал он. – Да председатель такой строгий, разве к нему подойдешь!

– Вы его плохо знаете. Пойди и от моего имени попроси дать вам два инкубатора. Надо еще, чтобы кто-нибудь из вас поехал в районный центр и купил там аккумуляторные батареи. Вот вам на расходы. – Учитель вынул из ящика стола деньги и протянул их мальчику.

Камо густо покраснел.

– Мы сами, Арам Михайлович… – пробормотал он.

– Ничего-ничего, бери. Или вы не хотите меня в компаньоны по ферме принять? – засмеялся учитель.

– Аккумуляторные батареи дают мало тепла, ни к чему они. Не лучше ли согревать инкубаторы обыкновенной керосиновой лампой? – высказал свое мнение Армен.

– Лампой будет трудно… Температура должна быть равномерной, а лампа то ярче разгорится, то затухнет. Если нужно, достанем несколько аккумуляторов, соединим их в батарею, энергии будет больше. Если инкубатор маленький, его можно согреть аккумулятором.

– Да, но энергии аккумуляторов хватает всего на несколько дней, – возразил Армен.

– Это верно. Поэтому нам нужно иметь наготове несколько аккумуляторных батарей. Начнет в инкубаторе падать температура – сейчас же можно будет подставить заряженную батарею. А те, что мы используем, нам на машинно-тракторной станции зарядят.

– Ну, зачем на станции! Это и у нас в колхозе можно сделать – есть же у нас и грузовик и легковая машина, – сказал Камо.

– Можно, конечно, но вам ведь много аккумуляторов потребуется, – сказал Арам Михайлович. – Я поговорю с директором машинно-тракторной станции. Попробую убедить его дать нам их побольше.

– Арам Михайлович, а водяной? – спросил Армен.

– Пошлем письмо и снимок в Ереван, попросим ученых помочь нам разобраться в этом вопросе. Может быть, пришлют геолога. Пока же в часы, свободные от уроков, займитесь птичьей фермой. Это дело, надеюсь, вам удастся.

Ребята согласились с Арамом Михайловичем. Однако и в эти дни и в последующие мысли Армена упорно возвращались к тайне озера. «Что же все-таки там делается? Что вызывает эти звуки?» – думал он.

Ребята расстались с учителем в веселом настроении. Но не успели они выйти за ворота, как Арам Михайлович вернул их:

– Я забыл спросить вас о самом главном: где же будут плавать ваши утки и гуси? Им ведь вода нужна!

– Да, – задумчиво ответил Камо, – это верно, вода нужна. В селе у нас с водой плохо. Нам это и в голову не пришло. Не вырыть ли нам небольшой пруд и наполнить его водой из нашей речки?

– Это можно сделать. Устроим комсомольско-пионерский субботник, – согласился учитель.

– Ох, как хорошо будет! – обрадовался Грикор. – Мы туда и рыб напустим… И рыб разведем! – шепнул он на ухо Асмик.

Учитель улыбнулся:

– Развести разведете, а выловить и съесть не успеете. Ведь пока рыбки ваши подрастут, вода в речке высохнет и пруд обмелеет.

– Да, пруд наш недолго будет жить, – сказал Камо, – в жаркие дни высохнет… Но все же мы его выроем!

 

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Вечером Камо зашел в правление колхоза.

Председатель Баграт и Арам Михайлович, сидя за столом, о чем-то вполголоса беседовали.

Камо в нерешительности остановился на пороге.

Увидев мальчика, Баграт и Арам Михайлович обменялись многозначительными взглядами.

– Ты уже пришел, Камо? Это хорошо. Выкладывай свои мысли председателю. Я свое слово уже сказал. – И, пожав председателю руку, учитель вышел.

Баграт был плотно сложенный, мускулистый человек, всегда серьезный и сдержанный. Широкая колодка орденских ленточек, украшавшая его грудь, говорила о том, что Баграт неплохо сражался за Родину. Из-под густых черных бровей на Камо глянули черные суровые глаза.

Выслушав спокойное и серьезное объяснение мальчика, председатель в раздумье долго барабанил пальцами по столу.

– Хм… – сказал он наконец. – А если твои птицы улетят, расходы ты оплатишь?

– Не улетят. Мы им подрежем крылья… Это большое дело, товарищ Баграт. Арам Михайлович говорит, что мы решаем вопрос принципиального значения, что мы наносим сокрушительный удар по «теориям» буржуазных ученых…

Председатель улыбнулся в усы.

Если бы Камо больше знал людей, он мог бы сразу догадаться, что его предложение пришлось председателю по вкусу.

– Ладно, – сказал Баграт, – вы свое дело делайте. – Он улыбнулся, как показалось Камо, немного насмешливо, но уже серьезно спросил: – Так чего же вы теперь хотите?

– У вас есть инкубаторы – дайте нам хотя бы два маленьких. Арам Михайлович советовал нам два просить.

– Ладно. Раз Арам Михайлович ручается за вас, можете взять. Но только обо всем, что будете делать, говорите нам. Спрашивайте у нас. Здесь есть власть. Село не без хозяина.

Камо повернулся и хотел уйти, но председатель остановил его:

– А в школьной комсомольской организации ты ставил на обсуждение вопрос о ферме?

– Когда же я мог это сделать, дядя Баграт?.. – попытался оправдаться Камо.

– Ну хотя бы информировал, – прервал его председатель.

– Хорошо, сегодня же соберу ребят. Спасибо, дядя Баграт, за инкубаторы!..

В тот же вечер Камо рассказал комсомольцам о создании птицеводческой фермы. Затем выступил Армен.

– Так же как Мичурин, который получал гибриды от плодовых деревьев и создавал новые сорта плодов, можем и мы посредством гибридизации и воспитания птенцов получить новые породы птиц, – с увлечением говорил он.

Комсомольцы горячо поддержали предложение юных натуралистов. Лишь Артуш, одноклассник Камо, остался недоволен. Он не решился выступить на собрании, но выразил свое негодование потом, когда оно кончилось.

– Разве среди нас нет никого с головой? Почему нас вздумал учить какой-то мальчишка из Еревана? – возмущался он.

Камо, действительно, приехал из Еревана. Мать его, дочь Асатура, вышла замуж за ереванца и жила в городе. Когда началась война и отец Камо ушел на фронт, мать, взяв сына, вернулась в родное село Личк. Здесь ее встретили как свою, и она работала в табаководческой колхозной бригаде, а Камо продолжал учение в сельской школе. В 1946 году демобилизовался из армии и приехал в село и отец Камо, Самсон.

Самсону в селе понравилось. Баграт уговорил его, хорошего мастера-механика, остаться в селе хотя бы на время, пока Камо окончит школу, – привести в порядок кузницу и отремонтировать сельскохозяйственные машины и инвентарь. Самсон согласился.

– Ну что ж, – сказал он, – останусь и буду работать с вами. А кончит Камо школу – повезу его в Ереван, в университет.

Камо учился хорошо, нравился товарищам, его выбрали секретарем комсомольской организации, Но успехи Камо в школе и популярность среди товарищей раздражали Артуша. Он был уверен, что, не учись у них Камо, секретарем выбрали бы его, Артуша. И его грызла нехорошая зависть.

Попытки Камо образумить Артуша и установить с ним добрые отношения пока не удавались.

 

ПОХОД ЗА КЛУШКАМИ

– Ох, уж эта Асмик! Что нам делать с нею, дедушка Асатур? – добродушно ворчала тетя Анаид. – В прошлом году одна курица всего девять уточек вывела, а сколько же это теперь наседок понадобится?.. Что-то много ты задумала птенцов выводить.

– Не беспокойся, мама, наседок мы найдем. Вот и дедушка Асатур одну даст, он пообещал. Правда, дедушка?

– Правда, правда, как на такое дело не откликнуться!.. Обязательно у моей старухи наседку отнимем. И к другим в курятники заберемся: сейчас в каждом доме куры клохчут. А где же твой прошлогодний выводок, внучка? Цел? Покажи-ка, что там за диковинка!

– Но, дедушка Асатур, как же я тебе их покажу? Они целый день на речке плавают. Если увидишь мраморных – значит, наши, таких ни у кого нет… Дедушка, помоги наседок достать! Тебя любят в селе, тебе не откажут… Все поверят, – упрашивала деда Асмик.

– Ну, пойдем, внучка, пойдем, – согласился дед. – Пойдем сначала к моей старухе.

Асмик, сияя, пошла за дедом.

– Старуха, у тебя, я знаю, одна из кур клохчет. Одолжи-ка ее этой девочке, – сказал дед жене, входя к себе во двор.

Старуха Наргиз опешила. «Зачем?» – говорил ее взгляд.

Асмик показала ей крупное яйцо и сказала:

– Это яйцо дикой гусыни, бабушка. Мы подложим яйца под наседку – выйдут птенцы, пушистые, желтенькие…

– О-о-ох, ослепнуть мне! Кто же видел, чтобы яйца диких птиц под курицу клали? Новости какие! – И старуха перекрестилась.

Дед Асатур покачал головой:

– Ну, открестилась? Теперь бояться нечего – тащи наседку.

– Да что же это? – заворчала было старуха. – Я сама хотела наседку на яйца сажать. Что же нам теперь, без цыплят оставаться?

– Ну-ну, не ворчи, – говорил дед, – кур у тебя, слава богу, много – не одна, так другая наседка найдется.

– Бабушка, если у вас еще курица заклохчет, я вам яиц водяной черной курочки принесу, – сказала Асмик.

Старуха смягчилась и пошла за курицей. Асмик помогла ей поймать клушку и стояла, прижимая ее к груди, довольная и гордая.

– Старушка моя милая, молодежь наша мир чудесами наполняет. На то они комсомолом и зовутся, век им жить!.. И эти, пионеры, тоже все, что захотят, сделают. Поверь, сделают… Если живых наседок не достанут, под железную яйца положат, – говорил в это время дед Асатур.

Первая добытая наседка помогла делу. Согласилась дать школьникам наседку жена Арама Михайловича. Пришли они и к матери Грикора. Она заворчала было, но Грикор, как всегда, сумел рассмешить и умилостивить мать.

– Нани-джан, – сказал он нежным голосом, – я тебе целый полк птенцов приведу вместе с курицей. Дай, не бойся!

– И-и, шалый, станешь ли ты когда-нибудь таким, как Армен? – засмеялась она и открыла дверь курятника.

– Профессором?

– Путным, умным…

– Стану, стану! Время терпит. Тише едешь – дальше будешь. Куда ты торопишься? – И, выхватив курицу из рук матери, Грикор убежал.

Большой шум подняла тетка Сона, мать Сэто. К ней ребята за наседкой и не обращались, но Сона сочла необходимым вмешаться. Стоя на плоской крыше своего дома, она, размахивая руками, кричала:

– Я таким сорванцам, как вы, курицы не дам, не дам!..

Грикор сделал попытку утихомирить ее:

– Мы, тетка Сона, ферму устраиваем. Понимаешь, ферму! От гусей и уток отбоя не будет… Тетка Ашхен, – обратился он к одной из женщин, – дай нам наседку дней на двадцать пять. Половину выводка подарим тебе.

– Ты дурной, станет дикая птица ждать, пока ты соберешься ее дарить! – вмешался вышедший на шум Сэто.

Дело осложнялось. Но тут неожиданно загремел бас деда Асатура.

– Эй, Ашхен, Астхик!.. Эй, бабы, девушки, несите-ка все, у кого есть, по наседке, дайте этим ребятам! Назад от меня получите. Живей, живей! Что рты разинули? – по-хозяйски командовал он.

В селе старого охотника уважали. В трудные минуты он всегда соседу на помощь придет, всегда добрый, гостеприимный. Не было в селе человека, который не попробовал бы его охотничьей добычи.

– Ну, раз дед Асатур говорит, значит есть какой-то толк в этом деле, – сказала Ашхен и пошла за курицей.

Одна Сона продолжала шуметь на своей крыше:

– О бороде своей забыл, в детство впал!

– Эй, дочь Ато! – погрозил ей старик. – Не слышу я, что ты там мелешь, да по лицу вижу – худое. Недоброго ты рода… Погляди-ка, какие матери у этих ребят, не то, что ты… Их дети и в школе первыми, и ферму вот устраивают. Ты бы лучше не бубнила, а сыном занялась, в люди вывела, человеком сделала, а то только по горам он у тебя и лазит…

Ребята пошли по домам колхозников. Асмик подробно излагала у всех дверей казавшийся фантастическим план организации птицеводческой фермы, Грикор веселил колхозниц своими шутками, а дед Асатур авторитетно поддерживал ходатайство ребят:

– Давайте, давайте, они хорошее дело затеяли!

* * *

На следующий день, как только кончились уроки, наши друзья помчались в колхозный сарай, находившийся на краю села. За ними следовала шумная толпа школьников.

«Где сажают наседок?» – слышалось со всех сторон. В этом нестройном хоре можно было расслышать и голос Артуша.

– Камо хочет свое секретарство обессмертить необычайным делом, – язвил он.

– А что же? – откликнулся один из его товарищей. – Каждый человек должен себя большим, хорошим делом показать.

Тут из толпы вышла пионервожатая Аракс:

– Камо, пусти нас, мы помогать пришли. Мы вынесли особое решение о шефстве над наседками.

– Шефы?.. Над нашими наседками?.. А ну, покажите, как вы умеете шефствовать, – засмеялся Камо. – Пожалуйте!

Аракс повернулась к своим пионеркам:

– Товарищи, сюда!

Девочки вбежали в сарай и под руководством Асмик занялись клушками.

Пионерки клали в гнезда по десять – двенадцать яиц и, посадив наседок, привязывали их за ноги к колышкам. Но растревоженные клушки не соглашались приступить к исполнению своих обязанностей.

– Что здесь, обезьяну, что ли, водят? – сердито ворчал дед Асатур, отгоняя теснившихся у дверей сарая ребятишек. – Кур не видали?

– А что нам с этими яйцами делать, дедушка? – спросила Асмик, указывая на корзину с отобранными яйцами несъедобных птиц – чаек, цапель.

– Эти?.. Эти, я вам уже сказал, отдайте рыбному тресту.

– А не сберечь ли? – спросил Армен. – Мы будем кормить ими наших птенцов.

– Армен умнее всех нас, – признался Камо. – Спрячем эти яйца. Ничего лучше и придумать нельзя.

Три недели ухаживали Асмик и ее подруги за наседками. Три недели Армен, пользуясь аккумуляторами, непрерывно поддерживал равномерную температуру в инкубаторах. Три недели дед Асатур с длинным кинжалом на поясе и ружьем за плечами сторожил колхозный сарай. Каждый раз, заметив Сэто, дед грозил ему:

– Ты у меня не вертись тут, как лиса-воровка, не то шкуру сдеру!

Деда Асатура разбирало нетерпение. То и дело заходя в сарай, старик смотрел на сидящих рядами наседок, на инкубаторы и как-то раз шепотом спросил Армена:

– Скажи, Армен, а эти штуки какой ученый выдумал?

– Инкубаторы, дедушка, наши советские инженеры построили.

– Да-а… – глубокомысленно протянул дед. – И ты думаешь, они птенцов высидят?

– Инкубаторы? А как же! Обязательно высидят, дедушка. Для того они и построены. Ты так говоришь, точно в первый раз слышишь, что в нашем селе в инкубаторах цыплят выводят. Не видал разве?

– Ну, я ведь все время в полях да в горах или ночами село стерегу – некогда и посмотреть было. А слыхать – слыхал, – оправдывался дед.

 

ЖИВАЯ ИЗГОРОДЬ

Школьники села Личк проявляли все возрастающий интерес к организуемой юными натуралистами ферме.

По решению бюро комсомольской организации пионерские отряды на своих очередных собраниях обсуждали важный и неотложный вопрос: чем и как можно помочь в организации фермы диких птиц.

На собрании двух пионерских отрядов были приняты решения вырыть на берегу ручья глубокий водоем. Пионеры другого отряда вызвались нести дежурство в сарае и помогать юным натуралистам в их повседневной работе.

В одном из отрядов возник такой вопрос: чем же кормить наседок и их будущих птенцов?

Кто-то сказал:

– Колхоз даст корм.

Ему возразили:

– Колхоз, конечно, даст корм, но ферму устроили мы, школьники, и мы тоже можем кое-что добыть. Зачем все от колхоза требовать? Поля полны кузнечиков, островки на Гилли – червями, мхом, – почему бы не использовать все это?

– Знаете что? – сказал один из пионеров: – дикие утки очень любят корни камышей и молодые побеги. Можем пойти и за ними после уроков.

– А разве куры не любят муравьиных яиц? – вмешался другой.

– Ого! Ты что же, хочешь, чтобы мы из-за кур разоряли красивые города муравьев?

– «Красивые города»?.. – засмеялся первый. – Они только портят колхозные луга. Эти «красивые города» надо уничтожать: они попадают в зубцы жаток и портят их… Идем! И луга колхозные очистим от муравьиных гнезд, и яиц наберем. Знаете, какой это корм для птиц! Что может быть вкуснее!..

На одном из собраний пионервожатая Аракс, потряхивая черными кудрями, сверкая глазами, спрашивала у своих пионерок:

– Ну, скажите, какая же может быть ферма без изгороди? Сарай со всех четырех сторон открыт. Разве можно в таком помещении птиц разводить?.. Вылупятся птенцы – что же, вы их в сарае держать будете? Выйдут, а тут их скотина затопчет…

– Кошки потаскают! – раздался чей-то тоненький голосок.

– Почему только кошки? Если забора не будет, и лисы придут!

– Да, но из чего же мы сделаем изгородь? – спросила одна пионерка. – Леса у нас нет, а кто нам даст железо?.. – Помолчав, она добавила: – Один тростник у нас. Разве из тростника?..

– Нет, коровы поломают, – возразила Аракс. – Давайте лучше живую изгородь устроим. Будет расти, густеть, высокой станет…

– Живую?.. Как так – живую? – загудели пионерки.

– Обыкновенную… Из терновника. Выроем вокруг сарая канаву и посадим.

– А где мы терновник достанем?

– Грикор знает, он нам покажет… Грикор, – спросила Аракс у вошедшего мальчика, – где терновник растет? Много терновника?

Грикор сразу сообразил, зачем понадобился терновник, и ответил им неторопливо и серьезно:

– Терновник? Сколько хотите! Много. Вот только кишка тонка его вырыть да снова посадить.

– А ты что думаешь – у пионерок моего отряда сил не хватит? – рассердилась Аракс. – Ты нам только место покажи и скажи, как надо рыть, чтобы корней не попортить.

– Ого! Всё ей покажи да расскажи! Не хочешь ли еще, чего доброго, на меня нагрузить?

– Нет, доставить мы сами можем. Обвяжем веревками и дотащим, как хворост. Ты нас только сведи на Дали-даг, покажи, где растет.

Грикор любезно поклонился.

– Готов служить, – с шутливой почтительностью оказал он. – Только пусть каждая из вас возьмет по кирке и по веревке. Идем!

* * *

Под вечер, выйдя из сарая, дед стал у дверей и зорким глазом обвел колхозные поля: не забрела ли куда скотина?

На склоне горы у верхнего края села поднялось облако пыли. Оно росло и приближалось.

Старик приложил ладонь щитком ко лбу.

«Что это? – удивился он. – Зачем сегодня так рано овец домой гонят?»

Клубы пыли приближались, но их поднимали не овцы. Несколько десятков пионерок и пионеров с Аракс и Грикором во главе волокли за собой колючие кусты терна.

Стряхнув с себя пыль, школьники, не отдыхая, взялись за работу: одни начали рыть канаву, другие бережно опускали в нее корневища терновника и заботливо засыпали их землей. Понемногу вокруг сарая вырастала густая, непроницаемая живая изгородь.

В разгар работы к детям подошли Баграт и Арам Михайлович. За ними шел Камо.

– Знаешь ли, – сказал председатель учителю, – у них что-то получается. Но ферму эту я оформлю только тогда, когда появятся птенцы.

– А до тех пор? – обеспокоился Камо.

– До тех пор только корм выдам… авансом. Больше ничего.

– А трудодни работникам? – шутливо спросил Арам Михайлович.

– Трудодни?.. Пока птенцов своими глазами не увяжу, никаких трудодней! – делая серьезное лицо, ответил Баграт.

 

В КОЛХОЗНОМ САРАЕ

«Когда же вылупятся птенцы? Не остынут ли яйца?» – только эти мысли и волновали Асмик.

До полудня в сарае дежурил и наблюдал за поведением наседок Грикор, учившийся во второй смене. После уроков его сейчас же сменяла Асмик, приходившая в сарай прямо из школы. Здесь она оставалась до вечера, здесь и уроки готовила. Но Асмик ухаживала за наседками не одна. Пионерская организация школы каждый день присылала ей на помощь девочек.

За Асмик в сарай прибегала мать.

– Ох, ослепла бы я, доченька! Ведь ты же сидишь здесь голодная… Почему не приходишь обедать? – волновалась она.

Однако, поняв, что дочку от инкубатора не оторвешь, волей-неволей бежала домой, чтобы принести ей обед.

Однажды, когда Анаид пришла в сарай с обедом для Асмик в котелке, завернутом, чтобы не простыл, в несколько полотенец, она застала дочь поглощенной наблюдениями за одной из наседок. Асмик с удивлением смотрела на курицу, которая, покинув гнездо, клювом и крыльями ворошила лежавшие в нем яйца.

– Вот так курица! – поражалась девочка. – Все яйца перебьет!.. Успокойся, успокойся, сядь! – уговаривала она наседку.

– Не беспокойся, доченька, – с улыбкой сказала мать, – так они все делают. И они ведь матери, и они во вред своим птенцам ничего не сделают. Последи – и увидишь, что каждая наседка по нескольку раз в сутки переворачивает в гнезде яйца.

– А зачем?.. Нельзя позволять? Я так хорошо укладываю яйца, а они их переворачивают… Уложу, уйду в школу, а приду назад – всё кувырком! – говорила Асмик.

– Да разве выйдут из яиц цыплята, если ты запретишь наседкам яйца переворачивать? – усмехнулась мать.

Асмик удивленно подняла брови.

– Ох, и непонятливая у меня дочка! Наседки затем так делают, чтобы яйцо обогревалось со всех сторон одинаково. Нельзя же, чтобы яйцо нагревалось только сверху, а снизу оставалось холодным!

– А… понимаю… – сообразила Асмик. – Ну и умные же эти куры… правда, мам? Значит, мать заботится о цыпленке и тогда, когда он еще в яйце?.. А как же яйца в инкубаторе? Нужно ли их и там переворачивать?

– В инкубаторе?.. Н-не знаю… – растерялась мать.

– Ну, об этом я спрошу у Армена, он, конечно, знает.

И Асмик, не дождавшись прихода Армена, побежала к нему домой.

– Что у тебя в книжках сказано – нужно в инкубаторе яйца переворачивать или не нужно?

– А зачем их переворачивать? – удивился Армен. – Ты чего взволновалась?

– Как «зачем»?.. Что ты на меня уставился?.. Наседки что делают? Переворачивают! Погляди, что в книжках сказано про инкубатор. Поскорее! Яйца остыть могут…

Армен в недоумении взял в руки руководство по птицеводству. Перелистав несколько страниц, он вскочил с места и выбежал на улицу.

– Да, наседки твои правы: яйца нужно и в инкубаторе переворачивать, – на ходу объяснил он Асмик. – Ах, голова, как это я проморгал!..

С этого дня дежурные пионеры по два раза в сутки переворачивали в инкубаторе яйца. Теперь все они обогревались равномерно.

 

КТО ВОРУЕТ ЯЙЦА?

Однажды дед Асатур пришел в сарай и объявил, что он несколько дней не сможет дежурить, потому что идет на Севан с рыбаками.

Вечером Грикор появился в сарае со стареньким тюфяком в руках.

– Вот здесь я и буду спать, пока дед не вернется, – объявил он Асмик и начал взбивать сено, приготовляя себе постель в углу сарая.

– А может, и не нужно? Ведь недолго… – пыталась разубедить его Асмик.

– Нет, – твердо сказал Грикор. – Ты же сама жалуешься, что яйца гагар и чаек исчезают. Кто их ворует? Надо нам это узнать? Чем же мы наших птенцов кормить будем?

– Ничего, Грикор… Я не думаю, что яйца ворует у нас человек, – ответила Асмик. – Вор унес бы много, а пропадают пустяки – по одному, по два… Я сначала и не заметила. Ну, стоит ящик у стены… Как-то заглянула – показалось, что яиц меньше стало. Кому, думаю, нужны поганые яйца?

– Ты не подумала: кто в нашем селе, кроме Грикора, эти яйца есть станет?

– Ты ведь и на самом деле не брезгаешь: помнится, ел их на озере. Но тайком же ты есть не станешь?.. А в другой раз, – продолжала Асмик, – гляжу, еще меньше… Давай, думаю, сосчитаю. Сосчитала… Не помнишь ли, сколько мы оставили яиц на корм птенцам?

– Помню: сто шестьдесят три.

– Вот-вот, сто шестьдесят три… Считаю: сто сорок одно. И больше всего яиц чаек недостает… Кто же их ворует, как ты думаешь?

– Я выясню… Я ведь сплю, как заяц, с открытыми глазами.

* * *

В последующие дни Грикор рассказывал своим товарищам до того смешные истории, что они никак не могли разобраться, где в них правда, а где забавная выдумка.

– Ну, как тебе спалось? – спросил его однажды Камо.

Перед школой он с Арменом и Асмик забежал узнать, как идут дела на ферме.

– У меня постель мягкая, – весело ответил Грикор, – но этой ночью я не спал. Одна из наших железных наседок так стонала, так скрипела всю ночь, что сердце у меня сжималось. Больна, должно быть, бедная… Армен, погляди: не повысилась ли у нее температура?.. А куры!.. Прислушался к их клохтанью – и что же слышу? «Давайте, – говорят, – придушим этих железных наседок! Если они будут сотня за сотней цыплят выводить, что же нам, бедным, останется делать? Погибнем… Никто больше нас на яйца сажать не станет, лишат нас материнства». Что поделаешь, просто обыкновенная материнская ревность.

Товарищи засмеялись.

– Да, – продолжал уже серьезно Грикор, – поверите вы мне, если скажу, что этой ночью я поймал воров?

– Поймал воров?.. Кто эти воры?

– Крысы.

– Придумал! Как могут крысы воровать яйца? – махнула рукой Асмик. – Я бы еще поверила, если бы ты сказал, что крыса прогрызла в яйце дырочку и высосала. А целое? Как может крыса украсть целое яйцо?

– Вот именно что целое! Так целым и уносят себе в норку: яичницу там делают для своих крысенят. И они ведь матери, и у них сердца материнские… Но слушайте, что я вам расскажу. Поглядите-ка на ящик: видите, какую они в нем сзади дырку прогрызли? Через эту-то дырку они и тащат яйца. Слышу ночью – скребут… Проснулся, прислушался. Железная наседка тяжело стонет, а перед ящиком крысы суетятся. В стене – щели, сквозь них лучи луны скользят, хорошо видно. Гляжу, крысы вокруг яйца пляшут. Они все темные, а яйцо белое, так и светится. Затаил дыхание: что дальше будет?.. А крысы – что бы вы думали? – катят яйцо. Потом одна из них легла на спину и задрала вверх лапки, а другие окружили яйцо, потом лапками, боком, головой подталкивают, поднимают его… Так и вкатили той крысе на живот. А она обхватила яйцо крепко лапками и еще прижала длинным хвостиком: ну прямо как человек, если его опрокинуть на спину, а на грудь бочонок положить…

– Выдумываешь, Грикор!

– Что за странные люди! Им правду говоришь – не верят, врешь – опять не верят, – пробормотал Грикор. – Ну, когда же я что-нибудь выдумывал? – вознегодовал он. – Не надо, не буду рассказывать, если не верите…

– Нет, нет, Грикор, продолжай! – воскликнула Асмик. – Только уж очень это необыкновенно.

– Я бы тоже не поверил, – сознался Грикор, – но ведь я же собственными глазами видел…

– Ну, ну, что же дальше было?

– А дальше вот что. Остальные крысы впряглись в эту мышь, что яйцо держала, вцепились ей в уши, ухватили за голову и потащили, как салазки… Правда, ей, должно быть, не сладко было – спинка-то терлась о землю, да что поделаешь: надо же о детках думать! Так вот, на ее животике, и въехала яичница для крысенят прямехонько в их гнездышко… Хотел я было вскочить, пугнуть воришек, да не стал. «Пусть себе, – думаю, – крысенята кушают на здоровье». И притворился, будто крепко сплю, чтобы не мешать им…

Ребята посмеялись над рассказом Грикора, но так и не поняли, сочинил он все это или на самом деле крысы крадут яйца.

 

ВОЛНЕНИЯ

– Завтра будем ждать лысух. Завтра двадцать первый день, – сказал Камо.

– А могут и не вылупиться, – возразил Армен. – Они отличаются от домашних кур.

– Чем отличаются? – спросил Камо. – Асмик, ты раньше не выводила лысух?

– Нет, – покачала головой Асмик.

– Чем отличаются? – переспросил Армен. – А тем, что лысухи совсем не куриного рода. Они относятся, по принятой в науке классификации птиц, к десятому отряду – журавлеобразных, к семейству пастушковых. Их целых тринадцать видов.

– Ого, какая ученость! Да ты стал настоящим птицеводом! – засмеялся Камо.

– А как же? Раз мы устраиваем птицеводческую ферму, надо и соответствующую литературу читать… Так вот, я и говорю: трудно сказать, когда вылупятся лысухи. Об этом я ничего не нашел у Брема.

* * *

Эту ночь ребята провели в большом волнении. Камо лег, но не мог заснуть. Среди ночи он оделся и пришел в сарай. Грикор еще не спал.

– Ну что, еще не выходят? – спросил Камо.

– Нет, только что проверял.

Утром, раным-ранехонько, Асмик, Камо и Армен уже были в сарае.

Нет, еще ни одно яйцо не проклюнуто!

– Ночью, – сказал Грикор, – я опять подслушал, как куры разговаривали. Сладенькими голосками своих цыплят звали: «Выходите, цыплятки, двадцать первый день настал… Пора, выходите, ребятки…» А цыплята из яиц отвечают: «Кто вы там такие, что нас зовете? Мы голос своих матерей знаем, вы не наши мамы…»

Но ребятам было не до смеха.

– Полно шутить! – сказал Камо. – Как бы нам узнать точно, на какой день выходят из яиц лысухи?

Позвонили районному агроному – удивился; районному птицеводу – и тот не знал…

Так, в тревоге, прожили ребята еще один день. Птенцов все нет и нет!

Грикор даже шутить перестал.

– Говорил я вам, – упрекал он товарищей, – что болтушек понаделаем! Надо было, как я советовал, сварить да съесть. Зря яйца загубили!

Грикор вынул яйцо из-под наседки, поднес к уху и потряс.

– Убил цыпленка! – с криком повисла на руке у него Асмик. – Разве так сильно трясут?.. Дай мне! – Асмик отняла яйцо у Грикора и стала рассматривать его на свет. – Поглядите, в нем цыпленок… Видите, какое оно темное? Это от цыпленка темное.

– А ну послушай, дышит он? – посоветовал Грикор.

– Скорее положите яйцо назад, остынет! – забеспокоился Армен.

Прошла еще одна ночь, тревожная и длинная. Казалось, и рассвета не будет.

С зарей вся группа юных натуралистов уже была в сарае. Они осторожно приподняли наседок и осмотрели яйца. Увы, ни одно не проклюнуто! А ведь уже двадцать второй день…

Все были так огорчены, что в этот день едва ли понимали, о чем говорят учителя. «Почему так запаздывают водяные курочки?» – только и думали ребята, сидя в классе.

После занятий они снова собрались в сарае. Там уже были мать Асмик и Грикор.

Грикор обрабатывал долотом какую-то колоду, выдалбливая в ней ямку. Он торопился в школу и спешил закончить работу.

– Ты это чем занят? – спросил Камо. – Цыплята не вылупились?

– Чем занят?.. Для цыплят ванну готовлю. Вы всё: «вылупились, вылупились?» Чего торопитесь? Вылупятся авось. Им тоже спешить некуда. Подождут, пока ванну сделаю, а то где им купаться!

– Не испортились же все яйца! – в досаде сказал Камо. Он был самым горячим и нетерпеливым.

Мать Асмик, сидевшая на стуле у одного из инкубаторов с вязаньем в руках, начала успокаивать ребят:

– Если говорят, что курица двадцать один день на яйцах сидит, это не значит, что у всех одинаково, день в день вылупятся птенцы. Привезла я из совхоза яйца племенных кур – из них цыплята вышли на двадцать третий день. И птицевод говорил, что у племенных кур цыплята выходят позже, чем у простушек.

– Ну, а водяные куры – не племенные, что ли? Клянусь их лысыми головами – племенные! – вмешался Грикор, продолжая долбить свой чурбак.

– Может быть, наседки плохо сидят и яйца остыли? – спросила Асмик.

– Это случается, – подтвердила Анаид. – Если наседка часто бросает гнездо, чтобы поклевать, яйца могут остыть.

– А мы их очень часто кормим – в этом-то и все дело! – взволновалась Асмик. – Конечно, яйца остыли, и все птенцы погибли…

– Успокойся, – сказал ей Армен. – В книге «Птицеводство» сказано, что, если наседка даже надолго покинет гнездо и яйца остынут, цыплята не погибают – только замедляется их развитие. В книге говорится, что вредно только тепло, если оно выше нормального.

– Нет, температура у нас тридцати девяти не превышала, за это я ручаюсь, – ответил Армен.

– Ну, заговорили! – подняв голову от своей «ванны», остановил их Грикор. – Вон птенцы в своих скорлупках прислушиваются к моему стуку и друг с другом перешептываются. Говорят: «Не готова же еще ванна, куда нам спешить? Ведь купаться-то не в чем».

– Да ведь и на самом деле, – опомнился Камо, – где же будут купаться наши птенцы в первые дни?.. Марш все по домам: тащите всё, что у кого есть, – корыта, тазы…

– Верно, Камо, дорогой! Гусята да утята как выйдут из яиц, так сейчас же к воде заторопятся, – поддержала его Анаид. – Пойдите принесите корыта.

Вскоре сарай был полон корыт, старых тазов, даже больших и глубоких котлов. Грикор, пыхтя, заканчивал свою «ванну».

– Ну вот теперь, – удовлетворенно сказал он, – теперь они могут бросать свои скорлупки и выходить. Пожалуйста, милости просим!

 

О ЧЕМ СООБЩИЛ ГРИКОР

В этот день Грикор, как всегда, дежурил в сарае с утра.

В разгар уроков внимание учеников школы неожиданно было привлечено какой-то фигурой, маячившей во дворе перед окнами и делавшей странные знаки.

Камо, сидевший недалеко от окна, тоже выглянул во двор и сейчас же узнал Грикора.

Увидев Камо, Грикор, подняв руки, показал ему восемь пальцев. Лицо у него сияло. Он подпрыгивал на здоровой ноге, вытанцовывал и, сложив ладонь горстью, прикладывал ее к щеке так ласково и нежно, точно в руке у него было что-то очень хрупкое.

Камо понял. Он хотел окликнуть Армена, но, заметив строгий взгляд учителя, смутился и сел на место.

На перемене Камо с Арменом побежали вниз сообщить приятную весть Асмик.

Увидев их радостные лица, Асмик вскрикнула:

– Неужели выходят?

– Да еще как!

Не говоря ничего друг другу, ребята одинаково чувствовали, что они ни минутки больше не могут оставаться в школе, и, с разрешения Арама Михайловича, помчались в сарай.

Навстречу им выбежал Грикор.

– Птенцы, птенцы!.. – кричал он. – Батальонами, целыми батальонами выходят!

– Где они?.. Ну, подними же наседку… Ах, какие же славненькие!.. Погоди, дай мне одного! – И Асмик осторожно взяла в руки крошечного, покрытого пепельным пухом птенца с хорошеньким желтым клювиком и темно-серыми, цвета свинца, ножками. Прижав птенца к щеке, она согревала его своим дыханием.

Ребята растерялись, не зная, что делать.

У дверей сарая собралась толпа детей и женщин.

– На самом деле вылупились? – раздавались голоса.

Пробравшись через толпу, вошел в сарай дед Асатур, только что вернувшийся с Севана.

Асмик в это время открыла инкубатор. Там, в мягком, согретом аккумуляторами гнезде, копошились десятки крохотных темно-серых птенцов.

– Это чьи же, доченька? – взволновался старик.

– Водяной курочки – лысухи, дедушка, – едва сдерживая радость, ответила Асмик. – Погляди, сколько еще яиц надтреснуто! Так одна за другой и выходят….

– Что же мы теперь должны делать? – оживился дед.

– Кормить их надо.

– Сварим яйца чаек, – предложил Армен.

– Сварим, конечно, но яиц мало, все равно не хватит, – сказала Асмик.

– Не волнуйся, внучка, – успокоил ее дед Асатур, – правление колхоза поможет.

В это время к дверям сарая как раз подошли председатель с учителем.

– Дядя Баграт, ну когда же вы нашу ферму признаете? – бросилась к ним навстречу Асмик.

Суровое лицо Баграта посветлело, глаза потеплели. Каждый раз, когда Баграт встречал эту девочку, его сердце смягчалось, взгляд теплел. Отец Асмик, Ованес, прямодушный и честный человек, рука об руку с Багратом сражался против фашистов, из одного котелка ел, а однажды в штыковом бою спас ему жизнь. На руках у Баграта Ованес и умер, отдав свою жизнь за советскую Родину в сражении на берегах Одера.

Баграт молча погладил шелковистые темно-каштановые волосы девочки и незаметно вздохнул.

Войдя в сарай, он увидел птенцов и улыбнулся.

– И впрямь вылупились! – сказал председатель. – Теперь счетовод может оформить вашу затею. А пока вот пойдите и получите обед для ваших питомцев.

Он вынул из кармана блокнот и, написав записку, дал ее Грикору. Тот торопливо побежал на склад.

Дружески беседуя, Баграт и Арам Михайлович ушли. Школьники чувствовали, что разговор идет о затеянном ими общественном деле, и лица их светились радостью.

Заведующий складом, ворча, отпустил яйца. Он не верил в удачу этого дела.

Птенцы лысухи, постукивая клювиками, ели желтки крутых яиц, а дед Асатур смотрел на них и самодовольно поглаживал бороду. Он, казалось, помолодел лет на двадцать.

– Доченька, а когда же вылупятся гусята?

– Скоро, скоро… Вон из этого инкубатора ждем.

– А утки? – спрашивал старик.

– Чирки вылупятся, наверно, завтра – послезавтра. А в этом инкубаторе есть еще яйца и серых уток.

В последующие дни действительно начали вылупляться утята. Сарай наполнился их веселым писком. Еще крошечные, они, завидев воду, мчались к корытам и стайками плавали и ныряли, делая вид, будто корм из воды добывают. Кормили их творогом и крутыми, мелко накрошенными яйцами.

Однажды, войдя в сарай, Асмик остановилась в изумлении. В углу на соломе была сложена горка яиц. Рядом на корточках сидел Грикор и пересчитывал их.

– Откуда? – спросила Асмик.

– Помнишь, крысы у нас занимали? Вот и вернули. Из уважения ко мне. Вам бы они не отдали.

– Грикор, скажи правду: где достал?

– Говорю вам: крысы постыдились своего разбойничьего поведения и назад отдали…

Так ребята и не узнали, откуда достал Грикор яйца. Разве что и на самом деле нашел крысиный склад…

– Ну-ка, посчитай, Асмик. По-моему, сколько взяли, столько и отдали. Только три штуки я им оставил, для их детенышей: жаль мне их стало, – сказал Грикор.

– Так, значит, ни одного и не съели? – удивился Камо.

– Представь себе, ни одного. У них пока крысенят нет: о будущих заботились. Подумайте только, какие сердечные родители! А вы еще презираете мышей. Я бы просто расцеловал им мордочки за добрые их сердца!

– Фу! Ты опять?.. Ох, и как же крысы ненавидят сейчас Грикора! – смеялась Асмик. – Ночью придут и загрызут его, сонного.

– Так я здесь и остался, чтобы они меня загрызли!.. Кончено, шабаш! Я свой долг выполнил. Два батальона птенцов от меня получили, мою долю? Ну и прощайте!

– Нет, Грикор, гусиным яйцам еще срок не вышел, им еще денек лежать надо. Еще на две – три ночки останься, – упрашивал его Камо.

– Ну, если секретарь комитета комсомола приказывает, надо подчиниться, ничего не поделаешь!

 

ТРЕВОЖНЫЙ ДЕНЬ

Настал двадцать восьмой день.

В тот момент, когда первый гусенок зашевелился в яйце и пробил скорлупку своим желтеньким, но уже крепким клювиком, Армен, сидевший у инкубатора и не спускавший глаз с термометра, вдруг испуганно вскочил с места.

– Асмик, температура падает! – едва переводя дыхание, сказал он.

– Как? В обоих?

– Нет, только в этом.

– Отчего?

– Энергия в аккумуляторах истощается.

– Что же теперь будет?

– Остынут яйца. Надо скорее найти новые аккумуляторы!

Асмик побежала звать на помощь Камо.

Он сейчас же прибежал в сарай. Вдвоем с Арменом они разыскали деда Асатура и Грикора, посовещались с ними, но выхода придумать не смогли.

Воспользовавшись отсутствием мальчиков, у сарая появились Сэто и его брат Арто. У маленького Арто в руках были лук и стрелы.

– Дай-ка я выпущу две – три стрелы через дыру в дверях. Яиц с десяток разобью, – предложил Сэто. – Пусть Асмик поплачет!

– Жаль, ведь в яйцах птенцы, – сказал Арто.

Сэто смерил его презрительным взглядом:

– Жалко?.. А меня не жалко? За что они каждый день меня в школе шпыняют? Что плохого в том, что я по горам брожу? Ведь не попусту, а из любви… На уроки меня силком не затянут – неинтересно мне… А у тебя, Арто, мужества не хватает за брата отомстить? Эх, ты!..

Натянув лук, Сэто подкрался к сараю и выпустил сквозь щель в дверях несколько стрел.

Обливаясь слезами, из сарая выбежала Асмик, но братьев уже и след простыл.

– Неужели у вас не хватает сил одернуть этого сорванца? Поглядите-ка только, что он наделал своими стрелами! – пожаловалась Асмик подошедшим в это время Камо и Армену. – Курицу ранил, несколько гусиных яиц разбил…

Вернулись и дед с Грикором. Узнав о происшествии, старик возмущенно покачал головой.

– Заявим в сельсовет, – предложил Грикор.

– Мужчина должен собственной рукой расправляться с негодяями, – сказал дед Асатур. – Мужчине недостойно жаловаться.

Армен задумчиво покачал головой:

– На него надо повлиять, тут силой ничего не поделаешь.

Камо усмехнулся:

– Повлиять?.. Лаской, может быть?..

– Его надо заставить раскаяться, Армен прав, – сказала Асмик.

– По-моему, он просто раздражен, завидует нам, нашей работе. Он, пожалуй, не прочь и примириться и подружиться с нами. Его исправить можно.

– Эх, Армен! – безнадежно махнул рукой Камо.

Они вошли в сарай.

– Температура пала, сердце не бьется, – сказал Грикор, пощупав инкубатор. – Он, бедный, и вправду подыхает.

Асмик чуть не фыркнула, но, посмотрев на Камо, сдержалась – такое у него было строгое лицо.

– Как же ты считал? – спросил Камо у Армена; в голосе его звучал упрек. – Ведь ты уверял, что энергии вполне хватит.

– Ошибся, должно быть.

– Если аккумуляторы поставить в автомобиль, много силы они потеряют? – неожиданно спросил Грикор, словно что-то вспомнив.

– Конечно.

– Вот так-так! – воскликнул Грикор. – Что же я вам не сказал!.. Ведь те, что ты в последний раз принес, заведующий складом раньше давал шоферу.

– Как?! – вскочил с места Камо.

– Очень просто. Шофер просил дать ему аккумуляторы, а завскладом отказывал. Шофер стал требовать: «Все дело сорвется, если не пойдет машина». Ну, тогда заведующий уступил. «Бери, – говорит, – только верни скорее».

– Ну, теперь понятно… – мрачно сказал Камо.

– А ты Армена обвиняешь, что он ошибся в расчетах! – упрекнула Асмик Камо.

– Ведь он же ученый, разве он может ошибиться в счете? Если ошибется – лишим звания. Разве он может сосчитать неправильно? – обиделся за Армена и Грикор.

Камо набросился на Грикора:

– Что же ты не сказал нам вовремя?

– Довольно обвинять друг друга, надо скорее придумать, что делать, – вмешался Армен. – Будь здесь колхозная машина – сняли бы аккумуляторы.

– Чего ты отчаиваешься? Привезем из города, – хотел подбодрить его Камо.

– Из города?.. Пока поедете, найдете, привезете – остынут яйца… И этот, что проклюнулся, скоро умрет.

– Умрет? – всполошилась Асмик. Она схватила яйцо и начала согревать его своим дыханием. – Я не дам умереть ни одному птенчику. Ну, скорее придумайте же что-нибудь! – говорила она, с трудом сдерживая слезы.

– Дедушка, – сказал Камо, – мы тебя спрашивали – ты ничего не сказал. Неужели и ты не придумаешь, как спасти гусят?

– Не все в книгах найдешь, не всегда и дедовский опыт помогает… Я больше насчет медведей мастер. Яйцо – дело бабье. Пойдем-ка к моей старухе – у нее спросим: она много наседок за свою жизнь пересажала…

Бабушка Наргиз приняла ребят ласково и, выслушав их, спросила:

– Так сколько дней осталось?

– Один.

– Один только?..

Но прежде чем ответить детям на их вопрос, старуха, по охотничьему обычаю своего мужа, накрыла на стол и начала угощать ребят всем, что было в доме.

– Бабушка, нам не до еды: сейчас ничто в горло не пойдет. Ты нам помоги – скажи, как птенцов спасти? – упрашивал бабушку Камо.

– Кушайте, ребятки, кушайте. Все скажу. И для этого есть средство, не пугайтесь, – спокойно говорила старуха, подвигая детям тарелки с сыром. – Кушай, родненький, – повторила она, целуя Камо. – Ты давно забыл о бабушке из-за этих твоих цыплят.

– Не хочу я есть, бабушка. Ты мне скажи, как спасти птенцов? – нетерпеливо твердил Камо.

Старуха улыбнулась. Ее доброе маленькое худенькое лицо покрылось тонкой сеткой морщин.

– Ну, – сказала она, – есть такой способ. Если некоторое время подержать яйца за пазухой или под мышками – вылупятся. Бывает и так: выведет курица несколько цыплят, займется ими и оставшиеся яйца бросает – не желает досиживать. Несколько раз я такие яйца у себя за пазухой донашивала.

– Ну, ученый брат, что ты скажешь на это? – спросил Камо у Армена.

– По-моему, это не противоречит науке. Для выведения цыплят нужна только равномерная теплота, ничего больше. Но в книгах говорится, что температура должна доходить до тридцати девяти градусов, а нормальная температура у человека не превышает тридцати семи… Как же так, бабушка?

– В ваших градусах я ничего не понимаю, милый мой, – спокойно ответила бабушка. – В последний день цыпленок – уже готовая птица, ему уже дышать воздухом надо, бегать, есть. Теплоты человека для него довольно. А градусов я не знаю… Знаю только, что согреешь на груди – обязательно выйдут, выживут.

– Верно, верно! – поддержал бабушку Армен.

– Значит, так и сделаем. Асмик, собирай школьников! – приказал Камо.

* * *

Видя Камо и его товарищей озабоченными, школьники почувствовали, что произошло что-то неладное.

– Что случилось? – тревожно спрашивали они.

Камо кратко сообщил о том, что случилось на ферме.

– Для спасения жизни гусят вы должны по нескольку часов продержать под мышками яйца, – сказал он.

Необычное предложение это сначала всех крайне удивило. Его готовы были принять за шутку.

– Как так? Стать наседками? – спросила одна маленькая насмешница и фыркнула.

Все засмеялись.

Но тут взволнованно заговорила Асмик:

– Надо спешить, надо спешить! Нельзя опаздывать – ведь там умирают маленькие, беспомощные птенцы! Умоляю вас… – Голос у Асмик задрожал.

Волнение, охватившее ее, передалось всем. Школьники, за минуту перед тем весело шутившие, посерьезнели.

– Ну, чего же мы ждем? – раздался звонкий голос Аракс. – Идем, идем спасать гусят!

Дети бросились к колхозному сараю.

– Будьте осторожны, не раздавите яйца у себя под мышками, – предупреждала всех Асмик. – Если не вылупятся – духом не падайте: могут немного запоздать.

– Горе тому, кто раздавит яйцо! – грозно хмурил брови Грикор.

– Опозорились мы перед селом… – ворчал дед Асатур.

Все же и он, спрятав на груди несколько яиц, понес их своей старухе.

– Бери, Наргиз, бери… Ничего не поделаешь: раз ошиблись, надо исправить ошибку, – сказал дед жене. – Да ты бы пошла к детям, показала, как надо делать, а не то всех гусят передушат.

…Асмик и сама не спала всю ночь и матери не давала уснуть.

– Мам, опять стукнул… Но почему же не выходит? – то и дело говорила она.

Чтобы не уснуть, Асмик принялась читать, но вскоре книга выскользнула из ее рук и упала на пол. Асмик в ужасе проснулась. Первой ее мыслью было: не задавила ли она птенца?

Как бы в ответ на вопрос девочки, под мышкой у нее что-то зашевелилось.

Асмик сунула руку за пазуху, нащупала и вынула обломки скорлупы, а вслед за тем извлекла и крошечное существо: неуклюжее, круглое, с едва пробившимся пушком и плоским клювиком. Беспомощное, оно до слез растрогало девочку.

– Какой славненький, какой хорошенький! – повторяла Асмик, разглядывая сидевшего на ее ладони новорожденного гусенка.

 

РАДОСТЬ

Так было в эту ночь и во многих других домах в селе Личк. У детей под мышками начинали шевелиться птенцы, слышался легкий хруст разбиваемой скорлупы, тоненький писк. Легонькие, пушистые, теплые созданьица выглядывали на свет из своих темниц.

Ну и радость же была в тот день в селе! Детям не хотелось расставаться со своими питомцами. Они ласкали гусят, кормили крутым желтком и очень неохотно относили на ферму.

На ферме царила сумятица. Начали вылупляться гусята и у наседок. Наседки сердито клохтали, не зная, что им делать – то ли опекать новорожденных, то ли сидеть на яйцах, ожидая запоздавших. Их, по-видимому, удивлял странный вид цыплят: таких неуклюжих в жизни у них не было!

Начали трескаться яйца и во втором, исправном инкубаторе. Дед Асатур поглядывал на кругленьких птенцов, копошившихся в «печке», и только покачивал головой.

И так велика была радость деда, что он поспешил сейчас же домой, чтобы поделиться мыслями со своей старухой.

– Говорю тебе, Наргиз, из этой железной печки цыплята сотнями выходят, – рассказывал старик, по своей привычке все преувеличивая. – Ты подумай только, какую умную штуку выдумали! Подумай только, сколько кур освобождается от своих обязанностей: не надо им целый месяц на яйцах сидеть, не надо цыплят опекать… Пусть себе железная наседка цыплят выводит. Видишь ты, до чего наука дошла!

– Чтоб мне ослепнуть! Да разве без матери цыплят выводят? Разве без сердца душа живая родиться может?.. – возмутилась старуха.

– Что тут сердцу делать? Цыплята выходят, Анаид их кормит, ходит за ними – какая тебе еще нужна мать, какое сердце? – рассердился дед.

– Как же можно без матери? Разве без матери обойдешься? – негодовала Наргиз, как и все матери, проведшая немало бессонных ночей у колыбели своих детей. И странно было ей слышать, что какое бы то ни было живое существо может родиться и жить без материнской ласки и заботы.

Дед заторопился назад в сарай.

* * *

Однажды ферму навестил председатель колхоза Баграт. Увидел гусят, и в глазах у него забегали веселые огоньки. Но он и виду не подал, что рад. Наоборот, он принялся сурово отчитывать собравшихся комсомольцев:

– А ну-ка, хозяева, отвечайте! Ферму вы устроили, а о корме для птиц на зиму подумали?

– Корм мы из дому принесем, – ответил Камо.

– Из дому?.. Эх, несерьезный вы народ! Так большие дела не делаются. Там, внизу, я приказал вспахать полгектара земли. Возьмите ее. Подите на склад, вам дадут ячменя семенного. Посейте. Вот вам и корм… Ну, чего опешили? Говорю, подите к завскладом, ордер уже выписан.

Баграт повернулся, сделал несколько шагов, но опять остановился:

– Землю эту обработаете сами. Агроном поможет вам это сделать по всем правилам агрономической науки. Иначе – отберу!

Председатель ушел. Ребята поглядели друг на друга и чуть не пустились плясать от радости.

– Ну, Армен, – весело сказал Камо, – тебе поручается организовать «посевную кампанию» и собрать такой урожай, чтобы на каждого птенца по пять килограммов ячменя получить!

– Армен не оставит моих птенцов голодными, – вмешалась Асмик. Она сказала это так ласково, что Армен покраснел.

– Конечно, – тотчас согласился он, – голодными не останутся. Ячменя вполне хватит, тем более, что одного птенца из четырех мы выпустим на озеро.

– Одного из четырех? – обеспокоилась Асмик. – Почему так много?

– Не много. В прошлый раз мы собрались – тебя тогда не было – и с дедушкой Асатуром стали подсчитывать, сколько бы птенцов вышло из собранных нами яиц осенью, если бы мы не тронули этих яиц. Ну вот, подсчитали и решили, что подрос бы и остался на Гилли только один из четырех. Поэтому, чтобы отдать свой долг Гилли…

– Ой, не говори, это ужасно!.. – перебила его Асмик. – Столько забот, мучений и… выпустить!

– А природа? Ведь мы натуралисты и должны понимать… Ты погляди, Асмик, какое мы блестящее дело сделали, а ведь нас за него и браконьерами окрестили, и еще не знаю чем! Гилли получит назад полностью то, что мы взяли у него. Мы нанесли ему вред – мы его и покроем. Да у нас останется сто пятьдесят птенцов сверх того, что могло бы остаться на озере, если бы мы не взяли яиц. Что же тут нехорошего? Что могут сказать те, кто обвиняет нас в расхищении природных богатств и в браконьерстве?.. Вот, Асмик, дорогая, посмотри, чтоб у одного из четырех твоих питомцев крыльев не подрезали. Этим – лететь на юг!..

Под вечер дед Асатур зашел на ферму. Там не было ни души. Вдруг старик заметил притаившегося за изгородью Сэто.

– А ну, убирайся-ка подальше от фермы, не то, клянусь бородой, шкуру спущу! – закричал охотник.

– Какая там ферма! – засмеялся Сэто. – Ваша ферма в реке плавает!

Дед кинулся к речке.

И в самом деле, крошечные гусята, утята, лысухи, оказавшись в своей стихии, в восторге плавали, окунались в воду, ныряли…

Наседки в ужасе бегали по берегу и на своем птичьем языке, громко кудахтая, звали на помощь. Таких странных цыплят они никогда еще не видали!

Весело смеялись сбежавшиеся школьники. Шутник Грикор на ручной тележке с грохотом провез мимо них инкубаторы.

– Дорогу, дорогу! – кричал он. – Железная наседка спешит на помощь своим птенцам!

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

СЕВАН СЕГОДНЯ И ЗАВТРА

Читатель, проезжая в июне через Семеновский перевал, ты не сможешь сдержать восхищения, увидев озеро Севан. Как бы ты ни спешил – остановишься, чтобы насладиться несравненной красотой водной лазури, покоящейся в объятиях гор. Прекрасен Севан в это время года! Всегда обнаженные и мрачные горы вокруг озера в июне одеваются в пышный зеленый наряд, украшаются несчетным множеством цветов. И, когда смотришь на Севан, два резко различающихся в своей окраске тона радуют глаз: безграничная голубая ширь водной глади и уходящая от берегов озера вверх, к небу, изумрудная зелень гор.

В одно июньское утро на склоне горы, нависшей над селом Личк, сидели наши герои и любовались расстилавшейся перед ними мирной картиной.

Колхозный сторож Асатур, постоянный их спутник, сидел рядом и, сжимая в коленях ружье, зорким взглядом осматривал зеленые колхозные поля пшеницы и плантации табака: не забрела ли, часом, куда-нибудь скотина? Невдалеке паслись телята, а из-за густой живой изгороди доносился разноголосый хор пестрых питомцев новой птичьей фермы.

Воздух был напоен ароматом цветов. Мелодично жужжали пчелы, неутомимо перелетая с цветка на цветок.

Над водной гладью Севана поднимались легкие, едва заметные испарения, покрывая ее тонкой, прозрачной пеленой. Казалось, мать-природа набрасывала нежнейший покров на свою любимую дочь – сказочную спящую красавицу.

Мир и покой царили вокруг, и только время от времени доносилось с Гилли зловещее: «болт… бо-олт… болт!..»

– Ну, не насмешка ли это, Армен? – спросил Камо.

– Что?

– Да то, что наше село погибает без воды, а там, внизу, ее целое море… Там земля задыхается под водой!

Армен ответил не сразу. В последние дни ребята были озабочены и печальны: начались засушливые дни.

– Что бы там ни говорили, – сказал после небольшого раздумья Армен, – вода в озеро Гилли откуда-то поступает. Ты сам подумай, Камо: откуда в Гилли так много родников, вернее – ключей? Откуда они берутся? Может быть, как раз под нашими полями есть какие-нибудь подземные воды. Раскопать бы, вывести наружу…

– Ну и придумали – воду из-под земли добывать! Вон перед вами море целое. Попробуйте, если вы такие молодцы, оттуда ее взять, – вмешался дед.

– Что ж, и возьмем! – вспыхнул Камо. – Надо построить гидроэлектростанцию, она и станет подавать нам воду… Ведь поднимают уже воду озера Айгер-лич и Зангу у села Канакер – я читал об этом.

– Да, но такие дела сразу не делаются, а вода нам сейчас нужна, – сказал Армен.

– А озеро, вместо того чтобы приближаться к нашим полям, все дальше от них уходит, – с горькой улыбкой добавил Грикор.

– Верно, и уже довольно далеко ушло, – подтвердил Камо. – На сколько упал уровень воды в Севане? Ты знаешь, Армен?

– На три метра.

– Только? И так много земли освободилось из-под воды?

– Это потому, что у нашего берега озеро очень мелко: глубина Большого Севана самое большее – пятьдесят метров. А через пятьдесят лет эта часть Севана и вообще перестанет существовать.

– Жаль… – вздохнул Камо. – Такая красота исчезнет!

– Нечего жалеть, тогда эти места еще лучше будут. Все эти земли покроются пышными садами, цветниками… Я подсчитал, Камо, что здесь, на новых землях, поместится сто сел.

– Ух, сто сел! – воскликнул Грикор. – Как же так?

– Очень просто. Для того чтобы привести в действие электростанции и оросить Араратскую долину, уровень озера будет понижен на пятьдесят метров…

– Ого!

– Это освободит от воды свыше ста тысяч гектаров прекрасной земли, на которой и поместится сто сел со ста тысячами жителей.

Внимание Грикора все время раздваивалось. Хотелось и с товарищами побыть, принять участие в их интересном разговоре, но надо было и за телятами следить – опять их ему поручили. А телята все время пытались, негодные, уйти на берег озера, где уже высоко поднялись и колосились посевы «армянки». И Грикор, подпрыгивая на одной ноге, бежал, кидая камни, к телятам, нарушавшим запретную границу:

– Ого-го, проклятые!.. И как это они понимают, что пшеница вкуснее простой травы?

– А ведь не земля выходит из-под озера, а золото, настоящее золото! – говорил в восхищении старый охотник, глядя на молодые побеги, поднявшиеся на тех полях, где земля еще недавно была покрыта водой. – Там пшеница уже в ваш рост, ребята.

– Да, не земля, а золото! – подтвердил Камо. – А прошлогодний урожай картофеля у нас, на том берегу Севана, говорят, не имел равного в мире. Не так ли, Армен?

– Как же, чуть ли не мировой рекорд побили – восемь тысяч пудов картофеля с гектара сняли!

– Каждая картофелина с добрую хрюшку! – восторженно подхватил Грикор.

– Такие урожаи будут каждый год на том берегу, – оказал Камо. – Дожди смыли с Дали-дага всю землю в озеро, и там образовался жирный ил. Жаль только, что эти земли тоже будут страдать от недостатка воды…

– Жалеть не о чем, – прервал его Армен. – Эти земли будет орошать озеро Гилли – ведь оно лежит выше Севана.

– А те земли, что выше Гилли, наши земли? – опросил Камо.

Ребята умолкли. Как добыть воду? Этот вопрос в течение веков занимал мысли жителей села Личк. И в течение веков оставался нерешенным: люди жили и умирали, мечтая о воде.

Не решили бы, пожалуй, заняться разгадкой этой задачи и наши герои, если бы день этот не был так ярок, и тысячи пчел не слетелись к цветам за душистым соком, и ребята не сидели бы у озера, мирно беседуя со своим старым другом, дедом Асатуром…

 

ЗА ДИКИМ МЕДОМ

Старик долго и с видимым наслаждением прислушивался к монотонной, мелодичной песне пчел.

– Какие склады меда пропадают у нас! – со вздохом сказал он, кивнув головой в сторону обширных колхозных полей люцерны и клевера.

Камо уловил вздох деда и понял его значение.

– А не заняться ли нам и пчеловодством? – оживился он. – Скажем товарищу Баграту, чтобы он дал нам с колхозной пасеки один улей, и начнем за ним ухаживать и учиться пчеловодству.

– Вокруг полно пчел, а вы хотите у Баграта улей отнять? – удивился дед.

– Где же у нас пчелы?

– А вон, на Чанчакаре – на Пчелиной скале. Потому-то она так и называется, что там царство пчелиное. Столько меда там – душистого, сочного, как янтарь желтого, – вот только добыть его руки коротки, не дотянешься!.. Небось болтовню стариковскую слышали, будто пчельник этот дэвы устроили? Сами только медом и пользуются. И сторожей понаставили, чтобы никто чужой не пробрался. В одной из пещер, говорят, дэвы и постели свои сложили.

– Неужели туда нельзя добраться? – спросила Асмик. Накормив своих птенцов, она подсела к товарищам и прислушивалась к их разговорам.

– Идем, дедушка, идем! Ты нам хоть издали покажи эту пещеру, – взволновался Камо.

– Да ведь по тем местам ходить… – замялся дед.

– А еще кичишься: «Охотник я»! – поддразнил старика Грикор.

– Ах ты, слюнтяй, не успел из яйца вылупиться, а старых охотников на смех поднимаешь… Да я один волков и медведей убил столько, сколько в этом стаде телят! Ты мне только покажи медведя – ружье брошу, с одним кинжалом на него пойду! Тут дело в отваге, а там – дэвы… Понимаешь, мальчишка: дэвы! Их ни силой, ни храбростью не возьмешь. Хватит у тебя ума понять это?

Как ни старались мальчики убедить старика, что никаких дэвов нет, что все это глупые выдумки, он упрямо стоял на своем.

– Что же это, если дэвов нету? Пока вы мне не скажете, кто там стонет, в Черных скалах, ничему не поверю, – твердил дед. – Вот охотник Каро – мир его праху! – попробовал забраться в пещеру к дэвам, да упал, разбился. А какой храбрец был!

– Откуда же он знал, что там так много меда? – спросил Камо.

– Как это – откуда знал! Каро был настоящим охотником. По одному тому, как пчелы жужжат, он узнавал, сколько у них меда. Львиное сердце было у Каро. «Какие дэвы? Что за глупости!» – говорил он, вот как вы сейчас. Ну, и поднялся на вершину Чанчакара. Поднялся, привязал веревку к утесу и спустился по ней с вершины скалы к пещере. Только войти в нее не мог – вход был маленький и узкий. Что же, вы думаете, он сделал? Порохом подорвал вход. И знаете, сколько он выгреб из пещеры меда… на самом деле выгреб, лопатой?.. Четырнадцать пудов!

– Четырнадцать пудов?.. – изумился Грикор.

– Ну да, четырнадцать… Погрузил мед на ослов, привез в село. От удивления все рты пооткрывали. Кум Мукел сказал: «Каро, счастье твое, что дэвов дома не было». Каро только посмеялся. На другой день он снова отправился на Чанчакар. Ну, тут ему не повезло: дэвы были дома. Разъярились и сбросили Каро в пропасть – отомстили… С тех пор, как он погиб, никто больше не решается лазить на эту скалу. Лопата Каро так и осталась в пещере воткнутой в мед – ручка торчит наружу.

Несколько минут все молчали.

– Да, – нарушая паузу, повторил дед, – из меда торчит. Чанчакар – полный меда амбар. Кто знает, сколько сотен лет наполняют его пчелы…

– Сотен лет?.. А разве пчелы не старятся, не умирают? – наивно спросила Асмик.

Дед ухмыльнулся:

– Этой дикой пасеке сотни лет, но пчелам не больше нескольких месяцев. Одни дряхлеют и умирают, другие, старые, роятся и улетают гнездиться в другом месте, а в улье всегда остаются молодые. Когда говорят, что пчелы роятся, это значит, что улетают старые, оставляя улей молодым. Потому-то пчелиная семья вечно молода.

– Как так? – изумился Армен. – Почему же говорят, когда пчелы роятся: «отроек отсыпает»? Молодые пчелы отделились от старых и со своей новой маткой ищут пристанища.

Дед опять самодовольно усмехнулся в усы и погладил бороду:

– Гм… – буркнул он. – Ты что же, думаешь, всякий правду знает? Многие думают, что молодые пчелы из улья улетают, свою семью заводят, как у всех животных: вырастают дети, уходят от отца-матери… А вот пчела такой ошибки не делает. Если пчела выпустит из улья своих слабых, неопытных деток – не выживут, погибнут. Это тебе не волчонок, который найдет спящего зайку, ухватит за шиворот и слопает. Для него это просто. У пчелы дело потруднее. Пчелиной семье, чтобы жить, громадную стройку затевать нужно. Целый город! Склады для меда, для цветочной пыльцы, помещения для деток и разные другие… Откройте-ка улей, поглядите – город, настоящий город, со своими порядками, правилами… Ну, вот теперь я вас и спрошу: кому – старым, опытным уходить новый город строить или таким, как вы, несмышленым младенцам?

– Конечно, старым, – в один голос ответили ребята.

– Так… Вот старые добровольно и оставляют молодым все свое богатство: жилье, склады воска и меда, все хозяйство, а сами улетают.

– И ничего с собой не берут? – удивилась Асмик.

– Ничегошеньки!

– А дикую пчелу можно приручить? – спросил Камо.

– Да еще как! Добудь-ка соты диких пчел с их личинками да поставь в колоду – поглядишь, какими станут домашними… Сколько раз в погоне за куницей бродил я по горам, лесам, пчел находил и приносил домой… Не я, положим, находил – куница дорогу показывала. Это ведь она каждую ночь все дупла обыскивает, находит мед, обжирается, а иной раз тут же, в дупле, и засыпает. А я иду себе по ее следам. Найду дупло, вытащу куницу и – проснуться не успеет! – пристукну. Шкурку к поясу подвешу, мед сложу в ведро, пчел – в папаху, и домой. И какие же это пчелы!

– А какая пчела лучше – дикая или домашняя? – поинтересовался Грикор.

– Как же ты до сих пор не знаешь, что домашней пчеле куда как далеко до дикой! – по охотничьей привычке, преувеличил дед. – Дикая пчела хороша тем, что мохната – значит, легче переносит холод, – объяснял он по-своему, неученому. – Ножки у нее длиннее, крылышки длиннее – значит, может летать дольше, и ветер ей нипочем. – Легче засуху переносит, голод… Почему так? Да потому, что о ней заботиться некому и она только на себя и надеется. А домашняя пчела во всем на хозяина полагается… В природе все рассчитано, предусмотрено. Вот оно как!

У Грикора засверкали глаза.

– Неужто ж я меньше куницы стою – вскочил он с места. – Да я в ту пещеру, как кошка, залезу, всех пчел заберу – и в колхоз… Вы только рты разинете. Вставайте-ка, идем!

Дед только рукой махнул:

– Да ведь это же рядом с дверями в ад…

– Ну и пусть рядом, нам-то что!

– Дедушка, родненький дедушка, – взмолилась Асмик, – пойдем, покажи нам, хоть издали покажи…

Старика наконец уговорили.

– Ладно, идем. Только уговор: издали поглядите, – сказал дед.

Он встал и заботливо уложил бороду за пазуху. Поднялись и ребята.

Пришел пастух, и Грикор сдал ему телят. За питомцами Асмик присматривала ее мать. Правление колхоза еще весной назначило Анаид надсмотрщицей за птицами, и теперь она была штатной сотрудницей «опытной птицеводческой фермы».

– Что мы должны взять с собой? Лопаты, веревки? – спросил Камо.

– И что-нибудь покушать, – сейчас же отозвался Грикор и заторопился домой.

– Возьми в колхозе несколько веревок, да покрепче! – крикнул вслед ему Камо.

– Заодно нам нужно будет хорошенько обследовать горы. Если бы нам не только мед найти, а и воду… – мечтательно сказал Армен.

– Вода?.. Вода – мечта. Наши деды умирали со словом «вода»… Легко сказать – «найти воду». Пойди найди! – безнадежно махнул рукой дед Асатур.

– Ну, а если мы машинами продолбим склон горы над нашим селом и дойдем до сердца горы, не найдем ли мы там источников, дающих воду озеру Гилли? – спросил Армен. – Как ты думаешь, дедушка?

– Да разве мы не провели бы воду, если бы это было можно? – рассердился старик. – Разве мы и без твоих машин там не копали? Не понимаю я, что ли? Главное – водяную жилу найти, перехватить… А вот – нету!

– Всё «нету» да «нету»… Не мы, так геологи найдут. Мы ждем их из Еревана.

Ожидая возвращения Грикора, Камо с Арменом снова горячо заговорили о воде. Старик слушал молча, но с сомнением покачивал головой. Наконец вернулся Грикор с туго набитым дорожным мешком за плечами и киркой.

– А веревки? – спросил Камо.

– Кто мне в колхозе веревку даст? Только накричали. Но главное-то я принес – теперь Чанчакар не устоит перед нами. Поглядите-ка! – И Грикор снял с плеча свой тяжелый мешок со съестным: – Всех ваших матерей обошел, у всех забрал что было вкусного.

– Вот молодец, – засмеялась Асмик, – догадался!

– А кирку ты зачем принес? – спросил Асатур.

– Ученые без кирки по горам не лазят, – ответил Грикор серьезно. – Не видал разве?

– Ну, довольно, – скомандовал Камо. – Пошли!

Так начался их первый подъем на склоны Дали-дага, к повисшим над бездонным ущельем утесам Чанчакара – Пчелиной скалы.

 

«КРОВЬ СЕМИ БРАТЬЕВ»

Казалось, все тона радуги были отражены в этом огромном, пышном цветочном ковре, покрывавшем склоны Дали-дага.

Ребята остановились и в восторге любовались алыми горными маками, ярко выделявшимися на зеленом фоне трав. Желтенькие, с длинными лепестками-ресницами нарциссы опустили, словно скромные девушки, свои головки, не смея поднять глаза на незнакомых пришельцев. Одуряющий запах распространял желтый цветок, который в горах называют «ладанным». Рядом с ними рос цветок «масленый», с блестящими, точно маслом смазанными, лепестками. Суеверные старухи зачем-то кладут его в сметану, сбивая масло. Кустисто разрослись белые ромашки. Скромно прятались в траве миниатюрные желтоцветы, голубели колокольчики.

Горячее южное солнце наделило все эти цветы и травы не только приятным ароматом, но и целебными свойствами. Простые травы, сплетаясь с дикими пряными растениями, тоже, казалось, приобретали их запахи.

– Видите эти простенькие листочки? – спросил дед. – Мы их зовем «бычий язык». На какую бы рану вы их ни положили – сразу заживет. Было как-то со мной – с утеса свалился, руку разбил. Вот этими листками и залечили. Большая у них сила! Положишь на нарыв – созреет, прорвется. Сваришь, дашь отвар больному – удушье пройдет, как ножом отрежет. Вот как!

Высоко-высоко над другими вытягивали свои длинные стебли цветы «кантафи», как их называют в Армении. Здесь, в горных районах, их сушат и хранят как лекарство.

– Скольким людям эти цветы жизнь спасли! – рассказывал дед Асатур. – Раз охотник Каро заночевал в горах, на снегу, – не хотел оленя убитого бросить. Ну, и отморозил себе легкие. Кабы не цветок – помер бы человек.

– Как же ему цветок помог? – спросила Асмик.

– А просто: заварили, как чай, дали попить горячим – вспотел, спасся.

– Как хорошо здесь! – воскликнула Асмик. – Давайте разуемся и будем бегать!

И девочка, скинув обувь, начала весело носиться по зеленым травам горного луга. Мальчики последовали ее примеру.

Неожиданно Асмик остановилась. Красивый багряный цветок привлек ее внимание.

– Это не «кровь ли семи братьев», дедушка? – спросил Камо и побежал к цветку.

Бросился к нему и Армен.

Камо уже нагнулся, чтобы сорвать цветок, но, заметив умоляющий взгляд Асмик, остановился.

– Я сорву его, я! – И Асмик осторожно с корнем выдернула цветок из земли. – Я посажу его дома. Какой чудесный!.. Правда, что это и на самом деле кровь семи братьев, а, дедушка?

– А как же! – важно отвечал дед. – Конечно, это кровь семи храбрецов. Цветок этот встречается только у нас, да и то очень редко. Вот уже шестьдесят лет я кружу по нашим горам, а только два раза находил его. Один раз – когда молодым был. Тогда мне Наргиз приглянулась, старуха моя. Отнес ей, подарил… В другой раз – в японскую войну. Когда это было?.. Да, доченька милая, цветок этот дома не живет – ему чистый, горный воздух нужен. Говорят, на чужой земле он умирает.

Он и в самом деле был изумительно хорош, этот цветок. Кто из художников сумел бы передать на полотне едва различимые, нежнейшие оттенки его красок!

Асмик вдыхала аромат цветка, нежно прижимала его к щекам.

– Дедушка, ты знаешь, что говорят люди об этом цветке? – спросила она. – Расскажи нам.

– Ну что ж, расскажу, доченька…

Дед сел на камень и начал набивать трубку табаком.

Ребята окружили старика и затихли.

– Да… Так вот, говорят, когда-то здесь, в наших горах, курды жили. Были они разных племен, и племена эти враждовали между собой. В одном из этих племен было семь братьев, семь молодцов-джигитов. Все на конях выросли. Храбрые, красивые, с головы до ног оружием увешаны… Ну, была у тех семи братьев сестра Зарэ. Солнце говорило ей: «Зачем мне выходить, когда ты за меня людям свет и тепло даешь?» А луна так ее красоты смущалась, что и совсем не выходила, за тучками пряталась. Щеки у Зарэ – кровь с молоком. В глазах – доброта, любовь, огонь. Брови – крылья ласточки. А стройна была, как чинара…

Дед затянулся, выпустил несколько клубов дыма и продолжал:

– Так вот и росла она, беззаботно, как джейран, как бабочка среди цветов. Всем была мила, да никто, боясь ее братьев-джигитов, и подойти к ней не смел… Соседним племенем правил Авдал-бек. Кровожадный был он человек, не раз нападал и разорял племя семи братьев. Вот прислал он к братьям своих людей, приказал сказать, что отдаст им половину своих пастбищ, стад, коней – только бы дали они ему свою сестру в жены. Дружбу свою навек обещал. Задумались братья: как быть? Все племя собралось. Думали, гадали – решили выдать девушку за Авдал-бека. Большая сила была у него, мог бед натворить, если бы отказали… Девушка, когда узнала, говорит: «Я пойду за Авдал-бека. Я этого человека не люблю, не могу любить того, кто кровь моего народа проливает, но я пойду, раз мои братья этого хотят, раз это моему племени нужно».

Услышав это, младший брат, самый горячий, вынул свой клинок и ударил им по скале. «Я, – закричал он, – свою сестру в жертву не дам! Одна на свете сестра у меня, что же – врагу ее отдать?..» Старший брат был характера осторожного, далеко вперед глядел. Он почуял опасность, старался уломать, успокоить младшего, но что толку!.. За младшим – и все средние. Решили не отдавать сестру ненавистному человеку. «Ну что ж, – сказал Авдал-бек, – коли так, силком ее возьму!» Приехал, слез с коня и всех семерых братьев на бой вызвал, на единоборство. А порядок такой: надо прежде других старшему брату драться. Смутился старший брат – человек немолодой, да еще отец большой семьи. Умирать ему не хотелось… Да тут еще вышло так: они все на открытом месте, а Авдал-бек ближе к скалам стал, у больших камней, под их защитой. Девушка увидала, что старший брат не решается, схватила свой лук, выбежала вперед, стала перед врагом и сказала… песней сказала…

И дед вдруг запел, запел по-курдски ту песню, что пропела девушка: песню-упрек, старшему брату. Голос у деда был дрожащий, но пел он с большим чувством.

– Вы эту песню, конечно, не поняли, – продолжал дед, – а перевести ее слово в слово мне трудно, но я вам скажу, что она значит. «Если у меня нет старшего брата, – пела девушка, – я сама, своей кровью, сумею защитить свою честь». Услышав эти тяжкие слова, старший брат сбросил с головы колпак, положил на камень, снял с плеча свой лук. Начался поединок. Убил его Авдал-бек, погиб старший брат… Вырвала тогда сестра прядь волос из своих кос, положила на тело брата и снова запела песню. В ней она хвалила смелость и преданность брата…

И дед повторил песню девушки, полную тоски.

– Так вот, – сказал дед, окончив песню, – спела она, потом подняла лук и стрелы брата и хотела сама биться с Авдал-беком. Но тут бросился к ней второй брат. Он поцеловал сестру в лоб и заставил уйти. А сам крикнул врагу: «Эй, бесчестный, нашу кровь ты увидишь, но сестре не бывать под твоей нечистой кровлей!» Снял он свой колпак, положил на камень, натянул тетиву… Только Авдал-бек знатный был стрелок, птицу в небе находила его стрела. Зазвенела тетива, упал и второй брат. Вырвала еще прядь волос девушка, положила на тело брата и снова запела…

Спев и эту песню, дед Асатур продолжал свой рассказ. Один за другим вступали в бой с Авдал-беком братья Зарэ, один за другим гибли, и каждого из них провожала девушка своей печальной песней. В песнях этих Зарэ восхваляла мужество и смелость одного брата, нежное сердце другого, красоту и стройность третьего, добрую душу и большое сердце четвертого…

Взволнованно пел дед, и тихо плакала, слушая его, Асмик.

– Когда был убит самый последний, младший брат, – досказал дед Асатур, – Зарэ спела свою последнюю песню. Но в ней не было скорби, печали. Песня была полна гнева, звала к мести… – Дед точно помолодел: выпрямился, голос окреп, взгляд ожил, рука сжимала рукоятку кинжала. – Когда Зарэ спела, она взяла лук и стрелы братьев, надела колпак младшего, украшенный шелком, и сама вышла вперед… Какой она была в эту минуту красавицей, гордой, гневной! Авдал-бек спрятался, укрылся за камнями, но орлиный глаз девушки нашел его. Нашла его и стрела ее, стрела справедливой мести за пролитую кровь братьев… Оросила, пропитала кровь семи братьев землю, и земля родила цветок – алый, как кровь.

Окончив свой рассказ, дед Асатур снова взял в рот свою старенькую трубочку, разжег ее и долго сидел задумавшись, окутанный клубами дыма. Долго молчали и ребята. Асмик утерла слезы, встала и, подойдя к Камо, сказала:

– Дай я тебе на грудь приколю этот цветок. Мне кажется, что и ты, как джигит, сможешь защитить свою сестру.

– Сестры у меня нет. Но, если тебя обидят, сумею защитить! – ответил Камо взволнованно.

– Эх, нет у человека даже сестры, чтобы из-за нее на смерть пойти, сердце облегчить! – пошутил Грикор, хотя и у него глаза были влажны.

Все засмеялись: шутка Грикора рассеяла печаль. Ребята поднялись и, срывая цветы, прыгая и смеясь, продолжали свой путь к подножию Чанчакара.

Дед прислушивался к болтовне молодежи, к ее шуткам и вспоминал свою далекую юность. Глядя на своих спутников, он мысленно сравнивал их с цветами, украшавшими окрестные склоны. Но, пожалуй, они были скорее похожи на бабочек, перелетающих с цветка на цветок.

Солнце уже поднялось высоко, и воздух наполнился монотонным жужжанием пчел, стрекотом и гудом насекомых.

Цветы и травы благоухали. Аромат их опьянял и создавал мечтательное настроение.

Но по-прежнему где-то в камышах озера Гилли диким голосом ревел «водяной» и сгонял веселые улыбки с лиц ребят.

– Дедушка, на берегах Гилли тоже много цветов, но почему там они не пахнут так чудесно и сильно? – спросила Асмик, вдыхая аромат нарциссов, большой и пышный букет которых она уже успела собрать.

– Там сыро, доченька. Там много влаги. Где мало влаги и много солнца, там и травы и цветы душистее, – объяснил дед. – Это, доченька, и животные знают. Вот там, в равнине, полно травы, а они так и норовят сюда, где ее мало. А цветы здешние? Охотник Каро – мир его праху! – говорил, что у нас в горах есть такие цветы, что сделаешь настой, выпьешь – сразу на двадцать лет помолодеешь. Куда там порошкам вашим! – пошутил дед. – Тут всё в солнце.

Все выше поднимались в гору герои нашей повести, и весь мир, казалось им, был полон цветов и бабочек.

А внизу, весь в серебряном блеске, лежал Севан.

 

ТАЙНА МЕДНОГО КУВШИНА

Путь был тяжел, томила жара. Однако ребята одолели крутые склоны Дали-дага и уже приближались к подножию Черных скал.

Угрюмые утесы терраса за террасой поднимались к небу, острыми вершинами упираясь в облака.

Орлы, встревоженные появлением человека, зорко следили со своих неприступных каменных насестов за незваными гостями. Здесь, в пустынях и жутких ущельях одного из отрогов Малого Кавказского хребта, люди появлялись редко.

– Вот они, двери ада, – показал дед Асатур на темневший на одной из скал узкий вход в пещеру.

Невдалеке от скалы стоял старый-престарый дуб. В борьбе с грозными, бушующими на Дали-даге бурями он широко раскинул свои крепкие, узловатые корни, охватив ими пространство величиной с целое гумно.

Подойдя к дереву, старик остановился и сказал торжественно:

– Вот мы и дошли до границы, за которую наши деды не переступали!

– Кроме охотника Каро? – улыбнулся Армен.

– Да, только Каро и решился, за что и был наказан.

– Бедный Каро! – огорченно прошептала Асмик.

– Да, с дэвами дело иметь – не шутки шутить!

– При чем тут дэвы? – рассердился Камо.

– Как «при чем»? – обиделся дед. – А кто сбросил Каро в пропасть?..

– А кто был с Каро? – спросил Армен.

– Кто?.. Никого не было.

– Кто же тогда может сказать, что Каро дэвы сбросили, а не сам он упал, по неосторожности?

Дед недовольно пожевал губами:

– Смеетесь?.. Ну, поглядите-ка сюда – а это чье дело?

Ребята подняли головы. На одной из верхних ветвей дуба висел большой медный кувшин. Его ручка глубоко врезалась в ветку дерева, как бы вросла в нее. Наружу выдавался только круглый бок сосуда.

– Что это, дедушка? – спросил Камо. – Как кувшин попал туда?

И не успел дед слова в ответ сказать, как Камо, поплевав на ладони, полез на дерево.

– Куда, внучек?.. Брось, не лезь. И дерево это и кувшин нельзя трогать – прокляты они! – взволновался дед.

Но Камо и слушать не стал. Он добрался до кувшина и начал внимательно его осматривать.

Кувшин был старый, позеленевший от дождей, от солнца, во многих местах побитый градом, помятый. Видно, много-много лет висел он на этой ветке.

– Сейчас сниму его и брошу вам! – крикнул с дерева Камо.

Но снять кувшин было невозможно. В течение долгих лет ветка росла, утолщалась, вбирала в себя ручку. По обеим сторонам ее в стволе дерева виднелся шрам от старой, давно зажившей раны.

Камо слез с дерева.

– Дедушка, откуда взялся кувшин на макушке дерева? – спросил он.

– Сказал же я – сатанинское дело. Вот что кум Мукел рассказывал… Мудрый человек был Мукел – пусть земля ему будет пухом! – все-то он знал. Давным-давно, говорил он, случилась здесь засуха. Все вокруг пересохло. Голод приступил к своей жатве. Из нашего севанского края многие бежали в Казах – на ту сторону Дали-дага. Там леса, реки, родники. Там не знают, что такое засуха. Истомленные голодом люди с трудом взбирались по каменным, обожженным солнцем склонам горы. Дети изнывали от жажды, умоляли дать им хоть капельку воды.

С женщинами шла юная девушка, красивая, добрая, смелая. Ее звали Каринэ. Взяла Каринэ большой медный кувшин – последнее, что осталось ей на память о покойной матери, – спустилась с ним к Гилли и принесла воды детям. Подбадривая их ласковыми словами, повела вперед.

Но это было тогда, когда они еще недалеко ушли от села. А здесь Каринэ увидела: сидят под деревом женщины и не знают, как помочь детям. А в кувшине Каринэ уже не было ни капли воды. Сердце у девушки разрывалось от жалости, но не могла же она вернуться к Гилли за водой: у нее уже мало было сил и она была голодна, а путь предстоял дальний… Вот и решила она пойти в пещеру на Черных скалах.

Наши деды говорили, что там ад, что там стоит на огне большой медный котел, в котором кипят души грешников. Он-то и шумит, бурлит, клокочет… А эта девушка, Каринэ, рукой махнула: «Мало ли что говорят! Какой там ад! В горе, наверно, журчит вода. Пойду погляжу. Найду воду и детей напою, спасу». И эта отважная девушка взяла кувшин и взобралась на Черные скалы.

«Не ходи, не ходи туда – там ад!» – кричали вслед ей женщины. А Каринэ не слушала: смелая была, да и не давали ей покоя дети – пить хотели, плакали.

А в пещере – дэв… Увидел дэв Каринэ, заскрежетал зубами:

«Сколько голов у тебя, отродье человеческое, что в мое жилье входишь?»

«Я пришла горсть воды зачерпнуть для наших умирающих детей… Позволь, что тебе стоит?» – сказала Каринэ.

Тут дэв защелкал зубами и захохотал. Ведь всегда, когда с человеком беда случается, дэву радостно.

«Вот я сейчас покажу тебе воду!.. Ты мои тайны узнать хочешь? Погоди-ка, я тебя на растерзание орлам отдам!» – заревел на нее дэв. И в самом деле, взял и повесил Каринэ вместе с кувшином на верхушку этого дуба… Трудно, что ли, дэву? Захочет – рукой до неба достанет.

Женщины, сидевшие под деревом, в ужасе схватили своих детей и, напрягая последние силы, бежали из этого проклятого места. На дерево налетели орлы, заклевали девушку. Кувшин же так и остался там, чтобы люди видели и знали, что в ад не так-то просто ходить – не на мельницу!..

Наивный рассказ старика вызвал у ребят улыбку, а Асмик шептала взволнованно:

– Какая смелая Каринэ, какая добрая!..

– Нет, дедушка, об аде и говорить нечего. Какой ад, что ты еще выдумал! – покачал головой Армен. – По-моему, вот как кувшин попал на дерево… Века назад по нашей стране прошли завоеватели-турки. Они жгли и разоряли села, и население бежало в горы. В те годы это дерево было в возрасте Грикора… нет, Асмик… Беглецы, уходившие в горы, утомлялись и понемногу бросали свои тяжелые ноши. Вот и кувшин этот оставила, наверно, какая-нибудь старушка. Повесила на молодое дерево, думая, что, может быть, еще вернется и возьмет его. Но долго-долго сюда не возвращались люди. Дерево росло и все выше поднимало кувшин. И, когда люди наконец увидели его, он стал уже старым-престарым и ни на что не годным, а дуб – высоким, как сейчас.

– Так оно и было! – весело захлопала в ладоши Асмик. – И дэв тут ни при чем.

– Как – ни при чем? А это что? Видишь, как он обозлился! – И Грикор, смеясь, показал на молнию, сверкнувшую над Черными скалами.

Небо, как это часто бывает в горах, вдруг потемнело, собрались мрачные тучи, загрохотал гром. Эхо ущелий удесятерило и гулко повторило его.

Асмик вздрогнула и прижалась к Камо.

– Ну чего ты испугалась? Простой молнии? И позабыла все, чему учили тебя в школе?

 

ПОД УТЕСАМИ ЧЕРНЫХ СКАЛ

Ребята вышли из-под выступа скалы, куда они спрятались от грозы. Снова все вокруг дышало миром, небо прояснилось, сияло солнце.

Со стороны ущелья по Черным скалам проходило несколько параллельных длинных выступов-карнизов, словно морщины на лбу у старика.

Показав деду на один из этих карнизов, Камо спросил:

– Дедушка, куда ведет та каменная тропинка?

– Тропинка эта посреди скалы обрывается. А вон над ней другая. С той тропинки можно увидеть гнездо дэвов.

– Ну, тогда за мной! – скомандовал Камо и легко, как дикая коза, начал взбираться на указанную дедом тропку.

За ним последовали Грикор и Асмик. Шествие замыкал Армен.

– Не ходите, ребята, попадете чертям в лапы! Что же я родителям вашим отвечу! – в ужасе закричал дед и побежал вперед, пытаясь остановить детей.

– Дедушка, ты границу перешел, границу! – в притворном испуге вскинул руки Грикор.

Все засмеялись.

Старик вернулся к дереву. Он был бел как полотно. Дрожащими от волнения губами он только и мог крикнуть вслед ребятам:

– Вниз не глядите – голова закружится! Не глядите вниз!

Но ребята и сами не смотрели вниз. Они шли, прижимаясь к скале, по ее левой стороне, где вдоль каменистой тропинки попадалось много впадин и пещер – убежищ диких коз.

Камо шел уверенно, твердыми шагами и подбадривал товарищей. Армен, неохотно согласившийся на этот опасный поход, шел сзади и охранял Грикора и Асмик. Грикор, пожалуй, и пошутил бы, как всегда, но мешал страх: вот-вот подведет больная нога… В одном месте он споткнулся в едва не полетел в пропасть. Вовремя удержался, уцепившись за выступ. Асмик перепугалась:

– У меня чуть сердце не выскочило!

– Нога моя, неладная, мешает, – печально оправдывался Грикор.

– Иди осторожнее, – упрашивала его Асмик. – А то за ручку поведу.

Чем дальше они шли, тем уже становилось ущелье. Черные скалы и скалы Чанчакара всё сближались и наконец почти сошлись. Каменные стены, с одной стороны черные, с другой – рыжие, почти отвесно спускались в глубокую пропасть. Тропинка оборвалась. Дорогу преградил высокий гребень.

Ребята остановились и прислушались.

Из глубины Черных скал доносились странные звуки, действительно похожие на глухие стоны, а камни под ногами, казалось, вздрагивали, как будто где-то в недрах утесов, очень глубоко, работала мощная динамо-машина.

Пещера, издревле носившая название «Врата ада», находилась по ту сторону гребня, и отсюда ее не было видно.

Прижавшись к скале, ребята внимательно осматривали противоположные склоны Чанчакара.

Там были разные пещеры – и большие и маленькие. Пропасть, разделявшая две скалы, была так узка, что пещеры на той стороне были ясно видны – так, как с верхнего этажа высокого дома видны широко открытые окна такого же высокого дома на другой стороне узкой улицы.

Вдруг Камо обрадованно вскрикнул и показал товарищам на один из рыже-красных утесов. Там перед входом в одну из пещер виднелись очертания каких-то овальных предметов.

– На карасы похоже! – взволновался Камо.

– Пчелы, пчелы, Камо! – закричал Армен. – Погляди, какое множество пчел!

– Где, где?

– Вон, гляди. Они влетают и вылетают из карасов: это их ульи.

Дикие пчелы, жужжа, вылетали из пещер и расщелин и черными тучами носились над рыжими утесами Чанчакара.

– Ох, сколько же, наверно, меда в этих ульях! – возбужденно говорил Грикор. – Будь у меня сейчас жердь метров эдак в двадцать, намотал бы на ее конец тряпку, ткнул в один из этих кувшинов – и назад… Как вы думаете, сколько бы я меда добывал каждый раз?.. Поглядите, поглядите – лопата охотника Каро!.. Тут каждая дыра полна меда!.. Камо, мне от радости танцевать хочется, да боюсь в ущелье свалиться.

– Не радуйся сверх меры, а не то действительно свалишься. Пожалуйста, Грикор! – в страхе сказала Асмик.

Осматривая скалы, ребята заметили еще одну пещеру, в которой тоже виднелись какие-то предметы. Из пещеры выступало наружу гладкое бревно, а чуть поглубже стоял большой котел.

Все взволновались еще больше.

– Люди… здесь жили люди! – горячился Камо. – Но как, каким путем они проникали сюда?

– Настоящее гнездо дэвов. Что здесь человеку делать? – смеясь, сказал Грикор. – Дед правду говорит: дэвы… И пчельник дэвий…

– Вот если бы сюда складную пожарную лестницу подвести и перебросить через пропасть, – фантазировал Армен, – лестница достала бы до пещеры.

– Да, – вдохновился Камо, – это был бы мост, настоящий мост!

– Вот, бедный Грикор, и пройди по этому мосту со своей хромой ногой, – печально проговорил Грикор.

Услышав разговор о мосте, Асмик, в первый раз за все их путешествие по выступу скалы, наклонилась и посмотрела вниз.

– Ох, какая пропасть! – в ужасе отшатнулась она. – Идем назад!

– Ну как же я пойду назад? – притворно захныкал Грикор. – Я от запаха меда совсем одурел. Как же я уйду, меда не попробовав?

Полные необычайных впечатлений, они молча возвращались по той же тропинке.

На обратном пути Камо нашел старую, заржавленную ружейную гильзу и взял ее с собой.

Дед Асатур нетерпеливо ожидал их, сидя в тени старого дуба.

Увидев ребят, он очень обрадовался.

– Живы? Здоровы? Ничего не случилось? – спрашивал он волнуясь. – Ну, чудо, прямо чудо – в самое логово сатаны забрались и вернулись целехоньки!

Дед был потрясен. Ребята чувствовали, что их поступок сильно пошатнул у старика веру в темные силы.

– По мучаю летней жары дэвы закрыли свое учреждение – ад, – серьезным тоном сказал деду Грикор. – Сейчас они на даче – на верхушках Дали-дага. Ты видел – и земля не затряслась, и ветры не поднялись.

– Ну, расскажите, что вы там высмотрели? Разобрались в этих колдовских делишках? – немного успокоившись, спросил дед у ребят.

– Чего мы только не видали, дедушка! Чего только не видали! – подпрыгивая, восклицала Асмик. – Такие чудеса, каких никто еще не знал… Ну прямо сказка!

Ребята, перебивая друг друга, начали рассказывать деду обо всем, что они видели в пещерах.

– Все, что находится в пещерах, оставлено людьми, в этом сомневаться не приходится, – убежденно говорил Армен. – Надо только выяснить, как они поднялись туда. Это единственное «чудо», которое я хотел бы разгадать.

– А вот скажи-ка, дедушка, не ты ли обронил это, когда в молодости охотился? – спросил Камо, показывая гильзу.

Старик внимательно осмотрел ее.

– Ведь говорил же я, что охотник Каро поднимался сюда. Значит, это он и стрелял, будь ему земля пухом! – разволновался дед. – Ну и храбрец был!.. В наших местах только у него и было такое ружье – это от его ружья гильза. В его времена люди на медведя с кремневкой ходили. Бывало, кремень упадет или не даст огня – беда! Встанет зверь на дыбы – и на охотника… Нужно мужчиной быть, чтобы в такую минуту не растеряться. А тогда медведей много было в этих горах.

– Да ведь здесь и дикие козы с трудом проходят! – изумился Камо. – Как же медведь на эти тропинки взбирался?

– На то он и медведь – мед его тянет. Одуреет от медового духа и идет…

– Как я! – засмеялся Грикор.

– Ах, Каро, Каро! Покойся в мире, Каро… Какое сердце у тебя было, каким ты был другом!.. – бормотал дед, сжимая в руках гильзу. Воспоминания взволновали его до слез.

Обмениваясь впечатлениями, они незаметно дошли до села.

Мальчики зашли к Араму Михайловичу рассказать обо всем, что они сегодня видели.

Арам Михайлович вначале слушал ребят спокойно, но понемногу волнение, охватившее Камо, передалось и ему: он встал и несколько раз прошелся по комнате.

– Ну, что же вы придумали? – спросил он ребят. – Как вы хотите попасть в пещеру?

Посмотрев на Камо, Армен неуверенно сказал:

– Перекинем через пропасть пожарную лестницу… как мост…

– По лестнице подняться можно, но моста из лестницы не сделаешь. Сколько метров будет от вершины скалы до отверстия пещеры?

– Метров шестьдесят.

– Значит, надо найти или сделать веревочную лестницу такой длины и по ней спуститься сверху… Тебе, Камо, надо поехать в Ереван – ты тамошний, и тебе будет легче найти что нужно.

Арам Михайлович задумчиво потер лоб.

– Впрочем, о главном-то я и не подумал, – сказал он, остановившись перед Камо. – Ведь мы не имеем права древности трогать – значит, нам нельзя и в пещеры Чанчакара входить.

Однако, взглянув на ребят, учитель понял, что огорчил их.

– Мы идем за пчелами, какое нам дело до древностей! – нашел выход Армен.

– Ну да, только за медом! – оживился Грикор.

– Ладно, – улыбнулся учитель, – назовем наш поход «предварительной разведкой», а археологов пригласим после.

На другой день Камо выехал в Ереван.

 

СТРАНА МЕНЯЕТ ОБЛИК

По этой дороге Камо не проезжал со времени войны. Многое переменилось здесь за эти годы.

От берегов озера Севан до самого Еревана шоссе шло параллельно реке Зангу, то подходя к ней, то извиваясь вдоль подножий гор, спускающихся к реке.

В ущельях раздавался скрежет машин, грохот взрываемых скал. Склон горы, по которому проходило шоссе, вздрагивал от подземных колебаний: пробивали тоннели для Зангу.

Автомобиль, в котором ехал Камо, остановился: проходил поезд. По специально построенной ветке он подвозил в ущелье Зангу экскаваторы и разные машины для строящихся станций.

Поезд прошел. Когда автомобиль выехал на гребень последнего склона, перед Камо во всей своей красоте открылась Араратская долина. С одной стороны вдоль этой долины, зеленой и плодородной, тянулись отроги Малого Кавказского хребта, с другой – параллельно им – обнимал ее хоровод армянских гор.

Далеко-далеко, в глубине горных хребтов, сверкнула зигзагообразная серебряная ленточка: это была река Аракс, отделяющая Союз Советских Социалистических Республик от Ирана и Турции.

Покрытая, словно белой чалмой, облаками, далеко в небо уходила вершина Большого Арарата – высочайшей из гор Малой Азии. На ее верхних склонах серебром отливали снежные поля. Рядом с ней, похожий на сахарную голову, возвышался Малый Арарат.

– Подождите немного! – попросил Камо у шофера. – Давайте еще поглядим, что делается здесь.

Он перевел взгляд с горных вершин на Араратскую долину.

Окутанные прозрачной фиолетовой дымкой, лежали здесь, в зелени полей и садов, селения. Вперемежку с тополями, такие же стройные, протянулись к небу трубы новых заводов-гигантов.

– Как жарко сейчас в Араратской долине! – сказал один из спутников Камо.

– Жарко, – подтвердил его товарищ. – Но потому-то нигде фрукты так не ароматны и не сладки, как в Араратской долине.

В это время внимание Камо привлекла новая, незнакомая ему картина.

Сбоку от шоссе из-за скалистых склонов гор вырывалась и мчалась по своему новому цементному ложу большая бурная река. Играя и пенясь, она несла свои воды Араратской долине.

– Что это за река? – с удивлением спросил Камо. – Реки здесь не было…

– Это Зангу. Ее привели сюда по тоннелям, – ответил шофер с такой гордостью, точно и сам он был причастен к строительству этих тоннелей.

Машина спускалась в долину. Еревана еще не было видно, но уже ощущалось его дыхание.

На вершине одного из холмов, вблизи от Канакера, черные машины выбрасывали воду, которая в белой кружевной пене падала вниз.

– И этого раньше не было, – сказал Камо.

– Это водонасосная станция, – ответил ему спутник. – Электронасосы поднимают сюда воду из ущелья Зангу, а затем направляют ее по каналам на орошение новых виноградников.

«Ведь здесь совсем недавно была пустыня!..» – думал Камо.

Но он еще более был поражен, когда увидел город. На ранее безводных, каменистых, полных змей и скорпионов холмах, окружающих Ереван, теперь возвышались новые громадные постройки – заводы, фабрики. Влево от них раскинулись беленькие поселки. В молодых садах, окружающих домики, весело журчали животворные воды Зангу…

Еще один поворот – и перед путниками возник Ереван, расположенный в одном из уголков Араратской долины, с трех сторон окруженный холмами, утопающий в зелени садов.

Сердце Камо затрепетало от восторга. В Ереване он родился.

Машина остановилась. Легко спрыгнув, Камо пошел по дороге, пролегающей среди садов. С обеих сторон из-за оград с деревьев свешивались словно солнцем насыщенные абрикосы.

– Откуда ты, сыночек, из каких мест? – ласково спросила у Камо пожилая женщина, стоявшая у забора одного из садов.

– Я живу на берегу Севана.

– Севана?.. Ну, погоди, коли так, поешь абрикосов – у вас их нет. – И женщина, не обращая внимания на смущение Камо, насыпала ему полную шапку абрикосов.

Да, у них, в безлесном краю, нет ни садов, ни фруктов. Камо даже видел их редко.

Абрикосы были сочные, душистые. Недаром их считают армянским плодом, а родиной их – Араратскую долину. Ни по вкусу, ни по аромату, ни по красоте с ереванскими не сравнятся никакие абрикосы в мире…

С сердцем, полным радости, вошел Камо в Ереван.

Как быстро вырос и похорошел его родной город!

Вот на месте старой улочки в квартале глинобитных домов проходит теперь красивый проспект имени Сталина. По обеим его сторонам стоят большие, роскошные дома из черного, красного, розового и кремового туфа.

Город построен на пластах вулканического пепла, когда-то, тысячелетия назад, покрывшего эту местность и слежавшегося цветными слоями – драгоценными туфами. Вот почему для постройки новых зданий ереванцам не нужно привозить камень издалека.

В детстве Камо часто останавливался и подолгу смотрел на работу каменотесов.

Извлеченный на поверхность, туф мягок, как дерево, его распиливают алмазными пилами, обтесывают топорами. Можно сбить гвоздями два камня в один.

Камо вспомнил, как, еще маленьким, он без труда поднимал кусок туфа в половину своего роста – так легок этот камень.

Однажды он спросил отца:

«Скажи, айрик, разве из такого легкого камня можно строить дома? Не развалятся они?»

Отец улыбнулся:

«Туф мягок лишь тогда, когда его только что достали из земли. С годами он твердеет, и стены из него стоят крепко…»

Камо продолжал осматривать город.

Ниже Еревана вырос в Араратской долине новый промышленный город, с рядами огромных построек, с благоустроенными рабочими поселками, сбегающими к ущелью реки Зангу. Одна за другой протянулись вдоль реки электростанции. По медным проводам они несли силу реки Зангу воздвигнутым в Араратской долине хлопкообрабатывающим фабрикам, консервным заводам, насосным станциям.

Электричество здесь поднимает воду озера Айгер-гёл на вершины холмов, а оттуда сбрасывает ее вниз, и вода бежит по каналам, орошая плантации хлопка и виноградники.

Зангу приводит в действие почти все промышленные гиганты, фабрики и мастерские республики. А сила Зангу – это сила вод озера Севан, накопленная в нем в течение веков.

* * *

Камо прежде всего зашел в редакцию республиканской пионерской газеты. Он давно был ее корреспондентом.

Девушка, у которой Камо спросил, можно ли видеть редактора, показала ему на дверь, ведущую в соседнюю комнату.

За огромным столом сидел, склонившись над газетой, молодой человек. Это был редактор.

Зазвонил телефон. Редактор снял трубку. Увидев Камо, он показал ему рукой на кресло.

Пока редактор говорил по телефону, Камо рассматривал его. Высокий лоб, черные волосы, темно-карие глаза и уверенный голос этого человека ему очень понравились.

– Вы откуда? – спросил редактор у Камо, положив трубку.

– Я ваш корреспондент Камо. Из села Личк на Севане.

– А, из Личка? Знаю, знаю…

Редактор с удовольствием поглядел на стройную фигуру мальчика, на его мужественное, покрытое темным загаром лицо.

– Ты выглядишь боевым парнем, – сказал он. – И, корреспонденции твои всегда боевые. Ну как, отпускают вам корм для ваших птиц?

– Отпускают.

Редактор улыбнулся:

– Ну что еще? Какие там еще загвоздки, у вас на ферме? Или что-нибудь новое придумали?

Камо обстоятельно рассказал ему о походе на Чанчакар, о пещерах и о том, что они там видели. Редактор, выслушав Камо, сказал:

– Ах, как интересно! Жаль, нет времени – сам бы приехал поглядеть, что это за Чанчакар. который смеет сопротивляться таким ребятам, как вы. Вся жизнь юного натуралиста должна заключаться в борьбе с природой.

Узнав, зачем Камо приехал в Ереван, редактор куда-то позвонил и сказал, что ему необходимо альпинистское снаряжение.

Собеседник, по-видимому, уклонялся от положительного ответа. Темные глаза редактора сердито вспыхивали.

– Откуда у пионеров деньги? Снаряжение дадите мне и от меня же получите обратно… Ну вот, это другое дело… Так, так… – одобрительно покачал он головой.

Наконец, положив трубку, редактор с удовлетворением сказал:

– Пойдешь и все получишь.

Затем, вызвав секретаря, он распорядился:

– Выслушайте и запишите рассказ этого юноши и подготовьте в газете страницу, посвященную птицеводческой ферме, организованной пионерами села Личк… А ты, Камо, напиши и сам статью, чтобы мы ее могли послать в «Пионерскую правду». Пусть об опыте пионеров села Личк узнает весь Союз.

Камо расспросили и записали его рассказ. Потом мальчика сфотографировали и направили в Комитет по делам физкультуры. Там ему выдали необходимое снаряжение.

В тот же вечер Камо повели во Дворец пионеров, где ему пришлось рассказать о ферме диких птиц.

Через два дня Камо возвращался домой на колхозной машине. Он вез веревочную лестницу, палки с крючьями, «кошки» и другие предметы, которыми пользуются альпинисты. С ним был также и свежий номер пионерской газеты, на первой странице которой, под крупным заголовком «Дела юных новаторов села Личк», была напечатана большая статья. В центре статьи был помещен портрет Камо.

 

КАК ПОПАЛИ ЛЮДИ В ПЕЩЕРЫ ЧАНЧАКАРА

Армен всю ночь проворочался в постели – впечатления минувшего дня не давали ему спать. Можно было с уверенностью сказать, что и другие герои нашей повести провели неспокойную ночь.

На утро следующего дня Армен с Грикором пришли на ферму. Асмик не было – она повела птенцов к пруду, на дне которого осталось немного мутной воды. Жара усиливалась. Вот уже с месяц не было дождя, и речка, протекавшая около села, высохла. Высыхал и пруд, вырытый отрядами школьников-пионеров.

Птенцы водяных птиц выросли – пришла пора подрезать им крылья. Гусята были более подвижны, проворны и решительны, чем птенцы домашних гусей. Несмотря на то что их опекали Анаид и Асмик и охранял дед Асатур, гусята вздрагивали от каждого подозрительного звука и настораживались – сказывался природный инстинкт дикой птицы. Но в пруду они вели себя так же, как и домашние гуси: «разговаривали» на своем гусином языке, порой шипели сердито, гоготали. Водяные куры-лысухи появились на свет покрытые светло-бурым пухом, с крылышками, отороченными по краям белыми пятнышками. Теперь цвет их начал заметно меняться. Они мало-помалу темнели и начинали походить на своих мамаш. Преобладающий тон их был аспидно-черный, равномерный, только более густой на голове и шее и светлый на груди и брюшке. Резко выделялись на общем темном фоне светло-красные глаза. Цвет своих родителей принимали постепенно и остальные питомцы фермы.

Воды в пруду было мало, и все птенцы в нем не умещались. Они теснились и оспаривали друг у друга лучшее место.

К Асмик подошли Армен и Грикор.

– Как ты думаешь, – спросил Армен, – должны ли мы сидеть без дела до возвращения Камо?

Асмик вместо ответа подняла за ножки издохшего утенка.

– Не волнуйся, Асмик, скоро наш ячмень созреет, – попробовал успокоить ее Армен.

– Да, «не волнуйся»… А сам ты сколько воды из пруда выпустил на ячменное поле?.. Как же я утят теперь выкупаю?.. А какие они хорошие! И как их жалко!

– Да ведь ячмень сохнет, – оправдывался Армен. – И потом, ведь этот ячмень для них же… Я не думал, что речка так быстро высохнет… Ну, да слезами тут ничего не поделаешь!

– А ты поди-ка на озеро, погляди, как там живется родственникам наших утят и гусят, как они пищат от радости, купаясь и играя в воде. Ты только на их перышки посмотри, как они горят! А наши просто запаршивели… – говорила Асмик.

Подошла Анаид.

– Армен, дорогой мой, мало у меня было бед, вы еще одну на мою голову свалили! – мягко упрекнула она мальчика. – Асмик с весны не знает ни сна, ни покоя. Только и слышу: «Ай, птенцы мои без воды остались! Ай, коршун летит, птенца унесет!..» Сядет ворона на телеграфный столб, а она уже: «Ах, она такая-сякая! Знаю, зачем она там уселась, о чем думает: птенца унести норовит!..» И зачем вы только эту ферму устраивали!.. А теперь еще и пруд высох… Как же быть?

– Ничего, тетя Анаид, не тужи. Если уж очень плохо станет, прирежем всех, съедим. Что касается этого, ты не беспокойся, – пошутил Грикор. – Ты лучше скажи: можно Асмик пойти с нами на Чанчакар?

– Эй, паренек, какие у девочки на Чанчакаре могут быть дела?.. Третьего дня вы ее тоже куда-то водили – только башмаки растрепала.

– Какие у нас там дела?.. Разве можно спокойно здесь сидеть, когда из пещер Чанчакара мед так и течет!.. Идем, Асмик.

– Дело не только в меде. Мы должны узнать, каким путем поднимались в пещеры люди, должны найти способ добыть древние вещи, оставшиеся в пещерах, – рассудительно пояснил Армен.

– В этих делах я мало что понимаю, Армен, родненький, но уж если с тобой – пусть идет. Тебе я верю, а вот этому шалопаю не верю, – со смехом добавила Анаид, глядя на Грикора.

Взяв лопаты и кирки, ребята двинулись в поход. Не успели они отойти от фермы и нескольких десятков шагов, как Грикор начал ворчать:

– Что ты, Армен, выдумал? Какие древние вещи? Еще что!.. Если за медом идем – я с вами. Если за старыми тюфяками – уж лучше телятами займусь.

– Если найдем, каким способом люди добирались до пещер, то и мед добудем и все остальное.

– Так?.. Тогда идет: мед – мне, горшки – вам, – засмеялся Грикор.

Дойдя до подножия Чанчакара, ребята пошли вверх по ущелью, к тому месту, где утесы Чанчакара и Черных скал почти сближались. Здесь их отвесные стены образовали узкий коридор, похожий на улицу в большом городе, с высокими-превысокими зданиями-небоскребами по бокам. Ребята стояли как бы на «мостовой» этой улицы и смотрели вверх, где далеко в вышине чернели пещеры.

День был жаркий. В ущелье, казалось, не было воздуха, а солнце так накалило камни, что на них нельзя было и присесть.

Ребята отерли влажные от пота лица и немного передохнули.

– На верхушки этих скал и кошка не взберется. Как-то люди туда попали? – сказал Армен.

– Может быть, мост перебрасывали и переходили с Черных скал на Чанчакар? – высказала предположение Асмик.

Ребята надолго умолкли. «Что же делать? С чего начать?» – думал каждый из них.

Жалкая, вялая древесная поросль, пробивавшаяся между камнями, привлекла внимание Армена.

– Ведь это дуб, – сказал он, сорвав один листок. – Как он сюда попал?

Отбросив несколько камней, Армен копнул киркой, в двух – трех местах разрыл каменистую землю и обнажил корень полуистлевшего, когда-то, по-видимому, гигантского дерева.

Тощие зеленые побеги пробивались из-под земли, беря начало от остатков этого корня.

Армен долго, в глубоком раздумье смотрел на эти побеги. Неожиданно его лицо радостно осветилось, и, посмотрев на товарищей, он воскликнул:

– Теперь я все понял! Здесь когда-то рос дуб-великан – вот остатки его корней. Макушка дерева доходила до середины скалы, до самой Пчелиной пещеры. По дубу люди поднимались наверх, в пещеры, по дереву они подняли и свое добро.

– А почему люди переселились в пещеры? – спросила Асмик.

– Спасаясь от врагов, конечно. Я знаю, что в наших горах люди жили в почти недоступных пещерах, – ответил за Армена Грикор.

– Что же сталось с дубом? – не унималась Асмик.

– Дуб, наверно, сожгла молния. Теперь тебе понятно? Ты ведь знаешь, каков наш Дали-даг? Солнце, ясный день, и вдруг – тучи, гром, гроза. Вот погляди – снова собираются тучи…

И в самом деле, тучи, скучившиеся на вершинах Дали-дага, быстро увеличивались и густели. Вскоре они покрыли все небо и плотным покрывалом нависли над Севаном. Молнии огненными бичами рассекали эту черную завесу, на мгновение оживляя своими отблесками мрачную поверхность озера.

Разразилась гроза.

Армен и Асмик успели укрыться под выступом скалы и с восторгом смотрели на ливший ручьями дождь.

– Это подарок моим птенчикам! – радовалась Асмик. – Ох, как хорошо им будет! Пруд наполнится водой… Как теперь утята и гусята будут купаться, плавать!

Они с Арменом уселись на камни, чувствуя, что скоро им из-под навеса скалы не уйти: дождь лил не ослабевая.

– Я больше не позволю брать воду из пруда для ячменного поля, – сказала Армену Асмик.

– Не позволишь? А план – с полгектара двадцать центнеров ячменя?.. Впрочем, воды теперь не нужно: после такого дождя мне ее до самой жатвы не понадобится… Грикор, чем ты там занят?

А Грикор стоял под проливным дождем, с наслаждением подставляя лицо его прохладным струям.

– Дайте освежиться! Разве от воды убегают?.. Вода – это бог в нашей земле, обожженной солнцем. Вот увидите, какая зелень появится после этого дождя, увидите, как телята наши на траву накинутся! Трава в поле даровая – будут пастись, жиреть. Осенью поведут телят на весы. Взвесят – и меня тоже попросят: «Грикор Овсепович, пожалуйте, получите и вы премию». Вот не было печали – тащись с хромой ногой за этой премией в колхозный склад и волоки ее домой! Да еще в хлеву место готовь для премиального теленка! – говорил Грикор, стараясь придать лицу пренебрежительное выражение.

– Грикор, иди сюда, ты насквозь промок, – умоляла его Асмик.

– Мне и тут хорошо!

Армен и Асмик силой втащили его под навес скалы. Здесь и сидели они, прижавшись друг к другу. А над ущельем гремел гром, короткими вспышками сверкали молнии, и на истомленную зноем и жаждой землю обильными струями лил дождь…

 

ПОХОД НА ЧАНЧАКАР

В селе газету с портретом Камо все друг у друга из рук вырывали. Попала она наконец и к старому охотнику.

– Иди-ка, поцелую тебя, мой львенок! – воскликнул дед, обнимая раскрасневшегося от радостного волнения мальчика.

Доволен был и Баграт. Юные натуралисты все время ощущали его заботливое внимание, хотя держался он с ними по-прежнему сурово. Теперь ему хотелось чем-нибудь отметить этот радостный для ребят день.

– Ну что ж, – сказал он, – придется отдать распоряжение, чтобы работникам фермы учитывали трудодни.

– Мало этого, дядя Баграт: принимай в колхоз новые семьи, – вышел вперед Грикор.

Председатель колхоза поглядел на него удивленно и сказал:

– Это что еще за новости? Какие семьи? В нашем селе, мой милый, коллективизация была проведена тогда, когда тебя и на свете еще не было.

– Пчелиные семьи, дядя Баграт! С чадами и домочадцами и складами меда.

– А, с Чанчакара! – догадался Баграт. – Милости просим, пусть приходят. Только я не верю, чтобы вам удалось… Ты что? – обратился он к подошедшему бригадиру Овсепу. – Говоришь, сенокосилки и косы готовы?.. Идем. Пока своими глазами не увижу – не позволю брать в поле.

Председатель вместе с бригадиром ушел.

– Что, братья ученые, пойдем на заре? – спросил Грикор.

– Пойдем, – ответил Камо. – Не проспите.

Прислушиваясь к разговору, около них вертелся Артуш.

– Подумаешь, научную экспедицию организуют! – съязвил он. – Мы, значит, жили тут дураки дураками и ничего не знали о наших древностях, а он, видите ли, приехал из города и сделал открытие…

– Что тебя тревожит? – сказал Камо, посмотрев в упор в глаза Артушу.

– «Что, что»!.. – смутился Артуш. – Вот то, что ты бессмыслицы вбиваешь ребятам в голову.

– А ты береги свою голову… Чего злишься? Тебя не раз звали, а ты и сам не идешь и другим ребятам головы мутишь… Идем! Грикор, пойди уговори Арама Михайловича пойти с нами.

– Арам Михайлович вам не пара, – сказал Артуш. – Он человек умный.

– Это правда, он человек умный и очень серьезный и будет заниматься с нами серьезными делами. Мы, пожалуй, при его помощи найдем не только древности, а и руды, как нашли их алтайские пионеры, – сказал Камо.

– Сравнил! – усмехнулся Артуш. – Это тебе не Алтай, а Дали-даг.

– А разве ты не знаешь, что горы Малого Кавказского хребта тоже очень богаты рудами? – спросил Камо.

– Поди добудь! Там золото только и ждет, чтобы ты пришел и взял его!

– Может быть, мы найдем там кое-что и поважнее золота… Идем!

– Не пойму, что у тебя в животе сосет? – оглянувшись, сказал Артушу Грикор. – Когда перестанет – приходи, будем работать вместе.

* * *

– Ну, пчельник у нас уже есть. Заведую им я, а дедушка – старший пчеловод, и он же сторож. Он будет по ночам охранять мед от медведя и куницы, – объявил Грикор, когда наши юные натуралисты, измученные, добрались наконец до старого дуба.

– Я дошел до дедовской границы, – сказал дед Асатур, останавливаясь под дубом. Сняв с головы папаху, он отирал ею обильно струившийся со лба пот.

– А вот сейчас ты ее перешагнешь, – улыбаясь, сказал Арам Михайлович.

– Я?.. Я перешагну границу, дальше которой не ходили мои деды?..

– Да, ты. Ты ведь уже перешел ее.

– Когда? Как?..

– Когда вошел в колхоз и стал в нем передовым человеком. Когда перестал ходить в церковь – вот уже двадцать лет. Когда вот с этими комсомольцами начал дружить… Да, дед, ты от своих дедов давно далеко вперед ушел. Перейди уж и эту границу… – И учитель, взяв старика под руку, повел его вперед.

– Ур-ра-а!.. Дедушка перешел границу! – закричали ребята и вслед за Арамом Михайловичем и стариком начали подниматься по крутой тропинке, ведущей на вершину Чанчакара.

Подъем был тяжелый. Но вот они добрались и до вершины. Дувший с Севана ветер освежил покрытые потом лица наших путников.

Севан был виден отсюда весь, от берега до берега. Воды его сначала были синими, но, когда взошло солнце, они стали светло-голубыми, а гребешки волн засверкали так, словно по широкой глади озера невидимая рука разлила поток расплавленного серебра.

Часть Севана еще казалась темной, но тучи быстро уносились на запад, и зеркало озера становилось все более прозрачным и радостным.

– Поглядите, поглядите, какая большая чайка! – вскрикнула Асмик.

– Ну что ты, это парусник рыбтреста, – сказал Армен. – А ведь и в самом деле похож на гигантскую чайку!

Суденышко неслось под белым парусом посередине озера, а за ним тянулся длинный пенистый след.

В то время как внимание ребят было занято озером, Чамбар рыскал по каменистым расщелинам, вспугивая куропаток, встречавших пением восход зари.

– Дедушка, – окликнул старого охотника Грикор и сделал вид, будто стреляет из ружья, – что ты думаешь о куропатках?

– Пусть живут: птенцы у них, – тепло улыбнулся старик.

А куропаток вокруг было так много и такой они задали концерт, что ребята заслушались и забыли о том важном деле, которое привело их на вершину Чанчакара.

– Ну, начнем! – первым опомнился Арам Михайлович.

Он внимательно оглядывал скалы, определяя их высоту. Укрепив в камнях конец веревочной лестницы, Арам Михайлович осторожно спустил ее на выступ у входа в пещеру. Вход этот был просторен и выходил на карниз шириной около четырех метров. Конец лестницы сложился на нем гармошкой.

– Ну, значит, отсюда до пещеры меньше шестидесяти метров, – сказал учитель. – Поглядите, сколько веревки осталось.

Приближался момент спуска. Тревожное чувство охватило ребят. То ли это было чувство боязни, то ли знакомое охотнику напряжение, когда с замиранием сердца он ожидает появления зверя.

Первым подошел к лестнице учитель, но Камо остановил его:

– Позвольте мне, Арам Михайлович, я спущусь раньше.

– Тебе, конечно, это легче, чем мне, – сказал учитель, оглядывая гибкую фигурку мальчика, – но я несу ответственность за всех вас и обязан спуститься первым.

– Арам, родной, а нельзя ли, чтобы никто из вас не лазил в эту проклятую пещеру? – взмолился дед. – Ведь постель сатаны как раз там сложена.

Ребята засмеялись.

– Не бойся, дедушка, – положил ему руку на плечо Арам Михайлович. – Я такие постели уже видел. Когда я был студентом, профессор Севян взял меня с собой в археологическую экспедицию. В Дзорагетском ущелье, книзу от села Агарак – это в Степанаванском районе, – пастухи показали нам одну почти недоступную пещеру, в глубине которой виднелась такая же, как на Дали-даге, горка тюфяков и одеял. С большим трудом мы добрались туда. Никаких дэвов там, конечно, не было – постели оставили люди, они когда-то, давно-давно, жили в пещере. Там со мной большая неприятность случилась: толкнул я нечаянно кладку, а она и рассыпалась в пыль… Так бывает с очень старыми вещами. До сих пор не могу забыть, как рассердился тогда профессор!..

Арам Михайлович подошел к краю скалы и поставил ногу на перекладину лестницы.

Асмик отвернулась. Мальчики в волнении следили за учителем.

Переступая со ступеньки на ступеньку, Арам Михайлович спускался по лестнице лицом к скале, спиной к пропасти.

Вскоре он исчез из виду. Лишь по тому, как дрожал конец лестницы, привязанный к утесу, можно было понять, что учитель продолжает спускаться.

Наконец лестница перестала трястись.

– Дедушка, он уже добрался! – закричал Камо и наклонился над пропастью.

Дед осторожно, держась за камни, тоже наклонился и увидел учителя. Стоя на карнизе, Арам Михайлович надевал себе на голову сетку, защищавшую от пчел.

Отвернувшись от ребят, дед тайком перекрестился, что, однако, не укрылось от зорких глаз Грикора.

– Ну, теперь можно быть спокойными: душе Арама Михайловича сатана больше не страшен, – сказал он товарищам, лукаво покосившись на старика.

Мальчики, приободрившись, решили последовать за учителем. Но кто первый?

Тут дед Асатур выступил вперед и, положив руку на кинжал, сказал:

– Что же, по-вашему, внук охотника Асатура позволит кому-либо первым идти навстречу опасности?

Камо, смеясь, обнял деда, приподнял его, покружил и снова поставил на землю.

– Рыцарская кровь течет в жилах моего дедушки! – пошутил он.

Став на лестницу, Камо быстро спустился в пещеру.

Увидев его на карнизе, Асмик радостно захлопала в ладоши и закричала: «Браво!»

Чамбар, взбудораженный необычайной прогулкой, сломя голову носился по вершине скалы, лаял и свешивал голову вниз, высматривая, куда ушли Арам Михайлович и Камо.

Асмик вопросительно посмотрела на товарищей: «Ну, чья же теперь очередь?»

Армен, все время пугливо сторонившийся пропасти, не выдержав этого взгляда, пошел было к лестнице, но Асмик схватила его за руку. Остановила она и Грикора.

– Ты тоже останься, Грикор, – сказала она, глядя на поврежденную ногу мальчика. – Можешь растеряться… Тебе трудно будет…

– Что? Нога?.. – поднял брови Грикор. – Ты так сладко говоришь, что будь я без ног и то бы спустился.

– Нет, нет, не надо! – взмолилась Асмик. – Может беда случиться…

– Вот как раз я и хочу, чтобы случилась, чтобы и другая моя нога сломалась. Пусть заноет у тебя сердечко! Начнешь жалеть, перевязывать, ухаживать, – продолжал шутить Грикор, а сам уже взялся за конец лестницы.

Асмик поглядела на него строго-престрого.

– Ну, раз ты так зло на меня смотришь, возьму, да и брошусь с горы в пропасть, – сделав обиженное лицо, сказал Грикор и кинулся к лестнице.

Спустился Грикор с такой быстротой, что Асмик показалось, будто он и в самом деле бросился в пропасть.

– Ай, дедушка! – вскрикнула она и прижалась к старику.

Обеспокоился и Армен. Но через несколько минут снизу донеслись радостные возгласы Грикора:

– Голубчики мои, жизнь отдам за ваши песенки, за ваши золотые вкусненькие соты!.. Погодите-ка, всех вас в колхоз заберу…

Настала ничем не нарушаемая тишина. Затем снова послышался восторженный голос Грикора:

– Ребята, ребята! Асмик, Армен! Самое сладкое, что только есть в мире, находится здесь!.. Ну и мед! Не мед, а литое золото, и воск – не воск, а настоящий янтарь!

Грикор скрылся в пещере. Оставшиеся наверху с волнением ожидали, что будет дальше.

Через несколько минут Грикор опять появился на карнизе.

– Тут тысячу лет назад люди жили! – кричал он. – Чего-чего только у стен не навалено: горшки, кинжалы, черепа, кости… Ей-же-ей, сгори мой дом!

Вслед за Грикором из пещеры выглянул Камо и, увидев склонившиеся над пропастью головы деда Асатура и Армена, закричал:

– Идите назад, в ущелье! Мы будем опускать туда наши находки.

Воспользуемся временем, пока дед Асатур, Армен, Асмик и Чамбар спускаются со скалы, и заглянем в пещеру. Что-то нашли здесь наши герои?

 

В ТАИНСТВЕННЫХ ПЕЩЕРАХ

Арам Михайлович и ребята стояли на карнизе и теперь уже вблизи рассматривали стены Чанчакара. Налево от них была видна пещера, перед которой носилась туча встревоженных пчел. Часть их перелетела на карниз и угрожающе жужжала над головами незваных гостей. Солнечный луч, упавший в Пчелиную пещеру, осветил соты, прилепленные почти у входа к одной из ее стен.

– Каким образом люди могли поднять карасы в эту пещеру? – спросил Камо у Арама Михайловича.

– Да, это и вправду загадка… – покачал головой учитель.

– Жаль, что мы не спустились ко входу на «пасеку».

– Жалеть нечего. Давайте войдем и изучим эту пещеру. Только, ребята, со всем, что бы мы ни нашли, обращайтесь осторожно, – предупредил Арам Михайлович.

– Ну, да здесь, кажется, нет ничего, – вглядываясь в сумрак пещеры, сказал Камо.

– А это что же, по-вашему? – спросил Грикор, извлекая из темного угла глиняный горшок. – Не в нем ли наши деды молоко заквашивали? Посмотрите, какой большой!.. А это что? Этим даже можно человека убить! – Грикор с торжеством вынес на свет копье с длинной рукоятью.

Взволнованный Арам Михайлович взял копье в руки.

По одному тому, как ярко загорелись в полутьме пещеры глаза учителя, мальчики поняли, что его уже не уведешь отсюда.

– Да, – сказал Арам Михайлович, – это находка важная. Давайте повнимательнее поглядим, что здесь есть еще.

– В порядке «предварительной разведки», – лукаво подмигнул Камо Грикору.

Учитель расслышал слова Камо, но не обиделся. Неведомая сила влекла его вглубь пещеры.

Вход в пещеру был широк, но чем дальше, тем больше сужался, а потолок становился ниже. Все терялось в полумраке.

– Вот и «пулемет» наших предков! – воскликнул Грикор, найдя громадный лук. – Но где же стрелы?

– Стрелы они, вероятно, выпустили во врага, – ответил учитель, поднимая пустой колчан.

Грикору приходилось раньше бывать в пещерах, и сейчас впотьмах он смело шел вперед, ощупывая стены и выступы. Вот что-то попало под ноги.

– Арам Михайлович, – крикнул он, – поглядите, что я нашел!

Учитель и Камо подошли к Грикору и осветили фонариками его находку. Это был небольшой меч с красивой резной рукоятью.

– Должно быть, княжеский, – заметил Грикор.

– Может быть, это меч сельджуков, – сказал Арам Михайлович. – Сельджуки в тринадцатом веке вторгались в Армению.

– Значит, это военный трофей? – спросил Камо.

– Несомненно. Отняли у врага. Должно быть, отравлен, – предположил Грикор. – В те времена сельджуки отравляли концы своих стрел и мечей.

– А что это за металл? – опять спросил Камо. – Он и не заржавел, но и не блестит!

– Это похоже на бронзу. Те, кто нападал на нас, переживали тогда только бронзовый век, а у нас уже была развита культура. Варвары разрушали нашу древнюю культуру… – задумчиво говорил учитель, вертя в руках меч.

Грикор не дослушал объяснений Арама Михайловича. Сделав одну важную находку, он торопился найти еще что-нибудь не менее ценное.

– Здесь и женщины были! – воскликнул он. – Я нашел серьги.

– Серебряные, – сказал учитель, осматривая серьги. – Почему ты думаешь, что женские? Может быть, и мужские – в древние времена армянские князья носили в ушах серьги… Но какая тонкая работа! Видите, в старину в нашей стране, особенно в древнем городе Ване, было распространено ювелирное мастерство.

– Ох, ох, ох! Посмотрите-ка, какой шашлык ели наши предки! Посмотрите: шампуры, камни, угли, зола… А рядом – кости!.. – в восторге выкрикивал Грикор, нашедший в одном из углов остатки разваленного очага. – Погодите-ка, я сейчас по костям скажу вам, какое животное попало на шашлык дедам… Ого, смотрите, это ведь бабка дикого козла!.. Должно быть, какой-нибудь охотник Асатур тех времен убил.

В это время Камо нашел у одной из стен пещеры большой и тяжелый медный котел и подтащил его поближе к свету.

Будь это золото, а не ржавые, грубые железные и бронзовые вещи, Арам Михайлович не так был бы возбужден. Каждый предмет, казалось, обретал для него дар речи, рассказывал о своем хозяине, который жил, сражался и умер здесь столетия назад…

– Вот поглядите, ребята, это кольчуга, – показал он мальчикам что-то вроде безрукавки, сделанной из железных колец.

– А это что, Арам Михайлович? – спросил Камо, поднимая большой круг, обтянутый кожей, словно верх турецкого барабана. – Неужели это щит?

– Да, это щит. Видите, у него с внутренней стороны есть что-то вроде ручки.

– Стрела не пробивала кожи? – изумился Камо. – Слабое же оружие было в те времена! Сейчас и броня танка в сорок миллиметров снаряда не выдерживает.

– Кожа быка в натянутом виде и сухая очень крепка, – объяснил учитель, – она могла выдерживать стрелы… В конце девятого века, когда арабы окружили остров на Севане, они были вооружены такими щитами. Остров был занят воинами армянского царя Ашота Железного.

– Он так и погиб в осаде? – спросил Грикор.

– Нет, он сделал вылазку и разбил арабов. В вылазке участвовало всего сто воинов… В прежние времена в войнах большую роль играла погода. В тот момент, когда Ашот Железный со своими воинами плыл к берегу, взошло солнце. Оно слепило глаза арабам, и, стреляя по баркам царя, враги делали промахи. Их стрелы падали в воду… Как все хорошо сохранилось!.. Пещера открыта солнцу, сухая. Сейчас мы кое-что отправим вниз… Камо, дай веревку. А ты, Грикор, сложи эти вещи в мешок. Остальное мы оставим до приезда ученых.

Пока ребята возились с мешком, осторожно укладывая в него находки, учитель прошел вглубь пещеры. Вскоре оттуда послышался его голос:

– Нашел внутренний ход. Идите сюда!

Камо и Грикор поспешили к учителю. В глубине пещеры открывался узенький проход. Осветив его карманным фонариком, Камо в удивлении заметил:

– Арам Михайлович, а ведь этот ход людьми сделан. Поглядите – на стенках следы какого-то орудия, вроде кирки или лома. Интересно, куда он ведет?

– Нагнитесь, – сказал учитель, – свод здесь очень низкий. Осторожно!

И, согнувшись, Арам Михайлович пошел вперед. За ним последовали мальчики.

Не успев сделать и нескольких шагов, они остановились: ход раздваивался.

– Куда же нам идти? – задумался Арам Михайлович.

– Пойдем наугад – направо, – предложил Камо.

Учитель молча повернул направо.

Ход был низкий, и двигаться вперед им приходилось то на четвереньках, то ползком.

Проход мало-помалу светлел. Еще несколько шагов – и они вышли в новую пещеру.

Ребята не смогли сдержать восторженных восклицаний.

На краю пещеры, над пропастью, сидели две громадные птицы. Это были горные орлы – беркуты, самые крупные и сильные в семье орлов. У них были белые перья с темно-бурой «оборкой» на концах крыльев и черной – на хвосте. Мохнатые ноги были словно в штанах, тоже темно-бурых. Услышав приближение людей, орлы, тяжело расправив крылья, поднялись и слетели в ущелье.

В одном из углов пещеры, на выступе стены, лежали охапки хвороста. Из них, вытягивая горбоносые, на мохнатых шеях головы, выглядывали два орленка. Изумление и испуг отражались в их круглых темно-карих глазах.

– Гнездо орла, – прошептал Камо.

– Что же они не улетают? – спросил Грикор.

– Птенцы… Наверно, еще не могут.

– Постели, постели! Целая горка из тюфяков и одеял! – вскрикнул Камо.

Он бросился туда, но учитель удержал его.

– Не трогайте! – взволнованно крикнул он.

Руки у Арама Михайловича дрожали, а глаза горели необычайным блеском: находка, очевидно, была исключительно важной.

– Не трогайте! – повторил он.

В течение нескольких мгновений учитель стоял неподвижно. Казалось, он боялся, что малейшее движение сразу же нарушит порядок, столетия царящий в этой пещере.

«Горка» состояла из тюфяков, одеял, пестротканых покрывал, цветастых ковров. На земле перед ней был разостлан большой, толстый войлок, покрытый сверху ковром, а на ковре лежали подушки и мутаки. Века назад на этом ковре сидели, по-восточному поджав ноги и облокотившись на мутаку. На ней сохранилось даже углубление.

Посреди пещеры Арам Михайлович нашел следы очага в нем остались зола, угли и кусок обгоревшего бревна, конец которого, выступавший из пещеры, и был виден снизу, из ущелья. Потолок и стены пещеры почернели от дыма.

– И здесь шашлык жарили, – мечтательно пробормотал Грикор, разглядывая очаг. – А шашлык запивали вином, да еще, поглядите, из какой кружки… Ну нет, после этого не называйте меня больше обжорой!

И в самом деле, кружкой, вероятно, пользовались великаны – такой она была громадной. Кружка эта была полна пестрых, блестящих бус.

– Ого, да это они оставили для Асмик! – обрадовался Грикор.

– И как это ты находишь самые интересные вещи! – не без зависти сказал Камо.

– Идите-ка сюда, ребята, – позвал учитель. – Посмотрите на эти кинжалы, большие-пребольшие, грубые. Их ковали местные кузнецы. Вот даже следы, оставленные молотом. Делали эти мечи наскоро, как попало, наверно тогда, когда уже шли сражения…

– Ох, поглядите-ка! – показал Грикор на какой-то предмет, весьма отдаленно напоминавший пистолет.

Это была широкогорлая короткая трубка с деревянной ручкой.

Глаза учителя загорелись:

– Дай сюда!.. Подумать только – пистолет, первое огнестрельное оружие!.. Армяне научились пользоваться им у арабов.

В то время как учитель был еще занят разглядыванием найденных предметов, Камо и Грикор подошли к гнезду орла. Выступ, на котором находилось гнездо, был довольно высокий. Камо, став у стены, сказал Грикору:

– Влезь мне на спину и попробуй достать из гнезда птенца.

– Укусит… Зачем нам орленок?

– Для уголка живой природы. Будем держать в клетке.

Грикор влез на плечи Камо и сунул руку в гнездо. Орленок раздраженно взглянул на мальчика и пребольно ударил его своим кривым клювом. Грикор взвыл и скатился вниз.

– Ой, укусил! – кричал он и тряс пальцем, залитым кровью.

– Эх, мужчина! Ну, становись, я влезу. Выдержишь меня?

– С трудом: больно тяжел ты. Да уж лучше твою тяжесть выдержать, чем от этих крылатых разбойников страдать.

Камо влез на спину Грикору, накинул шапку на орленка, схватил его и соскочил на землю. Крепко зажав крылья и клюв птицы, он начал разглядывать ее. Птенец орла был величиной с добрую курицу. Перья у него были такие же, как и у матери, но более светлого оттенка. Белыми были и «штаны».

Не успел Камо как следует рассмотреть птенца, как раздался сильный свист и в пещеру, словно буря, ворвалась орлица. Своими мощными крыльями она ударила Грикора и сбила его с ног. Камо успел отскочить в глубину пещеры, не выпуская, однако, из рук взятого в плен птенца. А учитель, размахивая какой-то заржавленной саблей, бросился на орлицу, клевавшую Грикора.

– Ой, съела, съела она меня! – вопил Грикор, уткнувшись лицом в землю, хотя орлица уже оставила его и вылетела из пещеры.

Теперь она в тревоге носилась у входа, а птенцы, высунув голову из гнезда, отчаянно пищали, по-видимому упрашивая мать не оставлять их без защиты.

Камо так закутал в куртку захваченного им орленка, что тот и голоса подать не мог, и орлица, не зная, что один из ее детенышей в плену, больше не нападала на людей.

– Ну, как дела? – смеясь, спросил Камо у Грикора.

– Ой, эта негодница чуть плечо у меня не вырвала…

– Покажи-ка свое плечо!.. Пустяки, поцарапала немного. Увидишь, как все в селе удивятся, когда мы покажем орленка! Такого поймать – не шутка. Из-за него и царапину получить не жаль.

Связав орленку ноги, Камо отнес его в темный угол. Птенец успел, однако, до крови расцарапать руку мальчика и изорвать его рубашку.

– Асмик, Армен, мы поймали орленка! – подойдя к краю пещеры, крикнул Камо в ущелье.

– Покажи, Камо! – донесся снизу радостный голос Асмик.

– Сейчас, сейчас принесу… – пообещал Камо, но, увидев грозно парившую над ущельем орлицу, показать орленка не решился.

Мальчики подошли к учителю, что-то осматривавшему в глубине пещеры.

Здесь Грикор неожиданно увидел скелет человека: он сидел, прислонившись к стене, и, казалось, смеялся.

В страхе взмахнув руками, Грикор попятился и нечаянно упал спиной прямо на постели.

Тюфяки и одеяла, не выдержав тяжести мальчика, не смялись под ним, а вдруг рассыпались в пыль – уцелел лишь один угол «горки».

Увидев это, Камо окаменел от изумления, а учитель сердито взглянул на Грикора.

– Предупреждал же я: будьте осторожны! – с досадой проговорил он. Но, посмотрев по направлению взгляда Грикора, тоже вздрогнул всем телом: таким страшным был этот, века пробывший здесь скелет. У его колен лежал огромный меч.

Побежали по телу мурашки и у Камо. Поднявшись на ноги, Грикор стоял в полном смущении.

– Как это случилось? Почему они рассыпались? – едва мог выговорить он.

– И все это действительно было постелями? – с удивлением спросил Камо.

– Конечно. Настоящими постелями! – сказал сердито Арам Михайлович. – Это одеяло было покрыто шелком, это – шерстью, это – холстом… Посмотри, как прекрасно сохранились краски – их наши предки добывали из растений. Жаль, что они не передали своим потомкам секрет их изготовления!

– Отчего же постели рассыпались?

– Они рассыпались от времени. Пока их никто не трогал, они оставались внешне целыми. Достаточно было только прикоснуться – и видишь, что получилось… Ах, Грикор, я не могу простить тебе! – вздохнул учитель.

«Нет, братцы, мне тут с вами делать нечего. Пойду-ка я в места медовые», – подумал Грикор.

– Я пойду отсюда, – сказал он и, не ожидая позволения, скрылся в уже знакомом нам проходе.

 

НА «ПАСЕКЕ ДЭВОВ»

Дойдя до места, где проход в стене пещеры раздваивался, Грикор повернул в тоннель, который, по его предположению, вел на «пчельник».

В этом проходе было мрачно и сыро. Из его глубин несло холодом. Стены были влажны, покрыты фосфорически поблескивающей слизью. Казалось, что в темноте сверкают глаза каких-то таинственных животных, чудовищ, которые вот-вот спросят, зачем сюда пожаловали люди.

Грикору было страшно, но вернуться он не мог: проход был так узок, что мальчик не мог в нем и повернуться. Оставалось только ползком двигаться вперед. И он, раздирая в кровь локти, медленно пробирался в темноте. Наконец вдали блеснул свет, и Грикор увидел широкое отверстие, вокруг которого носилось множество пчел.

– Ура! Вот и дошел до меда! – сказал Грикор громко, быть может для того, чтобы отогнать охвативший его страх.

Большая пещера была полна пчел.

Пчелы, по-видимому, еще никогда не видели людей. Поэтому они сначала не обратили никакого внимания на мальчика и не тронули его.

Грикор прошел внутрь пещеры и осмотрелся. Здесь стояло несколько больших широкогорлых глиняных кувшинов – карасов, кувшины поменьше, с ручками и без ручек, а также глиняный, почерневший от сажи горшок, в котором, вероятно, готовили пищу. И все кувшины – большие и малые – были полны пчел и сотов: и золотистых, сочных, и старых, черных. Это были, в сущности, ульи, жилье целых пчелиных семейств. И, когда Грикор увидел их, бурный восторг охватил его. Мальчик почувствовал потребность сейчас же с кем-нибудь поделиться своими впечатлениями.

Грикор подошел к отверстию пещеры, глянул вниз и обрадовался, увидев Армена и Асмик, стоящих с закинутыми кверху головами. А невдалеке от них синими клубочками поднимался дымок из старенькой трубки деда Асатура.

Наклонившись над пропастью, Грикор крикнул:

– Эгей!.. Пчелы здесь все щели и дырки медом наполнили! – и начал радостно выплясывать на карнизе.

Асмик в ужасе закрыла глаза.

– Войди внутрь, упадешь! – крикнула она.

Грикор вернулся к пчелам. Маленькие птички – пчелояды – носились по пещере и охотились за пчелами, ловя и глотая их на лету.

– Вот так штука! – пробормотал он. – Значит, и здесь у пчел есть враги…

Он снова подошел к краю обрыва и крикнул вниз:

– Армен, где вы видите лопату кума Мукела? Ну-ка, поглядите и скажите мне.

Асмик засмеялась.

– Не кума Мукела, а охотника Каро! – тоненьким голоском отозвалась она. – Вон справа от тебя, совсем близко.

Грикор сделал еще шаг вперед и поглядел направо. Там действительно виднелась какая-то палка, торчавшая из соседней не то пещеры, не то большой расщелины в скале. От выступа, на котором стоял Грикор, к ней вела узенькая, похожая на морщинку тропка. Грикор ступил на эту тропинку и осторожно, придерживаясь за скалу и стараясь не смотреть вниз, дошел по ней до новой пещеры, со входом, похожим на щель. Из нее-то и торчала ручка лопаты, глубоко воткнутой в соты, казалось наполнявшие всю пещеру. Густо была облеплена медом и вся лопата. Вокруг мальчика тучей носились и угрожающе жужжали пчелы. Хорошо, что он захватил с собой сетку и успел надеть ее на голову.

– Дедушка, – крикнул он, – лови!

Лопата, вся в меду и воске, полетела в ущелье.

– Что там делает этот сумасброд? – возмутился дед. – Сейчас его черти вниз сбросят!

А Грикор уже влез в пещеру и удивлялся этой изумительной «пасеке», должно быть самой большой и самой дикой во всем мире. Это был целый склад меда, устроенный внутри скалы.

– Дедушка, ведра, ведра нужны! – закричал Грикор, свесив голову в ущелье. – Скорее посылай за ведрами!

Осмотрев «склад меда», Грикор по той же тропке вернулся обратно в первую пещеру.

Арам Михайлович и Камо спускали вниз на толстой длинной веревке свои находки.

Дед Асатур только моргал глазами, рассматривая прибывшие сверху предметы.

Армен многозначительно посмотрел на девочку:

– Помнишь, что я говорил?.. Теперь мне все ясно… И я могу продолжить рассказ о том, как в пещерах очутились люди. Итак, когда люди бежали от врагов, может быть от турок – турки не раз разоряли нашу Армению, – они увидели дуб, корни которого мы нашли, и решили им воспользоваться. Переселение людей в пещеры, вероятно, началось до появления врага. Видишь, они захватили с собой все свое добро, даже кувшины.

– Пусть так. Но разве враг не мог подняться вслед за ними по тому же дереву и истребить всех? – спросила Асмик.

– Конечно, мог. Но беглецы ожидали этого, и те из них, кто уходил дальше, срубили дерево. Связь пещер с землей была прервана. Враг нашел беглецов, но они побили его сверху камнями. На вершину скалы турки, может быть, и поднялись, но до пещеры добраться не смогли.

Асмик слушала Армена с увлечением.

– Ну, а потом, потом? – с нетерпением ребенка требовала она продолжения рассказа.

– Когда враг ушел, люди не смогли спуститься – дерева не было. Все страдали от голода и жажды. Умирали дети, и над ними горько плакали матери. А потом начали умирать и взрослые. И пещеры, спасшие беглецов от орд захватчиков, стали теперь их могилами…

– Ребята, – крикнул сверху Грикор, – здесь несколько кувшинов, полных меда! Что мне с ними делать?

– Позови Камо, обмотайте кувшины веревками покрепче и осторожно спускайте вниз. Мы здесь примем.

Отбиваясь от налетавших на него пчел, Грикор кричал:

– Эти негодницы не дают мне медку поесть! Что мне делать?

– Потом поешь, потом! Спустите сначала кувшины.

В этот момент появились Арам Михайлович и Камо.

– Наконец-то пришли! – обрадовался Грикор. – Ну, Камо, помоги, давай спустим кувшины вниз… Знаете, я нашел склад меда охотника Каро, честное слово! И его лопату…

– Расскажи: где, как?..

– Погодите, давайте сначала спустим вниз кувшины, – остановил ребят учитель.

Кувшины были преогромные – в рост двенадцати-четырнадцатилетнего мальчика, – с широкими отверстиями-горлами. В них в старину хранили вино, сыр, зерно, масло и другие продукты. Такие кувшины оказались для пчел прекрасными готовыми ульями. Сейчас их отверстия, словно черными шапками, были покрыты пчелами. Штыками выставив вперед жала, пчелы беспокойно жужжали, готовые к защите своего достояния от грозящей ему опасности.

Пещера, где ютились пчелы, была недосягаемым местом. Пчелам не был страшен здесь ни один любитель меда. Они беспрестанно размножались тут, и не только в кувшинах, но и в углублениях пещеры, и в утесах снаружи…

Мед наконец был готов к отправке.

Наклонившись над пропастью, Камо крикнул:

– Сейчас начнем спускать кувшины! Следите там!

Камо и Грикор, накрепко обвязав веревкой горло большого кувшина, осторожно вынесли его на карниз и начали медленно опускать вниз.

Увидев карас, повисший над ущельем, дед Асатур вскочил, перекрестился и, раскрыв от изумления рот, смотрел вверх.

– Достали! – ахнул он. – И дэвов не побоялись!

– Дедушка, – крикнул ему Камо, – придержи кувшин – разобьется!

Дед опомнился, обнял уже поравнявшийся с ним кувшин и осторожно поставил его на землю.

– Все это мед, мед, дедушка? – вертясь вокруг кувшина, спрашивала Асмик.

– М-мед… д-девочка… – заикаясь, ответил старик.

Он был смущен: неужели же эта пещера и на самом деле не была «пасекой дэвов»?..

Дед отвязал веревку от кувшина, и Камо потянул ее наверх: надо было спускать остальные.

Этим делом учитель, Камо и Грикор занимались до самого полудня.

Армена дед Асатур послал в колхоз за транспортом.

– Захвати пять ведер. В складе охотника Каро, должно быть, еще много меда, – сказал он.

Когда Армен вернулся, гоня перед собой нескольких ослов с пустыми ведрами, корзинами и клеткой для орленка, у подножия Чанчакара стояло уже девять карасов, вокруг которых носились пчелы.

Корзины, а за ними и ведра подняли на веревке в пещеру. Извлекая из ее углублений соты с личинками, учитель складывал их в одни корзины, а другие, пустые, опрыскивал внутри сахарной водой. Пчел привлекал сахар, и, чтобы запасти сладкий сок для своего потомства, они массами налетали в корзины. Но, до тех пор пока среди пчел не обнаруживалась матка, Арам Михайлович не успокаивался.

– Матку ищите, матку! Без матки пчелиной семье не быть, – повторял он.

И только, когда матка отыскивалась, распоряжался:

– Ну, теперь поплотнее закрывайте корзину – и вниз!

Одна за другой все корзины с сотами и пчелами были спущены в ущелье.

Очистив «пасеку дэвов», ребята по узенькой тропинке пробрались к складу охотника Каро. Меда здесь и в самом деле оказалось много. Им наполняли ведра и на веревках спускали вниз.

Затем вернулись в пещеру. Здесь еще оставалась клетка с орленком. Через минуту и она повисла над ущельем.

– Примите наследника царя птиц! – крикнул вниз Камо.

Асмик запрыгала в порыве радости.

– Почему вы так медленно опускаете? – волновалась она, сгорая от нетерпения.

Когда клетка с маленьким хищником спустилась наконец на землю, Асмик подбежала к ней, чтобы приласкать орленка, но птенец сверкнул на нее таким враждебным взглядом, так злобно зашипел, что все добрые слова застыли у девочки на губах.

Армен подвязал клетку к седлу осла.

– Ну, что там у вас? Всё? – крикнул он наверх.

– Всё. Сейчас и мы сойдем, – отозвался Камо.

Работа была окончена. Арам Михайлович, Камо и Грикор присели на минутку отдохнуть у входа в пещеру.

Напротив них, по ту сторону пропасти, мрачной пастью зиял вход в пещеру, которую называли «Вратами ада».

Черные скалы, подняв к небу острые, зубчатые вершины, глядели хмуро.

В расщелинах скал выл ветер. Угрожающе кричали орлы, обеспокоенные присутствием людей. А когда ветер стихал и наступала тишина, из глубины Черных скал доносился глухой, отдаленный шум.

«Отчего стонет и кряхтит гора?» – думал Арам Михайлович. Как ни прислушивался он сейчас к звукам, доносившимся из глубин таинственной пещеры, определить их причины не мог.

Осматривая пещеру издали, учитель нашел, что она напоминает открытую пасть. Верхняя «губа» пасти – грубая, неровная, словно вся в порезах; нижняя – ровная, гладкая, даже блестящая.

Вглядевшись, Арам Михайлович заметил, что от этой нижней «губы» вниз по скале, до самого дна пропасти, проходит такая же гладкая и блестящая полоса. Будто сказочный Фархад стал здесь и могучей рукой своей сверху донизу провел эту словно лаком покрытую полосу на отвесной стене скалы…

«Что же это за загадочная полоса такая?» – думал учитель.

* * *

На следующий день дед Асатур сказал деревенским старикам:

– Ясно как божий день: в Чанчакаре никаких дэвов нет!

В селе все только и говорили об изумительных находках, сделанных ребятами. Один завистник Артуш по-прежнему был недоволен и ворчал по адресу Камо: «Заважничал!»

В тот же день учитель послал в Академию наук Армянской ССР следующую телеграмму:

«Профессору Севяну. Из пещер Чанчакара извлечены в большом количестве предметы средневекового вооружения и домашнего обихода. Прошу прислать археологов».

Необыкновенные ульи, привезенные с Чанчакара, были помещены в одном из углов колхозной пасеки.

Председатель Баграт сказал деду Асатуру:

– Язык диких животных лучше всех ты, дедушка, понимаешь. Тебе я и поручаю заботу об этих пчелах. Вреда от них не будет, а польза – безусловно.

Дед Асатур раскрыл корзины и выпустил пчел на волю.

Пчелы вылетели и сейчас же окружили карасы.

– Теперь каждая пчела по запаху найдет свой улей, свою семью, – сказал Арам Михайлович.

У отверстий кувшинов произошло немало боев, пока пчелы размещались в своих гнездах.

– Почему пчелы избрали жильем кувшины? Неужели у наших предков были такие ульи? – спросил Армен у Арама Михайловича.

– Твое предположение, что люди поднялись в пещеры по дереву, а потом не смогли оттуда выбраться, мне кажется верным. Однако думать, что они взяли с собой пчел и держали их в кувшинах, было бы ошибкой. Просто, когда в пещерах не осталось людей, семьи диких пчел, роясь, начали устраиваться в таких удобных квартирах, какими оказались для них эти кувшины.

Через несколько дней пчелы уже принялись за работу и летали в поля за нектаром. Грикор учился у деда Асатура ухаживать за ульями. Изредка, подпрыгивая на здоровой ноге, он подбегал к изгороди фермы и поддразнивал Асмик:

– Вы только поглядите на ее грязных птенцов!.. Ты бы лучше пчел разводила, чтобы мед давали, сладкий мед!

 

КАМЕНЬ ИЗ ПЕРСТНЯ ПОЛКОВОДЦА АРТАКА

Дед Асатур возился со своими необъятными ульями-карасами, наводя в них порядок.

Однажды, вырезая ножом старые, почерневшие соты, прилипшие к стенке одного из кувшинов, он наткнулся на какой-то твердый, облепленный воском комок. Счистив воск, старик увидел зеленоватый камень величиной с яйцо ласточки.

«Красивый какой! Я подарю его Асмик, обрадую девочку», – решил дед и положил камень в карман своего архалука.

На следующий день он пришел на ферму. Вид множества диких птиц развеселил его.

Дожди последних дней оживили речку. Пруд был тоже полон прозрачной горной воды. По его гладкой поверхности весело скользили гусята, наполняя воздух шумным гоготом. Вперемешку с ними в пруду плавали, купались, ныряли десятки птенцов других диких птиц, самых разных пород, словно их собрали сюда на выставку.

К пруду подошла Асмик и начала кормить своих любимцев. Завидев ее, гусята и утята опрометью бросились к берегу. Они хлопали крыльями, гоготали, крякали, давили друг друга и жадно хватали корм, который горстями бросала им девочка.

– Ты погляди, погляди, дедушка, что они делают! – в восторге крикнула Асмик, увидя деда. – Смотри, как они меня окружили – прямо как домашние!

– Да-а… Они и в самом деле свой дикий нрав забывают… Ну, вот тебе подарок за такую хорошую ферму, – сказал дед и протянул Асмик камень.

– Какой красивый! – обрадовалась девочка и сейчас же помчалась показать камень Армену. – Постереги моих деток, не уходи, дедушка, я сейчас вернусь! – крикнула она убегая.

– Дедушка Асатур подарил мне камень, погляди, какой красивый! – сказала Асмик Армену.

Армен, осмотрев камень, удивленно поднял брови:

– Ох, не изумруд ли это? Такой камень, по-моему, стоит десятки тысяч.

Девочка испугалась:

– Десятки тысяч?!

– И еще погляди, на нем узор какой-то и буквы вырезаны.

– Буквы?.. Дай посмотреть! В самом деле… Что это может быть?

– Оставь камень у меня. Я покажу Араму Михайловичу, он скажет, что это такое.

Девочка неохотно согласилась.

Дома Армен рассмотрел камень в лупу и подскочил от радости. Вот так открытие! На камне были вырезаны орел и мелкая подпись под ним. Одно слово Армен разобрал: «Артак». По краям камня были крошечные углубления – он, вероятно, был раньше прикреплен к чему-то.

Зажав камень в кулак, Армен побежал к учителю.

Осмотрев камень, Арам Михайлович с волнением сказал:

– Перстень-печать, которой полководец Артак много веков назад скреплял свои указы. Это важная для науки находка. Где ты взял этот камень?

– Дед Асатур подарил Асмик.

– Дед – охотник. Вероятно, нашел где-нибудь в горах.

Армен поспешил к старику:

– Дедушка, откуда у тебя этот камень?

– Под пустыми сотами нашел, в карасе.

– И ничего другого там не было? – спросил Армен.

– Ничего. Отдал бы, если бы что нашел.

Позже, встретив Камо, Армен рассказал ему о находке деда.

– В пещерах Чанчакара, несомненно, укрывался полководец Артак со своими людьми. Иначе, как мог попасть туда этот камень? Ведь это его печать, и она не могла быть в чужих руках, – предположил Камо.

С такими перстнями люди не расстаются до самой смерти, – сказал Армен. – Мы, наверно, не всё там нашли.

– Да, но все найденные нами вещи могли принадлежать только простым людям. Во всяком случае, мы не нашли в пещерах ни одного предмета, который подобало бы иметь полководцу, – возразил Камо.

– Ты говоришь о вещих, но разве в них дело? Если перстень с печатью был там – значит, там был и Артак. Вот что я думаю.

– Давай, Армен, еще раз обыщем все пещеры. Может быть, найдем и еще что-нибудь, – предложил Камо.

Ничего не сказав учителю, они ушли на Чанчакар без него. В их сердцах, как и в каждом юном сердце, горело желание самим сделать такое открытие, которое поразило бы всех.

 

НАХОДКА В КРУГЛОМ ГРОТЕ

На следующий день рано утром Армен, Грикор и Камо стояли на вершине Чанчакара. У разоренных гнезд еще носились пчелы. Мальчики с большим трудом спустились по веревочной лестнице в самую большую пещеру.

На этот раз они решили осмотреть все повнимательнее. Когда проходили по узкому коридору, ведшему в «Пещеру постелей», Грикор вдруг остановил Камо:

– Погляди-ка, здесь слева есть дыра, будто нора барсучья.

При слабом свете карманного фонарика они увидели узенький проход. На стенах его еще были заметны следы лома, когда-то пробивавшего здесь путь обитателям пещеры.

Камо скользнул в эту щель.

– За мной, ребята! – распорядился он. – Только ползком.

Не успели они влезть в проход, как послышался стон Грикора:

– Ох, этот проклятый камень! Слеп он, что ли? Не видит, что человек идет!..

– Что такое? Стукнулся лбом?

– Ну да. Да еще какой крепкий камень, будь он неладен!

Камо и Армен рассмеялись. Удивительный парень этот Грикор: больно ему, а он все шутит! Они не знали, что у Грикора сейчас из глаз текут слезы, а на лбу выросла большая шишка. Какие тут шутки! Но юмор у Грикора был врожденным, и без шутки он говорить не мог.

Пройдя несколько метров по узкому коридору, ребята вышли в небольшой грот. Выбитые в скале ступени вели в новую, большую пещеру. Она была круглой формы и с куполообразным сводом. Фантастические, словно лепные фигуры, покрывавшие потолок и стены пещеры, придавали ей сказочный вид. Цветные, прозрачные, они, казалось, были творением гениального художника.

Ребята в изумлении разглядывали эту чудесную природную лепку.

– Они, вероятно, из извести и разных минеральных солей. Их растворяла вода, и раствор стекал на стены, а потом застывал. Так и образовались эти причудливые фигуры – сталактиты, – сказал Армен.

Неожиданно Грикор вскрикнул и, не в силах выговорить ни слова, молча показал в угол пещеры.

Ребята посмотрели, и ужас овладел ими: они увидели там два сидевших плечом к плечу скелета. На черепе у одного из них был шлем, ослепительно сверкавший драгоценными камнями. Под шлемом зияли глазные впадины, страшным оскалом зубов щерилась челюсть.

– Не бойтесь, это человеческие скелеты, – сказал Камо. – Вот мы и нашли хозяина перстня – Артака, – показал он на скелет в блестящем шлеме. – А это – жена полководца.

Камо тронул дорогое ожерелье на шее другого, небольшого скелета. Оно ярко блеснуло в сумраке пещеры.

Внимательно осмотрев скелеты, Камо нашел торчавший между ребер скелета мужчины тонкий, узкий кинжал с рукоятью, усыпанной камнями.

– Артак в отчаянии покончил самоубийством, – сказал он.

– Да, Артак закололся, – подтвердил Армен, – только не от страха. Он не хотел попасть в руки врага. Вот это смерть!.. Ты погляди на его руки: это был могучий мужчина. Вообрази только, какое великое сердце было у этого полководца! Я читал о нем. Он руководил восстанием крестьян севанского края против чужеземных захватчиков. Но каков был его конец!

Всегда тихий и скромный, Армен преобразился. Его нежное лицо побледнело, темные глаза сверкали.

Мальчики мысленно представили себе трагедию, происшедшую в пещере. Мрачная картина далекого прошлого увлекла их воображение.

– А ведь пещера эта похожа на храм, – сказал Камо. – Поглядите: с потолка точно лампады свешиваются, на стенах факелы, свечи… изваяния какие-то. Поглядите, как все сверкает, переливается красками!

– Смотрите: меч, меч Артака! Какой красивый, весь в драгоценных камнях!.. И какой тяжелый – не поднимешь. Чтобы сражаться с таким мечом в руках, надо быть огромным и сильным. Как ты думаешь, Камо? – спросил Армен.

– Артак и был таким. Погляди на скелет – какой гигант!.. Ты что, Грикор, на тебя, кажется, страх напал?

– А то не нападет!.. Смотри!

Невдалеке от первых двух находилось еще несколько скелетов. Рядом с костями лежали щиты, колчаны со стрелами, луки, копья, медные шлемы и бронзовые латы.

– Вот и воины Артака, – сказал Армен, – наши предки, защитники нашей страны… Знаете что? Мы ничего брать не будем. Мы не знаем, как надо обращаться с такими древностями. Пусть за ними Арам Михайлович придет или приедут из Еревана. Мы возьмем только эти вещи, – Армен вручил Грикору бронзовый щит и колчан. – Я беру кинжал и ожерелье, а меч возьмет Камо – он самый сильный.

Камо и Грикор согласились с доводами Армена, хотя им и было очень жалко расставаться с покрытым драгоценными камнями шлемом.

– Нельзя! – уловив их взгляды, твердо сказал Армен.

Взяв каждый свою ношу, мальчики вышли из пещеры и поднялись по веревочной лестнице на вершину скалы.

«Болт… бо-олт… болт!..» – донеслось снизу, от озера.

Мальчики невольно вздрогнули и нахмурились.

– Опять ревет! – сердито сказал Камо. – Ну погоди, мы и до тебя доберемся!

 

ПРИЕЗД ПРОФЕССОРА СЕВЯНА

В средней школе села Личк царило необычайное оживление. Двери физического кабинета были раскрыты настежь, и школьники спешно переносили находившиеся в нем приборы в соседний, химический кабинет. Освободившаяся большая комната должна была принять в себя богатое собрание древностей, найденных юными натуралистами. Арам Михайлович на этот раз выступал не только в роли учителя естествознания, но и археолога.

Камо, Армен, Асмик и Грикор помогали учителю. Бережно, один за другим, они приносили и расставляли на местах, которые указывал им Арам Михайлович, предметы, найденные в пещерах Чанчакара.

Среди вещей, собранных в комнате, Асмик больше всего привлекало замечательное ожерелье жены полководца, а Камо – его меч и огромный шит.

Воспользовавшись отлучкой учителя, Камо взял щит в левую руку, а правой, с трудом напрягая мускулы, поднял тяжелый меч. Став в позу, он торжественно произнес:

– «Клянусь жизнью моей родины, что я не вернусь в лоно своей семьи, не войду под свой кров, пока не изгоню последнего врага из родных кра