Пленники Барсова ущелья (илл. А. Лурье) 1956г.

Ананян Вахтанг Степанович

  В повести рассказывается о детях, попавших в беду в горах Кавказа. Оказавшись в плену стихии, они мужественно переносят испытания судьбы. Преодолевать трудности, а порой и смертельную опасность, им помогают дружба, взаимная поддержка и сила духа.

 

 

ВСТУПЛЕНИЕ

Жарко в Араратской долине. Так жарко, что к полудню воздух становится плотным и густым, как туман.

Сухая мгла окутывает землю. Все живое укрывается от палящего солнца. Крылатые существа улетают в далекие прохладные края, а бескрылые прячутся в складках земли. Даже змеи и те уползают в горы — «уходят на дачу».

Сохнет все. Одни только верблюжьи колючки торчат в обнаженной пустыне у подножья Малого Арарата, да порой встречаются здесь кусты полыни. Приятным горьковатым ароматом наполняют они воздух.

Мертвая тишина царит на этой равнине, лежащей вдали от человеческого жилья. Сюда еще не дошли воды Раздана, не дошли ни машины, ни люди — наши люди, умеющие превращать пустыни в сады.

Но вот в час, когда южное солнце готово, кажется, испепелить землю, а на небе не видно ни облачка, с гор, нависших над равниной, вдруг с грохотом и гулом срывается бурный водный поток.

Словно разъяренный сказочный дракон, он выгибает спину, ревет и, сметая со скал камни и землю, чертополох и травы, буйно несется вниз, в Араратскую долину. Он пересекает ее, врывается в Аракс и, замутив его светлые воды, вместе с ним бежит к морю.

Где он родился и, откуда несется, этот загадочный поток?… Ведь вот уже целые две недели, как с неба не упало и капли дождя, а на горах вокруг не осталось и горсти снега. Откуда же этот чудесный поток в краю, обожженном солнцем, тоскующем по влаге?…

В смятении останавливается путник перед этой вдруг преградившей ему дорогу массой воды. А она появляется, как призрак, и так же внезапно исчезает.

Не проходит и нескольких минут, как из пустого «русла», по которому пробежал мутный поток, поднимается только легкий пар. Камни снова высыхают, и в природе наступает такая тишина, такой мир, словно ничего и не было.

Стоит путник и покачивает в изумлении головой. Он поражен, ему даже страшно. И он задает себе тот вопрос, над которым в течение столетий бесплодно билось население Араратской долины: «Что за диковинный поток? Откуда появился он в этот безоблачный, ясный и знойный день?!»

Загадка эта, верно, так и осталась бы нерешенной, если бы однажды, 6 ноября 1953 года, из села Айгедзор в горы не вышло несколько школьников. Они собрались на молочную ферму колхоза, чтобы навестить своих подшефных телят.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

О том, как простой почтовый ящик послужил причиной одного очень серьезного недоразумения

И вправду все произошло из-за почтового ящика. Не принеси его Мурад, почтальон села Айгедзор, в этот день на, молочную ферму, не возникло бы никакого недоразумения, да и повесть эта не была бы написана.

Но нельзя же, однако, все предвидеть заранее! Напасть часто приходит именно оттуда, откуда ты ее вовсе не ждешь. А с другой стороны, мог ли Мурад не принести почтового ящика на эту лежащую в глубине гор ферму? Ведь на всех остальных фермах района уже висели такие ящики. Не должна же айгедзорская плестись у всех в хвосте!

К тому же пастухи в Айгедзоре стали такими грамотными, что даже посылают корреспонденции в республиканские газеты! А сколько они пишут писем животноводам Шаумянского района — делятся опытом! А письма близким? Нет, без почтового ящика не обойтись.

Вот так и вышло, что Мурад, старик живой и проворный, не думая ни о каких последствиях, притащил из села на ферму новенький, блещущий свежей голубой краской почтовый ящик и прибил его к стене одного из хлевов.

Прибил, отошел назад на шаг — два, уперся руками в бока, посмотрел гордо и объявил:

— С этого дня никаких писем ни с кем в село не посылать! Ни с кем! В каком мы с вами веке живем? Опускайте письма в ящик. Посылающий — пошлет. Отправляющий — отправит. Получающий — получит. Как в городе!

Мурад открыл свою сумку и стал продавать работникам фермы почтовую бумагу, конверты и марки.

А по ту сторону хлева, на берегу ручья, протекавшего через ферму, под сенью дикой груши с уже пожелтевшими и начавшими осыпаться листьями сидело несколько школьников. Накануне на машине, посланной из колхоза за молоком, они приехали сюда, чтобы посмотреть, как живется телятам, над которыми взял шефство их пионерский отряд. Ребята захватили с собой учебники и сейчас, сидя под грушей, повторяли урок географии.

Один мальчик, опершись спиной о дерево, читал вслух, старательно выговаривая каждое слово. Остальные слушали.

Мальчика звали Ашот. По географии и естествознанию ему не было равных не только в классе, но, пожалуй, и в школе. Вот как хорошо он знал эти предметы! Читал Ашот с воодушевлением, однако ясно чувствовалось, что учебник его не удовлетворяет. О природе нашей страны он знал гораздо больше, чем было сказано в сжатых, сухих строках учебника.

Дочитав до конца главы, мальчик поднял на товарищей опушенные длинными ресницами черные глаза.

— Вот и все, что тут сказано о животном мире Дальнего Востока, — разочарованно протянул он.

— Хватит, и этого много! — проворчал себе под нос К тому же пастухи в Айгедзоре стали такими грамотными, что даже посылают корреспонденции в республиканские газеты! А сколько они пишут писем животноводам Шаумянского района — делятся опытом! А письма близким? Нет, без почтового ящика не обойтись.

Вот так и вышло, что Мурад, старик живой и проворный, не думая ни о каких последствиях, притащил из села на ферму новенький, блещущий свежей голубой краской почтовый ящик и прибил его к стене одного из хлевов.

Прибил, отошел назад на шаг — два, уперся руками в бока, посмотрел гордо и объявил:

— С этого дня никаких писем ни с кем в село не посылать! Ни с кем! В каком мы с вами веке живем? Опускайте письма в ящик. Посылающий — пошлет. Отправляющий — отправит. Получающий — получит. Как в городе!

Мурад открыл свою сумку и стал продавать работникам фермы почтовую бумагу, конверты и марки.

А по ту сторону хлева, на берегу ручья, протекавшего через ферму, под сенью дикой груши с уже пожелтевшими и начавшими осыпаться листьями сидело несколько школьников. Накануне на машине, посланной из колхоза за молоком, они приехали сюда, чтобы посмотреть, как живется телятам, над которыми взял шефство их пионерский отряд. Ребята захватили с собой учебники и сейчас, сидя под грушей, повторяли урок географии.

Один мальчик, опершись спиной о дерево, читал вслух, старательно выговаривая каждое слово. Остальные слушали.

Мальчика звали Ашот. По географии и естествознанию ему не было равных не только в классе, но, пожалуй, и в школе. Вот как хорошо он знал эти предметы! Читал Ашот с воодушевлением, однако ясно чувствовалось, что учебник его не удовлетворяет. О природе нашей страны он знал гораздо больше, чем было сказано в сжатых, сухих строках учебника.

Дочитав до конца главы, мальчик поднял на товарищей опушенные длинными ресницами черные глаза.

— Вот и все, что тут сказано о животном мире Дальнего Востока, — разочарованно протянул он.

— Хватит, и этого много! — проворчал себе под нос большеголовый Саркис, лежавший под деревом на сухих листьях.

Он приподнялся и посмотрел на Ашота тяжелым взглядом ничего не выражающих серых глаз.

— Много? Тут всего восемнадцать страниц о Дальнем Востоке, а о его животных и вовсе ничего нет! Пять строк! Одни названия! Такие — то и такие — то, а потом — «и другие»… Даже перечислить — и то места не хватило. — Ашот все больше горячился. — Русские путешественники целые книги написали о Дальнем Востоке, а тут? И это о животных края, в котором вся Европа поместиться может! Да он и богаче Европы природой своей, рудами, реками! Вы только представьте, ребята: миллиарды рыб приходят из Тихого океана в реки Дальнего Востока и идут вверх по их течению. Идут икру метать. Черной лавиной движутся они и, отощавшие, доходят до тех горных ручьев, где берут начало эти широкие полноводные реки. А там уж из воды одни рыбьи спины торчат!

— Опять ты отвлекаешься! Мы ведь географией занимаемся, а не твоей любимой охотой, — добродушно улыбнувшись, сказала Шушик, единственная девочка среди «телячьих шефов».

Она лежала на траве, опершись на локти, и внимательно слушала Ашота.

— Но это ведь так приятно! — высказал свое мнение мальчик, сидевший рядом с Шушик. — Как же не отвлечься, когда от одного только слова «охота» уже пахнет шашлыком!

Все засмеялись, а Ашот, ничуть не обидевшись, продолжал:

— Ну почему же, почему тут не рассказано о кабанах, которых полно в долинах, об оленях — таких, каких нет нигде?! А о тиграх? Слышали ли вы о тиграх, живущих в глубоких снегах и переносящих морозы?

Мальчик подался всем телом вперед, в больших глазах его загорелись, засверкали огоньки, левая щека, усыпанная темными родинками, от возбуждения слегка дрогнула.

— Можете вы показать мне страну, где бы тигры жили в двадцатиградусные морозы? — спросил он и — посмотрел на товарищей так, точно сам выкормил этих тигров или, по крайней мере, не раз видел их. И сам же ответил: — Нет второй такой страны! Тигры живут только в теплых краях, в камышовниках, в джунглях. Они не видят снега, не знают холода. А у нас? Эх, почитать бы вам книги Арсеньева! Вскочили бы с места — и прямо сейчас отправились на Дальний Восток! Не заходя домой!

— Твои фантазии нам вовсе не нужны, читай то, что в книге написано, — сухо сказал Caркис.

Он не любил Ашота, не терпел, когда «этот хвастун» собирал вокруг себя товарищей и «заливал», рассказывая, им об охотничьих приключениях своего отца. А те, раскрыв рты, увлеченно слушали, особенно девочки.

— А ты читал Пришвина? — спросил Ашот, не желая замечать недружелюбие Саркиса. — «Женьшень», не читал? Вот то — то и оно!

С таким жаром, так мечтательно говорил Ашот о Дальнем Востоке, что, казалось, сам он, пусти его только, так и полетит туда.

— «Женьшень»? Да ведь я читала! — встрепенулась Шушик. — Это так красиво — как стихи! Я даже наизусть помню: «Охотник, охотник, зачем ты тогда не схватил ее за копытца?»

— И схватил бы, а как же — стоило только руку протянуть.

— Конечно! Я помню: он сидел, спрятавшись в кустах винограда, а олениха пришла, начала рвать листья и просунула сквозь зелень свое копытце. Но нога была такая красивая, таким трогательным было это животное, что человеку стало жалко. Вот он и не тронул олениху. Так, Ашот? Я, может быть, не все поняла, я ведь по-русски читала, — сказала Шушик, словно оправдываясь.

— А этот корень! Это возле него вооруженные люди живут пo пятнадцать — двадцать лет, дожидаясь, пока он созреет. Потом его осторожно выкапывают, под строгой охраной отвозят в Китай и там продают очень дорого — не помню точно, кажется, за тысячу золотом.

— Ох, тысячу золотом за один корень? — встрепенулся Саркис.

— Ну да. Ведь этот корень — корень жизни. Он делает стариков молодыми. Он… Ой, поглядите-ка, на ферме почтовый ящик повесили! Вот хорошо! Теперь письма от мамы будут приходить часто — часто!

Разговоры о Дальнем Востоке прекратились — все уставились на голубой ящик, у которого собрались доярки и пастухи.

— Погодите-ка! — вскочил порывистый и вечно веселый Гагик. — Первым буду я — и никто иной! Только… кому бы мне написать? И о чем?

Впрочем, Гагик недолго думал. Важно было как можно скорее осуществить свою очередную выдумку. Вырвав из тетради листок, он склонился над ним и стал что — то торопливо строчить, улыбаясь своей, по — видимому, веселой затее.

«До свидания, дорогой дедушка, я уезжаю на Дальний Восток, чтобы привезти тебе «корень жизни», о котором рассказано в книге Пришвина «Женьшень». Выпьешь ты настой этого корня — и сразу помолодеешь. Ох, как хорошо будет, дедушка: увидим тебя с черной бородой!

Твой внук Гагик.

Пишу тебе на ферме, под большой грушей, откуда и отправляюсь в свой дальний путь. Возможно, что прихвачу с собою Ашота и других ребят. Этого я еще не решил».

Ребята громко смеялись, прослушав письмо, а Ашот со свойственной ему серьезностью заметил:

— Брось, не надо. Чего доброго, дед и на самом деле подумает, что ты уехал. Начнет беспокоиться.

— Не успеет! Я раньше письма в село попаду! — крикнул Гагик и побежал к почтальону.

Купив конверт с маркой, он вложил в него листок, лизнул полоску клея, прихлопнул письмо, надписал адрес и бросил в ящик.

Да, он был действительно первым корреспондентом! И улыбка гордости осветила его круглое лицо.

Отдохнув в тени старой груши, ребята снова занялись своими телятами — подстригли им шерсть на хвостиках, еще раз побрызгали хлевы какой — то крепкой жидкостью. Пора было возвращаться 6 село. Взяв свои портфели, рюкзаки, сумки, они тронулись в обратный путь, щедро одаренные сыром, лавашем. Ведь это было праздничное утро! Можно ли отпустить детей без гостинцев, которые они к тому же честно заработали?

Праздничные развлечения, звуки барабанов я зурны звали ребят домой, и они вдруг заспешили, засуетились.

Мать Шушик, доярка Ашхен, шедшая куда — то с ведром в руках, остановилась, увидев дочку.

— Ты куда это? — спросила она обеспокоенно. — Осталась бы! Я еще и не повидала тебя толком, тоски своей не утолила.

— Куда? На Дальний Восток! — смеясь, ответила девочка, вспомнив рассказ Ашота.

Как у него тогда горело лицо! И какой это вообще странный парень: на уроках математики спит, а на географии из него прямо искры сыплются.

— Ох, ослепнуть бы твоей матери! — разволновалась Ашхен. — Восток? Какой Восток? Что там есть такого?

— Что? Тигры — те, что живут в снегу, — по — прежнему смеясь, продолжала Шушик и оглянулась на Ашота.

А тот стоял, хмуря брови. Он понимал, что девочка над ним посмеивается.

Ашхен кто — то окликнул, и она, поцеловав Шушик в щеку, ушла, так, конечно, ничего и не поняв. Ребята двинулись дальше.

Но не успели они сделать и ста шагов, как позади себя услышали голос своего сверстника, курда Асо.

— Ты куда? — кричал он на своего пса. — Ах, дохлятина! А за овцами кто глядеть будет?

Но собака упрямо бежала за хозяином.

— А ты куда, Асо? — спросил Ашот.

— В село. Сахару в лавке купить, спичек.

Асо, сын пастуха Авдала, родился на одной из горных дорог во время кочевки скота. В горах и вырос, бродя с отцом вслед за стадами. Он знал только свое село да два — три соседних, а о том, что такое город, и понятия не имел. Впрочем, и в село — то Асо ходил редко, разве только за табаком для отца и какими-нибудь мелочами из лавки.

В дни поздней осени мальчик пригонял на заготовительный пункт овец.

Ему было четырнадцать лет. На бронзовом, обожженном солнцем лице, как угли, горели черные, жаркие глаза. Отцовский колоз — курдский войлочный колпак, обернутый шелковым шарфом, — покрывал его голову, бахрома небрежно спускалась на высокий красивый лоб, на уши. Другой шелковый шарф, старенький, вытертый, стягивал вместо пояса тонкую талию мальчика. Одет был Асо в аба — безрукавку из грубого домотканого сукна — и в широкие полосатые шаровары.

В этом курдском национальном наряде пастушок любил появляться в селе. Один только он так одевался в Айгедзоре, и ему нравилось, что все на него смотрят.

— Ну и хорошо! — обрадовался Гагик. — Пойдем вместе!

 

ГЛАВА ВТОРАЯ

О том, к чему привел сумасбродный поступок одного мальчика

Дорога вывела ребят из ущелья на ребро горного кряжа, нисходившего к Араратской долине, и горизонт стал сразу широким — широким.

Оглянувшись, они увидели вдали, в ущелье, у слияния двух сбегающих с гор бешеных речек, красные крыши новых строений молочной фермы.

Ущелье было тут так узко, что камень, сорвавшийся с высоких, уходящих в небо вершин, грохоча, скатывался вниз к самым хлевам фермы и останавливался, только ударившись о какую-нибудь стенку. Склоны гор, поднимающихся от зимовья вверх, к покрытым снегом кряжам, голы, серы, обожжены солнцем. Ниже, вплоть до самой Араратской долины, растительность выглядит еще более жалкой. А еще ниже горы сменяются рядами голых холмов. Только на берегах ручьев, протекающих между холмами, появляются некоторые признаки жизни — сады, посевы. Все остальное — щебень, кишащий змеями.

Но, когда переведешь взгляд с этих холмов дальше, на долину реки Араке, все ласкает глаз, радует сердце.

Начиная от Джульфы, где Араке вступает в каменистые глубокие ущелья, и до самых Октемберянских холмов — на протяжении двухсот километров — долина покрыта садами, виноградниками, плантациями «белого золота». А по другую сторону долины, до облаков и даже выше облаков — до самой небесной сини, — поднимаются величественные вершины обоих Араратов — Большого и Малого. Их склоны одеты в златотканые наряды, а главы покрыты белоснежными шапками.

Ребята застыли, пораженные чудесным пейзажем, а влюбленный в природу Ашот, казалось, совсем забыл и о себе и о других..

Но вот он опомнился, обернулся к товарищам и сказал, как всегда, веско и твердо:

— Вернуться в такой день в село — значит, потерять многое. Давайте свернем немного в сторону. Я поведу вас к диким козам.

— От этих слов шашлыком и не пахнет, Ашот. Ведь в твоих руках нет ружья, — возразил Гагик.

— Ну, ты тоже — шашлык, шашлык! Будто ты и на самом деле обжора. Вы на его шею поглядите — словно хвостик у груши! — усмехнулся Ашот. — Пойдем просто посмотрим на скалы, на коз.

— Так они и ждут тебя, — недружелюбно отозвался Саркис, — лежат со связанными ножками. Пойдем-ка лучше в село, погуляем на празднике.

Но Ашот настаивал:

— Уже поздно, на демонстрацию мы все равно не попадем. А вот за этим гребнем, что справа от нас, — Барсово ущелье. Да какое! Настоящий козий питомник. Там столько пещер, и что ни пещера — целый козий хлев! По крутому склону скал проходит узенькая тропинка. Она ведет вниз, и по ней козы сбегают в ущелье. Там они прячутся в пещерах. Места надежные — туда и волк не доберется.

— А ты добирался? — с недоверием спросил Саркис.

— Я? Зачем врать? И я не добирался — отец не позволил. Но с вершины я видел, как по этой тропинке шел отец с товарищами. Так идем, что ли? Час пути всего. Увидите чудеса Барсова ущелья, расскажете о них в селе, а то и в «Пионерскую правду» напишете. Все узнают, какие смелые ребята живут в Айгедзоре!

— В «Пионерскую правду»? Уж не хочешь ли ты, как Камо в нашей стране прославиться? — испытующе поглядела на Ашота Шушик.

В уголках ее маленького красивого рта пряталась насмешливая улыбка, в глазах загорались лукавые искорки. Ашот смутился. Он был честолюбив и не хотел, чтобы, это замечали. Однако, овладев собой, он язвительно заметил:

— В твоих мечтах, я вижу, постоянно этого Камо из Личка. А чем, скажи, он лучше нас?

Ашот выдал себя.

Многим превосходил он своих товарищей: и способностями, и физической силой, и ловкостью, а особенно бесстрашием. В школе его считали лучшим натуралистом и единственным охотником. Все это выработало в мальчике некоторую надменность, самоуверенность. И потому его немного раздражало, что о Камо все ребята и, в частности, Шушик говорили так восторженно, с таким подчеркнутым уважением.

Что это было — добрая ли зависть, ревность или какое-нибудь другое чувство, — этого он и сам не мог понять, но все настойчивее овладевали мальчиком мечты о подвиге, куда более дерзком, чем тот, который совершил этот Камо.

— Камо не стал бы колебаться. Он смело повел бы нас в пасть барсам из Барсова ущелья, — незаметно подмигнув Шушик, вмешался Гагик.

— «Камо, Камо!» — вскипел Ашот, и в глазах его загорелись огоньки, давно знакомые товарищам. Они — то знали, что теперь уже никакая сила не удержит его!

Асо слушал ребят и удивлялся: такой ясный вопрос вызывает столько споров! Вскинув свой посох на плечо, он кликнул собаку:

— Ну, Бойнах, пошли!

— Куда? — спросила Шушик.

— Как — куда? В Барсово ущелье.

— Значит, самый трусливый среди вас это я? — притворился обиженным Гагик. — Ну, это мы еще посмотрим!

И он первый двинулся вперед. Вслед за Гагиком сошли с тропинки и начали взбираться на склон горы другие… Внизу один — одинешенек оставался Саркис.

— Поди, поди, спрячься в юбках у матери! — крикнул ему сверху Гагик.

От обиды серые глаза Саркиса потемнели, а на тонкой шее вздулись вены.

«Как же быть? — промелькнуло у него в голове. — Пойти за этим хвастуном Ашотом или вернуться домой? Вернешься — от одних только шуток Гагика потом не избавишься: этот все раздует, из мухи слона сделает и такие начнет анекдоты рассказывать, что засмеют, пожалуй.

Нет, никуда теперь не денешься, придется следовать за этим сумасшедшим Ашотом. И дернул же черт на эту ферму пойти! Будто без меня телята не обошлись бы!»

Неохотно поплелся Саркис за всеми, мысленно браня Ашота за его выдумку.

Ребята медленно поднимались вверх по склону горы. Но вот они вышли на вершины скал, нависших над Барсовым ущельем, и снова остановились очарованные.

Внизу расстилалась долина Аракса, с двух сторон окруженная высокими горами. Облака и туманы словно задремали на их острых вершинах. И не по сравнению ли с этими скалами, суровыми и угрюмыми, особенно мягкой и приветливой кажется раскинувшаяся у их подножия земля? Или, может, река, серебряным поясом охватившая долину, придает невыразимую прелесть этому краю? Или украшают его сады с их чудесными, словно из золота вылитыми плодами? Или мирно дымящие среди зелени армянские деревни делают этот пейзаж неповторимым, уютным? А может быть, дело в птицах? Может быть, все новые и новые стаи, прилетающие с берегов Дальнего Севера, оживляют эту чудесную панораму?

Ребята стояли на ребре одной из многочисленных горных ветвей Малого Кавказа. Ветви эти тянутся вниз, к Араратской долине, а сам хребет устремлен к Ирану. Его скалистые вершины врезаются в бирюзовые глубины неба и, окутанные фиолетовой дымкой, постепенно теряются где — то Далеко на горизонте.

Справа, как раз напротив, поднимается Большой Арарат. Сейчас он окружен легким облачком. А рядом — Малый, похожий на воткнутую в середину Араратской долины исполинскую сахарную голову. Ни одного выступа, ни одной неровности, кажется нет, на поверхности этой горы. Словно какая — то огромная космическая машина выутюжила ее бока и придала ей форму правильного конуса.

Протекая по этой волшебной долине, Аракс образует границу, отделяющую свободный советский мир от стран, где еще царит капитал, — от Ирана и Турции. Река бежит среди окаймляющих ее желтых тростников и исчезает в провалах Карадагского хребта Северного Ирана.

— Ребята! — воодушевился Гагик. — Мы стоим в таком месте, что и из рогатки можем бить по капитализму! Посмотри-ка, Ашот, вон туда, на вершину Арарата.

Видишь, люди ползут на четвереньках. Это американцы, А тот вон, слева, — сам генерал Риджуэй! Погляди, с какой тоской он смотрит в бинокль на нас, на мир социализма, — шутил Гагик, вспоминая недавно насмешившее всех сообщение газет.

Ребята весело смеялись, а звонче всех Шушик, которой всегда нравились шутки неутомимого Гагика.

…По западному склону скал, на которых стояли дети, вились узенькие тропки. По ним ловко бегают дикие козы, живущие в недосягаемых для человека расщелинах и пещерах.

Здесь встречаются и каменные бараны, или арменийские муфлоны, как называют их зоологи. Но живут они на травянистых склонах гор, у их подножий, или в пустынных, мертвых долинах. Чаше же всего муфлонов можно видеть на голых холмах, тысячелетия назад оторвавшихся от горных хребтов и разбросанных теперь по левому краю Араратской долины.

Еще издали видно — целое стадо пасется на одном из этих холмов. Так и кажется, что сейчас тебя бешеным лаем встретят собаки. Выйдет пастух, уймет собак, а тебя позовет в свой шалаш и угостит овечьим молоком.

Но нет здесь ни собак, ни пастухов.

Наметанный глаз охотника давно уже различил бы на вершине холма барана — вожака. Подобный изваянию, стоит он на своем каменном постаменте и, гордо подняв голову, бдительно озирает окрестности. Это часовой. Заметив опасность, он резким свистом, похожим на змеиный, предупреждает стадо. И оно собирается, сбивается в массу и, следуя за вожаком, мгновенно исчезает в холмах. Словно это был мираж. И снова пустынным и мертвенно безмолвным становится все вокруг.

Все это хорошо знал Ашот. Вместе с отцом он не раз ходил по следам муфлонов.

— Вот это Марал-Бахан, — показал Ашот на низенькую гopy с куполообразной вершиной. — Говорят, что муфлоны поднимаются на эту гору и подолгу смотрят оттуда на Арарат. Зачем — не знаю. — Потом Ашот показал на ущелье: — А это и есть Барсово ущелье. Видите — с трех сторон его окружают скалы, точно стены. Со стороны, выходящей в Араратскую долину, оно открыто, но и там выхода нет: внизу пропасть. А с другой — снова скалы. В Барсово ущелье есть всего лишь один вход — видите вон ту узенькую тропинку? А все другие обрываются тут, не достигая и середины склона. Ну, — воскликнул Ашот, — как сказал бы дедушка Гагика: пусть все, у кого есть печень, следуют за мной!

И, перепрыгивая с камня на камень, он стал спускаться.

Печень была, по — видимому, у всех, потому что товарищи последовали за Ашотом. Правда, Саркис в последний момент совсем было решил отказаться от этой прогулки, но, когда товарищи, не оборачиваясь, пошли вперед и исчезли за острыми, словно клинья, камнями, парню стало не по себе. Один… Лишь угрюмые орлы на зубьях утесав да внезапно налетевший с гор бурный порыв ветра.

«Уйти? Но эдак я и до села, пожалуй, не доберусь», — подумал он, и неясное чувство страха сжало его сердце.

Он постоял, подумал, но колебания были недолги.

«Эх, не потерял же я разум, чтобы одному идти домой по этим скалам и ущельям!» И, сердито брюзжа, Саркис поплелся вслед за ушедшими вперед товарищами.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

О том, как наши ребята, покинув ровные дороги, пробирались по Дьявольской тропе

Посмотришь сверху на каменные глыбы, нагроможденные в ущелье, — голова закружится, такие там бездонные пропасти! Высокие, мрачные скалы образуют непроходимые стены, и только в одной из них горные потоки прорыли ворота. Именно через эти ворота Ашот уверенно провел своих товарищей.

— Держись за зубец скалы… тверже ставь ногу… осторожнее! — то и дело говорил он, заботливо наблюдая за каждым шагом ребят.

Скалы в этом краю глубоко изрыты карнизами и тропами. На морщинистый лоб старика похожи их склоны.

По одной из таких узеньких тропинок — морщин и двигались сейчас юные путешественники, рассчитывая, обогнув скалу, спуститься в ущелье.

— Пустите меня вперед, — вызвался Асо.

Прицепив свой пояс к ошейнику собаки, он заботливо помогал ей обходить трудные места.

Ашот искоса поглядел на Асо. «Если ты пойдешь вперед, то на что же тогда я?» — казалось, говорил его взгляд.

Но Асо не заметил этого. Он волновался за Шушик. На нее, всегда проворную и смелую, нехорошо действовал вид пропастей.

— Вниз не смотри, — обернулся к ней Ашот.

За Шушик шел Саркис. Увидев его побледневшее лицо, Ашот не удержался и съязвил:

— Ну? Не похоже это на дорогу к папенькиному складу?

Никто из товарищей даже взглядом не упрекнул его за эти слова. Отца Саркиса, Паруйра, в селе не любили. Заведующий колхозным складом, он считался особой важной. Вот за его — то спиной надменным, заносчивым, эгоистичным вырос Саркис.

Сейчас, в тяжелом для него положении, он проглотил обиду, отер выступивший на лбу пот и молча продолжал плестись позади всех, осторожно ступая по неверной, осыпающейся тропке.

Спуск был тяжелый, но проходил успешно. И лишь одно событие, о котором следует рассказать, неожиданно и ненадолго прервало его.

Осеннее солнце обжигало скалы. Стояли первые дни ноября, но было еще жарко. Ребята скинули с себя куртки и пиджачки и несли их в руках. Тропинка здесь совсем прижалась к скале, которая справа высокой отвесной стеной поднималась вверх, а слева обрывалась, нависая над глубокой пропастью.

И расщелины в скалах, и встречавшиеся иногда в них углубления, пещерки, и сама тропа — все было усеяно козьим пометом.

— Здесь есть дикие козы, — сказал Ашот шепотом, словно боясь, что они где — то совсем рядом и могут его услышать.

И в самом деле, не успел он это сказать, как из — за ближайшего выступа выбежал огромный козел и, выставив вперед гигантские рога, кинулся прямо на шедшего впереди Ашота.

Разминуться было негде. Животное могло или повернуться и убежать в Барсово ущелье, или же сбить с ног преградившего ему дорогу мальчика, иного выхода не было. Появление же его было таким неожиданным, что у Ашота не оставалось и секунды на размышления. Инстинктивно он прижался спиной к стене и, сорвав шапку, ударил ею козла по голове. Один рог вонзился в шапку, пропорол ее, а когда Ашот сильным рывком попытался стянуть ее с козла, тот сердито фыркнул, мотнул головой, еще прочнее насадив шапку на свой рог. Так и осталась она на козле. Сделав огромный дугообразный скачок, животное вихрем умчалось, как флагом размахивая своим «трофеем». Только и слышно было, как шумит под его копытцами и скатывается в пропасть гравий.

В момент, когда Ашот ударил козла, он потерял равновесие. Еще мгновение — и мальчик полетел бы в про пасть. Но чья — то крепкая рука вовремя схватила его. Это был Асо.

— Сядь! — сказал он и, нажав на плечо Ашота, заставил его опуститься на тропу, а сам замахнулся было своей дубинкой на козла.

Но где там! Его и в помине уже не было. Рванулся за козлом и Бойнах, но Асо крепко ухватил его за ошейник.

— А ты куда, дохлятина? Тебе ли по этим тропинкам бегать?

Бойнах в досаде только лаял заливисто.

Опасность миновала. Ребята пришли в себя и начали смеяться, вспоминая козла в шапке. Покачивая головой, Асо говорил:

— Ты, Ашот, не тужи. Ведь этот рогатый черт мог тебя в ущелье сбросить, ты бы на кусочки разлетелся. Разве так рискуют?

— А ты не слыхал, как твоя шапка «караул, спасите» кричала? — смеялся Гагик.

— Не сносить ему в ней головы, — сказал Ашот, все еще разозленный и возбужденный.

— Наоборот! — усмехнулся Гагик. — Твоя шапка спасла козла: теперь к нему ни один волк и близко не подойдет.

Ашот никак не мог прийти в себя от неожиданности и удивления. «Увидев нас, козел должен был повернуться и убежать назад, в ущелье. Что же заставило его кинуться вперед, прямо на меня? — смущенно думал он. — Может быть, позади у него был более страшный враг? Впрочем, откуда? Никого здесь нет и быть не может».

Так или иначе, но инцидент с козлом был исчерпан.

— Ну, — поднялся Ашот, — пойдем вперед.

Чем дальше, тем все более трудной и опасной становилась Дьявольская тропа.

— Лицом к стене. Только на стену и смотрите и держитесь друг за друга, — распоряжался Ашот, когда они дошли до самого узкого участка.

В одном месте вода размыла путь, образовав в скале провал, и Ашот в раздумье остановился перед ним. Не будь в нем так сильно честолюбие, он повернулся бы и повел товарищей обратно. Однако, скрыв тревогу, Ашот легко перескочил через провал.

Подошли и не без страха заглянули в глубокую расщелину его спутники. И дна не видно!

— Ох, какая чудесная дыра: кинешься в нее и вскрикнуть не успеешь! — и тут не удержался от шутки Гагик.

Асо насмешливо улыбнулся:

— Если бы у ваших дверей лежало бревно, сумел бы ты по нему пройти?

— Еще ка-ак!

— Не упал бы?

— Никогда!

— Ну, а что, если это бревно перекинуть через реку или ров?

— Труднее.

— Ничего трудного. Только забудь о том, что внизу яма. Вот посмотри.

И Асо, не глядя вниз, словно через какую-нибудь кочку на ровной дороге, ловко перескочил через провал.

— Понял?

— Я — то понял, но ты ногам моим объясни!

Но на самом деле советы Асо помогли одолеть опасное препятствие.

Гагику было страшно, но всю дорогу он только о том и думал, как бы скрыть от товарищей свое состояние. И потому он то и дело сам всех подбадривал:

— Ну, чего вы дрожите? Узкая тропинка? Вот еще выдумали! Да это асфальтированное шоссе!

Или:

— Асо, я иду за тобой по пятам, ты не бойся. Или:

— Ашот, погоди, я поддержу тебя, а то у тебя, кажется, ножки дрожат.

Весь в поту, Саркис, уже не стесняясь, тащился позади всех порой прямо на четвереньках. Как мало походил он сейчас на самоуверенного парня, который так высоко держал голову, шествуя по улицам своей деревни!

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

О том, как природа не приняла во внимание, что ребятам нужно вовремя вернуться домой

— Вот мы и в Барсовом ущелье! — сходя со скалы, торжественно объявил Ашот.

— Ур-ра-а! Ну, а где же обещанные тобой козы? Приведи-ка их ко мне!

— Потерпи, Гагик, потерпи. Днем козы отдыхают в пещерах. Потом, когда поднимемся наверх, покажу.

Сидя на камнях, юные путешественники с любопытством осматривали ущелье, куда до сих пор рисковали спускаться, да и то лишь дважды, только охотник Арам и его товарищи.

Ущелье лежало среди высоких красно — рыжих скал, похожих на крепостные стены с зубцами и башенками. А спереди оно открывалось в провал, куда каждую весну с шумом и гулом скатывались со склона гор бурные потоки. В расщелинах скал и у их подножий проросли кусты и кудрявые папоротники и несколько десятков низкорослых деревьев, таких причудливых и кривых, какие растут только на безводных землях. Стойко противились всем бурям и ветрам эти деревца. Их мощные, цепкие корни пробились глубоко в трещины каменистой почвы и получали питание из недосягаемых глубин земли.

Склоны гор, спускавшиеся к ущелью, были покрыты ковылем и пыреем, теперь уже сухим. На более влажных террасках и в ложбинах пырей вырос таким высоким, что бегавшего в нем с веселым лаем Бойнаха и видно не было.

Хорошим зимним пастбищем для диких коз служило это ущелье. Но где в этих безводных местах они утоляли жажду? А ведь обильные следы говорили о том, что коз здесь было много. В густой траве виднелись вкось и вкривь протоптанные дорожки, местами трава была сильно примята. Здесь животные паслись и отдыхали.

Острым обонянием своим улавливал их присутствие и Асо, пастушок, для которого эти запахи были привычными. Ведь дикие козы — это предки домашних и мало чем отличаются от них.

Когда ребята хорошо отдохнули, Ашот встал:

— Ну, пойдем теперь на поиски природных хлевов. По дну русла, проложенного мгновенными весенними потоками, ребята поднялись на скалы, примыкающие к задней стене ущелья. Подъем был тяжел и отнял много времени. Здесь они немного передохнули и снова начали карабкаться вверх, туда, где почти у вершины скалы параллельными рядами пробегали дорожки — карнизы и мрачными зевами чернели входы в пещеры.

Возбужденный запахом коз, неугомонно носился среди камней и бешено лаял Бойнах, то ли радуясь свободе, наконец предоставленной ему Асо, то ли пугая животных.

А они и на самом деле не выдержали присутствия такого гостя. Несколько коз выбежало из расщелин горы и помчалось вверх по ее склону. Впереди, взмахивая огромными, похожими на мечи, вложенные в ножны, рогами, бежал старый козел — вожак. Иногда он останавливался и поворачивал назад голову, словно затем, чтобы проверить, следуют ли за ним остальные. Замирали на мгновение и другие козлы, становясь в этот момент прекрасной мишенью для охотника. За ними неторопливо следовали козы. Они тоже то и дело останавливались, поджидая детенышей.

Добежав до зубчатой верхушки горы, вожак стал на одном из ее выступов и гордо вскинул свою красивую голову. Он словно подставлял себя под пулю.

— Ах, если бы со мной было ружье! — взволновался Ашот.

Выхватив у Асо его пастушью дубинку, Гагик грозно замахнулся ею на коз.

— Уходите, уходите, дарую вам жизнь! — важно произнес он.

Товарищи рассмеялись, а Бойнах лаял и рвался вслед за козами. Да куда там!

— Ох, какие ловкие, какие сильные! — восторгалась Шушик.

— А вы заметили, как козлы останавливаются и смотрят назад? Поняли, зачем? — спросил Ашот.

Ребята молчали.

— Вероятно, отдыхают. Подъем был такой трудный, — предположила Шушик.

— Ну, какой это труд для диких коз! Захотели бы — мигом оказались на той стороне горы. Козлы останавливались только затем, чтобы поглядеть, следуют ли за ними козы.

Перепрыгивая с камня на камень, козы убегали к скалам, окружавшим ущелье с востока. Они то исчезали в складках изрезанного расщелинами склона, то почти незаметными серыми пятнами мелькали на его узеньких, тоже серых тропках.

Увидев, что никто за ними не гонится, животные успокоились и стали пощипывать травку, лишь время от времени сторожко оглядываясь, не грозит ли им какая-нибудь опасность от этих незваных гостей. Но вдруг они сорвались с места и скрылись по ту сторону склона.

— Что их так встревожило? — изумился Ашот.

— А вы не видели? Не заметили, как что — то рыжее проскользнуло там, среди камней? — показывая вдаль, пробормотал Саркис; от страха он едва шевелил языком.

Но как ребята ни вглядывались, они ничего не увидели, кроме мрачных серых скал.

— Парню начали являться видения, — насмешливо сказал Гагик. — Это, должно быть, от избытка храбрости. Со смельчаками так иногда случается.

Но Ашот не поддержал этой шутки. Он продолжал думать над тем, что же именно привело коз в такое паническое состояние? В ущелье нет ни волков, ни охотников. И тут он снова вспомнил козла, унесшего его шапку. «Ведь не мы его испугали. Его обеспокоило что — то другое».

С исчезновением коз волнение, охватившее ребят, улеглось.

— Ну, пойдем дальше, — не найдя ответа на свои вопросы, сказал Ашот и по узенькой тропке двинулся вперед, к верхней кромке горы.

Ребята шли молча, все еще думая о грациозных животных, только что скрывшихся из глаз.

Гагик остановился и ладонью отер мокрый лоб. Так же как и все, он тяжело дышал.

— Мне кажется, что спускаться гораздо легче, чем подниматься. Как ты думаешь, Ашот? — серьезно спросил он.

— Э — эх, ты! А кто еще недавно петушился? — усмехнулся Ашот. Но, взглянув на солнце, решил, что надо вернуться. — Ладно, уже перевалило за полдень. Сойдем вниз.

Вскоре Гагику пришлось признать, что в этих скалистых местах спускаться, пожалуй, так же трудно. Его худенькие ноги ныли, а подошвы горели.

У большой впадины, черневшей под скалами, ребята остановились. Это был вход в глубокую темную пещеру. Из нее, по — видимому, когда — то вытекала вода. Она пробила тут нечто вроде русла и обточила камни.

— Отсюда весною, должно быть, выходит родник, — поторопился высказать свое мнение Гагик.

— Ничего себе родник! Ты погляди, какое широкое русло, — задумчиво сказал Ашот. — Прямо как у реки.

Пол в пещере тоже весь был изрыт водою, камни отшлифованы, как на морском берегу.

— Ничего не понимаю, — покачал головой Ашот.

Едва заметная усмешка скользнула по губам Саркиса. Она, казалось, говорила: «Эх, ты! А еще считаешь себя знающим натуралистом! А ну-ка, объясни!»

— Змея, змея! — вдруг в ужасе вскрикнула Шушик.

И правда, уцепившись хвостом за куст, торчавший из скалы над входом в пещеру, свешивалась серая, с коротким телом и плоской головой страшная змея — гюрза.

— Камнями, камнями! — хором закричали ребята.

Они, жители Араратской долины, знали, что гюрза — самая ядовитая из местных гадюк. Несколько животных погибало ежегодно в селе от ее укусов. Понятны были поэтому страх и возбуждение, охватившие ребят.

Несколькими ударами камней они сбросили змею со скалы и добили ее.

— Как хорошо, что мы нашли гюрзу! Подарим ее кожу школьному музею… Ой, что это за кости? — И Ашот поднял несколько лежавших на тропинке костей. Впрочем, тут же отбросив их в сторону, он сказал: — Ерунда — кости дикой козы, — и снова пошел вперед.

«Но если это кости дикой козы, то кто же ее разорвал?» — подумала Шушик.

— Погоди, Ашот, — остановила она товарищей. — Ты ошибаешься. Тут, наверное, бывают волки.

— Я ошибаюсь? — вспыхнул Ашот. — Ты что же думаешь — орел не таскает козлят?

Самоуверенный тон товарища не понравился Саркису. Ему очень хотелось, чтобы его «противник» хоть раз в чем-нибудь ошибся. Вернувшись, он подобрал брошенные Ашотом кости и лежавшие недалеко от них рога и ядовито спросил:

— На такое животное орел, по — твоему, может напасть?

Кости принадлежали не козленку, а крупному козлу, это было ясно.

Ашот замялся. Ему нечего было возразить.

— Подох, вероятно, — наконец неохотно промямлил он.

Но Саркис молча показал следы зубов на одной из костей.

Чувство страха настойчиво овладевало детьми. Значит, тут, в ущелье, есть какой — то зверь?

— Ерунда! Должно быть, что — то давнее, — притворяясь беззаботным, сказал Ашот и, взяв из рук Саркиса рога, добавил: — Их мы тоже подарим кабинету естествознания. А вот улиток и раковин тут сколько! Собирайте.

— А это что, Ашот? — спросила Шушик.

В руках у нее была раковина величиной с ладонь.

Ашот взял раковину, мельком посмотрел на нее и презрительно отбросил.

— Хорош юный натуралист! — снова сказал Саркис и поднял раковину. — Ей цены нет, а он швыряет.

— Ну, коли цены нет, спрячь ее у себя в сундуке, — разозлился Ашот.

Саркис ничего не ответил. «Что с ним говорить! Не понимает, что если мы нашли здесь, в этих скалах, морскую раковину, то это что — то значит».

Бродя по склону, каждый из ребят старался найти что-нибудь особенно интересное, какую-нибудь редкость. Ашот наткнулся на два огромных орлиных крыла и поспешил похвастаться своей находкой. Гагик нашел камень со вкрапленными в него какими — то блестками и клялся, что напал на алмазные россыпи. Шушик радовалась ракушкам и разным камешкам, а Асо потихонечку отдавал ей свои «трофеи»: большое перо орла, красный — клюв куропатки… Из одной пещеры он вынес и протянул девочке целый букет. Цветы всеми красками сверкали на солнце, но они ничем не пахли, потому что были… из камня.

— Каменные цветы? Где ты их нашел? — изумилась Шушик.

Ребята окружили ее. «Букет» переходил из рук в руки, вызывая всеобщее удивление и восхищение.

Вслед за Асо все вошли в одну из пещер и остановились пораженные: весь пол был словно застлан пестрым ковром. Широкий и яркий луч солнца пробивался сквозь отверстие в своде, и изумительный подземный мир каменных цветов горел и переливался всеми красками радуги.

С изумлением и страхом смотрели ребята на этот казавшийся им необъяснимым мир, боясь произнести слово, боясь пошевелиться.

С потолка пещеры свешивались сосульки, похожие на ледяные. Они тоже блестели и сверкали, придавая волшебный характер этому подземному дворцу.

Ребята попробовали сорвать несколько цветов, но это им не удалось — они точно срослись своими каменными листочками и стебельками. Да и понятно! Ведь эти «каменные цветы» и «ледяные сосульки» были не чем иным, как сталактитами и сталагмитами, которые обычно встречаются в пещерах известнякового характера. Вода стекает с потолка пещеры, растворяя и унося с собой частицы известняка, затем постепенно испаряется. Известняк остается и, нарастая, образует фантастические фигуры.

Выйдя из пещеры, все долго молчали. Ашот брел, понурив голову. Даже самому себе он не хотел признаться, что не понимает, не может объяснить увиденное. И, чтобы скрыть смущение, он с шумом сбежал в балку:

— Шишки… шишки!

В то время, как ребята обрывали с невысокого дерева, найденного Ашотом, сладкие шишки мушмулы, Асо неспокойным взглядом осматривал северные вершины гор, на которых собирались тучи. Подняв голову, он потянул носом воздух, точно по запаху хотел что — то понять. А воздух внезапно похолодал. Желтые листья на кустах начали жалобно посвистывать, как осиротевшие птенцы. Чувствуя неладное, пастушок поторопил товарищей.

— Скорее, скорее, уже поздно! — крикнул он.

Однако ребята так увлеклись мушмулой, что не обратили внимания на предупреждения Асо. А когда объели деревце, Ашот даже сказал:

— Кто знает, попадем ли мы еще в Барсово ущелье. Давайте-ка поглядим, нет ли здесь еще чего-нибудь.

Асо посмотрел на неспокойно бегавшего Бойнаха, Мальчик понимал, что своим тонким инстинктом собака чувствует перемену погоды. На пастбищах Бойнах всегда играл для пастушка роль барометра. Да и сам Асо предчувствовал приближение бури. Еще раз он предупредил товарищей, но они продолжали бродить по склонам. Впечатлений было столько, что ребята и не заметили, как подошел к концу короткий осенний день и солнце зашло за Большой Арарат.

Сгрудившись, уселись дети на камнях. В лучах заходящего солнца ярко горели их раскрасневшиеся от волнения и свежего воздуха лица. Горный ветер трепал волосы, шевелил черную бахрому на высоком лбу Асо. Как хорошо им было здесь, в широких объятиях природы! Какой это был замечательный отдых!

Все остались довольны сегодняшним днем и благодарны Ашоту — ведь это он показал им удивительное Барсово ущелье!

— Пошли! — скомандовал Ашот. — Пора домой!

Но не успели ребята спуститься на дно ущелья и выйти на тропку, которая должна была вывести их домой, как поднялся ветер, да такой сильный, что пришлось остановиться. Надо сказать, что для того чтобы с Дьявольской тропы скатиться в пропасть, совсем не нужно сильного ветра — хватило бы и слабенького. Значит, надо было переждать.

Ребята присели на каменном карнизе в надежде, что ветру наконец станет скучно дуть и он утихнет. Но он все больше неистовствовал, шумел, ревел, срывал с кустов и деревьев желтую листву, засыпал ею расщелины, трещины в скалах, начисто выметал все склоны и тропинки.

— Освобождает место снегу, — со страхом в голосе сказал Асо, и слова его заронили смятение в сердце ребят.

Ведь кто — кто, а Асо не мог ошибиться!

Несколько минут, проведенных на холодном ветру, показались ребятам вечностью. Скалы, походившие днем, в ярких лучах солнца, на золотые замки, стали мрачны ми, страшными. В ущелье все больше скоплялся тяжелел туман. Выла вьюга.

Стая диких коз выбежала из — за скал и в панике промчалась мимо ребят к выходу из ущелья. Последняя на мгновение задержалась на повороте Дьявольской тропы, оглянулась на потемневшее Барсово ущелье и скрылась за ребром горы.

Даже козы убегали. Это было дурным признаком.

«Если пойдет снег, им придется остаться здесь в плену, в тюрьме, вот почему они и убегают», — промелькнуло в голове у Ашота, и от этой мысли его кинуло в жар.

— Ветру конца не будет! Вставайте, идем, попробуем выбраться, — вскочил он с места.

В эту минуту со скалы сорвался и с грохотом скатился в бездну камень. Со стоном склонялась к земле выглядывавшая из расщелины мохнатая елочка.

— Сядь, — потянула Ашота за полу Шушик. — Сядь, а не то ветер унесет тебя в пропасть.

Но Ашот не сдавался.

— Идем, — упрямо настаивал он. — Возьмитесь за руки, крепко. Так. А теперь идите гуськом.

Ребята с трудом поднялись, вытянулись цепочкой и осторожно пошли. Но, не сделав и двадцати шагов, они остановились. Тут тропинка сужалась, и, чтобы не скатиться вниз, пришлось снова сесть.

Что оставалось делать?

Ашот внимательно оглядел склоны гор. Он искал какую-нибудь подходящую пещеру, где можно было бы укрыться. Однако вблизи ничего не было видно.

— Пошли назад, — сказал он.

Но никто не сдвинулся с места — было страшно подняться… Стало еще темнее. Один неосторожный шаг — к можно стать жертвой разгулявшейся стихии.

Но вот наконец Ашот заметил невдалеке чернеющую в скале впадину.

— Ничего не поделаешь, — сказал он, — придется спрятаться в ней. Вот только как туда добраться? Ждать, пока стихнет ветер?

Но на это, казалось, не было и надежды.

— Идите за мной ползком, — предложил Ашот и сам двинулся вперед почти на четвереньках.

Исцарапав колени и локти, ребята с трудом добрались до впадины и кое-как втиснулись в нее. Впадина оказалась довольно широкой, но не глубокой. Было тесно, неудобно и все же хорошо: сзади и с боков ребят защищали от холодных порывов ветра каменные стены. Одну ночь можно было так выдержать.

— Ничего, ничего, — подбадривал товарищей Ашот. — Потерпим до рассвета и выйдем из ущелья.

Стемнело. Скалы стали совсем черными, жуткими. Их зубчатые верхушки едва выделялись на помрачневшем фоне неба. А внизу чернильным морем лежало ущелье.

Прижавшись друг к другу, ребята сначала немного согрелись, но вскоре камни остыли, и холод, проникая до костей, заставлял ребят дрожать. «Ах, если бы был огонь, жаркий огонь!» — мечтали они. Ведь, оказывается, огонь — это жизнь, без него нет жизни.

Гагик подложил под себя шапку.

— Зачем мне беречь кудри, если в такую трудную минуту они без шапки не смогут согреть голову? — сказал он.

На шапке было теплее сидеть: не так холодил камень.

Хуже всех, пожалуй, пришлось Саркису. Как ни старался он сжаться в комок, ничего не выходило — длинные ноги все время вылезали наружу. «Ах, этот фантазер Ашот! В какую беду вогнал нас!» — с горечью думал он.

И только Асо не думал о себе. Глядя на Шушик, мальчик страдал от мысли, что этой хрупкой, слабой девочке приходится так мерзнуть. Пастушку было не очень холодно. Ведь курды — жители гор. День и ночь проводят они на воздухе и потому всегда, даже летом, одеваются Тепло. Кроме грубой аба, у Асо был и ватник. Ему очень хотелось дать его девочке, но он стеснялся: «Кто их знает, что скажут».

А Шушик была мыслями дома, в своем теплом дворе, где на деревьях маленькими солнцами горели гранаты.

Словно из-за семи морей доносились до нее слова Ашота: «Потерпим немного. Рассветет, встанет снова солнце, и мы вернемся домой».

В полудремотном оцепенении слушали ребята Ашота. Всех согревала одна и та же мысль: скоро, теперь уже совсем скоро они будут дома.

Но, когда после тяжелой, страшной ночи наступил наконец рассвет, дети с ужасом увидели, что с гор несется, зловеще завывая, чудовищная снежная метель.

Значит, правду сказал пастушок Асо: ветер сначала очищает все вокруг, готовит место для снега.

Так начинается в наших горах зима.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

О том, как надежда сменялась отчаянием, а отчаяние — надеждой

За одну только ночь, проведенную в Барсовом ущелье, ребята заметно побледнели и осунулись. До самого рассвета они не смыкали глаз.

Когда рассвело, они посмотрели друг на друга, сделали попытку улыбнуться, притвориться беспечными.

— Было довольно прохладно, не так ли? — попытался пошутить Гагик. — Настоящая дача, честное слово! Воздух свежий, чистый. Во всем Барсовом ущелье вы не найдете ни одного микроба!

— Вот как вернемся в село, я вам покажу да… да… дачу! — стуча зубами, пригрозил Саркис.

Когда Ашот вышел из укрытия, метель едва не сбила его с ног. Сухие крупинки снега больно впивались в лицо. Все кругом было окутано непроницаемой белой пеленой.

— Придется подождать, — хмуро объявил он, вернувшись к товарищам. Однако сейчас же, стараясь говорить более веселым тоном, добавил: — Вот так штука! Мой отец, должно быть, все село на ноги поднял, всех выгнал в горы искать нас.

— А моя мама? — вдруг всхлипнула Шушик. — Как она плачет, наверно!.. Неужели мы так и не выйдем отсюда?

— Не останемся, выйдем, не бойся, — уверенно заявил Ашот. — Вот утихнет метель, тогда и пойдем.

Но снег не унимался. Он все шел и шел и к полудню забил все углубления между зубчатыми камнями над обрывом, все сровнял.

Вышел на воздух и Асо. Он посмотрел на бешено крутившиеся над ущельем хлопья снега, в раздумье покачал головой и, поймав на ладони несколько холодных крупинок снега, внимательно осмотрел их.

— Ну, что скажешь? — спросил Ашот, поняв, что пастушок пытается что — то определить по этим снежинкам.

— Долго будет идти, очень долго. И густо. Глубоким будет снег, — тихо, чтобы не слышали остальные, сказал мальчик.

— Ерунда! — пренебрежительно махнул рукой Ашот. — Погляди, ведь снег — то совсем мелкий!

— Вот это — то и плохо: будь он крупным, скорее бы прошел.

В голосе пастушка звучала такая уверенность, что Ашот заметно помрачнел. Кому же, как не пастушку — курду, было знать «повадки» природы?

Когда мальчики снова влезли в укрытие, Шушик тихонько плакала, всячески стараясь скрыть это от товарищей. Ашот, раздраженный тупым упрямством неутихающей метели, прикрикнул на девочку:

— Плакать запрещается, Шушик! Да, да, запрещается. Ты, Шушик, сядь возле Бойнаха. Так. Прижмись к нему спиной. Если спина у тебя будет теплой, не заболеешь.

Все умолкли.

Снег продолжал обильно падать. Не унималась и метель.

В селе ребята никогда не испытывали бедствий, которыми порой грозит природа, не знали ее разрушительных сил. Теперь же, лишенные теплого жилья, одежды, пищи — всего того, что может противопоставить человек наступлению стихии, они сразу ощутили ее жестокость, поняли всю свою беспомощность.

Что козам! Сейчас они спокойно укрываются в своих пещерах, а под вечер выйдут на пастьбу, разроют копытцами снег, найдут влажную, слежавшуюся траву и утолят голод. Зайцы погрызут кусты. Белка откроет свои склады. Медведь заляжет в берлогу и проспит всю зиму. Уснет и барсук: зимой ему не нужно корма. Всем им легко. Все они притерпелись, приспособились к суровости природы. А каково человеку?

Мрачные мысли вызвал в ребятах беспрерывно сыпавшийся снег, и все же надежда пока не покидала их. «Нет, что бы там ни было, но нас найдут», — думали они.

Но ожидания были напрасны. Не утихает метель, и никто не приходит за ними.

День проходил. Снег шел без устали, без передышки. Голод и жажда томили и рождали черные мысли.

Горы окутала мгла. Казалось, давно наступил вечер, но никто не мог сказать, который час: часов не было. Время тянулось изнуряюще медленно.

— Ну, видишь, до чего довело нас твое ухарство? — раздраженно сказал Саркис.

Темный пушок, покрывавший его щеки, поднялся щетиной, и мальчик стал похож на ощипанную курицу.

Ашот, часто выходивший из укрытия для наблюдений за погодой, и так с трудом сохранял спокойствие. Слова Саркиса его взорвали.

— Довольно каркать! — вспыхнул он. — Настоящий мужчина и в буран может попасть, может остаться запертым в горах. А ты? Привык к теплому колхозному складу.

Негодование Ашота было, однако, в значительной мере наигранным. Он пытался заглушить в себе угрызение совести. Что ни говори, а ведь действительно это он своими фантазиями вовлек товарищей в беду.

— Ничего, все окончится хорошо, — успокаивал Гагик. Он был настроен бодрее остальных, однако мысль о том, что они могут оказаться запертыми в ущелье, беспокоила и его.

Один только Асо тихо сидел, прислонившись к скале, и, обняв за шею своего верного друга Бойнаха спокойно смотрел на бушевавшую в ущелье вьюгу. Едва заметная усмешка сквозила в уголках его губ «Ну, снег — и все тут. Ничего особенного! Чего вы голову потеряли?» — казалось, хотел сказать он.

— Что же ты отодвинулась, хушкэ Шушик? Обними Бойнаха, прижмись к нему, он такой теплый, — сказал девочке Асо, и на лице его вдруг вспыхнул румянец, удивительный в такую стужу.

Мальчик отвернулся и вздохнул.

— Эх — эх, где ты, лето? Лето — мать и отец чабана, — пробормотал он, а затем вдруг мягким и приятным голосом запел старую печальную курдскую песню, вынесенную его предками из Турции:

Ло, ло, ло, ло… Из глухих деревень Курдистана Стоны слышатся тяжкие, плач…

Асо пел, стесняясь, не глядя на Шушик, словно стараясь спрятать от нее свое лицо.

— Сможет дядя Авдал еще денек потерпеть без сахара и табака? — не то всерьез, не то в шутку спросил Гагик.

— Сможет, — отозвался Асо.

— Что ж, раз так — ладно. Завтра мы будем дома, так почему бы нам не доесть то, что осталось?

— Да, давайте доедим, — согласился Ашот. Он достал из сумки сыр и лаваш и разделил все на шесть равных частей — шестая Бойнаху. Асо был глубоко тронут добротой Ашота и посмотрел на него теплым, ласковым взглядом. Природная застенчивость помешала пастушку сказать Ашоту слова благодарности.

Завернув сыр в лаваш так, что получилась длинная трубочка, Асо с аппетитом ел, а Бойнах, мгновенно проглотив свою долю, высунул красный язык и жадно поглядывал на жующих ребят — не перепадет ли ему еще немножко?

Голод был слегка утолен, но соленый сыр вызвал ужасную жажду. Набрав в пригоршни снег, дети стали глотать его, заботливо предупреждая друг друга о том, что снег, есть опасно, можно заболеть.

То ли ветер в ущелье немного утих, то ли после еды стало теплее, но ребятами снова овладела дремота. Веки у всех отяжелели и смыкались. Сказывалась, конечно, и ночь, проведенная почти без сна.

В таком полудремотном состоянии прошло еще часа два. Радостный возглас Ашота вывел ребят из оцепенения:

— Вставайте, метель утихла!

Все вскочили, протерли сонные глаза и первое, что увидели, были груды белого пушистого снега.

Ребята задвигались, завздыхали, потянулись, расправили онемевшие ноги, руки. Послышалось покашливание, чей — то стон.

— О, закололо у кого — то? Тоже время нашли! Кто заболел? Поднимите палец! — затараторил Гагик.

Все чувствовали себя разбитыми. У кого и в самом деле в спине кололо, кто насморк схватил, по — удивительное дело! — никто не заболел серьезно.

Тяжелее других было избалованному, изнеженному Саркису. Голова, покоившаяся не на пуховой подушке, а на жестком камне, казалось, налилась свинцом, болела. Вздохнет — заколет в боку, а спина «доской стала», как, простыв, говорят айгедзорцы.

— А ведь и у меня нос заложило, как у простуженного барана, — сказал Ашот.

— Да, козел вовремя стащил твою шапку, — откликнулся Гагик. — Ну, да ничего! С холодной головой люди думают яснее. Давай-ка вылезем из этого медвежьего логова, поглядим, что делается на белом свете.

Не сделал Гагик и двух шагов, как по пояс утонул в снегу. Взглянув на ущелье, на горы, мальчик невольно полузакрыл глаза. Все, все кругом было покрыто белым саваном. Мертвая тишина, ни малейшего признака жизни, словно снег похоронил под собой вместе со скалами и ущельем и все живое.

Кусты совершенно исчезли под снегом, а деревья склонили свои отяжелевшие белые ветви до самой земли. Тропы, по которой ребята пришли сюда, даже и видно не было.

Да, никто не смог бы назвать это пробуждение радостным. Уж лучше бы Ашот не будил их, не обнадеживал понапрасну.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

О том, как, не мешкая, в двери начала стучаться нужда

Метель утихла, в природе наступило спокойствие, но снег, холодный, глубокий снег так и лежал везде.

Туман рассеялся, но день оставался серым, а небо мрачным. Вечерело.

— Пойдем назад, попробуем на всякий случай найти какую-нибудь удобную пещеру, — предложил Ашот.

— Домой не пойдем? Снова будем спать на камнях? — жалобно спросила Шушик. — Мне пить хочется, Ашот.

— Надо найти место для удобной ночевки. Не падай духом, Шушик, потерпим еще ночку, а завтра или сами выйдем, или нас найдут. Ну, беритесь же за руки, пошли!

Бойнах, казалось, понял намерение ребят и первым побежал вперед. За ним, прощупывая тропинку своим посохом, осторожно двигался Асо, и по его следам товарищам было уже не так трудно идти.

Дойдя до Дьявольской тропы, они спустились вниз и, остановившись на ровном месте, с облегчением вздохнули: тут, по крайней мере, можно было не бояться — не скатишься в пропасть. Но куда дальше?

— Пойдем переночуем на каменных цветах, — шутя предложил Гагик.

— Нет, твои цветочные лужайки очень жестки, — возразил Ашот. — Пойдем в другую пещеру — туда, где мы змею нашли.

Утопая в снегу, ребята поднимались вверх, к сжавшемуся в комочек под скалами реденькому, низкорослому леску.

Шествие, как всегда, открывал Бойнах. Собака словно плавала, то исчезая в снегу с головой, то снова появляясь на поверхности, будто выброшенная волной.

Саркис шел позади всех, по уже проложенному для него пути, но и этот путь был для него очень тяжелым. Ухабы, кочки и камни скрывались под белым одеялом, покрывавшим землю, и Саркис то и дело спотыкался о них и во весь свой высокий рост растягивался на холодном снегу.

Они подошли к подножию скал, громоздившихся у задней стены ущелья. Здесь стояли дубки, на кривых и корявых ветвях которых тяжелыми хлопьями лежал снег. Издали деревца можно было принять за какие — то неуклюжие белые шатры.

Разгребая снег, ребята поднялись наконец к Змеиной пещере.

Пещера действительно оказалась удобной: высокие своды, гладкие стены, узкий вход.

Асо нашел в ней проход, который вел куда — то в глубь горы, и скользнул в него.

Вскоре оттуда послышался его голос:

— Радуйтесь, ребята, воду нашел!

Но шум воды — цылт-цылт-цылт! — доносился откуда — то издалека, и Асо в темноте никак не мог до нее добраться. Долго шарил он своим посохом, но напрасно — конец его оставался сухим.

Ребята сели у стен пещеры и некоторое время молчали. Они чувствовали необходимость обсудить создавшееся положение и выжидающе посматривали на Ашота.

— Прежде всего надо приготовить постели, мягкие постели, — сказал он очень важно.

Никто не спросил, из чего же можно сделать эти «мягкие постели», — ясно, что из листьев. Вчерашний ветер позаботился о ребятах, надо было только пойти и собрать скопившуюся в расщелинах скал листву.

Но Ашот почему — то не повел их туда. Он остановился у низенького деревца с коротким и тонким стволом. От самых корней и до верхушки дерево было покрыто вечнозеленой нежной хвоей и издали напоминало небольшой зеленый стог.

Ашот отряхнул с ветвей снег и начал их ломать.

— Это будут наши пружинные матрацы, — сказал он. — Ну, ломайте!

Ребята живо принялись за дело и, наломав кто сколько мог, принесли ветки в пещеру. Для того чтобы приготовить пять «кроватей», пришлось обломать ветви у пяти таких деревцев.

Потом очередь дошла до «тюфяков».

Обыскивая расщелины скал, Шушик радостно закричала:

— Иди сюда, Асо! Погляди, сколько я тут листьев нашла!

Под каменным навесом скалы листья остались такими сухими, что ломались в руках у девочки. Шушик старалась набрать полную охапку, но ничего не выходило — все выскальзывало у нее из рук.

— Погоди, хушкэ Шушик, — поспешил ей на помощь Асо. — Возьми мою аба и насыпай в нее, а я сниму с себя рубаху и сделаю мешок.

Ребята собирали не только листья, но и мягкие стебли сорняков и сухую траву. Устройство постелей так увлекло ребят, что они на время забыли и о голоде, и о жажде, и об опасности оказаться запертыми в ущелье.

— Ну и здорово! — воскликнул Гагик, растянувшись на своей пышной постели. — Если ты, Ашот, дашь мне огонь, воду и хлеб, я никуда не уйду отсюда! Я и так уже подумывал, как бы убежать от математики.

Огонь, вода, хлеб!

Тремя этими словами Гагик хорошо выразил мечты своих товарищей. Ведь это были самые минимальные жизненные требования. Если ребят не сразу найдут, если очищать тропинку от снега придется несколько дней, как же проживут они это время без огня, воды, хлеба?

В этот день они еще кое — что поели, можно было терпеть, но как перенести холод, жажду?

Ашот полез в глубь пещеры, откуда чуть слышно доносилось журчание воды, но тут же вернулся.

— Нет, вода эта слишком далеко от нас, — разочарованно развел он руками.

— А если мы пророем, расширим проход? — спросила Шушик.

Она, по — видимому, больше всех страдала от жажды.

— Всюду камень, как тут пророешь? Нет, надо придумать что-нибудь другое. Добудем огонь, будет и вода. Значит, прежде всего надо подумать об огне.

— А не пойти ли лучше поискать какой-нибудь еды — шиповника или еще чего?

— Нет, Гагик: темнеет, сейчас мы ничего не найдем. Пойдем-ка за топливом. Ну, шевелитесь же, не надо отчаиваться! Шевелитесь, шевелитесь!

Но подгонять ребят не было необходимости. Они и сами отлично понимали, что сейчас все зависит от огня, без огня они погибнут.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

О том, как не хватало ребятам мощных рук первобытного человека

Саркис не двинулся с места. То ли устал он, то ли впал в отчаяние.

— Чего ради куда — то идти собирать, топливо, — возразил он. — Может, мы не сумеем добыть огонь?

— Сначала арбу покупают, а потом быков, — сказал Гагик и вслед за Ашотом вышел из пещеры.

Пришлось и Саркису покинуть свое шелестящее ложе. Взобравшись на один из дубков, Ашот начал обламывать сухие ветви. Снег посыпался на стоявшего под деревом Саркиса, но тот не тронулся с места.

— Пойди обломай ветки у той низенькой елки, — сказал Ашот. — Чего ты вытянулся, словно шампур проглотил?

Но не успел Саркис и повернуться, как Асо уже был у елочки, с корнем вырвал ее из земли и уволок в пещеру.

Шушик трудилась в это время над кустом терна, но, как ни билась, ей не удалось отломать даже веточки. Холодный снег больно обжигал худые, тоненькие пальцы.

— Крепкий куст, хушкэ Шушик, не надо, брось, поколешь пальцы, — мягко убеждал девочку Асо. — Иди сюда. Вот так… Возьми эту ветку и эту, ну и тяни их за собой… Сложи там, у пещеры.

Пастушок Асо всю свою маленькую жизнь провел в горах и лесах. Сейчас он был в своей стихии. Он влезал на покрытые снегом выступы скал, откапывал в расщелинах кудрявые карликовые ели, вырывал их и, сбрасывая вниз, кричал:

— Хушкэ Шушик, лови!..

Гагик вступил в борьбу со старым пнем и, весь в поту, старался выворотить его из земли. Но пенек оказался упрямым, пришлось бросить его и заняться расщелиной в скале: осенний ветер набил в нее массу сухих листьев.

— Ну чего вы забрались в какие — то щели и дыры? — беседовал Гагик с листьями. — Пойдем, согрейте царя природы — человека.

Постепенно пещера наполнялась топливом, и только один Саркис так ничего и не добыл.

— Ни у кого из вас случайно не завалялась спичка? — спросил Ашот.

Все молча обыскали свои карманы. Нет, ни одной!

— Я как — то пробовал курить, но мне отец такое за дал, что я сам дымиться начал, — пожаловался Гагик. — Вот что значит слушать родителей! А были бы спички, разве мы страдали бы так от холода?

— Ну что ж, попытаемся добыть огонь так, как добывал его первобытный человек, — сказал Ашот. — Возьмите по два сухих сучка и начинайте тереть их один о другой.

Пока, сидя на земле, ребята пыхтели, силясь добыть огонь трением — простым, но трудным способом наших предков, — Асо открыл свою пастушью сумку и достал из нее гриб — трутник. Несколько дней назад он нашел его на старом, трухлявом пне, высушил в горячей золе и спрятал, думая в день праздника подарить отцу.

— Вы делайте как знаете, а я буду по — своему, — сказал он товарищам.

Отойдя в сторону, Асо положил свой гриб на плоский камень и хорошенько побил его другим камнем, чтобы размягчить. Потом достал ножик, настрогал из смолистых веток ели лучинок и, пошарив среди валявшихся в пещере камней, нашел кремень. Всего этого оказалось, по — видимому, недостаточно, и Асо, распоров подкладку своей куртки, вытащил несколько клочков ваты. Покончив со всеми этими приготовлениями, пастушок занялся в углу пещеры своим делом.

— Три, Саркис, три сильно, так ты огня не получишь, — поощряла товарища Шушик.

Но и у нее самой ничего не выходило. А поглядев на покрытый испариной лоб Ашота и его высоко вздымавшуюся грудь, она вообще потеряла веру в успех этой затеи. Так, пожалуй, огня не добудешь.

— Ничего не выходит, — тяжело отдуваясь, сознался Ашот, не глядя на Шушик.

В неудобное он попал положение!

— Да, это, пожалуй, труднее, чем есть мацун, — согласился Гагик. — Но, — продолжал он уже серьезно, — для того чтобы добыть огонь первобытным способом, нужно иметь и руки первобытного человека. А у нас? — И он протянул вперед тонкие, длинные пальцы. — Вот до чего доводит вечная писанина!

Они снова сидели молча, погруженные в свои думы. Чрыхк, чрыхк! — доносилось из дальнего конца пещеры.

— Что ты там делаешь, Асо? Не выходит?

— Нет, — виновато отозвался мальчик. — Кремень не годится.

Долго сидели ребята в томительном молчании, Как, каким способом добыть огонь? Эта мысль мучила всех.

— Чего же сидеть вот так, впустую? — наконец нарушил молчание Ашот. — Продолжайте же, трите, трите.!

И снова, взяв в руки две палочки, принялся с ожесточением тереть их одну о другую.

В течение нескольких минут в пещере только и слышен был этот сухой, однообразный звук. Но — все без толку.

Наконец у Ашота на одной из палочек возник легкий дымок. Запахло гарью. Ребята воодушевились, однако огня все не было.

— Да разве так огонь добывают? Только и умеете громкие слова говорить! — после длительного молчания вдруг сказал Саркис.

— А как? Как ты предлагаешь? — вспыхнул Ашот. У него даже руки дрожали от усталости. — Ведь первобытный — то человек…

— «Первобытный человек»! — перебил его Саркис. — Нашел с кем сравнивать! Физику — то ты проходил? А ну-ка, объясни по законам физики, почему никто из нас не добыл огня трением и что мы должны сделать, чтобы добыть его.

Ашот растерянно молчал. Вот так так! А он — то всегда думал, что этот маменькин сынок ничего не понимает в физике! Что же ему теперь ответить?

Если бы в пещере было светло, Ашот мог бы увидеть, как высокомерно и насмешливо улыбался довольный собой Саркис.

— Поле трения у твоих палочек слишком большое, вот что! Потому они только нагреваются, а огня не дают. — Он помолчал и назидательно заключил: — Ты, если чего не знаешь, сначала у товарищей спрашивай, а потом уж принимай решения и командуй.

Замечание было уместным и потому показалось Ашоту особенно едким. Но он решил не сдаваться.

— А рисунок в нашем учебнике ты видел? — разгорячился он. — О чем говорит рисунок?

— Говорит о том, что ты не знаешь, как получить огонь, — подчеркнуто спокойно ответил Саркис. — И еще о том говорит, что нужно сначала в ровной дощечке вы сверлить углубление, вставить в него кончик палочки и быстро вращать его ладонями. Тогда поле трения двух поверхностей будет в пять раз меньше, чем было у тебя, а результаты — в пять раз больше. Понял теперь? Убедился в том, что первобытный человек лучше, чем ты, знал физику? И при этом в школе не учился, сам дошел.

На этот раз Ашот проглотил обиду.

— Но где же я найду тебе плоскую дощечку? Что ты там делаешь, Асо?

В это время Асо, собрав целую горсть разных камней, подошел к выходу, пересмотрел их один за другим и… выкинул. Потом он вышел наружу и сразу чуть не по пояс увяз в рыхлом, мягком снегу.

— Куда ты, зачем? — крикнул Ашот.

— Мне чертов палец нужен с острым краем…

— Так бы и сказал. Гагик, за мной! Вслед за ними вышел и Саркис.

Протаптывая в снегу дорожку, ребята двинулись вдоль скал.

В одном месте, где под выступом, низко нависшим над землей; было сухо, они остановились и начали осматривать камни, из которых была сложена скала.

Саркис поднял какой — то желто — белый камешек и внимательно разглядывал его.

— Тебе сказали — нужен черный, — раздраженно заметил Ашот.

— Не сердись, Ашот, — вмешался Асо, — это тоже кремень. Дай-ка, Саркис, я попробую. Настоящий кремень! Пошли!

— Ну, что? Что нашли? — кинулась им навстречу Шушик.

Гагик так гордо выпятил грудь, словно возвращался с какого — то победного сражения.

— Скоро узнаешь, — таинственно ответил он.

Асо опять прошел в глубь — пещеры и опустился на колени возле приготовленных им сухих лучинок и кучки хвороста.

Чрыхк, чрыхк, чрыхк! И при каждом ударе огнива о кремень белые, золотисто — оранжевые, огненно — красные искры то одиночными блестками, то целыми радужными снопиками вспыхивали и разлетались в темноте пещеры.

Немного позади пастушка на корточках присели ребята. Подавшись вперед, они напряженно и нетерпеливо вглядывались в руки Асо.

Ах, как нужен огонь! Он рассеял бы холод и мрак этой неприглядной пещеры. Огонь… Думали ли они когда-нибудь раньше о том, как важен он в жизни человека? Нет, видно, не случайно наши далекие предки поклонялись огню!

Все чаще вылетали из — под стали снопы искр, и в пещере вдруг (возник острый запах горящего трута.

— Джан, огонь! — вскочив с места, громко крикнула Шушик.

Но Ашот быстро прикрыл ей рот рукой:

— Ссс! Не мешай!

Асо трудился так сосредоточенно, что для него, казалось, ничто не существовало в эти минуты — ни окружающее, ни товарищи. Но ведь именно из — за товарищей он и позабыл обо всем на свете, склонившись над слегка дымящимся кусочком трута. Мальчик знал, что от этого обломка засушенного гриба сейчас зависит их жизнь.

Взяв сухую щепочку, он защемил в ней трут и начал дуть легко и осторожно — так, чтобы зарождающийся огонек не умер от его дыхания, а, получив немного воздуха, разгорелся и вспыхнул.

— Ну, что же там у тебя? — не выдержав, воскликнул Ашот.

— Погоди, погоди, сейчас, — мягко ответил Асо, но, подняв щепку, похолодел: огонь погас, так и не родившись.

— Ну, получай! Вот оно, твое нетерпение! — кинула в лицо Ашоту Шушик и вышла из пещеры.

За ней последовали и остальные. Низко опустив голову, шел Асо. Ведь он уже добыл огонь, добыл ценой большого напряжения! Зачем же ему помешали, не дали довести дело до конца? Теперь — то пастушку было ясно, почему механик фермы Гарегин никогда ничего не исправлял в присутствии заказчика. «Придешь завтра в такой — то час и получишь», — говорил он и запирался один в своей маленькой мастерской.

— Почему ты не продолжаешь? Где же твой кремень? — не скрывая досады, спросил Ашот.

— Кремень сточился. Острые, края отбились, не дают больше искр, видишь? — И он показал Ашоту маленький тупой осколочек.

Всю ночь провели ребята в холодной пещере. Вход в нее оставался открытым, и морозный ветер врывался беспрепятственно. Стараясь не разбудить товарищей, Асо неслышно вышел из пещеры, собрал большие камни и возвел из них нечто вроде стены, защитившей вход. А когда, окончив работу, вернулся и обнял своего неразлучного друга Бойнаха, то услышал, как тяжело вздохнула во сне Шушик. То ли мерзла, бедняжка, то ли слишком жесткой была ее «постель».

У мальчика сжалось сердце. «Хоть бы ее не было с нами! — подумал он. — Ей тяжелее, чем всем нам…»

Он снова встал и заботливо прикрыл девочку толстой теплой телогрейкой, в которой не одну ночь провел в горах.

Из глубины пещеры доносилось монотонное, беспрерывное бульканье воды, а на дворе завывала вьюга. Какой длинной кажется ночь, когда человеку не спится!

…Утром ребята поднялись с тяжелой головой, в скверном настроении.

Раньше всех встал Асо. Он осторожно снял с Шушик свою телогрейку: увидят ребята — будет неудобно; затем разобрал каменную «дверь» и пошел к уже знакомой впадине в скале.

Довольно быстро он нашел горстку кремней и снова принялся за свои опыты.

Трут и кусочки трухлявого дерева мальчик еще с вечера припрятал у себя на груди, чтобы они подсохли.

Когда, сгорая от нетерпения, товарищи снова собрались у пастушка за спиной, его охватило беспокойство. Руки дрожали, он не мог сосредоточиться на деле, требовавшем большой осторожности. Ведь он — то знал, сколько ступеней проходит искра, прежде чем превратится в огонь!

Сначала должен заняться трут. От трута огонек перейдет на клочок ваты, с ваты — на сухую гнилушку. Гнилушка тлеет, дымит, но огня не дает. Огонь дадут только сухие щепки. Но вот попробуй-ка заставь эти щепки разгореться от тлеющей гнилушки, (вспыхнуть, дать пламя! Надо раздуть огонь, но как? Все зависит от того, как дуть, от расстояния, с которого дуешь, от силы дыхания. Если дуть на огонь очень близко, углерод, выделяемый легкими, может приглушить слабое пламя; если слишком издалека — дыхание не коснется пламени, а лишь подтолкнет воздух, богатый кислородом, и, едва коснувшись тлеющей щепки, заставит огонь разгореться.

Все это Асо знал, конечно, только из опыта и не мог объяснить товарищам такие тонкости.

Хорошо, что на помощь робкому пастушку вовремя пришла Шушик. По праву единственной девочки, она смело говорила с «начальством» и потому сказала:

— Ну, Ашот, вчерашнее повторять не будем. Уйдем! Чего вы тут расселись?…

Все покорно поднялись и отошли подальше. Но никто не мог заставить себя оторвать глаза от ритмических движений рук пастушка и вспыхивавших на темном фоне пещеры огненных снопиков.

Так же, как вчера, разлетались во все стороны огненные иглы, рассыпались каскадики искр. В напряженной тишине не было слышно даже дыхания.

Вот едва заметная струйка дыма поднялась вверх, к ушам Асо, а затем и выше и обвилась вокруг белого курдского колпака. Запах тлеющего трута защекотал ребятам ноздри.

Вероятно, никогда за свою короткую жизнь они ничего не ожидали с таким нетерпением, с каким сейчас ждали пламени. И оно вспыхнуло наконец во мраке пещеры. Сначала огонь выхватил из темноты правую щеку Асо, затем красными пятнами заиграл на причудливых, уродливых стенах пещеры. За спиной у стоявшего на коленях мальчика начала расти и удлиняться его тень.

Когда, радостно улыбаясь, Асо приподнялся и встал на ноги, все увидели у его ног кучку сухих веточек, по которым с легким треском бегали, выбрасывая язычки пламени, веселые огоньки.

— Ура — а — а! — точно по команде, закричали ребята. Оглушительно залаял ничего, конечно, не понявший, но зараженный общей радостью Бойнах. Под сводами пещеры гремело эхо.

— Ура — а — а! — еще раз прокричали ребята.

В эту минуту они, кажется, вновь забыли о своем тяжелом положении. Даже Саркис просиял.

Радовался вместе со всеми и Ашот, хотя в то же время ему было досадно, что огонь добыл не он.

А пастушок — курд добросердечно улыбался, и в его глазах, похожих на черные виноградины, сверкали искры рожденного им огня.

— Чем бил? — спросил его Ашот.

— Чем? Огнивом, конечно.

— А откуда оно у тебя?

— Огниво у каждого пастуха есть, — просто ответил Асо.

— Вот это хорошо! Оно нам очень пригодится. Дуй, дуй, — вдруг всполошился Ашот. — Огонь твой при последнем издыхании.

Радость была недолгой — искры снова потухли.

Но Асо умел высекать огонь и под дождем и даже во время грозы.

Он приблизил один к другому концы тлевших палочек, лег и, надув щеки, начал осторожно, спокойно оживлять замирающий огонек. Дым усилился, стал щипать ему глаза, выжал слезу. Еще немного, и дым клубами поднялся к потолку, поплыл под его оводами.

По мере того как огонь разгорался, Асо продолжал дуть все сильнее.

Внезапно, раздался треск, пламя лизнуло брови мальчика, бахрому шарфа на его колпаке и красным фонтаном взметнулось кверху.

Ребятам снова захотелось прыгать от радости, но они не шелохнулись, боясь, что огонь опять потухнет. И только в отблесках пламени было видно, как бурно, нервно дышат они от волнения.

Трещали сырые ветви. Смешиваясь с языками пламени, поднимался и выползал наружу густой дым. Ребята сидели вокруг костра, наслаждаясь долгожданным теплом, и лишь неугомонный Асо все еще был чем — то занят.

— Ашот, пить хочется, — жалобным детским голоском сказала Шушик.

— Пить? — задумчиво переспросил Ашот. — С водой у нас действительно плохо. Я осмотрел ущелье еще до того, как выпал снег, — и следа воды не было.

— Откуда ты знаешь? Заладил одно — нет да нет! — тем же капризным голосом выразила сомнение Шушик.

— Будь тут вода, хоть немного зелени росло бы возле нее, хоть бы…

— Ладно, убедились! Можешь не продолжать свои объяснения, — перебил Гагик. — Ты лучше вот что скажи: в чем нам снег растапливать? Камень, что ли, найти с углублением?

Но какой же камень может заменить кастрюлю?

— Что скажешь ты, Асо? — обратился Ашот к пастушку.

— Я? А что я могу сказать? Я для Шушик воду готовлю, — ответил Асо и густо покраснел.

— Воду? Где у тебя вода? — встрепенулась девочка.

— Сейчас, сейчас дам, хушкэ Шушик.

Он собрал и сложил в свой войлочный колпак целую кучу камней разной величины — с орех, с абрикос, с персик — и вывалил их в костер.

— Это для того, наверное, чтобы огонь сильней горел, — сострил Гагик и подмигнул товарищам.

Но у Асо были совсем другие намерения.

Он на минуту выбежал из пещеры и вернулся с огромным, в человеческую голову, снежным комом. У «снежка» была несколько удлиненная, яйцеобразная форма — один конец туповатый, другой острый.

Когда камни в костре накалились, Асо взял две палочки. Действуя ими, как щипцами, он доставал из костра камни и один за другим клал их на тупой конец снежного кома. Горячие камни с шипением проваливались внутрь. В пещере, словно в кузнице, где в ведро с водой опускают раскаленное железо, стоял густой пар. А Асо все подкладывал и подкладывал камни.

Наконец из нижнего острого конца снежного кома потекла чистая, прозрачная вода, а камни и зола остались сверху.

— Пей, хушкэ Шушик, — робко предложил Асо и протянул девочке свой «источник».

Она скромно отказалась, но товарищи начали настаивать, и Шушик, подставив рот под струйку, стала жадно пить. Никогда еще вода не казалась ей такой вкусной, такой необходимой. Ведь от жажды человек страдает еще больше, чем от голода. Ей казалось, что она не сможет оторваться от этой тонкой, льющейся из «худеющего» снежного кома струйки.

— В этих местах воды нет. Нам заменит ее только снег, — сказал Асо.

Когда все напились, пастушок, к великому удивлению товарищей, достал из своей сумки кусок хлеба и, разрезав его на равные части, роздал.

— Это мой запас, — сказал он смущенно, славно повинен был в том, что сберег так мало хлеба.

Вот уже два дня этот ломоть не давал мальчику покоя. Это вызывало такое смятение в желудке пастушка, что прошлой ночью он едва не съел хлеб тайком. Но нет, не таков был Асо. Такие, как он, не забывают о товарище. Никогда бы не съел он своего куска, не поделившись с другом.

Сухой черный хлеб показался всем слаще, чем гата.

— Единственный недостаток этого хлеба в том, что его было слишком мало, — серьезным тоном высказал свое мнение Гагик, тщательно подобрал упавшие на землю крошки и кинул их в рот.

«А ведь и мне мама давала на дорогу лаваш, — вспомнила Шушик. — Почему я его не взяла? Ну почему?…»

— Хушкэ Шушик! — услышала она спустя какое — то время.

Это Асо, вышедший из пещеры на воздух, звал ее. Когда девочка вышла, пастушок — курд, сильно покраснев, сунул ей в руку свою долю хлеба.

— Возьми, я сыт. Я много ел, — прошептал он и побежал в лесок за топливом для костра.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

О том, что положение ребят было еще более тяжелым, чем они думали

Взошло солнце, и под его лучами засверкали зубчатые верхушки скал. Небо было ясно. Все облачка с него исчезли, словно их заботливо смели какой — то сказочной метлой.

На покрытых снегом горных кряжах сидели орлы и молча смотрели на незваных гостей Барсова ущелья. Гигантскими выглядели эти птицы на лазурном фоне неба. Казалось, не орлы это, а пастухи в черных бурках стоят неподвижно и следят за пасущимися на склонах стадами. Или, пожалуй, даже не пастухи, а неведомые зоркие стражи, охраняющие природную крепость Барсова ущелья.

С восходом солнца на скалах послышалась и песня каменных куропаток-кекликов, славящих утреннюю зарю. Нет, жизнь и радость существует и на этих занесенных снегом утесах!..

Настроение у ребят повысилось.

Прищурив глаза, они смотрели на Дьявольскую тропу и раздумывали: что же такое придумать, чтобы вырваться отсюда на «белый свет»?

— Ах, была бы у нас лопата, простая деревянная лопата! Ведь за два дня можно было бы очистить дорогу! — сказал Ашот.

— А ты говорил, что за нами придут, найдут нас, — обиженным тоном сказала Шушик. Она внимательно всматривалась в лицо Ашота, пытаясь понять, не обманул ли он ее.

— Придут… Не так просто догадаться, что мы в Барсовом ущелье. Когда обойдут все вокруг, кто-нибудь предложит заглянуть и сюда. Но не попробовать ли нам пока найти что-нибудь вроде лопаты?

— С пустым брюхом я не пойду отрывать тропинку! — восстал Гагик.

Ашот посмотрел на него искоса, но, так как и сам был очень голоден, сказал только:

— Ладно, пойдем поищем ягод.

Но куда идти? Все кусты вокруг были густо покрыты снегом.

— Где мы рвали вчера шишки, Ашот? Там на кусте, кажется, еще немного осталось.

— Да, Шушик, пойдем за шишками. Они в балке, я помню это место.

С большим трудом пробираясь по снегу, ребята добрались до знакомого дерева, стряхнули с него снег и… пожалели: вместе со снегом посыпались созревшие шишки, и пришлось коченеющими руками подбирать их. Однако каждая найденная шишка, даже самая маленькая, доставляла ребятам такую радость, какой не доставило бы, наверное, крупное яблоко, «спрятавшееся» на дереве и неожиданно обнаруженное уже после сбора урожая.

Согревая своим дыханием руки, ребята долго" копались в снегу, но шишек оказалось так мало, что настроение у всех упало. А что, если им придется остаться в ущелье несколько дней? Сколько таких вот шишек или других плодов понадобится им, чтобы прожить?

И страх голода мало — помалу начал овладевать ребятами… Какие плоды, в самом деле, могут быть в этом ущелье, богатом камнями и бедном растениями? Особенно сейчас, в начале зимы. Весной еще кое — как можно было бы пропитаться травами, но теперь…

— Погляди-ка туда, Асо! Не люди ли там? Эй, эгэ-эй! Сюда, сюда! — закричал Ашот и замахал руками.

У Шушик дрогнуло сердце. Неужели пришли?

Но «люди», которых увидел Ашот, не ответили ему, даже не шевельнулись. Это были громадные ягнятники, сидевшие высоко на белых верхушках скал. На фоне голубого неба четко вырисовывались их темные силуэты.

Асо поглядел на них и безнадежно покачал головой.

— Вот и остались мы тут, — пробормотал Саркис.

— Иначе говоря, стали робинзонами Барсова ущелья, — пошутил Гагик. — Но Робинзона никто не искал, а нас, к сожалению, ищут и найдут.

И снова надежда вернулась к ребятам — так уверенно и весело звучал голос. Гагика.

— В самом деле, чего вы носы повесили? — с подчеркнутой бодростью воскликнул Ашот. — Сейчас все наше село в лесах и горах.

— Конечно! Конечно, за нами придут! — улыбнулась Шушик. — И самолет прилетит. Надо только большой костер разжечь, чтобы сверху увидели. Пойдем в лес, наберем веток.

— Да, пойдем! Костер нужен… Но только не затем, о чем ты говоришь. Костер нужен, чтобы не замерзнуть ночью и не стать поживой зверей. А теперь знайте, — _ с неожиданной серьезностью и даже горечью сказал Гагик, — знайте, что ни колхозники за нами не придут, ни самолет искать нас не будет. — И, казалось, только что поняв смысл своих слов, он побледнел и воскликнул в отчаянии: — Пропали мы, товарищи!

У ребят словно мороз по спинам пробежал. С удивлением поглядели они на Гагика: он ли это, их веселый, неунывающий друг?

— Почему пропали? Что ты говоришь, Гагик? Не ты ли всегда говоришь: «Все хорошо кончается?»

— Да! — сказал Гагик. — Быть может, все и кончится хорошо, но надеяться мы должны только на себя. Ведь нас на Дальнем Востоке искать будут.

Воцарилось тяжелое молчание. Всех точно молния поразила. Какая — то слабость вдруг охватила Ашота, и он опустился на камень.

— Конечно, — упавшим голосом сказал он. — Конечно, они получили трое письмо и думают… Да и Шушик наболтала матери о тиграх.

И только что вспыхнувшая надежда мгновенно рухнула. День словно потемнел.

— Пропали, — повторил Саркис, и его длинные ноги задрожали, а губы посинели.

Шушик тихо плакала, мысленно обвиняя во всем Ашота.

Молчание нарушил Ашот.

— Ну ладно, не будем отчаиваться, — сказал он. — Пойдем в пещеру и разведем огонь. Там подумаем, как быть.

— Ходе якы — дырге хазар. Подумаем, — подтвердил Асо и взглянул на Шушик.:

— Что? — сквозь слезы спросила девочка.

Асо улыбнулся, обнажив два ряда необычайно белых, крепких зубов.

— Это наша курдская поговорка: «Бог один, а дверей тысяча», — объяснил, он.

— Ну, раз так, то из тысячи дверей одна авось и откроется. Пошли! — Ашот поднялся и решительными шагами двинулся вперед.

Нельзя было сказать, чтобы угроза остаться запертыми в Барсовом ущелье его не беспокоила. Он был отважнее других, но чувство страха коснулось и его сердца. Но в то же время этот «искатель приключений» был отчасти рад тому, что невольно попал в столь рискованное положение. К тому же он надеялся, что товарищи выберут его своим главой. Соединенными силами вступят они под его руководством в борьбу с дикой природой Барсова ущелья, в борьбу жестокую, неравную! Ведь они ничем не вооружены!

Оглянувшись назад, Ашот заметил, что Гагик о чем — то тихо беседует с грустной и усталой Шушик.

— О чем вы там шепчетесь?

— О тебе говорим, — вспыхнула Шушик. — Слишком уж ты самоуверен. Ты думаешь, что на земле нет никого отважнее тебя!

Девочка, разволновавшись, не договорила всего, что хотела бы ему сказать. А Ашот был искренне удивлен.

Это он — то самоуверен? Из чего это они вывели такое заключение? Впрочем, эти девчонки всегда несут невесть что. У них нет и капли фантазии, где там! Зато Гагик поймет его. И Асо тоже…

— Думай как хочешь, это твое дело, — обронил он после небольшой паузы. — Да, я стремлюсь вперед, всегда вперед! Ты считаешь это высокомерием? Считай. Спорить не стану.

Они дошли до своего жилья и, сбив с ног снег, вошли внутрь.

В пещере похолодало — огонь в костре почти потух. Ребята подбавили в него целую кучу хвороста и молча легли на свои постели.

Вскоре от костра крутыми завитками стал подниматься дым. Сухой хворост затрещал и вспыхнул.

Приятное тепло распространилось по пещере. Бледные лица порозовели. Понемногу ребята оправлялись от перенесенного ими потрясения и стали более спокойно относиться к происшедшему.

— Ну что ж, чего только не бывает в жизни. Испытаем и это, — рассуждал Гагик. — С товарищами не пропадешь.

Несмотря на то что в случившемся все мысленно обвиняли Ашота, решительных слов и действий ждали именно от него. Ведь ребята знали, что юные натуралисты средней школы имени Степана Шаумяна имели в его лице знающего и отважного вожака. На кого же им было теперь надеяться?

Участник охотничьих приключений отца, Ашот не раз попадал в тяжелое положение. Следовательно, один он и мог подсказать, как из него можно выйти. Он уже понимал, что по молчаливому сговору был избран своими товарищами и должен принять на себя руководство ими.

И в свойственной ему торжественной манере, точно выступая на каком-нибудь собрании, Ашот начал:

— Значит, товарищи, вот так, с пустыми руками, не имея в своем распоряжении ничего, совсем ничего, мы должны жить до тех пор, пока нас не разыщут или пока мы сами не найдем выхода из этой крепости. Так же как Робинзон, мы должны сами добывать себе средства для жизни.

— «Так же как Робинзон»! — плаксиво перебила его Шушик. — Робинзон попал на остров, где не было зимы, было тепло, растений много разных, а мы… И сколько у него запасов было!

— Да! И ламу он доил. Чего Робинзону недоставало? — поддержал девочку Гагик.

— Я не скрываю: у нас положение тяжелее, чем у Робинзона. Но ведь он был один, а сколько нас? Целый коллектив! И еще: как воспитывался Робинзон и как воспитываемся мы? Есть тут разница или нет? Подумайте-ка!

Ашот чувствовал, что товарищи нуждаются в уверенно сказанном слове. И он продолжал говорить твердо, спокойно:

— Правда, места, куда мы попали, бедные и скудные. Робинзон был куда счастливее нас. Однако, если мы будем действовать организованно, выдержим. Нам трудно придется, борьба с природой будет тяжелой. И для того, чтобы в этой борьбе никто не погиб, необходимо соблюдать строжайшую дисциплину. Поэтому я предлагаю прежде всего избрать начальника, которому мы все будем подчиняться. Все должны беспрекословно исполнять его распоряжения. Да, беспрекословно, как на фронте. Иначе пропадем. Согласны?

— Какой еще начальник? Опять ты командовать начинаешь? — вспыхнул Гагик. — «Нача-альник»! — протянул он иронически.

— Ну, пусть не начальник, а старший. Какая разница? Но нужен же кто-нибудь, кто будет следить за выполнением режима, установленного коллективом. Пожалуйста! Можем пионерское звено организовать, — предложил Ашот. — И изберем звеньевого.

— И звена не надо, — снова возразил Гагик. — Выберем просто старшего, и пусть он служит нам, как депутат служит избравшему его народу.

У Ашота было несколько иное представление о роли начальника, но он не стал противоречить.

— Ладно, называйте как хотите — начальник, звеньевой, старший или еще как-нибудь, — но подчиняться избранному мы должны.

— Конечно! Если только он будет хорошо служить тем, кто его избрал, — сказал Гагик. — А если не сумеет, предупреждаю заранее: мы его скинем… тайным голосованием.

— Нашим руководителем будешь ты, Ашот, — с такой торопливостью выразила свое мнение Шушик, словно опасалась, что могут выбрать кого — то другого.

— Да, да, ты, пожалуй, подойдешь, — снисходительно сказал Гагик, — только…

Впрочем, ладно. Ты подходишь.

— Чем же? — недоверчиво спросил Ашот.

Гагик говорил серьезно, но за его словами Ашоту чудилась какая — то каверза.

— Чем? — переспросил Гагик. — Да хотя бы тем, что даже в нашей обыкновенной товарищеской беседе ты ведешь себя как какой — то начальник, не желающий слушать других.

Ашот нахмурил брови и посмотрел на Асо и Саркиса. Но оба мальчика молчали.

— А ты, Саркис, что скажешь? — спросил Гагик.

— Мне все одно… Он нас сюда завел, пусть и думает о том, как нам быть. Я ни во что мешаться не буду.

— Придется, так вмешаешься, — твердо заявил Ашот. — Здесь тебе исключений не будет.

— Видел? Не говорил ли я, что он самый подходящий? — улыбнулся Гагик. — Не все могут так говорить.

Итак, Ашот был избран руководителем. Шушик первая высказалась за это, хотя и считала, что Ашот более суров, чем это необходимо. Не нравился девочке и его резкий, повелительный тон. Но кто знает, может быть, в этих суровых условиях нужно, чтобы начальник был именно таким?

— Я буду вашим руководителем, — заключил Ашот. — Саркис правду сказал: я стал причиной ваших бед, и я из кожи вылезу, лишь бы спасти и вас и себя. Ты правду сказал, — обратился он только к Саркису. — Но этот свой враждебный тон оставь. И хныканья чтоб я больше не слышал. А задачи наши я понимаю так. Мы должны думать о питании, разыскивать какую угодно еду. Надо устроить сносное жилье — ведь может случиться, что мы надолго застрянем в этом ущелье. Будем изготовлять орудия для расчистки тропинки от снега, — в общем, делать все, что в наших силах, чтобы уйти отсюда. Ах, если бы у нас был хоть нож! Ведь, без ножа мы ничего не сможем сделать.

— Нож у нас есть, — спокойно сказал Асо.

— Есть? — обрадованно вскочил с места Ашот. Глаза его засверкали так, словно он уже нашел способ выбраться из Барсова ущелья. — Не шутишь? Покажи!

Асо вынул из кармана и протянул Ашоту большой, грубый, но острый пастуший нож.

— Милый ты мой, братец курд! — восторженно, воскликнул Гагик. — Откуда же он у тебя?

— Как — откуда? У каждого курда нож висит на поясе.

Нож Асо переходил из рук в руки, и ребята с интересом, как диковину, рассматривали его.

Да, теперь очень многое можно было сделать.

Ашот, снова приняв начальственный вид, подводил итоги дня.

— Ну, теперь у нас есть дом, хотя, может быть, и не очень удобный, — говорил он. — У нас есть огонь — а это важнее всего, и есть нож.

— Извините, а одежда? — сказал Гагик, внимательно оглядывая товарищей. — Одна курдская аба чего стоит!

Действительно, одежды у ребят оказалось более или менее достаточно. Когда они собрались на ферму, моросил мелкий дождь, и для каждой матери это было счастливым поводом поосновательнее укутать своего «ребенка». Ашота уговорили поверх костюма надеть осеннее пальто. В таком же пальто была и Шушик. И только Гагик оделся легкомысленно: простая рубаха и летний пиджачок без подкладки.

Учтя все это имущество, или, как сказал Гагик, «подвергнув его инвентаризации», Ашот поднялся и скомандовал:

— Ну, вставайте, идем искать еду!

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

О том, кто дары природы не всегда радуют желудок человека

Кто сказал, что Барсово ущелье бедно, что в нем нет пищи? Неверно! Там ее вдосталь. Но все то, что находили ребята, разрывая снег, переворачивая камни, обыскивая дупла, отнюдь не было пригодно для их питания. Ведь за многие тысячелетия кухня постепенно отдалила человека от того, что дарует ему сама природа.

Несмотря на то, что снег был глубок, все одушевленное население Барсова ущелья чем — то кормилось и жило. И козлы, и орлы, и куропатки… Даже зайцы, следы которых обнаружили ребята. И только сами они оставались голодными и чем дольше искали что-нибудь, что утолило бы их голод, тем больше охватывало их отчаяние.

Да и как же не прийти в отчаяние, если даже под дубами нельзя найти ни одного желудя! А ведь по всем признакам дубы в этом году дали богатый урожай. Об этом ясно говорили оставшиеся среди листьев пустые желудевые чашечки.

Под скалами, заключающими ущелье справа, ребята заметили старенькое ореховое дерево с раскинувшимися во все стороны ветвями. Уж не человек ли его тут посадил? Впрочем, плоды диких ореховых деревьев ничем не отличаются от культурных.

— Отгребите-ка снег, ребята. Орехи тоже неплохое питание, — то ли отчаявшись, то ли желая повысить настроение товарищей, сказал Ашот.

И, дуя на замерзшие пальцы, мальчики размели под деревом снег, осмотрели все изгибы и узлы корней. Нет, они не нашли ни одного ореха!

— Ну ладно. Допустим, что белки собрали и спрятали в своих складах все орехи. Но куда же девались желуди? Могут ли быть медведи в этой запертой крепости? — рассуждал Гагик.

Когда уставшие и голодные ребята снова собрались в своей пещере, Ашот сказал:

— Все животные оставляют на снегу следы. Судя по следам, здешние животные прячутся в пещерах. Завтра же пойдем, найдем какое-нибудь и…

— …надев ему на голову чью — либо шапку, вернемся, — закончил за Ашота Гагик.

Шутку все поняли — смешная, но никто даже не улыбнулся. Мысль о том, что они могут погибнуть от голода, да и сам голод не давали покоя.

— Не остри, — сказал Ашот. — Мы найдем способ. У нас есть нож. С его помощью попытаемся наделать и оружие и инструменты разные. Видели рисунки в учебнике — орудия первобытного человека? Вот такие…

Возражений не последовало, и Ашот обратился к Асо:

— Возьми нож и вырежь для каждого из нас по палке. Там, в молодом дубняке.

Асо вскочил с места и в знак послушания по — восточному приложил ладонь к правому глазу:

— Какие палки? Длинные или короткие?

— И длинные и короткие. Как ручку топора, как ручку лопаты, с оглоблю. Чтобы короткой можно было вблизи бить, а длинной — издали.

Ашот говорил таким деловым тоном, словно животное, сидя в пещере, только и ждало, когда он придет и начнет действовать своими дубинками, короткими и длинными.

— Гагик, иди за мной. Саркис, ты принеси несколько камней покрупнее. А Шушик будет следить за огнем. Вообще запомни, Шушик, что за огонь отвечаешь ты. Потухнет — опять волынка начнется.

— Огонь не потухнет! Я пойду с вами, — вскочила с места Шушик. — На что-нибудь пригожусь.

Единоначалие было нарушено. Ашот не сдержал досады.

— Но я ведь сказал, что ты должна остаться! — повысил он голос.

— Эх, — Ашот-джан, — вмешался Гагик, — видно, не знаешь ты женщин. Пусть идет. Ведь они чуть что, такой рев поднимут — не обрадуешься.

…В то время как невдалеке от пещеры Асо мастерил рукоятки для будущего оружия, Ашот осматривал росшие вокруг деревца и кусты.

«Надо найти молодую — и гибкую кору, из которой мы могли бы наделать веревок», — думал он.

Пещера, в которой ребята устроились, находилась в верхней части ущелья. От нее, казалось, оно и начиналось, сбегая вниз и все больше расширяясь.

Немного пониже когда — то, по — видимому, была впадина. Постепенно, в течение многих лет, потоки нанесли в нее песок и ил, сровняв с окружающей местностью. Образовалась небольшая ровная площадка, не больше гумна. На одном ее краю виднелась поросль тростника, а рядом стояли старая ива и два карагача — деревья, обычно растущие во влажных местах.

У молодого карагача кора гибкая и крепкая. Поэтому, когда Ашот подрезал ее, а затем подцепил и дернул, ветка сразу обнажилась. Вскоре таким же голым стал почти весь карагач, а около него на земле грудой лежали длинные полоски коры.

— Теперь у нас есть и веревки, — сказал Ашот. — Собирайте-ка их и несите к огню.

Вечером, при свете костра, Ашот привязывал к принесенным Асо палкам камни. Камни были разные — крупные и мелкие, острые, тупые, ребристые. Прикрепленные к палкам, они напоминали картинки из учебника истории. Словно со страниц книги сошли допотопные орудия — косые, кривые, но все же пригодные для удара.

— Этим, конечно, любого зверя можно стукнуть, но, жалко, — сразу ноги протянет, — осматривая большой «молот», мрачно пошутил Гагик.

Товарищи засмеялись, хотя и невесело. И все же вид «оружия» внушал им некоторые надежды. Но Ашот не был доволен.

— Бить — то ими, конечно, можно, но резать… Ни один для этого не годится.

— Верно, совсем тупые, — разочарованно поддакнула Шушик.

Ашот вышел и вскоре, кряхтя и охая, вкатил в пещеру два больших камня. Ударив один о другой, он расколол их на несколько остроконечных кусков.

Пол в пещере был из базальта, да такой гладкий, словно кто нарочно отшлифовал его.

— А ну, Саркис, возьми-ка этот камень и как следует отточи его острый край о базальт. Это будет наш топор.

Трудно сказать, тон ли, которым это было приказано, не понравился Саркису или вспомнились ему старые обиды, но мальчик даже не шелохнулся, будто и не слышал. Он сидел, опершись о какой — то пенек, и продолжал молча смотреть на огонь.

Ашот не стал повторять. Он сам отточил камень и накрепко прикрутил его к одной из рукояток.

— Теперь у нас есть и что — то вроде топора, и каменный молот, — подытожил он. — Но этого мало. Если не удастся выйти отсюда в ближайшие же дни, придется подумать об орудиях посерьезнее этих.

— Ты только об орудиях и говорить! А постели? — рассердилась, Шушик.

Действительно, «матрацы» из хвои пересохли, крошились и рассыпались. Из них вылезали и кололись жесткие ветки. Надо было освежить постели, подбавить в них и свежих веток и сухой листвы. Так, по крайней мере, думала Шушик.

— Он ведь известный охотник — зачем ему мягкая постель? — съязвил Саркис.

— Мягкая постель? Не о пружинных ли матрацах вы думаете? — насмешкой на насмешку ответил Ашот, хотя и почувствовал, что Шушик права.

Однако было поздно. Короткий день кончился, на дворе снова стало темно и холодно. Что можно найти в такое время?

— Ну, о еде и о постелях подумаем завтра. Поищем, — сказал Ашот. — А сейчас поговорим о том, как бы избавиться от этого проклятого дыма. — Он закашлялся и стал тереть слезящиеся от дыма глаза. — Совсем я от него ослеп. Гагик, не придумаешь ли ты чего?

— Отчего не придумать? Если лечь, дым не будет мучить, — хриплым голосом ответил Гагик и кивком головы показал на разлегшегося на полу Саркиса.

Сырые ветки шипели, дымились. Вход в пещеру был низкий, и клубы дыма скоплялись внутри нее, сгущались, поднимались к сводам. Действительно, только лежа можно было чувствовать себя сносно. И этот «рецепт» отлично усвоил Саркис.

Настроение у Ашота было скверное — самое подходящее для серьезного разговора с Саркисом.

И разговор получился неприятный.

— Саркис, — сказал Ашот, — мне не нравится, как ты себя ведешь. Все мы должны работать не щадя сил, чтобы не погибнуть. А двигаясь так, как ты…

— Я двигаюсь так, как привык! — резко прервал его Саркис.

— Я знаю, что ты так привык. Но тогда ты был дома и для тебя все было готово, а сейчас у нас нет ничего. Казалось бы, простая штука — огонь, но уже одна необходимость всегда его поддерживать требует от нас большого напряжения. Если все мы будем действовать, как ты, — даже хвороста для огня не сможем раздобыть, не говоря уже о еде.

Замечание было справедливым, но Саркис воспринял его болезненно.

— Выходит, что среди нас только я лодырь? — раздраженно спросил он.

«Ну как быть с этим человеком? — думал Ашот. — Все лихорадочно кидаются из стороны в сторону, каждый что — то делает для коллектива, а этот стоит, засунув руки в Карманы, или лежит у костра и плюет в потолок. Если же волей — неволей приходится идти на работу, плетется так, словно его на аркане волокут. И не сознает, что это противно, не терпит замечаний, оскорбляется…»

— Не обижайся, Саркис, не любишь ты работать, — мягко вмешалась Шушик.

— Этого еще недоставало, чтобы девчонки меня учили! Волос у вас длинный, да…

— Можешь не заканчивать! Знаю! — перебила его Шушик. — Но я напомню тебе, что, когда наша школа прокладывала аллею в Мейлу, ты тоже отказался участвовать.

— И хорошо сделал! Я буду надрываться, сажать вдоль дороги плодовые деревья, а каждый проходящий станет пользоваться ими? Нет уж…

Ашот с упреком покачивал головой и думал: «Каким языком говорить с этим парнем, чтобы он хоть что — то понял?»

Шушик напомнила сейчас о работе, начатой юными натуралистами под руководством Ашота, — работе, кстати сказать, с честью законченной.

Из Айгедзора до азербайджанского села Мейлу, богатого плодовыми садами, тянется среди хлопковых полей ровная дорога. По ее сторонам раньше не было ни деревца, ни кустика, а ведь это четыре километра! Под жгучим солнцем юга жарился путник, идя летом по этой дороге, обливался потом я мечтал о тени. И вот в начале прошлой весны пионеры двух сел — армянского и азербайджанского — решили насадить вдоль дороги фруктовые деревья.

Надо было видеть, с каким воодушевлением трудились ребята!

План посадок разработал кружок юных натуралистов Айгедзора, но в работе приняли участие почти все. Что до Саркиса, то он, как обычно, держался в стороне, да еще и злословил: «Подумаешь, людей удивляют!»

Так день за днем, сажая каждый по нескольку деревцев, армянские и азербайджанские ребята сошлись наконец на середине дороги, прокричали громкое «ура» и горячо обнялись. Четырехкилометровая аллея, посаженная их руками, была готова. Ее решили назвать «Аллеей дружбы». Ребятами восхищались и в районе, и в центре. А журнал «Пионер» напечатал об «Аллее дружбы» целый рассказ, И не зря.

Попади сейчас наш читатель в Айгедзор, он увидит два ряда стройных молодых деревцев, выстроившихся, как пионеры на линейке, вдоль дороги Мейлу — Айгедзор. Увидит и висящие на «шее» каждого деревца квадратные дощечки с именами тех, кто их сажал и ухаживает за ними: со стороны Мейлу — Мехти Аббас-оглы, Кярим Мустафаев, Хала Мамадкызы… Со стороны Айгедзора — на трех самых пышных саженцах, открывающих аллею, имя Ашота Сароянца, затем Анаид Мирзоян, Гагика Камсаряна, Шушик Миракян… По нескольку десятков имен с каждой стороны!

Проходят по «Аллее дружбы» люди — свои, чужие — и видят, кто лучше, а кто хуже ухаживает за своими посадками. Сами деревья молча рассказывают об этом… А колхозники из Мейлу и Айгедзора с гордостью читают на дощечках имена своих ребят.

Пройдут годы, ребята станут взрослыми людьми, а сегодняшние саженцы — огромными деревьями. И усталый путник, отдыхая в тени и освежаясь чудесными плодами, пожелает:

«Пусть всегда останутся молодыми руки тех, кто посадил и вспоил эти деревья…»

Вот какое большое дело сделали пионеры из Мейлу и Айгедзора! Великую радость и удовлетворение доставил им этот труд. Только один Саркис не испытал этой радости, и все потому, что у этого мальчика был дурной характер и был он дурно воспитан.

Настало утро. Начинался четвертый день пребывания ребят в плену у Барсова ущелья.

Один за другим они выбрались из пещеры, но, не выдержав холода раннего утра, вернулись и раздули огонь в костре. Снова под сводами пещеры скопился и начал томить их дым.

Опять пришлось лечь плашмя на жесткие постели.

Как поздно заглядывает солнце в это ущелье! Весь мир, кажется, уже согрет его живительными лучами, а здесь — сплошной туман.

Но вот наконец с вершин, окружавших ущелье с востока, оно проникло сюда, и мелодичной хвалебной песней встретила его восход притаившаяся где — то в скалах горная курочка.

Эта песня взволновала Ашота, оживила в нем охотничий инстинкт.

— Не волнуйтесь, — обратился он к товарищам, — теперь мы или зайца, или каменную куропатку поймаем. День настоящий охотничий, снег глубокий.

— А для нас он не глубок? — простодушно спросила Шушик.

— Для нас, может быть, но не для тебя. Ты за огонь отвечаешь, поняла?

А мальчикам тоном опытного охотника Ашот пояснил:

— Когда снег глубокий, и куропатка и заяц вынуждены раскапывать его в поисках пищи. Нам надо проследить их и поймать именно тогда, когда они зарылись в снегу. Поняли?

— Больше половины, — засмеялся Гагик и повернулся к Шушик: — Вот тебе дубинка, оставайся у костра. Если придет медведь, попроси его подождать. Мы, как вернемся, не задержим его: быстро спустим с него шкуру. — Но, заметив осуждающий взгляд Ашота, Гагик замялся. — Прошу извинить, — сказал он. — Я, кажется, взял на себя твои обязанности.

— Да, и этого делать не следует, хотя, в общем, ты распорядился правильно. Ты, Шушик, останься и постарайся найти еще листьев для наших постелей. И травы нарви там, где снега мало.

— Почему именно травы? — возразила девочка. — Можно мягкую постель сделать и из моха. На этих деревьях его сколько угодно. Мы обдерем…

— Ладно, пошли. Привяжи Бойнаха: он будет лаять, спугнет дичь.

Вооружившись «орудиями каменного века», ребята двинулись в путь. Ашот надеялся, что зайцы могли прийти ночью к карагачу полакомиться его мягкой, вкусной корой. Ведь на снегу еще остались обрывки «лент». И верно — вот что значит быть охотником! — на противоположном склоне виднелись заячьи следы, ведущие к карагачу. Заяц, видимо, уже побывал здесь, погрыз кору, попрыгал, побегал вокруг да около, оставив столько путаных тропок, что неопытному человеку могло бы показаться, будто у карагача плясало целое заячье стадо.

Однако наметанный глаз Ашота сразу решил, что все эти следы принадлежат только одному животному. С трудом разобравшись в их лабиринте, он выбрал тот след, который выводил наружу. Уверенно пошел по нему Ашот к южному краю ущелья, дав знать товарищам, чтобы они тихо — тихо (он приложил палец к губам) следовали за ним.

Ашот был в таком лихорадочном состоянии и шел с таким таинственным видом, что Гагик с трудом сдерживал смех.

Чем ниже ребята спускались, тем шире становилось ущелье, и наконец в южной своей части оно переходило в плато.

Сюда и вел след зайца. Снег был так глубок, что ребята с трудом передвигались.

— Погодите! — остановился вдруг Гагик. — Надо прикинуть, сколько он весит.

— Кто? — Заяц.

— Да брось ты! — Ашот начинал сердиться.

— Но зачем нам, братец, зря мучиться? Прежде чем я не узнаю, сколько в нем килограммов, не стану бегать за ним с пустым брюхом.

Что было делать? Возмущаться? Смеяться? У всех животы с голоду подвело, головы кружатся, кричать хочется, такое берет отчаяние, а он острит.

— Зайцы в наших местах в среднем три кило весят, — . наугад сказал Ашот. — Пошли.

— Три? — И Гагик, загибая пальцы, начал задумчиво что — то вычислять. — Потроха — Бойнаху — останется два с половиной килограмма. Шкурка — двести граммов… — бормотал он.

Вскоре ребята сошли в Заячью обитель, как Гагик окрестил эту площадку. Еще издали было видно отверстие, проделанное зайцем в снегу. Там он, должно быть, и прятался или ушел, проделав туннель.

Когда, стараясь не шуметь, мальчики подошли к этому отверстию, Гагик вдруг снова остановился, посмотрел на свой неуклюжий не то топор, не то молот и спросил:

— А не совестно ли, ребята? Вчетвером, с огромными дубинами — и… за каким — то одним несчастным зайцем! А? Я, честно говоря, стыжусь.

— Ссс! — сердито зашептал Ашот.

Но было уже поздно: заяц выскочил из дыры в снегу, сделал большой прыжок и, энергично перебирая лапками, стремительно унесся. Он несколько раз глубоко проваливался в снег, барахтался в нем, словно плавал, но неизменно выскакивал и мчался дальше, пока не затерялся среди огромных камней.

Жаль, что Бойнаха оставили в пещере. Ребята боялись, что он помешает охоте а именно он — то, пожалуй, и поймал бы этого зайца.

— Съел? — раздраженно накинулся на Гагика Ашот. — Дурачишься не к месту, вот теперь и сиди голодный и скули!

— Ох, молчу, молчу! — И Гагик прикрыл ладонью рот, хотя сейчас уже можно было и не молчать.

Снова ребята пошли по следам, с трудом, задыхаясь, карабкались на скалы, однако заяц, еще издали заметив их приближение, опрометью уносился все дальше.

А на верхушке скал сидели орлы и острым взглядом следили за каждым его движением. Один из них, крупный ягнятник в белых мохнатых «шароварах», тяжело взмахнув крыльями, поднялся с места и начал парить над убегавшим зайцем. Тот заметил погоню и сунул голову в снег, думая, верно, скрыться под ним. Но опоздал. Хищник камнем упал на него, вонзил мощные острые когти в спину своей жертвы и унес ее на верхушку одного из утесов.

— Ну, Гагик, сколько кило весит заяц? — ядовито спросил Ашот.

Гагик, подавленный, молчал. Все произошло так неожиданно! А ведь он уже решил, кому какая часть достанется. «И ведь как удирал, дурак! Просто дурак! Уж если предстояло ему погибнуть, так не почетнее ли быть съеденным пионерами из айгедзорского колхоза?»

А орел в это время, удобно устроившись в недосягаемом уголке, спокойно наслаждался плодами своей охоты и, должно быть, посмеивался над незадачливыми юнцами.

С ненавистью поглядывая на ягнятника, ребята побродили еще немного по каменистым склонам ущелья и, ничего не найдя, усталые, голодные и печальные, направились к пещере.

Короток был осенний день. Не успели они и осмотреть толком ущелье, как солнце скрылось.

Гагик вспомнил своего деда. Правильно тот говорил: «Сядешь утром завтракать, не успел насытиться, а на дворе темно».

Когда они вошли в пещеру, Бойнах с визгом бросился к своему хозяину и прижался к его ногам, а Шушик, вопросительно посмотрев на потемневшие лица товарищей, сразу поняла, что их постигла неудача. Однако, сделав беззаботный вид, она весело сказала:

— Поглядите-ка, какие я для вас постели приготовила!

Но для того чтобы представить себе эти «постели», надо знать, что пещера более всего походила на вырытое в глубинах гор огромное корыто. Приподнятые и горизонтально отогнутые борта его образовали с двух сторон нечто вроде широких каменных лежанок, на которых и хозяйничала Шушик.

Она устлала эти «тахты» сухой травой, а сверху положила мох.

На дне «корыта», дымя и треща, горел костер. Его пламя, поднимаясь вверх, согревало обе лежанки.

— Да, после такой охоты мы достойны хорошего отдыха на мягкой тахте. Мы вполне это заслужили, — сказал Гагик и с наслаждением растянулся на одной из постелей. Его примеру последовали остальные.

— Снег тает быстро, и половины уже не осталось, — сказал Ашот. Он, по — видимому, хотел подбодрить товарищей. — Слышите, вода?…

Ребята прислушались.

Где — то в пещере глухо капала вода. Должно быть, это таял снег, попавший в глубокие расщелины горы, и вода постепенно проникала внутрь.

— Интересно, куда же она уходит? Просачивается в землю или образует под скалами водоем? — словно сам себя спросил Ашот.

— Тает — то он тает, но тропинки все не открываются. Вот как ветер занес их! Все сровнял! — мрачно сказал Саркис.

Ему никто не возразил. Все знали: снега скопилось на Дьявольской тропе столько, что он и до весны не сойдет. Ходить по нему опасно: один неосторожный шаг, малейшая потеря равновесия — и скатишься в пропасть. А потерять равновесие на такой тропе нетрудно: если снег подмерзнет — поскользнешься; если начнет таять — провалишься. И так пропадешь и этак. Одно оставалось ребятам: организовать свое «хозяйство» так, чтобы не умереть с голоду, и ждать.

Как долга ноябрьская ночь. Сидя вокруг костра, ребята тихо беседовали, а перед пещерой бегал Бойнах и нещадно на кого — то лаял.

Асо постелил у костра свой аба, высыпал на него из кармана несколько горстей шиповника и, отсчитывая ягодку за ягодкой, разделил на пять равных частей.

Шиповник? Да ведь это спасение!

— Откуда? — спросил Ашот.

— Сверху. Немного только: этот негодяй медведь раньше нас нашел.

— Здесь ходят медведи? — шепотом спросила Шушик.

— Нет, следы старые. Он был тут, видно, несколько недель назад и поломал все кусты. И желуди он подобрал и, вероятно, грецкие орехи. Ни одного не оставил, косолапый!

— Ничего, пускай себе жиреет — тем приятнее нам будет его есть, — успокоительно сказал Гагик. — Или вы, может быть, сомневаетесь в этом?

Никто не отозвался. Все внимание было поглощено шиповником. Он раздразнил голодные желудки и окончательно лишил ребят сна.

Сидя рядом с Шушик, Гагик беспрестанно шутил, стараясь подбодрить товарищей.

— Смотрите, ребята, передо мной лето, позади меня — зима. Странный климат!

И в самом деле: перед Гагиком было «лето» — жарко пылал костер, а сзади обдавало морозцем.

— А слева у тебя весна, — взглянув на Шушик, засмеялся Ашот.

— Да — да, Ашот-джан! И еще какая весна! С розами, с фиалками.

Шушик снисходительно улыбнулась шуткам товарищей, но чувствовала она себя плохо: все тело болело и ныло, особенно спина, а голод томил просто безжалостно.

Асо вытащил из — за пояса вырезанную из тростника свирель — вечную спутницу пастуха — и стал наигрывать на ней мягкие, печальные курдские мелодии. Порой мальчик слегка охрипшим, но приятным голосом напевал:

Ло, ло, ло, ло… Слушайте меня, Эй, горы, Эй, скалы!.. Я открыл вам свое пламенное сердце. Могут ли ваши ветры погасить огонь, Который горит в нем? Ло, ло… Может ли ваша прохлада Осушить слезы моих глаз? Как ручьи Бингел-горы, они бегут вниз… Ло, ло, ло…

— Э, Асо, так не годится! В твоих песнях звучит просто отчаяние, — заметил Ашот. — Нам и без того невесело.

Курд — пастушок улыбнулся, и на его покрытом бронзовым загаром лице ярко блеснули крупные белые зубы.

— Отчаяние? Нет, зачем же мне отчаиваться, когда у меня есть такие товарищи, как вы? Знаете ли вы, что такое товарищ? С товарищем и смерть мила… Это песня Хчезаре. Она говорит своему любимому Сиабандо: не ходи за диким быком, не ходи. Если ты охотник, твоя добыча — я. Не ходи! Не послушался ее Сиабандо. Молод был, влюблен. Кровь в нем кипела. Погнался он за диким быком, выпустил в него свои стрелы, ранил. Но слепая судьба вмешалась: поднял его бык на рога, сбросил вниз, ударил о сухую, торчавшую из ствола ветку, и вонзилась ветка в грудь Сиабандо.

Мгла окутала гору Сипан, но и во мгле разыскала Хчезаре своего яра. Нашла и стала плакать над ним, а Сиабандо стонет и говорит ей: «Не плачь, Хчезаре, не плачь, моя дорогая…»

Отвечает ему Хчезаре:

«Ах, как мне не плакать, Когда я слышу твой вздох, Когда я слышу твой стон, Сиабандо?… Камнями покрыта вершина Сипана, На вершине лежит прозрачное озеро. Его водами я омою твою рану, Попрошу солнце стать ей бальзамом, Мой Сиабандо…»

Глубокой печалью звучала в устах пастушка Асо песня бедной Хчезаре. С волнением слушали ее ребята.

В пещеру вошел Бойнах. Он лег, положив голову на лапы, и, казалось, тоже внимательно слушал. Пес был спокоен и невозмутим: если хозяин играет на свирели и поет — значит, стаду не грозят волки. Значит, все в порядке.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

О том, что произошло в селе Айгедзор, когда там было получено злосчастное письмо

Село Айгедзор расположено на левом краю Араратской долины. По самому его имени — Айгедзор — видно, что село лежит в ущелье и что в нем много садов. Небольшой горный ручей орошает верхние сельские сады, а канал, проложенный из Аракса, несет воду хлопковым плантациям, раскинувшимся на равнине перед селом.

Веселое село! Да и как не быть ему веселым, если осенью в погребе у каждого колхозника стоит по два — три караса с вином из своего сада! И вина не становится меньше, хоть председатель колхоза Арут из года в год старается урезывать площадь приусадебных участков.

До самого октября в каждом дворе, под каждой крышей, широко раскрыв свои зевы, сушатся на солнце большие глиняные кувшины. Только их и видишь повсюду. А сейчас, в ноябре, обойди весь Айгедзор — ни одного караса! Наполненные «солнечным соком» Араратской долины, они ожидают в погребах праздничных дней.

Как только окончатся все приготовления к октябрьским торжествам, колхозники с глиняными чарками в руках войдут в свои погреба и впервые снимут крышки со своих кувшинов. Пьянящий аромат вина будет кружить головы — вот — вот, кажется -, потеряешь сознание.

С этих дней и начинаются сельские праздники — свадьбы, пирушки, — и айгедзорцы только и знают, что ищут человека, которого могли бы угостить своим божественным вином и шашлыком.

Беда в эти дни приезжему, попавшему в село по каким-нибудь своим делам. Кто его ни встретит — бригадир ли или простой колхозник, — непременно остановит и по тащит к себе в дом. А если кто не хочет, противится — даже обижаются: «Значит, ты меня и человеком не считаешь? Не хочешь ко мне прийти? Не хочешь моего хлеба — соли отведать?»

Жаль, что в этом году снег выпал и не вовремя и слишком обильный. Он лишил айгедзорцев удовольствия встретить праздник в садах, на чистом воздухе, сидя, поджав ноги, на покрытых бархатной зеленью лужайках. И пришлось им накрыть столы в домах, уставить их всеми, какие нашлись, яствами и глиняными или тыквенными кувшинами с красным вином. Но кого же в гости позвать? У всех столы накрыты! Все по гостям тоскуют. Не пировать же в одиночку!

Отец Ашота — охотник Арам и отец Гагика — садовод Аршак встретились на улице села и начали тянуть друг друга в гости. Они были уже порядком разгорячены.

— Послушай, Аршак, жена моя куропаток нажарила, да таких, что пальчики оближешь. Идем, — убеждал приятеля Арам.

— Зачем? Разве мне нечем тебя угостить? У меня своего очага нет? Ко мне идем, — настаивал Аршак.

Долго они торговались, и, не добившись ничего уговорами, Аршак прибег к силе: он сгреб Арама, взвалил его себе на плечи, словно мешок с картофелем, и под смех наблюдавших эту сцену колхозников потащил в дом.

Еще в сенях своего дома Аршак снял с огромного караса крышку и приказал Араму:

— Ну, раздевайся и прыгай!

— Этим меня не испугаешь! Я с медведем сражался… Подумаешь, напугать вздумал! — притворяясь возмущенным, ворчал Арам.

Но тут из комнаты вышла жена Аршака с большой глиняной чашей в руках:

— Братец Арам, твой мальчик с моим словно братья родные. Выпей за их успехи.

И отважный охотник, никогда не отступавший даже перед медведями, испуганно попятился — так велика была эта чаша.

«Нет, братец, куда там! Выпью — голову потеряю!» — подумал он.

В этот момент кто — то постучал, и в сени, весь в снегу, ввалился сельский почтальон. Он достал из сумки письмо и без слов вручил его Аршаку.

— Дядя Мурад, замерз ты, должно быть. Войди, согрейся, — пригласила почтальона жена Аршака.

— Нет, спасибо. Старуха меня ждет, некогда засиживаться. Что? Вина выпить? Это можно…

И старик одним духом выпил до дна предложенную ему чашу.

— Уфф! — вздохнул он удовлетворенно и, немного отдышавшись, добавил: — Не вино, а молоко львиное!

В это время Аршак вскрывал письмо.

— О, да ведь это от моего львенка! — вглядываясь в знакомый почерк, воскликнул он. — Милый ты мой! Но почему же он сам — то не пришел?

— Как так? Разве не пришли? Ведь с фермы ребята еще вчера ушли, — сказал дядя Мурад.

И тут же пожалел: жена Аршака вскрикнула: «Ой, чтоб я ослепла!» — и выронила из рук глиняную чашу, которую ей только что вернул старик.

— Погоди-ка, жена, давай раньше прочтем. Ну куда они могут пропасть! — больше для того чтобы успокоить самого себя, а не жену, сказал Аршак и начал читать.

— Да это не мне! Парень деду своему пишет. Отец! — крикнул он в комнату. — Внук тебе с фермы письмо прислал!

— Да — а? А что же он пишет? — послышалось из комнаты.

— Что? Вот прочту сейчас. Пишет, что должен тебя омолодить. Ха — ха — ха! — раскатисто захохотал Аршак. Однако, прочитав еще несколько строк, посерьезнел. — Как это — на Дальний Восток? Сдурел мальчишка!

Но ведь правду говорят, что пьяному море по колено. Ни письмо сына, ни тревога жены не произвели на Аршака особого впечатления. Он даже начал хвастаться, что детство его сына проходит так же, как детство знаменитых путешественников: необычно!

…Когда поздней ночью Арам вернулся домой, он застал такую картину: жена горько плакала, била себя по коленям и причитала. Узнав, что и Ашот не вернулся с фермы, Арам серьезно обеспокоился, однако на жену прикрикнул;

— Чего ты разревелась? Не ребенок же он! Не станет дома сидеть, держась за твою юбку.

Он лег, быстро уснул и проснулся еще затемно — так он обычно вставал, отправляясь на охоту.

Хмель за ночь прошел. Арам увидел жену, которая, кажется, так и не отходила от окна, перевел взгляд на нетронутую постель любимого сына и встревожился: «Не случилось ли действительно чего с мальчиками?»

Жена ахала, охала, ломала руки и то и дело повторяла: «Ох, сынок мой… Ох, сынок, где, под какой скалой ты остался?»

— Я сейчас слетаю на ферму на лошади бригадира. Скоро вернусь — солнце еще не взойдет, — сказал Арам.

— Погоди, пусть рассветет. Куда ты в такую метель? — пыталась остановить его жена.

Но Арам, взяв ружье, вышел из дому. Какая там метель, какие волки, когда пропал Ашот!

До фермы Арам, однако, не доехал. На полпути он встретил Аршака, возвращавшегося оттуда. Еще вечером жена заставила его поехать.

— Точно… Убежали на Дальний Восток, — коротко объявил Аршак. Он был очень удручен.

— Откуда ты знаешь?

— По всему видно. Письмо есть? Есть! А Шушик — так та прямо сказала матери: едем на Дальний Восток, к тиграм!.. Должно быть, твоего сына слова повторяла.

И Аршак смутился: «Не обиделся бы Арам».

— Да и мой, надо сказать, от твоего недалеко ушел. Тоже голова ветреная, — добавил он, чтобы исправить ошибку.

— Но что же нам делать теперь? Не начать ли искать их в горах, не поднять ли народ?

— Если в горах — сами придут, не младенцы! Твой сын — охотник, сына Авдала — пастух, собака с ними умная. Будь они в наших местах, собака наверняка дала бы знать… Нет — нет. Как бычки, которым ветер ударил в голову, пропали, ушли.

Покачав головой, Аршак стегнул лошадь. Стегнул свою и Арам. И бедные животные, утопая в глубоком снегу, в пене и поту уносили обратно в село своих погруженных в глубокую задумчивость седоков.

Известие о пропаже ребят быстро облетело село. Школьники с серьезными лицами окружали учителей, директор школы говорил по телефону с районным начальником милиции.

Снова прочитали письмо Гагика, снова спросили почтальона и Аршака, которые были «на месте», говорили с людьми и пришли к заключению, что ребята, кажется, и в самом деле отправились на Дальний Восток.

— В этом возрасте случается… В этом возрасте головы у детей всегда бывают набиты разными фантазиями, а особенно у таких, как Ашот. Его — то я хорошо знаю, — сказал директор школы, старый педагог с маленькой седой бородкой и сгорбленной спиной. — Сумасбродное детство! Впрочем, и я когда — то убегал из дому, — признался он, по — видимому взволнованный воспоминаниями. — Кажется, в Африку.

— Значит, не надо село на ноги поднимать, людей на поиски посылать? — спросил председатель колхоза Арут. — Уфф! И без того хватает у меня хлопот, а тут еще эти ребята. Сущее наказание!

И вечно чем — то занятый Арут начал кричать на Арама и Аршака, обвиняя их в том, что они «растят для колхоза недисциплинированные кадры»…

— Если они уже теперь убегают из села, какие же из них колхозники выйдут? — шумел он.

Однако Саркиса, сына Паруйра, председатель взял под свою защиту.

— Он что? Он вроде ягненка. Развесил уши! А вот сынок Арама — это парень с цепи сорвавшийся. Вот и сбил он с толку Саркиса. А может, просто даже припугнул и с собой увел. Все мог! У него и отец такой — разве он на собраниях меня не запугивает? Тоже мне критик выискался! — бушевал Арут.

Слушал все это Арам, кипела в нем кровь, но он сдерживался, чтобы не «пустить по ветру председательские перья».

Несмотря на то что из района во все концы были разосланы телеграммы с просьбой задержать беглецов, все решили, что кому — то необходимо поехать вслед за ними.

Но кому?

Назвали Паруйра, как наиболее расторопного.

— Ты хорошо говоришь по-русски, свет и людей повидал — говорил ему Аршак. — А если тебе одному неохота, давай и я поеду, и Арам не откажется.

— Арам? Когда бы Арам человеком был, не родил бы разбойника! Сына моего с толку сбил! — шумел Паруйр.

Его уши стали красными, мясистый лоб покрыла испарина, темно — серые глаза помутнели — такая разбирала его злость.

— Ну, не будем ссориться. Нам теперь надо лететь, чтобы перехватить детей на дороге, — успокаивал его Аршак.

— Да будь они прокляты! Нет у меня сына! Пусть себе едет! — в пылу раздражения орал Паруйр, который, конечно, не меньше других переживал исчезновение своего единственного сынка, но в душе не верил в легенду о том, что ребята убежали на Дальний Восток.

Ну, раз у Паруйра «нет сына», доярка Ашхен — вдова с двумя детьми, а пастух Авдал, отец Асо, не может покинуть стадо, оставалось ехать Араму и Аршаку.

Паруйр обрадовался такому решению и, завидев издали председателя Арута, заспешил к нему:

— Видал таких умников? Говорят — бросай дела, поезжай на Дальний Восток. Глупости говорят! Когда уехали? На какой станции на поезд сели? Почему никто их не видел? Да и откуда у них деньги на билеты были?

В глазах Арута замелькали хитрые огоньки.

— Ладно, ладно, Паруйр! Хватит об этом. Ты лучше вино приготовь, завтра с утра начнем отправлять в Ереван.

Слово «приготовь» председатель не случайно выделил, и не случайно глаза его при этом заблестели. Паруйр понятливо подмигнул Аруту:

— Приготовим! Не посылать же такое вино, чтобы люди пили и отравлялись.

— То есть как это — отравлялись? Разве наше вино ядовитое? — с упреком шепнул председатель.

— А шестнадцать градусов? Это, по — твоему, не яд?…

— Да… Ах ты, разбойник! Снизь!

«Снизь!» В устах председателя Арута это короткое слово стоило ста тысяч!

А у Паруйра ход мыслей был примерно такой: «Снижу, конечно, снижу. Не позволю же я, чтобы честные советские граждане пили вино крепостью в шестнадцать градусов, теряли голову и начинали оскорблять, друг друга…» Нет, Паруйр этого не допустит! К пятидесяти бочкам крепкого, хорошего вина он добавит десятка три бочек чистой, прозрачной, бегущей с гор воды, и тогда крепость вина снизится примерно до десяти градусов. Приличное вино! Такое можно пить, не опасаясь скандалов.

…Тесные ряды бочек, стоявших в погребе, как всегда, вызвали в сердце Паруйра радостное волнение. Весь его внутренний мир, чувства, совесть, горести и радости да, по существу, и самое его бытие — все было связано с порученными его попечению складами, с хранящимися здесь общественными продуктами. Вне этих складов у Паруйра не было ни жизни, ни цели — ничего! Как рыба без воды, не смог бы Паруйр жить без колхозных складов. Они придавали ему силу, уверенность, твердость воли. И приятелей было у него много — таких, которые еще издали снимали перед ним шапку. «Человек чувствует себя на верху блаженства, если тот, кто еще вчера тебя презирал, сегодня с улыбкой кланяется тебе в пояс и льстиво спрашивает: «Как здоровье, Паруйр Абакумович?…»

Но… зачем столько говорить о каком — то заведующем колхозными складами? — спросит читатель.

Да, действительно нас интересует не Паруйр, а сын его, Саркис.

«Мир — сало, а ты — нож. Режь, сколько силенки хватает», — постоянно говорил мальчику отец, и эта заповедь глубоко запечатлелась в мозгу Саркиса. С детства он видел, как живет его отец, подражал ему и, воспитанный им, твердо усвоил, что весь мир служит только его интересам.

Теперь Саркис оказался плечом к плечу, рука об руку с товарищами, которых не любил, с товарищами, отцы и матери которых были честными колхозниками и воспитали в своих детях любовь к труду — упорному и полезному для общества.

Понятно, как трудно было ему вступить в борьбу со злыми силами природы.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

О том, что ни одно существо добровольно не согласится стать пищей другого

Когда Ашот проснулся и открыл глаза — это было уже на пятое утро, — он увидел, что Асо разрезает на куски толах — одну из своих коротеньких, из грубой ткани обмоток.

«Что ты делаешь?» — взглядом спросил его Ашот. Асо, тоже молча, поднял правую руку и сделал ею несколько вращательных движений у себя над головой.

— Праща? — догадался Ашот. Асо кивнул.

Проснулся Гагик, протер глаза и вышел из пещеры.

— Поздравляю! — крикнул он с порога. — Снова на метр снега навалило!

Мальчики невольно вздрогнули, а Шушик всплеснула руками. Она давно уже не спала — разве в таком холоде можно уснуть?

— Это хорошо, я как раз такого снега и ожидал, — подчеркнуто беззаботным голосом сказал Ашот. — Раньше снег сверху подмерзал и куропатки убегали, а теперь не уйдут — провалятся.

— А как мы их ловить будем: за хвост или за голову? — ехидно спросил Гагик.

— И сколько килограммов будет весить каждая? — впервые вмешался в разговоры старших товарищей Асо.

— Ого, Асо! Невелика мышка, да зубок остер! И ты меня вышучиваешь? — удивился Ашот. — А ну, дай-ка погляжу, что ты там сделал. Ну, изрезал обмотки, а где же ты веревочку возьмешь для своей пращи?

— Мой чулок можно распустить, — утирая слезы, сказала Шушик.

— Я не позволю трогать твой чулок, хушкэ Шушик! Погляди-ка, сколько у меня веревочек! — И Асо показал на свои лапти.

А лапти у него были особенные. Они отличались от обычных тем, что верх их был прошит густой сеткой из толстых разноцветных ниток. Мальчик распустил часть этих ниток и скрутил из них шнурки для трех пращей.

— Умеешь метать? — спросил он Ашота, но, словно испугавшись, что вопрос прозвучал обидно, поторопился исправить свою ошибку: — Ну конечно же, умеешь!

— А ты?

— Я? Кое — как, — скромно ответил Асо.

— Ладно, если так. А пока давайте-ка умоемся снежком. Ох, да сколько же его выпало! Какой чудесный день для охоты! Сегодня мы ею и займемся. Пойдем-ка за куропатками. Шушик, ты раздуй огонь, а мы скоро вернемся.

Ребята взяли свои первобытные молоты и вслед за Ашотом направились к выходу, но на пороге пещеры остановились. Как ринуться в эту бездну снега? И зачем?

А снег все еще продолжал сыпать, мелкий — мелкий. День был мрачный. Реденький занавес тумана закрывал вершины гор, окружавших ущелье. Ни одной куропатки не было видно вокруг, ниоткуда не доносилось ее обычной песни.

— Ничего нет, куда ты нас ведешь? — сделав всего несколько шагов, недовольным голосом спросил Саркис.

Мало приятного было пробиваться сквозь глубокий и холодный снег.

С трудом скрывая свое раздражение, Ашот — не столько для Саркиса, сколько для Гагика и Асо — сказал:

— В такую погоду каменные куропатки прячутся в расщелины скал. Надо вспугнуть их. Когда взлетят и сядут на мягкий снег, тогда и будут наши.

— Наши? Ну, коли наши — пойди принеси! — проворчал Саркис и, свернув с дорожки, проложенной в снегу товарищами, углубился в кусты. Там можно было найти что-нибудь более доступное — шиповник, крушину.

— Не пойдешь с нами? — жестко спросил Ашот, и горячие глаза его гневно сверкнули.

— Захочу — пойду, не захочу — не пойду! — вызывающе ответил Саркис. — Что я, раб твой, что ли?

— Ладно, раскаешься… За мной, ребята!

И Ашот, красный от негодования, двинулся, раскидывая снег, к тому склону горы, где каждое утро распевали куропатки.

Каменные куропатки — птицы оседлые, и, если они были где — то несколько дней назад, значит, там их и нужно искать. Так, по крайней мере, думал Ашот.

А Гагик шел нехотя. «Безнадежное дело, да разве назад вернешься? Неудобно», — думал он.

В это время над головами ребят пролетела стайка воробьев, которых преследовал ястреб. Птички в панике попрятались в кустах.

Ашот удивился. Что делают здесь, в Барсовом ущелье, воробьи?