Афган, снова Афган…

Андогский Александр Иванович

Дроздов Юрий Иванович

Курилов Валерий Николаевич

Бахтурин Сергей Гаврилович

ВАЛЕРИЙ КУРИЛОВ. МЫ БЫЛИ ПЕРВЫМИ

 

 

Валерий Николаевич Курилов (род. в 1949 г.) — подполковник запаса, профессиональный контрразведчик, офицер отряда специального назначения «Зенит», за участие в операции «Шторм-ЗЗЗ» награжден орденом Красной Звезды.

 

От автора

Хотелось бы предварить свое повествование некоторыми замечаниями. Сотрудники КГБ всегда жили по правилу: то, что тебе положено знать, твое руководство тебе сообщит, а что не положено — не надо и пытаться узнать. Эта формула — золотое правило всех спецслужб мира. Поэтому мы без соответствующей команды или указания никогда не пытались влезать в какие-то тайны и секреты. Просто выполняли приказы — и все. И мы, офицеры-оперработники, став бойцами отряда специального назначения «Зенит», прекрасно понимали свою роль. Мы тогда были просто бойцами. Мы осознавали, что к нам будет поступать только та информация и в том объеме, который необходим для выполнения конкретного задания, приказа. Каким бы фантастическим или абсурдным этот приказ ни казался, мы были готовы выполнить его точно и в срок. Нас учили, что для спецназа невыполнимых приказов нет.

Поэтому, не обладая в те времена всей полнотой информации, зачастую я не мог доподлинно знать истинной подоплеки событий, поводов и побудительных причин поступков государственных деятелей, которые толкали, двигали колесо истории в ту или другую сторону (газетные публикации и тай называемые официальные версии событий, по понятным соображениям, я в расчет не принимаю!). Хотя, конечно, о многом я догадывался, наблюдая своими собственными глазами движения этого самого колеса, а также то, что происходило при мне или при моем участии.

Мне и сейчас трудно дать однозначную оценку правомерности наших действий с точки зрения политической целесообразности и необходимости, поскольку я не располагаю необходимыми документальными материалами, которые могли бы подтвердить или опровергнуть ту или иную точку зрения на начало афганских событий. Да и не хотелось бы сбиваться на политику, которая и так всем надоела (хотя от нее никуда не деться!).

Просто для меня те времена — это моя юность, это воспоминания о боевых друзьях, о том неповторимом чувстве братства, которое зарождается между бойцами, испытавшими тяготы и лишения, пережившими сражение, видевшими кровь и трупы, побывавшими на грани между жизнью и смертью. Это воспоминания о том периоде моей жизни, который сейчас кажется наиболее ярким, интересным и значительным.

Велик был соблазн рассматривать эти события с точки зрения того, что известно сейчас, когда всем и все можно говорить, когда появилось множество описаний афганской эпопеи, причем все они в той или иной мере разнятся между собой, во многом противоречат друг другу. По возможности я старался избегать этого.

Человеческое восприятие уникально и неповторимо: одни и те же люди, наблюдавшие одни и те же события, могут совершенно искренне и «объективно» описывать их совершенно по-разному. Это отлично знают ученые-психологи, следователи и работники спецслужб. Ничего не поделать: так уж устроен человек! Иногда и впрямь задумаешься: а возможно ли на самом деле объективно реконструировать события прошлого?

Да и вообще: что такое история? Обезличенная пристрастным чиновником-летописцем совокупность свидетельских показаний безвестных очевидцев? Или это просто выдумка, усредненная, сведенная к общему знаменателю политической целесообразности и подкорректированная в соответствии с действующими на настоящий момент в обществе идеологическими постулатами?

В нашей стране с приходом к власти нового политического лидера всегда первым делом «исправлялась» и «переписывалась» заново история, которая с каждым новым политическим «сдвигом» становится все запутаннее и недостовернее…

В результате мы имеем то, что имеем. Ведь порой «официальные факты» истории бывают схожи с действительно имевшими место событиями только некоторыми датами да еще местом событий. Но, исходя из «политических принципов» и «воспитательных соображений», можно изменить и даты и места! А можно вообще «опустить» сами эти события. И когда умрут их последние очевидцы — окажется, что этих событий и не было!

А мне этого очень бы не хотелось.

В те далекие времена мы были молоды, энергичны и простодушны. Нас связывала крепкая боевая дружба. Причастность к одному из элитных специальных боевых формирований, которому было поручено реализовать совершенно фантастическую операцию, придавала нам чувство гордости и за себя и за державу. Именно память о тех временах, память о моих друзьях заставила меня взяться за перо и запечатлеть на бумаге то, что может так легко забыться и кануть в Лету…

Я не исключаю, что в моем повествовании могут встретиться неточности в изложении каких-то деталей: ведь я тогда не фиксировал специально чьи-то слова, высказывания, не вел дневник (это было категорически запрещено!), не копил про запас черновики секретных оперативных документов (как и положено, эти черновики я уничтожал в установленном порядке).

Просто я старался излагать события так, как я это видел и воспринимал тогда, в далеком 1979 году…

 

Глава 1. Хмурым октябрьским утром…

Хмурым октябрьским утром 1978 года, когда за окном моросил мелкий нескончаемый дождь и под порывами ветра холодные капли барабанили по стеклу, я, тогда еще старший лейтенант, оперуполномоченный 1-го отделения 2-го отдела (контрразведывательная работа по иностранным дипломатам и туристам) областного управления КГБ, тихо и мирно сидел в своем кабинете на четвертом этаже недавно отстроенного здания (старое, постройки прошлого века, совсем пришло в негодность) и готовил отчет о работе за год. Радиоприемник вполголоса бубнил об итогах очередной битвы за урожай и подготовке к зиме тружеников полей. Позади был бурный туристический сезон, впереди маячила долгая и слякотная зима… Мне казалось, что в этой устоявшейся жизни не может быть никаких изменений, ничего не может случиться яркого, интересного.

Я не мог знать, что именно сейчас затейница судьба отсчитывает последние секунды перед решительным вмешательством в плавный и, казалось бы, нерушимый ход моей жизни.

И вот свершилось: зазвонил телефон. Я снял трубку. Начальник моего отдела буркнул в трубку:

— Зайди!

Явившись на зов начальства, я узнал, что пришла разнарядка на учебу в Москву и руководство управления решило направить именно меня и что это большая честь и огромная ответственность.

По простоте душевной я тут же подумал, что меня хотят отправить учиться в 101-ю школу (так тогда называлось учебное заведение, где готовили кадры для внешней разведки), однако оказалось, что до 101-й школы мне было еще очень далеко. Для такого рода учебы у нас в управлении еще были не оприходованы более родовитые, чем я, молодые сотрудники (те, чьи родители или ближайшие родственники занимали хорошее служебное или партийное положение). Куда уж мне было с ними тягаться!

Тут же выяснилось, что меня отправляют учиться на Курсы усовершенствования офицерского состава, иначе говоря — в « школу диверсантов».

Учеба начиналась с января и заканчивалась в августе. Эти курсы, насколько я знал, находились под эгидой управления «С» ПГУ КГБ (нелегальная разведка). Прошедшие эти курсы молодые опера со знанием иностранных языков заносились в спецрезерв нелегальной разведки в качестве командиров или заместителей командиров групп специального назначения. При наступлении « особого периода» или во время войны эти группы, доукомплектованные резервистами — разведчиками, подрывниками и радистами, планировалось забрасывать на вражескую территорию для реализации специальных силовых акций, а также для ведения агентурно-оперативной работы в тылу противника. Этим группам должна была передаваться агентура, находящаяся до поры до времени на связи у наших легальных резидентур. По завершении учебы прошедшие спецподготовку опера, как правило, возвращались в свои подразделения. Правда, по слухам, некоторым удавалось закрепиться в Москве, но таких было мало… Все отмечали, что на этих спецкурсах давали очень большую физическую нагрузку и якобы некоторые не выдерживали, просились обратно в свои управления…

Конечно, я мог бы отказаться, сославшись, например, на отсутствие постоянной квартиры (мы тогда снимали бронированную квартиру на окраине города), на многочисленность семьи (уже тогда у меня было двое детей) и прочие обстоятельства.

Однако мне было вовсе не безразлично, что обо мне подумает начальство да и коллеги по работе, если я откажусь. Очень не хотелось разговоров типа: « испугался трудностей…», « слабак…» и тому подобного. Дурацкая натура: мне все время казалось, что за моими поступками и помыслами, даже если с оными я один на один, наблюдает весь мир и вся передовая общественность. Как будто любой мой шаг кем-то тщательно взвешивается, оценивается: мол, это — правильно, а это — неправильно. И поэтому мой проклятый (а может быть, мудрый?) внутренний голос постоянно нашептывал, как мне следует поступать, и поступки мои мало чем отличались от тех шаблонов и стереотипов поведения, которые были приняты в то время в обществе, а также в офицерской среде. Ну, в общем, вы понимаете, что я имею в виду…

А кроме всего прочего, мне, сказать по правде, самому было очень интересно: нелегальная разведка, парашют, пятнистый маскхалат, диверсии в глубоком тылу врага, приказ сурового, но справедливого командира: « Идите, лейтенант, и без « языка » не возвращайтесь!  Ну, и так далее… Романтика!

Надо сказать, что в те времена мы были простодушны и доверчивы. Мы полагали, что нашей могучей державой руководят мудрые и толковые головы, которые на основе единственно правильной и верной марксистско-ленинской теории все просчитывают и учитывают. Мы верили, что временные трудности и перебои с продовольствием рано или поздно пропадут, рассосутся как-нибудь, что впереди у нас — светлое, блистательное и спокойное для всего нашего народа будущее, которое обязательно в конце концов настигнет и все остальное человечество. Только вот несколько раздражал престарелый верный ленинец Леонид Ильич, который лез на глаза во всех газетах, по телевизору, по радио и неутомимо награждал себя все новыми и новыми наградами. Все это было очень чудно: и смех и грех! А вообще-то это воспринималось как невинное чудачество старого, постепенно выживающего из ума человека, за спиной которого, однако, стоят мудрые, верные, недремлющие и не знающие сомнений. Уж они-то маху не дадут, они-то твердо знают, куда и зачем нам всем надо идти.

А еще безоблачную нашу жизнь омрачал проклятый империализм, мировая реакция и китайский гегемонизм. Эти гады все время устраивали нам различные подлянки: угнетали негров, раздували пожар войны в регионах, клеветали и тому подобное.

А так в целом все было хорошо. И мы были готовы во имя великих целей и светлых идеалов не жалеть ни себя, ни… других. И, как говорится, во имя мира на земле мы были готовы биться так, что камня на камне не останется!

Все это было… Сколько воды утекло с тех пор («Как хороши, как свежи были розы…»)!

Итак, мне для проформы было предложено подумать сутки, а завтра утром дать ответ. Хотя думать-то особо было нечего: надо было ехать.

Вернувшись в кабинет, я закурил, немного постоял у окна, глядя на улицу. Дождь шел не переставая. Внизу беззвучно проплывали мокрые троллейбусы, машины, прикрываясь зонтами, спешили редкие прохожие, сиротливо стояли деревья с облетевшей листвой. «Унылая пора, очей очарованье…», как любил говаривать Александр Сергеевич…

Интересно, подумал я, если сфокусировать взгляд на стекающих по стеклу каплях дождя, то пейзаж за окном сразу становится расплывчатым, похожим на работы французских экспрессионистов начала века…

Подняв воротник пальто, я не спеша направился по улице в сторону гостиницы «Россия», где на втором этаже располагалось областное отделение ВАО «Интурист». Для вставки в годовой отчет мне были нужны цифры о количестве иностранных туристов, посетивших наш город в том году.

В офисе на втором этаже было тепло и тихо. Горячка сезона закончилась, делать особо было нечего. Все ушли обедать, оставив отвечать на телефонные звонки недавно поступившую на работу сотрудницу по имени Лена. Она работала на штатной должности всего пару месяцев после окончания института, была тиха и неприметна, однако весьма умна и толкова. У меня с ней сложились неплохие деловые отношения. По слухам, она умела здорово гадать и предсказывать судьбу.

Мысли у меня все время крутились вокруг предстоящей учебы, которая могла здорово изменить мою жизнь. Кто знает, может быть, после окончания этих «диверсионных курсов» я вдруг попаду в число счастливцев, принятых на работу в разведку? Мало ли что может быть…

И я шутя попросил Лену погадать мне. Она долго отказывалась, наконец согласилась. И знаете, что она нагадала? А вот что: дальняя дорога в ближайшее время (ну, допустим, мне-то было ясно, что я поеду в Москву, а ей-то откуда было знать это?); потом еще более дальняя дорога (в загранку, что ли?); многочисленные опасности вплоть до возможных травм и летального исхода (orol); и потом, если останусь жив, — кардинальное изменение судьбы в положительную сторону, но это только при благоприятно складывающихся обстоятельствах. Короче, как она сказала, все будет зависеть от меня самого, от решения, которое я сам должен принять в ближайшее время…

Ну что же, сейчас, оглядываясь назад, я могу сказать, что в целом ее предсказания практически полностью сбылись. Мне довелось быть участником и свидетелем нескольких государственных переворотов, многих других драматических событий, о которых и сейчас известно очень узкому кругу лиц. Мне посчастливилось встречаться и общаться с интересными людьми. Пришлось сталкиваться с людской подлостью и героизмом, жестокостью и великодушием. В меня стреляли, и я стрелял. Я видел смерть товарищей и трупы врагов, слышал свист пуль над головой: если свистнула — значит, мимо, а твоя придет — не услышишь!

Но все это было впереди…

 

Глава 2. Секретный объект КГБ…

Секретный объект КГБ располагался неподалеку от Москвы, в окрестностях Балашихи. Здесь когда-то я сдавал вступительные экзамены, поступая в Высшую Краснознаменную школу КГБ имени Ф.Э.Дзержинского, а теперь размещался Учебный центр по подготовке командиров групп специального назначения управления «С» (нелегальная разведка) Первого главного управления КГБ. Все прошедшие курс специальной подготовки офицеры со знанием иностранных языков ставились на учет в специальной картотеке.

Предполагалось, что в случае военной опасности они будут немедленно призваны и после небольшой переподготовки (1–2 месяца) получат под свое командование группу специального назначения численностью от 6 до 12 человек (в зависимости от стоящих задач и специфики момента). Примерный состав группы: командир, заместитель по разведке, заместитель по диверсиям, радист, специалист по минно-взрывной технике, разведчики.

Учиться было безумно интересно, но достаточно тяжело, особенно в первое время…

Мы расселились по небольшим комнаткам. С каждым из нас предварительно была проведена беседа, в ходе которой было объявлено, что из соображений конспирации здесь мы будем жить под другими («школьными»), заранее заготовленными для нас фамилиями. Тут же на эти фамилии выдали заранее выписанные офицерские удостоверения с нашими фотографиями. Все остальные документы мы сдали. Потом получили обмундирование: полевую офицерскую форму с петлицами воздушно-десантных войск, ремень, портупею, офицерский планшет, ватный бушлат с меховым воротником, вязаный серо-коричневый свитер и такого же цвета штаны, белый маскхалат для зимы, пятнистый — для лета, зеленый комбинезон, унты с галошами, міапку, берет…

Весь курс был разбит на три группы. Во главе каждой — командир; во главе курса — старшина курса.

Мне досталось место в небольшой комнатушке на первом этаже с окнами на лес. В комнате стояли две кровати, между ними у окна — письменный стол, пара стульев. В углу около двери — платяной шкаф.

Мой сосед — небольшой, крепко сбитый и энергичный в движениях Сергей с Дальнего Востока, — как выяснилось в разговоре, окончил университет (у него был китайский язык), а затем курсы оперсостава в Ленинграде. Насколько я понял, службу он начинал в «семерке» (служба наружного наблюдения), а потом перешел на оперативную работу. Оптимист по натуре, веселый и смешливый, Сергей тут же начал обживать комнату. Первым делом он пришпилил булавками к стене над своей койкой несколько фотографий. На них был он сам в кожаных штанах и куртке, а также его миловидная жена на фоне мотоцикла.

К моему сожалению, выяснилось, что Сергей не курит (а я надеялся, что мне попадется курящий сосед, дабы можно было курить в комнате). Но потом я поразмышлял и пришел к выводу, что это даже хорошо. Комнатушка небольшая, пусть здесь будет свежий воздух…

Как сейчас помню первое занятие, которое состоялось 6 января 1979 года.

Было приказано выходить строиться с автоматами, форма одежды — комбинезоны, унты, на головах — шерстяные шапочки. Мы вышли на свежий морозный воздух, поеживаясь от холода. Если помните, зима в 1979 году была суровая, с трескучими морозами и обилием снега. Многие курили и при этом натужно кашляли. Я огляделся и обратил внимание, что лица у всех мятые, землистого цвета, под глазами мешки. И немудрено: только что дома отпраздновали Новый год, да еще «отходняк» по поводу отъезда на учебу… Обжорство, выпивка и курево не способны придать лицу хороший цвет и благообразный вид.

— Становись!

Мы построились в две шеренги по группам.

— Равня-я-яйсь… Смирно! Товарищ подполковник…

Елки-палки! Перед нами стоял Александр Иванович Долматов.

Среднего роста, крепенького телосложения, подвижный и энергичный, чисто выбритый, с быстрыми, проницательными карими глазами и здоровым румянцем во всю щеку. Именно ему отдавал рапорт старшина курса.

— Здравствуйте, товарищи слушатели! — отрывисто, бодро и энергично поздоровался со строем Долматов.

— Здра… жела… — промямлили мы нестройно.

Долматов чуть заметно поморщился и повторил еще раз с той же интонацией:

— Здравствуйте, товарищи слушатели!

На этот раз ответное приветствие прозвучало несколько стройнее.

— М-да… — внятно произнес Александр Иванович. — Военнослужащие должны приветствовать командира весело, радостно и с чувством глубокого удовлетворения… Вольно!

Долматова я помнил еще по учебе в Вышке — так мы называли Высшую Краснознаменную школу КГБ имени Ф.Э.Дзержинского («Давно, друзья веселые, простились мы со школою!»). Там он преподавал у нас физическую подготовку. За прошедшие годы он, казалось, ни капельки не изменился. В отличной спортивной форме, та же короткая стрижка, те же ухватки… Александра Ивановича Долматова все любили и уважали. Бывало, выведя нас на беговую дорожку стадиона «Динамо», он, надрывая голос, угрожающе-бодрым тоном орал:

— Внимание, товарищи слушатели! Цель нашего занятия — укрепление пошатнувшегося здоровья!.. Четыре круга вокруг стадиона! Шаг вправо, шаг влево считаются попыткой к бегству! Шаг в сторону — провокация! Карается дополнительным кругом!.. Бе-го-о-м… марш!

А что он творил с нами на занятиях в спортивном зале! За пятнадцать минут разминки Александр Иванович выгонял из нас ведро пота (или «шлака», как он говорил) и доводил до полного изнеможения. Однако к концу разминки всегда оказывалось, что силы еще остались и для рукопашного боя, и для всего остального.

А между тем Долматов уже начал вступительную беседу.

— Товарищи слушатели! — зычным, грубо-хрипловатым голосом заорал он, орлиным взором оглядывая наши мятые рожи. — Цель нашего сегодняшнего занятия — укрепление пошатнувшегося здоровья! Прошли праздники… Курево… выпивка… женщины… излишества…

Долматов нахмурился, покачивая головой, скорбно задумался на мгновение, как бы оценивая, сколько же спиртного мы выхлестали за разнузданным застольем, предаваясь пьянству и разврату. Затем, выдержав многозначительную паузу, грозно продолжил:

— Я вам обещаю, что в течение ближайших нескольких месяцев вы будете вести исключительно здоровый образ жизни! Вы распрощаетесь со всеми хворями и болезнями, на щеках, как у семнадцатилетней девушки, заиграет румянец! Вы не будете придерживаться никаких диет, у вас будет отличный аппетит, и есть вы будете втрое против того, что ели обычно, но каждый из вас потеряет от пяти до двадцати килограммов живого веса! На вас останутся только мышцы, жилы и кости! Именно таким должен быть офицер спецназа! — Долматов пошел вдоль строя, вглядываясь в наши лица. — Так… этого знаю… Этого тоже помню… Ага, и ты здесь… Хорошо… Этот не знаком… Крепкий парень… Так… Больные, увечные, калеки есть? — И сам же ответил: — Нет!

Курсанты заулыбались, переглядываясь.

Я почувствовал, что от голоса Долматова в кровь впрыскивается адреналин, а в теле и мышцах начинает ощущаться какая-то легкость и энергия, как это бывает перед дракой. Потом некоторые ребята признались, что у них было такое же чувство. А Долматов между тем продолжал:

— Повторяю для непонятливых и для тех, у кого слабо со слухом: явка на мои занятия должна быть стопроцентная! Поводом к невыходу на занятие может быть только смерть слушателя или… преждевременные роды! (одобрительное ржание строя). Я научу вас, как преодолевать препятствия, как спрыгнуть с третьего этажа, не переломав ноги и позвоночник, как убить противника с помощью ножа, гвоздя, простого карандаша, куска веревки, любого другого подручного предмета или вообще голыми руками! Вы будете прыгать с парашютом и лазить по горам, преодолевать водные препятствия и рыть себе в лесах схроны… Но это все пока впереди… — Озабоченно хмуря брови, Долматов помолчал, как бы задумавшись о том тяжелом и тернистом пути, который нам предстоит одолеть, стремясь к совершенству нашего физического и духовного облика, затем продолжил: — А сейчас… Напрря-во! Автоматы взять в правую руку! По крррюгу… бего-о-ом марш! Ложись! Противник справа, приготовиться к обороне! Встать! Бегом — марш! Ложись! Ползком вперед! Встать! Бегом — марш!

Честно вам скажу, первое время было очень тяжело. После занятий по физической подготовке болело все тело: и руки, и ноги, и поясница… Особенно выматывали занятия в борцовском зале на матах. Они постоянно прогибались под ногами, и мы двигались, будто по песку. Зато потом, по твердому полу, мы летали, как птицы! Постепенно мышцы начали привыкать к нагрузкам, стало немного легче…

Проводивший с нами физическую подготовку Александр Иванович Долматов отлично знал психологию, физиологию, был прекрасным педагогом и преподавателем. Умел все объяснить и, что немаловажно, все показать. По натуре Александр Иванович был человеком очень честным и порядочным. Однако при случае, рассказывая какую-нибудь историю, любил чуть приукрасить ее, чтобы конец получился поучительным (в смысле необходимости в повседневной жизни хорошей физической подготовки). Свои истории он обычно начинал так:

— Гуляем мы как-то с женой по Центральному парку культуры и отдыха. Я в костюмчике, белая рубашка, галстук. Вдруг…

А дальше начиналась вариация с появлением на горизонте неких хулиганов, которые приставали к окружающим или (о, неразумные!) к самому Александру Ивановичу. Концовка всегда была неизменная: тем или иным приемом, как правило, тем, который мы изучали в настоящий момент занятий, Александр Иванович расправлялся с группой нарушителей порядка. А упоминание о костюме и галстуке обычно делалось для того, чтобы лишний раз показать, что изучаемые нами приемы рукопашного боя действенны в любой ситуации и вовсе не подразумевают необходимость валяться по земле, пачкать или рвать одежду. Как правило, поучительные истории Александр Иванович обычно заканчивал так:

— А я поправил галстучек, взял жену под ручку и пошел пить пиво…

Присутствие Александра Ивановича в общественном месте должно было показывать нам его высокий культурный уровень, наличие при нем жены — что он прекрасный семьянин, а неизменное пиво в концовке — что он близок народу и не лишен некоторых вполне простительных слабостей. Мелкие дополнительные подробности создавали целостность и реалистичность картины, вызывали у нас желание поступать так же и старательно изучать показываемый прием.

Вначале мы занимались в основном «укреплением пошатнувшегося здоровья», повторяя различные приемы и броски из стандартного самбо (то, чем каждый из нас в той или иной степени уже владел). Но потом мы постепенно стали углубляться в иные методики и занимались тем, что Долматов называл термином «рукопашный бой». Здесь были собраны воедино элементы самбо, бокса, джиу-джитсу, карате, штыкового боя и так далее. В программу входили занятия по силовому задержанию, захвату пленных, «съему» часовых и много чего другого. Оказалось, что в качестве оружия можно использовать практически все, что попадется под руку. Например, карандаш, авторучку, иголку, гвоздь, шнурок от ботинка, лезвие безопасной бритвы (его можно даже довольно точно метать), камень, песок, палку, ремень, бутылку, консервную банку…

Ближе к весне мы начали изучать на практике боевые приемы с холодным оружием, но об этом я расскажу чуть позже.

Ко всем слушателям Долматов относился уважительно и бережно. Уже потом он рассказывал мне, что воспитать хорошего бойца-рукопашника очень непросто. Главное при этом — уважать ученика, всячески его оберегать, психологически поощрять и лелеять, а физические нагрузки увеличивать постепенно, в зависимости от внутреннего психологического состояния и его моральных ресурсов.

В свободное время я охотно помогал Александру Ивановичу готовить инвентарь для занятий, иллюстрировал его разработки-пособия по рукопашному бою.

Да… Через руки Александра Ивановича Долматова прошло огромное количество наших бойцов — практически все сотрудники всех подразделений КГБ, в том числе ребята из подразделений специального назначения.

 

Глава 3. Жили мы в деревянном двухэтажном особняке…

Жили мы в деревянном двухэтажном особняке, который задними окнами выходил в густой сосновый лес. Прямо перед домом было несколько спортивных площадок с турниками и брусьями, закрытый высоким забором тир для метания ножей и прочих острых предметов. Чуть дальше — большой крытый спортивный зал, за ним — полоса препятствий. Рядом с ней стоял фасадный макет трехэтажного дома. А в глубине леса были еще и дополнительные сооружения: несколько десятков метров железной и отрезок шоссейной дороги, где мы тренировались минировать полотно, тайники для закладки оружия и укрытия личного состава, а также многое другое.

Занятия здесь были весьма напряженными, а изучаемые дисциплины очень своеобразными. Нас учили тактике действий отрядов специального назначения в тылу противника: как организовать засаду, захват объекта или «языка», налет на объект. К занятиям по тактике тесно примыкали изучение топографии, ориентирование на местности, форсирование водных и иных преград, методы маскировки, навыки по организации тайников, укрытий.

Никогда не забыть нам наших «классных дядек»: мудрого, неторопливого Анатолия Александровича Набокова, который был правой рукой Бояринова, расторопного и ухватистого Якова Федоровича Семенова и многих других. Они не только учили нас, но и опекали, помогая решать различные бытовые, а иногда и чисто личные проблемы.

Отдельно стоит сказать о занятиях по минно-взрывной подготовке. Преподавали нам всю эту премудрость настоящие знатоки-искусники своего дела. Так и стоит перед глазами образ начальника кафедры полковника Заливакина. Откинув голову назад, сидит он за преподавательским столом в учебном классе по минно-взрывной подготовке (на стенах схемы, чертежи, фотографии, вдоль них муляжи, образцы техники) и вещает:

— Та-а-ищ-щи офице-е-ры, для того, чтобы устроить небольшой такой, интимный и задушевный пожа-а-рчик на объекте противника, первым делом откройте окна и сделайте хороший, бодрящий сквознячок. И вообще, прошу вас запо-о-мнить: не поленитесь тщательно изучить противопожарные инстру-у-кции: там все опи-и-са-но, причем очень хоро-о-шими специалистами… Но делайте все наоборот! Это — ваш ключ к успе-е-ху!

А Петр Иванович Нищев, с жестким рыжеватым ежиком волос, непробиваемо спокойный, методичный, пунктуальный и въедливый до мелочей! Он всерьез занимался наукой, имел печатные работы. А задушевный и добрый по натуре Борис Андреевич Плешкунов!

Могу похвалиться, что на нашем курсе несколько установочных лекций по тактике использования минно-взрывной техники прочитал сам Илья Григорьевич Старинов, легенда спецназа, диверсант № 1, который воевал в Гражданскую, испанскую, финскую, Отечественную, да и после не сидел без дела.

Практические навыки по минно-взрывной технике мы отрабатывали на полигоне, где стоял проржавевший, изуродованный многочисленными кумулятивными зарядами ржавый каркас танка Т-34, а также иной металлический хлам. Кое-где среди воронок возвышались макеты мостовых опор и прочих сооружений.

Полковник Федор Степанович Быстряков вел у нас программы по стрелковой подготовке и изучению различных систем оружия. Умнейший и очень образованный в своем деле человек. Мы часами засиживались в его кабинете, ковыряясь в различных системах пистолетов, револьверов, автоматов и пулеметов, а потом палили из них по мишеням. Жаль только, что патронов к иностранному оружию было ограниченное количество.

А какой Федор Степанович собеседник! Его, право слово, стоит послушать. У Федора Степановича был четко отработанный имидж прямолинейного, грубоватого, много повидавшего вояки, нечто вроде: «Слуга царю, отец солдату». Он повидал многое в годы Отечественной войны, руководя подразделениями специального назначения. А сколько юмора было в его рассказах и байках! Слушать Федора Степановича сбегался весь курс…

Начальник нашего объекта полковник Бояринов по праву считался одним из лучших знатоков истории действий групп специального назначения. У него было несколько научных работ по этой тематике. С его слов мы узнали, что со времени войны архивные материалы по группам специального назначения вообще никто не трогал, так все и лежит. После войны большая часть учебных центров подготовки и оставшиеся группы были расформированы. Поэтому практически все приходилось делать заново…

Только потом я осознал, какую титаническую работу проделал Григорий Иванович для того, чтобы подобрать хороший преподавательский состав, чтобы создать для курсантов атмосферу доброжелательности, здоровый морально-психологический микроклимат. Нас воспитывали незаметно, ненавязчиво, но настойчиво и кропотливо, прививая вместе с тактическими, физическими и техническими навыками гордость за причастность к подразделению специального назначения. Боец спецназа при выполнении задания, как правило, находится постоянно в экстремальной ситуации. Поэтому ему необходимы такие качества, как смелость, решительность, настойчивость, терпение, постоянная готовность к действиям, умение в короткий срок сориентироваться и принять единственно правильное решение. Ну и что немаловажно: он должен иметь кураж, некое чувство собственной исключительности и превосходства, без него в нашем деле никак нельзя. И этот самый кураж всячески культивировался и незаметно подогревался. Поэтому отцы-наставни-ки сквозь пальцы смотрели на некоторые наши выходки и вольности, связанные с незначительными мордобоями на стороне и всяческими похождениями при выходах в город…

 

Глава 4 . Нас стали готовить к парашютным прыжкам…

Нас стали готовить к парашютным прыжкам, начали с малого: прыжки на землю с табуретки. Затем прыгали с площадок разной высоты: метр, полтора, два, два с половиной, три… Причем такие упражнения необходимо было проделывать не только в ходе занятий, но и в свободное время по нескольку раз в день.

Продолжили парашютно-десантную подготовку мы на базе Тульской дивизии ВДВ. Мы были на ней под легендой «партизан-переподготовщиков»: якобы мы гражданские, после институтов с военными кафедрами, и нас призвали на месячные военные сборы. Местные офицеры и солдаты легенду «заглотили» и нас особо не стеснялись.

Запомнился крепкий мороз, обилие снега, холод в казарме и нескончаемая укладка парашютов закоченевшими пальцами (в перчатках нельзя!) на свежем воздухе.

— А может быть, мы их будем укладывать где-нибудь в ангарах, там, где потеплее? — ворчали мы.

Оказалось, что нельзя. Инструктор нам тут же все очень доходчиво разъяснил:

— А прыгать с парашютом вы будете тоже в ангаре?

— Нет…

— Ага! Тогда запомните: парашют надо укладывать в тех условиях, при которых придется им пользоваться. Если при такой погоде вы его уложите в теплом месте, то на морозе он моментально замерзнет и при прыжке вам вообще не понадобится!

— Как это?

— А так! Смерзшееся полотно просто не раскроется.

— А-а-а…

— Вот тебе и а-а-а… так что не нойте. Все делается для вашей же пользы.

Прыгать со смерзшимся парашютом никому не хотелось, поэтому скрепя сердце мы вынуждены были смириться с такой постановкой вопроса.

А распорядок дня у нас был такой.

Рано утром в спящую казарму врывался бодрый и энергично-агрессивный Долматов. Зычным голосом он орал:

— Подъем! Выходи на улицу строиться!

Грубый Долматов, в шерстяной шапочке, свитере и унтах, громко топая, ходил меж рядами двухъярусных коек, сбрасывал одеяла с мирно спавших диверсантов, пинал по ножкам коек.

— Давай, давай, пошевеливайся! Подъем! На дворе прекрасная погода, метель, минус двадцать — самое время для утренней пробежки и разминки!

Е-мое! Слова-то какие противные: подъем… пробежка… разминка…

Деваться некуда, приходится вставать. В казарме холодно, поэтому многие спали не раздеваясь. Быстро натягиваю на себя серо-коричневый вязаный свитер и такие же штаны — штатная одежда (гардероб диверсантов и моряков-подводников), сверху — комбинезон. Шапка, унты…

И вот мы уже в гулком коридореь

— Давай двигайся! Живее! После сна рекомендую выпить пару глотков воды, это полезно! Не дай бог, если кто-то надумает курить, строго накажу!

Железная кружка тонкой цепочкой приторочена к баку, пара глотков воды — и мы на свежем воздухе, черт бы его побрал!

— Гр-р-руппами и в одиночку… к туалету… короткими перебежками… марш! Всем помочиться, дабы лишняя жидкость не булькала на бегу! Куда вильнул?! Я сказал — к туалету! Так… Все оправились? Построились по группам… За мной… бег-о-ом… марш!

Глаза слезятся от ветра, но слезы тут же замерзают на лице, на усах…

Раз, два (вдох носом), три, четыре (выдох ртом), раз, два (вдох носом), три, четыре (выдох ртом)…

Сначала бежим по накатанной узкой дороге, потом сворачиваем в лес, бежим по снежной целине. Господи, когда же это кончится?

Наконец выбегаем на поляну. Звучит команда:

— Стой! Направо!

Ага. Прибыли. Вот теперь и начинается разминка.

Вслед за Долматовым делаем упражнения. Сначала разминаем шею, потом плечевой пояс, поясницу, потом идут приседания, упражнения на растяжку, прыжки на месте, отжимания.

Затем мы отрабатываем боевую стойку и удары рукой, ногой…

— Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре! — командует Долматов. — Дыхание ровнее! Раз, два, три, четыре!

Становимся по парам. Отрабатываем со спарринг-партнером удары рукой, ногой, защиту, броски через спину, броски через плечо, подсечки…

Вся поляна уже вытоптана, хотя в самом начале здесь снег был по… ну, скажем, чуть ниже пояса. Напоследок снова падаем, отжимаемся на кулаках.

Потом тем же путем бегом в казарму. После « прогулки по свежему воздуху» нам уже кажется, что в казарме не только тепло, но и вроде бы даже душновато…

Омовение до пояса, бритье покрасневшей и явно помолодевшей на морозе физиономии (глаза блестят, на щеках румянец), переодевание в полевую форму, поход в офицерскую столовую.

Я думаю, что все выпускники КУОСа середины семидесятых — начала восьмидесятых годов помнят местную тульскую знаменитость — официантку офицерской столовой по прозвищу Стропа (молодая, острая на язык девица, очень худая, но весьма кокетливая, шустрая и любвеобильная). А тот, кто ее не помнит — значит, и на КУОСе-то не был! Цокая туфельками на высоком каблуке, энергично вихляя тощим задом в мини-юбке, приветливая, уже с утра в «боевой раскраске», Стропа быстро разносит по столам подносы, ласково щебечет:

— Что, мальчики, проголодались?

После завтрака — снова в казарму. Переодеваемся. Идем заниматься на тренажеры.

Часами висим на стропах, по команде разворачиваемся вправо, влево. Затем, надев муляжи основного и запасного парашютов, выпрыгиваем из люка макета самолета. Повторяем до одурения, до автоматизма: поза «горбатый» — правая рука на вытяжном кольце, левая придерживает запасной парашют. Шаг правой… шаг левой… правой (толчковой) становишься на край люка… прыжок… громко начинаешь вслух отсчет шести секунд:

— Пятьсот один! Пятьсот два! Пятьсот три! Пятьсот четыре! Пятьсот пять! Пятьсот шесть! Кольцо!

Рвешь кольцо.

Затем забираешься обратно, и все сначала…

Потом идем на парашютную вышку. Сварная из металлического уголка высоченная конструкция возвышается над верхушками деревьев. Вверх ведет узкая железная лесенка. Потихоньку поднимаемся наверх. Прошли несколько ступенек. Стали. Еще несколько ступенек. Снова стали. Завывает ветер, колышет верхушки елей, с которых сыплется искрящийся снег.

Идущий следом за мной Володька кричит мне:

— Старик! Знаешь, чем похожи парашютная вышка и женская ножка?

— Нет!

— Чем выше — тем сильнее дух захватывает!

— Ха-ха-ха!!!

А между тем на самой верхотуре действительно захватывает дух. Оказывается, что вся эта, с виду прочная конструкция под порывами ветра так и ходит ходуном: раскачивается из стороны в сторону, и кажется, что вот-вот завалится… Холодный ветер пронизывает насквозь…

Вытоптанная в снегу площадка приземления сверху кажется такой маленькой, что невольно начинаешь сомневаться: а попадешь ли на нее?

А Долматов тут как тут. Уже пристегивает тебя брезентовыми ремнями за кольца к муляжу парашюта. А заодно, как бы между прочим, щупает пульс, заглядывает в глаза… Вот, дьявол ушлый! Проверяет, насколько у тебя «очко взыграло»…

— Готов?

— Готов! — стараюсь отвечать как можно более беззаботно.

— Помочь?

«Помощь» подразумевает собой крепкий пинок под зад, который прерывает тягостные раздумья по поводу «прыгать или, может быть, не стоит».

— Не надо. Я сам…

Шаг правой… шаг левой… шаг правой, оттолкнулся… Сердце (и все остальное!) ухнуло вниз… Полетел! Не забыть про отсчет!

— Пятьсот двадцать один! Пятьсот двадцать два…

Сильный рывок! Оп-па! В порыве усердия кольцо выдрано напрочь. Вместе с веревочкой и крепежными потрохами. А ты уже висишь на стропах прикрепленного к огромной штанге парашюта, который, раскачиваясь из стороны в сторону, опускает тебя вниз. Надо сгруппироваться, ноги вместе, чуть согнуты… Удар! Валишься (как учили!) на правый бок.

— Все в порядке?

— Все нормально!

А лямки от тебя уже отстегнули, и они взвились вверх, где своей очереди ждет очередной парашютист…

После обеда мы идем в здание канцелярии, где в небольшом зале на втором этаже нам читают политинформацию и проводят с нами политзанятия.

«Сытое брюхо к ученью глухо», — гласит народная мудрость.

Под «сладкий лепет» лектора почти все мгновенно засыпают. Кому не знакомо это сладостное чувство мягкого погружения в послеобеденный сон! Слышится ровное сопение, кое-кто даже всхрапывает. Но наш лектор тоже, оказывается, не лыком шит! У него в запасе несколько совершенно забойных заготовок, с помощью которых он привлекает внимание публики.

Так, рассказывая про очередную партконференцию, он вдруг, совершенно неожиданно на середине фразы повышает голос почти до крика, да так, что все, испуганно вздрогнув, просыпаются.

А лектор ровным и тихим тоном продолжает:

— …ответ Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза Леонида Ильича Брежнева на вопрос корреспондента западногерманской газеты…

Чуть позже, оборвав себя на полуслове, лектор начинает рассказывать анекдот. Нормальные, имеющие смысл человеческие слова, вклинившиеся в череду замусоленных официальных штампов партийной фразеологии, проникают в мозг спящего диверсанта, сигнализируют о том, что во внешнем мире происходит нечто из ряда вон выходящее. Все навостряют уши, начинают в полудреме прислушиваться, а потом и просыпаться. А уж анекдотов этих самых наш лектор знал огромное множество, причем умел их чудесным образом привязывать к теме лекции…

Завладев с помощью таких приемов нашим вниманием, лектор некоторое время сеял зерна политического просвещения на вполне дееспособную публику, однако минут через пять убаюканные слушатели вновь засыпали…

Лектор не был на нас в обиде. Он все отлично понимал, просто он делал свою работу. И мы на него не обижались и «стойко переносили тяготы военной службы«…

После политзанятий и перекура нас ожидали занятия по радио-делу. Активно учили морзянку. Принимали на слух группы цифр, расшифровывали их, сами работали на ключе. Затем появлялся Долматов и предлагал перед ужином «немного развеяться», чтобы « нагулять аппетит». А чего его нагуливать? И так жрать уже охота! Но мы благоразумно не встревали в пререкания и, подчиняясь грубой силе и диктату, снова одевались и выходили подальше в лес, где тренировались в спарринге, отрабатывая удары и броски. Становимся парами и лупим друг друга в солнечное сплетение. Один бьет, а другой, не защищаясь, не ставя никаких блоков, просто держит удар. Для того чтобы противник не «пробил», надо в момент удара напрячь мышцы брюшного пресса. Для этого делается короткий, негромкий вскрик вместе с резким выдохом. Потом все ложимся рядами, плечом к плечу, лицом вверх, а крайний боец идет, наступая на животы и грудные клетки лежащих. Пройдя через всех, он тоже ложится. А за ним уже идет следующий… На всякий пожарный случай (а вдруг оступится?) все скрещивают ладони чуть ниже живота, на «причинном» месте. Кому охота страдать ни за что?

Потом ужин. И свободное время.

Вечером развлекались по-всякому. Иногда в клубе показывали кинофильм (крутили художественные или учебные фильмы, но все — на военную тематику), и мы валили туда всей толпой. Иногда просто сидели в казарме, слушали радио, травили анекдоты, играли в карты, в шахматы.

По вечерам, как стемнеет, самые заядлые холостяки уходили «на охоту». Они, как подстерегающие добычу голодные волки, выписывали круги вокруг домиков, где жила обслуга пищеблока, ухищренными способами вызывали представительниц прекрасного пола на улицу и вели с ними обольстительные беседы, добиваясь благорасположения, склоняя к более тесному углубленному контакту…

Наконец нам объявили, что завтра, если погода будет хорошая, будут парашютные прыжки с самолета. Настроение у всех было бодрое, даже несколько взвинченное. Все усиленно шутили, острили. Среди нас было несколько человек, которые раньше прыгали с парашютом. Был даже один мастер спорта. Но для подавляющего большинства этот прыжок был первым…

Утром мы получили на складе свои парашюты. Мы их укладывали сами, на каждом мешке была бирка со «школьной» фамилией владельца. Затем сели на грузовики и поехали на аэродром. Однако в тот день был сильный ветер, поэтому прыжки отменили.

На следующее утро все повторилось вновь. Мы долго торчали неподалеку от вышки руководителя полетов, который все уточнял у метеорологов погоду. Потом нам объявили, что сегодня ветер есть, но не такой сильный, как вчера, хотя все на пределе. В общем, прыжки разрешили.

Мы ожидали, что будем прыгать с какого-нибудь большого самолета, но выяснилось, что для нас выделили Ан-2. Разбились на группы, а внутри групп — по весу. Дело в том, что во время полета с парашютом рослый и тяжелый десантник падает гораздо быстрее, чем маленький и худой. Поэтому он может «загасить» купол своего более легкого коллеги. Так что первыми должны идти «тяжеловесы», а потом уже по мере «легкости» все остальные. Тут же был и Долматов, с парашютом. Он внимательно вглядывался в лица, выискивая признаки волнения или «отказные» намерения.

«Он нас все время изучает!» — в который раз подумал я про себя.

Самолет взлетел, пошел по кругу, набирая высоту. Теперь можно было увидеть, как мимо криво проплывают бесконечные леса, заснеженные поляны, поля… Лица сидящих напротив ребят были сосредоточенные, но никто друг перед другом не хотел казаться озабоченным, все перемигивались, усмехались, обменивались жестами насчет того, что, мол, «все в порядке»…

Наконец над закрытой дверцей пилотов загорелся зеленый сигнал, противно задребезжал зуммер. Лейтенант из экипажа самолета открыл люк, и в самолет вместе с ревом двигателя ворвался завывающий ветер. Снова световой, затем звуковой сигнал…

Долматов, перекрывая шум, громко крикнул:

— Приготовиться!

Все встали. Приняли, как учили, «стойку парашютиста»: сгорбившись, правая рука на кольце, левая обхватила запасной парашют.

— Первый… пошел! Второй… пошел!

Непосредственно у люка стоял лейтенант, рядом с ним — Долматов, а сзади — здоровый прапорщик. Я догадался, что прапорщик предназначен для «оказания помощи», то есть будет выкидывать из самолета «сомневающегося» пинком.

Наконец настала моя очередь. И я ухнулся в белесое, бесконечное пространство…

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три… пятьсот шесть… кольцо!

Рванул кольцо, тут же ощутил резкий удар, громкий хлопок за спиной, и… тишина! Казалось, что я просто завис в воздухе.

Господи, как все-таки это здорово! Посмотрел наверх: белый, огромный, на вид очень прочный купол полностью раскрылся. Отлично! Я потрогал лямки, повернулся, как учили на тренажерах, вправо, влево. Чуть ниже меня были видны еще купола наших ребят.

Земля была еще далеко. Но потом вдруг все изменилось. Оказалось, что земля приближается с огромной быстротой и что я падаю не только вниз. Меня тянет в сторону — у самой земли был все-таки сильный ветер.

Надо развернуться по направлению ветра… С усилием потянул за лямки… Ага… Разворачивается… Теперь надо сгруппироваться… колени сомкнуты, чуть согнуты, носки вместе…

Удар! Валюсь на правый бок (как учили). Ф-фу… Вроде бы приземлился… Ноги, руки целы…

Теперь надо быстренько «гасить» купол. Я потянул на себя стропу, перехватился руками… еще… еще… Черт! Куртка, ватные штаны сковывают движения, мешают… Ну еще… чуть-чуть… Купол начал опадать, но вдруг под порывом ветра хлопнул, раздулся и… поволок меня по снегу. Я перевернулся на бок, начал снова тянуть на себя стропу, но ее прямо-таки вырывает из рук! Так… еще… еще… «Интересно, с какой скоростью меня тащит по земле?» — мелькнуло в голове. Передо мной уже образовался порядочный сугроб, снег забивал рот, нос…Я скрючился, подогнул ногу и с трудом завел стропу на ступню унта. Вот так! Ноги-то посильнее рук! Отлично! Прихваченная мною стропа потянула край купола, и он погас. Я быстро поднялся, подтянул на всякий случай еще несколько строп под себя…

Отшумели тульские деньки, оставив навсегда в памяти волнующие воспоминания о ветре, врывающемся в самолет через распахнутый для прыжка люк, незабываемое, захватывающе-ликующее ощущение свободного падения, плотный, надежный купол парашюта над головой и чувство радостного удивления — надо же, раскрылся!..

 

Глава 5. Мы возвращались в Балашиху…

Мы возвращались в Балашиху на свой объект, как в родной дом, по которому успели соскучиться.

Занятия здесь продолжались, и мы усиленно изучали тактику действий, работали с картами, в подвале занимались изготовлением взрывчатых веществ и взрывных устройств, выезжали на рекогносцировки к мостам и иным инженерным сооружениям, где учились определять уязвимые места, рассчитывали мощность необходимого для диверсии заряда, «минировали» железные и шоссейные дороги…

Помнится, мы «минировали» железнодорожную ветку, по которой то и дело шныряли электрички, товарные и пассажирские поезда. Полотно на этом участке охранялось парными патрулями. Причем солдатам срочной службы, которые были задействованы в охране, за выявление признаков диверсии был обещан отпуск домой, а за поимку диверсанта — чуть ли не медаль.

А нам нужно было вырыть под рельсом минный колодец глубиной сантиметров шестьдесят, заложить туда муляж взрывчатки, сверху установить мину, счетчик поездов… Ведь «взорвать» следовало конкретный состав с «боеприпасами», который должен пройти в совершенно конкретное время.

Киркой, лопатой пользоваться нельзя: звякает о щебенку. В ночной тишине такие звуки слышны чуть ли не за километр. А уж эта самая щебенка уплотнена на совесть. Да еще скована, как монолит, морозом. Так что копать приходилось руками, то и дело прерываясь: то патруль с фонариком пройдет, то очередная электричка пронесется. Но при этом уже развороченную яму нужно замаскировать, да и щебенку прятать, заметая следы работы…

После этих занятий ногти у нас на руках были стерты чуть ли не до основания. В перчатках-то не очень наработаешь! А солдатики ни отпуска, ни медальки так и не дождались…

После «рукопашки» и полевых занятий мы уже не мучились мышечными болями. Напротив, движения у всех стали резкие, энергичные. А если еще учесть, что на учения и на обычные занятия мы выходили с рюкзаками, куда кроме смены белья и сухого пайка «добрые» преподаватели загружали нам по четыре тяжеленных кирпича, чтобы все было как «взаправду», то, сняв такой рюкзачок, хотелось зацепиться за что-нибудь, чтобы от легкости не взлететь в воздух!

Аппетит был зверский, и в еде никто себе не отказывал. Тем не менее мы все здорово похудели, окрепли. Как было рекомендовано в самом начале занятий, мы регулярно покупали себе на рынке кульки с луком и чесноком и поглощали их в неимоверном количестве. Особенно хорошо шли они в комплекте с соленым салом, черным хлебом и традиционным русским бодряще-тонизирующим напитком под названием «водка». Конечно, дух после этого стоял такой, что хоть святых выноси.

Особо следует сказать о культурном проведении свободного времени. Таковое наступало со второй половины субботнего дня и продолжалось все воскресенье, вплоть до 9.00 понедельника, когда начинались занятия.

Некоторые на этот период уезжали в Москву. Причем в журнале «отлучек» с подкупающей прямотой древних римлян писали: «…с 16.00 субботы до 09.00 понедельника — посещение Библиотеки им. В.И. Ленина, г. Москва…»

Получалось просто, культурно и со вкусом. Действительно, почему бы пытливому, стремящемуся к постоянному самообразованию диверсанту и не посетить эту знаменитую не только на весь Советский Союз, но и на весь мир библиотеку? Кстати, во время такого вот полуторасуточного посещения «библиотеки» здорово пострадал парень из первой группы. Его псевдоним был Петров.

Дело в том, что именно в это воскресенье проводились какие-то очередные выборы и все мы должны были голосовать прямо на нашем объекте. Многие, наверное, помнят, как проходили тогда эти выборы. Давался один кандидат, за которого все единодушно и голосовали: раз назначили его, значит, так надо! Поэтому никто всерьез эти выборы не воспринимал. Гражданский народ валил в избирательные участки для того, чтобы отовариться («выбрасывали» так называемый дефицит). А военный люд начальство вынуждало отголосовать как можно раньше: считалось шиком доложить ни свет ни заря о том, что в выборах приняло участие 100 процентов личного состава. Кто скорее доложит — тот молодец. Поэтому в этот воскресный день в шесть утра у нас во всей общаге вдруг на полную громкость заорало радио. Транслировались бодрые военные марши. Нет, никто не заставлял идти кидать в урну бюллетени. Просто играла себе музыка — и все. А там как знаешь. Но перед этим предупредили: прежде чем идти в туалет, умыться, позавтракать, ты отдай свой голос — а потом уж делай что хочешь…

Едва продрав глаза (воскресенье ведь, отоспаться хочется), мы быстро оделись, выскочили из коттеджа, пробежали по тропинке меж сугробов до спортзала, где был оборудован избирательный участок, отметились, взяли бюллетени, черкнули в них «птицу» — и были свободны.

К тому времени Володька переселился в нашу с Сергеем комнату, и теперь нас было трое.

Вернувшись в общагу, мы с Володькой немного побрюзжали насчет идиотских ритуалов, а потом вдруг, как-то неожиданно достали припрятанную бутылку водки и жахнули по стакану. Серега тоже принял немного. Закусили лучком да чесночком с оставшимися после учений галетами из сухого пайка, а потом навеселе пошли уже завтракать в столовую. Как говорится, с утра принял по чуть-чуть — и весь день свободен…

А бедняга Петров в своей «библиотеке» совсем забыл про эти выборы и, естественно, не проголосовал. В общагу заявился уже ночью.

Наутро был жестокий скандал. Петров, в слезах и соплях, в ногах валялся, убеждая, что он не антисоветчик и не враг народа…

Ха! Да кто ж тебе поверит! А если и поверит, то никто вида не подаст! Конченый ты человек, Петров… Влип так, что теперь уж и деваться некуда.

Петров пробовал изворачиваться, говорил, что он проголосовал, но в другом месте. А ты открепительный талон брал? Нет…

А кто ж тебя без открепительного талона к выборам допустит? А? Товарищи, да он еще и лгун!

Короче говоря, парня отчислили с курсов. С указанием причин.

Да будет вам известно, что в те времена с такой «телегой » даже в тюрьму не приняли бы. Сломал себе Петров биографию полностью и окончательно.

 

Глава 6. Сейчас уже и не установить…

Сейчас уже и не установить, кто первый обозвал «Бычьим глазом» этот вполне обычный второразрядный ресторан под названием «Радуга». Но, несомненно, это был кто-то из куосовцев, причем с чувством юмора.

Действительно, почему именно «Бычий глаз»?

Мне кажется потому, что, во-первых, внутренний интерьер ресторана был оформлен в красно-багровых тонах (скатерти, портьеры и прочее). А во-вторых, после посещения сего заведения у иного диверсанта и рожа, и глазищи от спиртного и от недосыпа наутро были красные, как у разъяренного быка.

Располагался «Бычий глаз» в центре Балашихи неподалеку от нашего объекта: несколько остановок пригородного автобуса (в крайнем случае около сорока минут быстрой ходьбы пешком, а если бегом — еще меньше).

Иногда возвращаться из «Бычьего глаза» приходилось очень поздно. К тому времени на нашем объекте прапорщики уже запирали КПП. Стучаться в дверь и просить впустить на объект — себе дороже. Охранники напишут служебную записку, а утром тебе придется объясняться с Григорием Ивановичем, где ты был и что делал… Поэтому, дабы не отвлекать драгоценное время нашего начальника по пустякам, приходилось преодолевать двухметровый забор с колючей проволокой. Куосовцы, в каком бы «болезненном» состоянии они ни находились, неизменно делали это без травм и без каких-либо негативных последствий для своей гражданской одежды.

Я, например, делал так: подтягивался на руках и забирался на гребень забора, к которому были приварены согнутые под углом в сторону объекта стальные штыри с натянутой на них в четыре ряда колючей проволокой. Здесь следовало внимательно оглядеться, дабы убедиться, что поблизости нет подвижного парного патруля, который контролировал внутренний периметр объекта. Если вокруг все спокойно, балансируя руками, делал шаг левой ногой, ставя ее на середину штыря, затем шаг правой (толчковой) на самый край штыря, от которого отталкивался, и таким образом перепрыгивал через « колючку», приземляясь уже на своей территории (руки в стороны для равновесия и замедления падения, ноги сомкнуты в коленях, ступни вместе).

Однажды, возвращаясь домой таким вот образом, я напоролся на патруль. Дело было весной, уже распустились листья на деревьях. Проходивший по внутреннему периметру дополнительный патруль из абитуриентов (подготовительный курс, «салаги»!) случайно оказался как раз в том месте, где я собрался форсировать преграду. Они решили поймать нарушителя и затаились в кустах. Я уже был на гребне забора и тут вдруг услышал хрустнувшую под затаившимися в засаде абитуриентами ветку, а потом и тихий шепот… Наверное, в охотничьем азарте и в предвкушении поощрения за хорошую службу они там, в кустах, сучили ногами и шепотом прикидывали, как меня получше захомутать. Присмотревшись, я увидел, что сквозь кусты в лунном свете белеют их лица (щенки, они еще не знали, что в ночной засаде на лицо надо надевать маску или хотя бы прикрывать его чем-нибудь темным).

Так. Все понятно.

Они из своей засады отлично видели, что я в костюме, в белой рубашке, при галстуке, на плече у меня висит свернутый светлый плащ. Вполне естественно, они запросто могли предположить, что враг не полез бы через забор в такой одежде и что я — свой! И тем не менее они хотели меня поймать! Э-э-э, ребята! А это уже неэтично! За такие вещи надо наказывать! Я быстро, по возможности бесшумно соскочил вниз, пошарил по земле, нашел в траве несколько небольших камней, затем снова влез на гребень забора и сделал вдоль него несколько «завлекающих» шагов, демонстрируя, что вот-вот якобы спрыгну вниз.

«Охотники за головами» не выдержали напряжения момента и поперли ломиться сквозь кусты к забору. А я сверху обрушил на них град камней.

— Ай! Больно! Он чем-то кидается! — завопили пораженные моими снарядами патрульные и отступили в глубь территории.

А я снова спрыгнул на внешнюю сторону, в темпе промчался метров сто вдоль забора, снова взлетел на него, перешагнул через штырь с «колючкой» и тихо приземлился уже на своей территории.

Судя по доносившимся до меня звукам, абитуриенты все еще пребывали на том же самом месте, громко ругаясь и подсчитывая потери. Тогда я тихонько подкрался к ним поближе и запустил оставшийся у меня последний камень в самую чащу вплотную примыкающего к забору леса с расчетом, что он упадет в противоположной от меня стороне, чуть за их спинами. Расчет оказался верный: незадачливые патрульные тут же заорали:

— Вон он, держи его! — и с треском стали продираться через заросли к месту падения камня.

А я тронулся напрямик через лес к нашему коттеджу.

В общаге еще не спали, и в открытую форточку одной из комнат первого этажа на улицу доносился звон гитарных струн и нетрезвые голоса.

Я зашел «на огонек», выпил предложенные полстаканчика водки, закусил лежащими на столе сухими галетами (иной закуски не было) и рассказал о случившемся. Ребята были крайне возмущены коварными действиями «салаг», идущими вразрез не только с понятиями о чекистской этике, но и с общечеловеческими ценностями. Подумать только! Вместо того чтобы помочь нетрезвому «дяде диверсанту» дойти до дома, они пытались его поймать! Просто возмутительно!

Резкий и энергичный Тимур из Ростова, по прозвищу Тим Тихий, так разъярился, что тут же предложил организовать «отлов» неэтичных патрульных. Тим призывал дать им «по шеям», потом разбудить всю их казарму, построить во дворе и провести суровую профилактическую беседу о нормах и правилах поведения абитуриентов во взаимоотношениях со старшими товарищами.

А что? Тим Тихий был такой… Он смог бы… Мы еле его отговорили!

После бурных дебатов было решено действовать оперативными методами. План был такой: через надежные источники запустить в казарму абитуриентов слух, что «злобные» диверсанты (все как на подбор отчаянные каратисты) в ответ на сегодняшний инцидент, как только выдастся у них свободная минутка, придут в нетрезвом виде к ним в казарму и накажут всех физически, а также разгромят все, что попадется под руку.

Сказано — сделано. На следующий день этот слух был доведен до сведения абитуриентов через наших доверенных лиц из обслуги в столовой.

Задумка сработала.

Больше никого из наших абитуриенты не пытались поймать при патрулировании территории. Более того, они предупредительно уходили с дороги в лес, как только в поле их зрения начинала маячить фигура «дедушки-диверсанта».

— Вот, ребята, на этом примере можно лишний раз убедиться, что толковая оперативная комбинация, да еще с элементами воздействия на психологию противника, всегда гораздо более действенна, нежели грубое физическое воздействие, — красивым «оперативным» языком глубокомысленно подытожил эту операцию Толик — светловолосый, небольшого роста, крепко сбитый капитан из Свердловска, которого мы называли просто Тоша.

Кто-то из ребят, возвращаясь из очередного выезда в «библиотеку», привез с собой магнитофонную ленту с новыми песнями Владимира Семеновича Высоцкого, которые он пел под аккомпанемент целого оркестра. Ах, что это были за песни! Все ребята в срочном порядке стали брать на кафедре иностранных языков магнитофоны, якобы для углубленного изучения вражеских языков и наречий. На самом деле мы целыми днями напролет крутили Высоцкого, который своим хриплым голосом рвал наши души.

Чего только стоят его «Кони привередливые», «Охота на волков», «Банька»… Особенно нас пронимали военные песни Высоцкого. Мы не переставали удивляться, как он смог вставлять в свои песни такие подробности и детали, про которые, по идее, и знать-то не должен был… Например, вот это, про сапера-диверсанта, который закладывал заряд: «…два провода голых, зубами скрипя, зачищаю…» Ведь мы тоже, когда в спешке было лень доставать нож или пассатижи, зачищали провода взрывных устройств зубами! Или вот это: «…не прыгайте с финкой на шею мою из ветвей!»

Черт! Даже мороз по коже! Какой умница, какой талант!

 

Глава 7. Как только сошел снег…

Как только сошел снег, мы стали заниматься элементами рукопашного боя с использованием холодного оружия. Занятия проходили на расположенной прямо перед нашим коттеджем специальной площадке, обнесенной высоким забором. Площадка была разделена перегородками на несколько частей.

Сначала мы работали с деревянными «ножами». Учились правильно держать «нож» в руке, перехватывать его лезвием на себя, от себя, из руки в руку, тренировались с замахами, отрабатывая различные виды ударов (тычок, маховый, боковой и др.), изучали точки, куда следует наносить удары. Предполагалось, что одним ударом противник должен быть уничтожен.

Удары отрабатывали друг на друге: один наносит удар, партнер защищается, а также на деревянных щитах с изображением иностранного солдата. К щиту надо было подкрасться вначале ползком, затем на четвереньках, затем атаковать его в прыжке и нанести удар.

Постепенно перешли на настоящие клинки. В основном мы работали с так называемыми финскими ножами. Это были старые клинки времен войны, с наборной пластмассовой красно-бело-синей рукояткой, небольшим перекрестием и приятного вида. Лезвие у них заточено с одной стороны, с другой — относительно широкий обушок, продольная бороздка и клеймо» Труд Вача». К ножу прилагались кожаные ножны. Нам сказали, что эти финки были на вооружении наших десантников.

Замахиваться деревяшкой на своего спарринг-партнера не страшно. А вот когда у тебя в руках боевой нож — совсем другое дело. Поначалу наши действия напоминали движения паралитиков, причем производимые в самом замедленном темпе. Но постепенно все освоились. Оказалось, что ничего сложного нет: просто надо быть очень внимательным и собранным — только и всего! Да еще не забывать, что перед тобой не враг, а твой товарищ.

Мы с головой окунулись в это завлекательное действо и часами кружились в учебных схватках. Удары, захваты, выбивание оружия из рук…

Раньше я читал в различных приключенческих книгах, что боец должен смотреть в глаза своему противнику, потому что в глазах якобы можно прочитать, уловить, что противник задумал. Тренируясь, я постепенно пришел к выводу, что смотреть в глаза — без толку. Ничего там не прочитаешь! Смотреть надо в место, которое находится где-то в районе солнечного сплетения, то есть практически в самый центр корпуса. Ведь именно оттуда зарождается любое движение, любой удар или финт. Причем «смотреть» — это вовсе не значит уставиться, например, в пуговицу на кителе вражеского солдата. Нет! Это должен быть некий сосредоточенно-рассеянный взгляд, когда основное направление — центр корпуса противника, но одновременно ты охватываешь взглядом и конечности, и голову, а еще и то, что происходит вокруг, что находится под ногами…

Такой «взгляд» возможен при максимальной собранности и, наверное, подключении каких-то внутренних резервов организма, которые в обычных условиях в нас дремлют, а вот в боевой ситуации вдруг проявляются. Может быть, тут срабатывает и какая-нибудь генная память далеких предков, которые имели дело с боем на клинках.

Как бы то ни было, но через некоторое время мы уже вовсю орудовали сверкающими на солнце ножами, смело нападая друг на друга (безоружный на вооруженного и наоборот). Работали и оба вооруженные, но не ножами, а деревянными муляжами клинков. Тут уж мы не стеснялись особо и били друг друга почти по-настоящему. Изучали элементы испанского боя, когда на левую руку, которой ставят блоки, наматывается для защиты от порезов куртка (испанцы использовали в таких случаях плащ).

Боевые удары, как я уже говорил, отрабатывали на щитах. И тут вдруг выяснилось, что у двоих курсантов эти удары совсем не получаются.

Долматов стал разбираться, в чем дело. Выяснилось, что у этих ребят, оказывается, есть некий барьер, который они никак не могут преодолеть.

Я потом разговаривал с одним из них, и вот что он мне рассказал:

— Понимаешь, старик, там, на этом щите, нарисован человек! Ну не могу я бить его ножом между ключицами, в сердце или в солнечное сплетение! Как представлю, что он — живой и как это может быть больно, прямо тошнота подступает…

— Но там нарисован противник, в чужой форме, — говорил я, — это — враг. Если ты его не ударишь, то он тебя убьет! И потом, перед тобой ведь всего лишь деревяшка. Мало ли что там нарисовано или написано!

— Я все понимаю, но все равно не могу! Обидно — хоть плачь!

Некоторые ребята так и не смогли пересилить себя. И Долматов не стал их «ломать». Просто сделал в блокноте какие-то пометки — и все.

Одновременно мы учились метать ножи. Сначала тренировались на металлических штырях, которые по форме и размеру были как финки. Оказалось, что наиболее продуктивный и точный удар получается тогда, когда метательное оружие делает один полный оборот. Все остальное — циркачество. В принципе, если долго и самозабвенно тренироваться, наверное, можно использовать и два оборота. Но в таком случае нужно работать только со знакомым, «пристрелянным» орудием. А расстояние, на котором возможно поражение с одним оборотом, зависит от длины клинка, от способа хвата, а также от некоторых особенностей самого замаха. Хват осуществляли за лезвие. Если цель совсем близко — то за самый кончик, а если далеко, то чуть ли не у самой рукоятки. А замах должен идти не от кисти или локтя, а от плечевого пояса, причем подключается и весь корпус. Важным элементом броска служит и дыхание: в момент движения вместе с махом надо сделать энергичный выдох. Тогда бросок получается сильнее.

Сначала Долматов показал наиболее результативное расстояние, а также поставил замах. Когда курсант «почувствовал» клинок, привык к нему, тогда уже начиналось варьирование расстояния. Чуть ближе, чуть дальше…

Мы обычно брали эти металлические штыри штуки по четыре-пять в левую руку и поочередно метали их правой рукой в щит-мишень. Надо вам сказать, что эти штыри, вонзаясь в дерево, здорово нагревались, да так, что иногда даже обжигали руки.

Всякий, кто хоть раз когда-нибудь пытался метать нож и у него это получилось, помнит это радостное, ликующее чувство: «Получилось!»

Когда пришел навык, мы начали метать финки. Затем в дело пошел HP — нож разведчика. Он был гораздо длиннее и тяжелее финки, поэтому HP летал гораздо дальше и пробивал щит насквозь.

Наконец настала очередь всего острого. Мы метали в щит гвозди. Иногда — по одному, а иногда — взяв в горсть штук пять — семь. Хороший замах — и гвозди с глухим стуком («ды-ды-дых!») вонзаются в мишень. Выяснилось, что при желании и соответствующей тренировке в качестве метательного оружия можно использовать все, что подвернется под руку: ножницы, вилки, авторучки, строительные скобы, все виды топоров, лопаты (начиная с малой саперной, кончая обычной)… Короче говоря, все предметы, которые имеют хотя бы один заостренный конец или режущую кромку.

Особенно интересно было метать треногу от штатной противопехотной мины типа «МОН». Эта раздвижная тренога имела заостренные концы, которые складывались вместе, затем замах — тренога в воздухе распускается и вонзается в мишень всеми тремя «ногами».

Все настолько «заболели» метанием, что даже в выходные дни устраивали своеобразные соревнования на дальность, на меткость. В качестве мишени использовали сорванный с дерева листок. «Играли» либо «на высадку», либо «на бутылку» (когда были деньги). Особо интересно было метать распрямленные молотком строительные скобы: они получались длинные, и их можно было швырять на значительные расстояния. Особым шиком считалось, когда боец становится спиной к мишени, по команде прыжком поворачивается к цели и без промедления совершает бросок.

Постепенно мы из обычных, «мирных» оперработников с периферии превращались в людей, которые сами по себе, с голыми руками, уже представляют опасность.

Тогда же, в ходе тренировок, мы начали занятия в «круге». Я не знаю, чья это выдумка, мне кажется, что «круг» придумал Долматов. Хотя наверняка такой вид тренировки уже где-нибудь был: в этом мире уже все когда-нибудь было… Что такое «круг»? А это когда один человек становится в центре, а его окружают пятеро, которые нападают на него с различными видами ударов, в том числе и ножом, а также угрожая пистолетом. Нападают они поочередно (в одном случае — вдвоем) в той последовательности, которую им на ухо шепнет Долматов. А обороняющийся должен провести защиту от всех нападений с блоками, бросками, ответными ударами…

Вначале все выглядело в нашем исполнении достаточно уродливо, но потом пришел навык, верткость, и дело пошло на лад. Вообще, «круг», скажу я вам, вещь не только очень полезная для бой-ца-рукопашника, но и зрелищная. Впечатляет!

Кстати, после того как мы более или менее сносно овладели работой с холодным оружием, Долматов открыл нам «страшную» тайну.

— В боевых условиях не надо полагаться на приобретенные вами навыки рукопашной схватки, — говорил он, — ситуации могут быть совершенно неожиданными. Например, вы пытаетесь провести бросок противника, а ваша нога вдруг соскользнула в грязи или песке или попала в ямку на земле…Что получится? Пшик! Или представьте, что противник оказался тяжелее вас, физически сильнее или невосприимчив к боли… Тогда даже ваш отвлекающий удар не поможет провести прием… Скажем, загиб руки за спину или иное…

— А что же делать?

— Это зависит от того, какая перед вами стоит задача! А в бою задача может быть, как правило, одна — уничтожить противника. Или он уничтожит вас. Поэтому перед тем, как проводить любой прием, рекомендуется нанести удар ножом. Вот тогда противник действительно расслабится! А удар нужно наносить такой, какой вам нужно: либо на поражение, либо на отвлечение, если вы хотите захватить врага живьем…

Именно тогда я написал песню про специальную физическую подготовку:

Раз, два, три, четыре, дыхание ровней,

Реакция, выносливость, и ты — всегда сильней!

Удар нанес, еще удар, бросок, удар ногой,

По ребрам и по печени, коль враг еще живой!

А каждому мужчине здоровым надо быть,

Цель нашего занятия — здоровье укрепить!

Чтоб куревом и выпивкой не отравлять его,

Всегда с большой охотой мы ходим на «физо»!

Раз, два, три, четыре, бросок, удар, бросок,

Удар ногой по кобчику (оттянутый носок!),

Ботинки с рантом кожаным, подковки там и тут,

Ни спереди, ни сзади враги не подойдут! и т. д.

Песня всем понравилась, и ребята с удовольствием ее не только слушали, но и сами распевали.

Скоро мы начали готовиться к поездке на юг в горы. Дело в том, что в программу КУОСа входила и горно-альпинистская подготовка на специальной горной базе в Кавказских горах. Поездка планировалась в конце мая. Готовиться начали уже в марте — апреле: изучали различные веревочные узлы, крепления, иные альпинистские премудрости. Начались тренировки. Отрабатывали подъем и спуск с подстраховкой по вертикальной поверхности (на деревянном макете фасада трехэтажного дома).

Кроме того, все мы прошли тестирование на пригодность к подготовке в качестве боевых пловцов. Я попал в список кандидатов.

 

Глава 8. В поведении руководства КУОСа появились какие-то странности…

В поведении руководства КУОСа появились какие-то странности: во-первых, все стали вдруг очень серьезными, озабоченными; во-вторых, внезапно изменилась программа — нас в срочном порядке стали натаскивать по темам «налет», «захват», «освобождение заложников». Поползли слухи о том, что горной подготовки не будет. Вернее, она будет, но не там, где обычно, а в некоем другом месте…

Занятия стали еще более интенсивными. Теперь уже занимались и по вечерам, и по ночам. Раньше тоже были ночные занятия, но не так часто. Много внимания уделялось тактике.

Наконец все разрешилось. В начале июня нас созвали в большую аудиторию на втором этаже административного здания на совещание. Приехало какое-то начальство из ПГУ. В зале были не только мы, курсанты, но и все наши преподаватели.

Большой начальник, судя по виду и поведению — никак не ниже генерала, прояснил ситуацию: нам партия и правительство, а также руководство КГБ и разведки оказывают огромное доверие: мы преобразуемся в отряд специального назначения и в скором времени поедем в заграничную командировку в страну Афганистан, где недавно власть захватил прогрессивный режим, который имеет просоциалистическую направленность. Однако позитивные действия этого хорошего режима встретили ожесточенное сопротивление со стороны контрреволюционных элементов. Не спит и главный противник (имеется в виду США). Поэтому в условиях заграницы мы будем выполнять различные специальные задания, защищать работающих там советских специалистов, оказывать помощь местным спецслужбам в борьбе с контрреволюцией и так далее… Дело добровольное. Кто хочет — может отказаться. Есть желающие? Желающих не нашлось.

И немудрено! Какой дурак откажется от такого?

Генерал пожелал нам получше подготовиться к этой важной миссии и высоко нести в сложных условиях заграницы почетное звание гражданина СССР и бойца спецназа.

На этом совещание закончилось.

Григорий Иванович Бояринов объявил, что с некоторыми курсантами будут еще дополнительные собеседования.

Настроение у всех ребят было праздничное, все были возбуждены.

— Это ж надо такому случиться! — разглагольствовал Володька Виноградов. — Как же нам все-таки повезло! Если бы не этот Афганистан, разъехались бы по домам — и все… А так хоть мир увидим, посмотрим, как на самом деле все происходит…

Я был с ним полностью согласен. Действительно, такое случается не часто. Вот ребята с работы будут завидовать, подумал я…

Правда, повезло не всем.

Тошу отстранили от поездки. Он ходил с бледным обиженным лицом и очень переживал. Вечером он рассказал мне, что причиной послужил его «проклятый радикулит». Бояринов сказал ему, что не дай бог, прихватит в боевых условиях, что тогда делать? То-лик пытался убедить его, что не прихватит, но из этого ничего не вышло. И еще Бояринов отстранил несколько человек, в том числе Борю Суворова. Те были холостяками и если раньше кичились своей «свободой», то теперь вовсю проклинали горькую долю, жалея, что вовремя не женились.

Интересно, а почему нельзя холостякам? Ведь на опасную боевую операцию более гуманно посылать именно холостяков. Хоть дети сиротами не останутся… Кто-то из ребят пояснил, что по каким-то партийным инструкциям считается, что если человек холост, то он запросто может совершить «измену Родине в форме невозвращения из-за границы». Враги, мол, к нему бабу какую-нибудь подведут — тут и делу конец. А вот женатый человек там не останется: семья-то в Союзе! Куда ж он без жены, без детей?

— Это что же получается, семья вроде заложников?

— Вроде бы так…

Интересный расклад!

А между тем на КУОСе было объявлено особое положение. Категорически запрещалось с кем бы то ни было, делиться радостной вестью об Афганистане, максимально сокращались выходы в город. Только в случае крайней необходимости и по особому разрешению Бояринова. Правда, в город мы все-таки ходили, но недалеко: через забор до винного отдела местного магазинчика — и обратно. Опустел незабвенный «Бычий глаз», и по вечерам официантки сидели без дела, удивляясь, куда это подевался весь постоянный контингент.

Но тут произошло ЧП: внезапно пропал Леша из нашей группы. Днем на занятиях он был, а вечером куда-то пропал.

Леха был среднего роста, смуглый, темноволосый и… с голубыми глазами. Редкое сочетание. Он закончил юридический вуз, а потом, после двухгодичных курсов, работал опером где-то на юге, в небольшом курортном городке. Сам по себе Леха был парень хороший. Спокойный, сдержанный. Раньше он занимался боксом, неплохо дрался. Но был у него один недостаток, который сводил на нет все его достоинства: Лешка был неравнодушен к спиртному. Если он начинал пить, то это продолжалось несколько дней. Он ходил грязный, небритый, спал в сушилке или там, где упадет… Во хмелю Леха был не буйным, а тихим, смешливо-дурковатым. Ни к кому не приставал, никого не задевал…

А вот кончится запой, Леша помоется, побреется, пострижется — любо-дорого посмотреть! Постирает всю свою одежду. Наденет чистую рубашечку, застегнется на все пуговки, сядет на лавочку — губки бантиком, сидит себе, читает книжки юридические (он всем говорил, что пишет какую-то научную работу по юриспруденции), кое-что записывает в блокнотик. И при этом он всегда торжественно давал слово, что больше к спиртному не притронется.

И вот Лешка исчез.

— Куда он мог деться!? — гневно сверкая глазами, вопрошал Бояринов, собрав всю нашу группу. — Командир группы!

— Я!

— Где он может быть?

— Не могу знать!

— Кто и когда его последний раз видел?

Выяснилось, что последний раз его видели часов в семь вечера в общаге.

— Вы, вся группа, отвечаете за него! — заявил Бояринов. — Делайте, что хотите, но чтобы к утру он был у меня вот тут! — И он ткнул пальцем в ковер. — Все свободны…

Куда же он делся? У начальства сразу же появились самые экзотические псевдоконтрразведывательные версии: Леху выкрали иностранные спецслужбы, и сейчас он, одурманенный психотропными средствами или под пыткой на дыбе, выбалтывает известные ему госсекреты, а заодно сообщает, что наш курс летит воевать в Афганистан.

Эту версию мы, как профессионалы, сразу же отмели. Конечно, хотелось бы вот так, на пустом месте, раскрыть какую-нибудь махровую и разветвленную вражескую резидентуру, как в «шпионских» фильмах, и с боем освободить из мрачного подвала опутанного проводами «детектора лжи» бедного Леху. Любой бы с удовольствием разоблачил и вражеского разведчика-нелегала, и инженера оборонного предприятия, продавшего Родину за вражеские поганые доллары…

Но где же их возьмешь-то, шпионов этих! Ведь жизнь — не кино. В жизни все гораздо сложнее и одновременно — проще. Я часто задумывался о том, в какой среде все-таки надо искать агентуру противника? Ведь сейчас время явно не военное, и противнику вербовать кого попало, лишь бы умел считать, «сколько в полку пулеметов», смысла нет… В конце концов я пришел к выводу, что продуктивно искать вражескую агентуру можно только «наверху», среди начальства, в партноменклатуре. То есть среди тех, кто реально что-то решает и обладает теми стратегическими сведениями, которыми интересуется противник. А все остальное — просто туфта и мелочевка! Например, на фига вербовать какого-то инженеришку, если все данные по оборонному заводу лежат в местном исполкоме, в обкоме партии, в министерстве… Тем более что этот, получающий 120 рублей в месяц инженеришка, еще и по морде вербовшику может запросто съездить, скрутить и отвести в милицию или контрразведку! Он ведь не знает, что на свете, кроме его хрущобы, есть виллы и дворцы, а кроме заводской столовой, есть шикарные рестораны, а кроме велосипеда — «мерседесы», «форды», «ситроены», яхты, личные самолеты и прочее. Вернее, он знает, но ни разу не видел этого, не пользовался… А вот начальнички в то время уже все это не только знали, но и вовсю опробовали и использовали! Они-то уже тогда были не прочь работать, как работают здесь, а жить, как на Западе! Но именно этот контингент и запрещалось «трогать» контрразведке. Их нельзя было разрабатывать! Как бы априори считалось, что такие люди не в состоянии совершить измену Родине.

Эх, если бы так было на самом деле! Впрочем, те, кто дожил до «падения империи» в 90-х годах, могли на ярких примерах лицезреть, как партийные умники облапошили легковерного дурач-ка-инженеришку. И убедиться, что рыба действительно гнила с головы…

А тут вот Леха…

— Да кому он нужен! Какие, на хрен, спецслужбы! Запил он снова, засранец, вот и все дела! — подытожил кто-то.

— Где же его искать?

— Да вблизи «Бычьего глаза», и нигде больше…

Тут кто-то вспомнил, что Лешка как-то мельком говорил насчет того, что у него там есть знакомая официантка. Подумали, прикинули… Решили искать его в «Бычьем глазе». Командир группы пошел к Бояринову, тот дал «добро».

Вся группа переоделась в гражданскую одежду и выдвинулась к «очагу культуры». Возле объекта рассредоточились, перекрыв все подходы. Двое зашли внутрь. Кабак пуст. Занято всего два столика. Лехи нет. Осторожно расспросили бармена, который неуверенно сказал, что вчера вроде заходил парень, похожий по описанию.

В засаде просидели до полуночи. Пусто. На всякий случай прошерстили другие питейные заведения Балашихи. Но и там Лехи не оказалось.

Вернулись на объект, доложились ожидавшему нас Бояринову. Тот сказал, чтобы с утра мы возобновили поиск и что если к обеду не найдем, то он вынужден будет официально объявить Лешку в розыск.

Рано утром мы снова были в Балашихе. Слонялись вокруг «Бычьего глаза», винных магазинов, пивнушек.

И вдруг около полудня мы увидели Леху. Небритый, в растерзанной грязной рубахе, мятых штанах и тапках на босу ногу, он, покачиваясь, крался по стеночке к «Бычьему глазу». Одного взгляда было довольно, чтобы поставить диагноз: Леха был в очередном запое!

Мы его подхватили под белы ручки, да так, что он и пикнуть не успел, загрузили в такси и ринулись домой. По дороге, в ходе опроса, выяснилось, что Леха находится в сумеречном состоянии, еле ворочает языком, но отвечать на вопросы может, правда несколько односложно. Он признался, что все это время жил у «знакомой официантки» (мы так и думали!), которая подобрала его «из сострадания». А в тот момент, когда мы его сцапали, Леха направлялся в «Бычий глаз», чтобы «поправиться пивком или водочкой».

Вот гад! И себе жизнь испортил и группу опозорил!

На вопросы о вражеских спецслужбах Леха только испуганно таращил мутные глаза и отрицательно мотал головой. Получив пару раз по морде, он не изменил своих показаний, что свидетельствовало о том, что, скорее всего, спецслужб, как мы и думали, не было… А впрочем, с этими делами уже не нам разбираться. Да и вообще, карьеру Лехи в органах госбезопасности можно было считать законченной.

Мы доставили полувменяемого Леху прямо в кабинет к Бояринову, а уже через два дня его с позором откомандировали домой…

Насколько я знаю, официантку — Лешкину подружку — тщательно проверял местный райотдел КГБ, но ничего криминальношпионского выявлено не было. Обычная баба-разведенка, и сама за границей не была, и родственников там не имеет, в троцкистских блоках не состояла, по учетам не проходит и госсекретов не знает. А ее показания полностью совпадали с объяснениями так и не успевшего окончательно протрезветь Лехи.

Вот так, ребята. Чудес в этом мире не бывает. А водка, она до добра не доводит!

После этого инцидента Бояринов установил жесткий режим, а занятия стали настолько насыщенными, что мы с ног валились от усталости.

Нам выдали новую спецназовскую форму зеленого цвета. Мы ее успели поносить пару дней, затем по команде сдали на склад и получили взамен такую же, только песочного цвета. Форма была просто загляденье: удобная, функциональная, движений не стесняет! А на брюках с правой стороны был даже застегивающийся на кнопку специальный карман для финки. Красота!

Потом интенсивность занятий немного спала. Мы активно готовились к дальнему путешествию. Паковали вещмешки, перегружали из грузовиков на склад ящики с. сухим пайком, боеприпасами, оружием, прочей амуницией. Ведь никто толком не знал, сколько мы там пробудем, чем конкретно будем заниматься. Поэтому на всякий случай готовились ко всему.

Мы все сфотографировались для загранпаспортов. Это уже что-то!

Затем наступила пора ожидания. Все как-то расслабились. Сколько времени потребуется для изготовления загранпаспортов? Ну уж не день и не два…

 

Глава 9. Поползли слухи…

Поползли слухи о том, что дата вылета уже более или менее точно определена, осталось ждать полторы-две недели.

Тогда у меня и созрел замысел съездить в свой город и навестить семью. Ведь я уже несколько месяцев не видел жену и детей. И неизвестно, когда еще увижу…

К моему великому удивлению, Бояринов легко разрешил мне поездку сроком на два дня. Ура!

Я зашел в канцелярию и взял там свое настоящее удостоверение сотрудника КГБ (не брать же с собой в поездку фальшивую офицерскую книжку!).

На следующий день утром я заявился на вокзал, но оказалось, что билетов на поезд нет: курортный сезон, все ринулись на юг… Правда, у касс толкались спекулянты, которые предлагали билеты, но они так взвинтили цену, что всех моих денег не хватило бы. Но ехать как-то надо!

Прошел вдоль вагонов готовящегося к отправлению поезда. Никто из проводников не хотел брать меня «зайцем», так как боялись ревизоров — компании красномордых мужиков, которые кружком стояли возле командирского вагона и что-то тихо обсуждали.

И тут я вспомнил старый способ, которым пользовался еще курсантом, и направился к вагону-ресторану.

На ступеньках вагона сидел, покуривая сигарету, мордатый парень, чуть постарше меня, в белом замызганном халате.

— Здорово! — весело и приветливо сказал я.

— Привет… — чуть помедлив, отозвался парень.

— Вспомогательная рабочая сила нужна?

— А тебе куда ехать?

Я назвал свой город.

— Что, билетов нет?

— Нет… — огорченно вздохнул я.

— Вообще-то рабочая сила нужна… Картошку надо чистить, то да се…

— Согласен!

— А ты кто такой? Документы какие-нибудь есть?

— Аспирант я… (не показывать же ему мое удостоверение сотрудника КГБ!)

— Ну, ладно… Давай заходи… В случае чего скажешь, что тебя в самый последний момент взяли вместо Семена… Он заболел, что ли… Короче, не пришел. А я что, один отдуваться буду? — Я сочувственно покивал головой. — Меня зовут Степа…

Я поднялся по ступенькам, облачился в предложенный мне белый халат и белый колпак и тут же, показывая трудолюбие и серьезность намерений, сел в тамбуре чистить картошку.

Вагон дернулся, плавно поплыли перрон, фонари, здание вокзала. Поехали!

С картошкой я через два часа закончил. Потом уже на кухне я рубал капусту для щей, помогал Степе жарить котлеты. Довольный моей работой, Степа предложил в качестве поощрения выпить вместе с ним. Мы благополучно распили бутылку портвейна и плотно закусили.

— Ну ладно, свое ты отработал, иди в зал, садись, отдыхай… Скоро уже… — он посмотрел на часы, — через час твой город… Скажи Верке-буфетчице, пусть тебе чайку или кофейку нальет… Если хочешь еще выпить — она нальет…

Ни пить, ни есть больше не хотелось. Я сидел и смотрел в окошко на проплывавшие зеленые леса, поля, железнодорожные сооружения и вдруг поймал себя на мысли… что рассчитываю потребное количество взрывчатки для подрыва мелькнувшего мимо автомобильного путепровода. Во, как въелось!

А потом я подумал, что, наверное, нигде в мире офицер-контрразведчик перед выездом в загранкомандировку не стал бы таким образом путешествовать на поезде. Как нелегал какой-то или как разыскиваемый преступник… Черт побери, да что же у нас творится?! Куда ни ткнешься — всюду очереди, всюду дефицит. И ничего никогда не хватает. Как пел Окуджава: «Пряников сладких всегда не хватает на всех!» Как все это надоело…

Я соскочил на залитый солнцем перрон, спустился в прохладный подземный переход и вышел на привокзальную площадь с огромной цветочной клумбой перед монументальным, с колоннами, Дворцом железнодорожников. Красивый все-таки у нас город, подумал я, и пошел наискосок к автобусной остановке.

До дома я добрался минут через сорок. Ключей у меня не было. На звонки и стуки в дверь никто не отзывался. Я вышел на улицу, побродил вокруг дома (может быть, Таня с детьми гуляет?), но никого не нашел.

Наверное, они в пионерском лагере, Таня писала, что собиралась ехать туда от завода в качестве обслуги вместе с детьми. Где же этот пионерский лагерь? А впрочем, что я гадаю, все можно выяснить по телефону. Я покопался в карманах, нашел несколько двухкопеечных монеток, подошел к телефонам-автоматам у магазина и стал названивать всем знакомым. Наконец я выяснил, что они действительно в лагере, узнал, где находится этот лагерь, и даже договорился с нашим дежурным по управлению, что он мне даст дежурную машину.

Вот и хорошо. Теперь надо заскочить в магазин и купить что-нибудь вкусненького, чтобы заявиться не с пустыми руками. Слава Богу, магазины еще не закрылись.

Уже в магазине выяснилось, что за время долгого пребывания в Москве я отвык от провинциальной действительности и что ничего вкусненького здесь не продается. Вот черт! Надо было в Москве затовариться. Что же делать? Я обследовал все прилавки и решил, что куплю несколько пачек печенья и развесные конфеты. Больше здесь и брать было нечего.

Я встал в очередь, которая продвигалась очень медленно. Размышляя о том, о сем, я вдруг поймал себя на мысли, что все-таки быть в военной структуре гораздо проще, чем жить в гражданском обществе. Здесь за тебя думают, регламентируют твое время, обеспечивают одеждой, едой, ночлегом. Если привыкнуть, то вполне сносно можно жить. А на гражданке — сплошные трудности и неурядицы! Детей пристроить в детский садик — проблема. С жильем — проблема. С продуктами — проблема. С деньгами — проблема. А чего только стоит общение с различными ЖЭКами и другими атрибутами государства! Это же какие нервы надо иметь, чтобы терпеливо отстаивать огромные очереди, выслушивать от продавцов и чиновников фразы насчет того, что, мол, вас много, а я один! Не знаю, как у других, а у меня в таких случаях постоянно возникали вполне четкие террористические намерения. Эх, думаю, дать бы тебе разочек промеж глаз прикладом, чтоб знал, гад такой! Или еще лучше, шурануть бы гранату в самое скопище этих надутых чиновников, которым на всех наплевать и которые еще глумятся над людьми, поставленными фактически в безвыходное положение. Поэтому у нас в семье так уж повелось, что всеми контактами с внешним миром занималась моя жена. Она почему-то относилась к этому более терпимо и не так нервничала.

Я понимал, что виною всему — Высшая школа КГБ СССР, где я учился и где нам в течение пяти лет не только давали профессиональные знания по специальным дисциплинам, языковой подготовке, юриспруденции, но и вдалбливали идеологические догмы. Эти догмы и профессионально приукрашенные представления об обществе, в котором мы живем, существенно разнились с объективной реальностью. Но мы постепенно в них поверили, и первое время после окончания Вышки, уже будучи оперработниками, жили этими иллюзорными представлениями. Постепенно эти иллюзии рассеивались, и было очень горько сознавать, что на свете существуют как бы две правды: одна — та, про которую говорят официально, а другая — та, которая есть на самом деле. А кроме того, к чувству горечи примешивалась еще и обида: на фига нас все время обманывают?!

Так что первое время я постоянно срывался на скандалы, пытаясь объяснить, что не народ создан для чиновников или продавцов, а все наоборот: они должны обслуживать народ! Зарплату им платят из бюджета, который, в свою очередь, формируется за счет налогов с тех самых простых работяг и инженеров, которые производят реальный продукт. И поэтому нельзя так по-скотски относиться к тем, кто тебя фактически кормит…

Вот и в этот раз я нарвался на скандал.

Не обращая никакого внимания на огромную очередь, толстая, с уверенными повадками «королевы жизни» продавщица оживленно беседовала с какой-то женщиной, рассказывая про покупку новой шубы. На робкие напоминания покупателей она кратко отвечала:

— Не баре, подождете, видите: я разговариваю!

И очередь терпеливо стояла. Ждала.

Время шло. Я поглядывал на часы. Скоро уже машина должна подойти, а я еще ничего не купил.

И тут я сделал то, чего делать, наверное, не следовало. Я попытался восстановить справедливость и спокойно напомнил продавщице о том, что она на работе и заниматься посторонними разговорами здесь не стоит, тем более что народ ждет…

Лучше бы я молчал. Возмущенная продавщица, вся в золотых кольцах, перстнях и зубах, смертельно обиделась, смерила меня с головы до ног презрительным взглядом и выкрикнула:

— Ишь какой грамотный выискался! Вот тебя вообще не буду обслуживать! И кто ты такой вообще, чтобы мне такие вещи говорить?

Тут я сделал вторую ошибку. Вытащил из кармана куртки и молча показал свое удостоверение сотрудника КГБ.

На что я рассчитывал — не знаю. Скорее всего, вовсе не на то, что эта стерва вдруг испугается. Наверное, на то, что она хоть чуть-чуть смутится представителя госаппарата и наконец-то начнет заниматься своим непосредственным делом, а не пустой болтовней.

Но реакция оказалась совершенно неожиданной.

— Ва-а-ль! — на весь магазин зычно, с торжествующими нотками пропела продавщица кассирше. — Ты глянь-ка на него! Удостоверением меня пугает, кагэбэшник противный! Ишь, ты! Выискался, законник хренов! Будет тут мне указывать! Это тебе не тридцать седьмой год! Я на тебя быстро управу-то найду! Пугать меня тут будет! Ну-ка, дай сюда! И она попыталась выхватить мое удостоверение.

Надо сказать, что от такого напора и наглости я даже опешил, но руку вовремя отдернул, спрятал удостоверение в карман.

— Вот я сейчас позвоню вашему начальству да скажу, что ты в пьяном виде здесь хулиганишь, вот тогда попрыгаешь тут у меня, прощения будешь просить! В ногах валяться! — продолжала орать продавщица. — Да у меня все твое начальство в подсобке околачивается! Я вас всех, как облупленных, знаю! Да я…

На шум стал собираться народ, который с интересом прислушивался, пытаясь сообразить, в чем дело.

— Да я вообще сейчас уйду и отдел закрою! Что я, в туалет, например, не могу выйти? Вас тут много, а я — одна!

Очередь заволновалась.

— Перестаньте приставать к продавцу! — дернула меня за рукав какая-то женщина. — Что вы к ней пристали?

— Я уже полчаса здесь стою! — кричала другая.

— Да уберите вы этого…

— Не нравится — пусть уходит!

— У этих кагэбэшников свои спецраспределители! — склочным голосом авторитетно заявил какой-то пожилой мужчина интеллигентной наружности, в очках и при галстуке. — Там у них и икра, и колбаса… По государственным ценам… Считай, даром… А нам колбасу только по праздникам выбрасывают… А этот еще наглости набрался и в магазин приперся! Все им мало, все свои порядки устанавливают! А сколько они народу загубили репрессиями! Надо на него в обком пожаловаться, там на таких быстро управу находят! Хватит, попили кровушки у народа!

Вот так! Вот такая реакция народных масс. Все ополчились не на продавщицу, а на меня! И за что? За то, что я в интересах этой самой народной массы сделал обнаглевшей бабе замечание?!

Я с удивлением смотрел на толпу. Ни одного сочувствующего взгляда. Сплошная враждебность. Неужели они все сумасшедшие? Неужели не понимают?

— Это вы-то народ? — со злостью спросил я у интеллигента. — Не народ вы, а жлобы!

Я покинул очередь и направился к выходу, но не удержался, остановился и сказал, глядя в наглые, веселые глаза продавщицы:

— А по тебе, корова фиксатая, давно уже плачет место на нарах!

— Что-о-о-о? — завопила продавщица. — Ва-а-аль! Ну-ка зови милиционера! Где Мишка-то? С утра ведь здесь крутился! Пусть он его заберет! Ишь ты, еще оскорбляет!

Я вышел из магазина и уныло побрел прочь.

Что же такое творится? До чего мы дошли? Какие же все-таки они все сволочи… А впрочем, почему они? Мы!

Так ничего и не купив, я подошел к перекрестку, где меня ждал наш дежурный УАЗ…

Было уже совсем темно, когда УАЗ подъехал к воротам пионерского лагеря. Попрощавшись с водителем, я глубоко вдохнул свежий ночной воздух. Пахло травами, лесом, сыростью. Река, что ли, рядом? Ворота лагеря были заперты на замок. Охраны поблизости видно не было. Я быстро перемахнул через забор и не спеша пошел по асфальтированной дорожке к виднеющимся через заросли орешника огонькам. Через несколько минут навстречу мне попались две молодые девчонки. Они сначала шарахнулись от меня в кусты, но я их успокоил, назвал свою фамилию, объяснил, что ищу жену.

— А, это та, которая с двумя детьми?

— Да.

— Так они вон там живут! Идите прямо по дорожке, потом направо…

Таня с детьми жила в какой-то сараюшке напротив административного корпуса. Я потрогал дверь. Заперто изнутри на крючок. Тихонько постучал (дети, наверное, спят).

— Кто там?

— Это я…

— Ох…

Дверь распахнулась.

— Откуда ты?

— Оттуда… — находчиво ответил я, обнял и поцеловал ее.

Внутри тесного помещения у стены стоял топчан, на котором спали Коля и маленький Андрюшка. Рядом стояла раскладушка.

— Вот так и живем, — улыбаясь, сказала Таня.

— Что-то уж больно тесно здесь…

— Да… — она махнула рукой, — все равно целый день на улице… Я сейчас накину что-нибудь… прохладно уже… И пойдем прогуляемся… А то ребят, не дай бог, разбудим! Идем, я тебе лагерь покажу. Здесь так здорово! Хорошие места…

Мы прогулялись по лагерю. Я было начал объяснять, что, к сожалению, не успел ничего купить вкусненького ни ей, ни ребятам. Таня оборвала меня:

— Ой, да перестань! Сам приехал — это для нас лучший гостинец!

— М-да… А я вот в командировку собираюсь…

— В какую командировку? А сейчас-то ты где?

— Сейчас я на учебе…

— И куда же ты собрался?

— В Афганистан.

— Куда?

— В Афганистан.

— А что ты там будешь делать?

— Да так… В качестве советника…

— Господи, чего же ты им советовать будешь?

— Чего знаю, то и буду советовать!

— А когда вернешься?

— Ну… месяца через два… или три… Пока точно не известно…

— Пора бы уже остепениться. Детям нужен реальный отец, а не тот, про которого я рассказываю и показываю на фотографиях! А в детском садике и яслях вообще думают, что я — мать-одиночка… Воспитательница говорит, трудно, мол, одной двоих детей воспитывать, содержать… Я ей отвечаю: почему, мол, одной? У меня муж есть! А она не верит…

Ну что тут ответишь? Все правильно.

— Поздно уже… А завтра мне уезжать надо… — сказал я.

Мы вернулись в сараюшку.

Июньские ночи короткие, и поспать толком нам не удалось. Задремали только под утро, когда начало светать.

Нас разбудило утреннее солнце, пробивающееся через многочисленные щели сарая. Потом проснулись дети. Они очень обрадовались, решив, что я вернулся окончательно.

После завтрака мы гуляли по лесу, где Коля ловко ловил различных насекомых и рассказывал мне о них. А Андрюшка проявил себя в поиске грибов. Идем себе по тропинке. Вроде бы ничего нет, а он нагнулся, цап — в руке гриб! Цап — еще один!

— Это потому, что он — маленький, ему снизу все грибы видны! — засмеялся я.

Потом мы все вместе купались в неглубокой речке с мягким песчаным дном и тенистыми, заросшими густой травой берегами… Время пролетело быстро.

— Тебе когда надо быть на службе? — спросила Таня после обеда.

— Завтра утром…

— Жалко… Значит, уезжать надо сегодня?

— Да. Ближе к вечеру. Ночным поездом поеду. Он приходит в Москву часов в шесть утра… Как раз к девяти часам успею добраться до объекта…

Я вышел на перрон, прошел в подземный переход, спустился в метро. Здесь было уже полно народу. Деловые, уверенные, хорошо одетые москвичи ехали на работу. Почти все читали: кто — книгу, кто — газеты. Приезжие с чемоданами и сумками и притихшими детьми, боясь пропустить свою станцию, испуганно прислушивались к репродуктору, который голосом диктора объявлял остановки, всматривались в схему метро… Может быть, если бог даст, когда-нибудь и я стану москвичом, буду иметь свою квартиру и вот так, как они, ездить на работу на метро, читая утренние газеты…

Я доехал до своей станции, поднялся по эскалатору, сел на пригородный автобус и минут через сорок был на объекте. Прямо с КПП я направился в административный корпус и доложился дежурному, что вернулся…

Ребята в моей комнате уже проснулись, вернулись после утренней пробежки, побрились и собирались на завтрак в столовую. Я в темпе побрился, быстро переоделся в форму и присоединился к ним…

По дороге в столовую я еще раз подумал, что в военной среде жить все-таки проще. Как там поет Окуджава? «… Забуду все домашние заботы, не надо ни зарплаты, ни работы, иду себе, играю автоматом, как просто быть солдатом, солдатом…»

Наконец наступил долгожданный день…

 

Глава 10. В день вылета…

В день вылета мы проснулись рано, еще затемно. Загрузили весь наш скарб (оружие, боеприпасы, продукты и прочее) в грузовики. Сами в гражданской форме, с рюкзаками, сели в автобусы.

— С богом, тронулись! — скомандовал Бояринов.

Приехали на военный аэродром Чкаловский. Долго перегружали наше имущество с грузовиков в военный грузовой самолет. Я думал, что на нем и полетим, но, оказывается, для нас выделили другой самолет. Это был Ту-104, раскрашенный под аэрофлотов-ский, но с военным экипажем.

— Слушай, может быть, еще и стюардессы будут? — радостно воскликнул Володька.

Но стюардесс в самолете не оказалось. Под присмотром одного из членов экипажа в аэрофлотовской форме мы рассаживались по местам.

— А нам сказали, что солдат повезем! — заявил аэрофлото-вец. — Мы даже ковры с пола убрали…

Потом мы взлетели, и все тут же прильнули к иллюминаторам. В передней части салона, где должны размещаться места первого класса, стоял стол, вокруг него — кресла. Там сидели Бояринов с Долматовым и еще каким-то худощавым и темноволосым из Первого главка (потом выяснилось, что это был офицер из управления «С» Василий Степанович Глотов, которого назначили заместителем командира нашего отряда). Они листали какие-то бумаги, что-то подсчитывали, озабоченно переговаривались…

— Ты раньше бывал за границей? — спросил меня Володька.

— Нет… А ты?

— Тоже нет. Интересно, что нас там ожидает?

Я только пожал плечами. Предполагать можно было все, что угодно… Потом мы задремали под ровное гуденье двигателей и проснулись только тогда, когда самолет пошел на посадку.

— Что, уже прилетели? — хриплым со сна голосом спросил я.

— Нет. На дозаправку садимся…

В иллюминаторах, насколько хватало взгляда, простиралась сплошная коричнево-серая выжженная под солнцем степь.

Когда самолет приземлился, нам разрешили выйти на поле, размяться. Было жарко, ветрено, пахло пылью и полынью. Мы стояли на бетонной площадке. Далеко вдали виднелось какое-то строение. И больше ничего. Степь да степь кругом…

После заправки самолет снова взлетел. Мы перекусили всухомятку сухим пайком из наших рюкзаков, запили водичкой из фляг и снова задремали. Следующая посадка была в Ташкенте.

Аэрофлотовский и грузовой самолет с нашим имуществом поставили на стоянку, а нас препроводили в какой-то барак, расположенный в дальнем конце аэродрома. Судя по всему, это была охраняемая территория, так как по периметру стояли высокие металлические столбы с колючей проволокой. Объявили, что здесь будем ночевать, так как в Кабул лететь уже поздно.

Ночевать так ночевать. Вот только как и где?

Дело в том, что в этом бараке был большой зал с деревянными креслами, несколько комнат со столами и стульями. Но кроватей тут не было. В помещении было душно, пахло пылью и еще чем-то, чем пахнет в домах, где долго не было людей.

На улице немилосердно пекло солнце, по ушам бил рев двигателей садящихся и взлетающих самолетов. Вдали зелеными свечами высились пирамидальные тополя, а далее, на горизонте, в жарком мареве виднелись серые каменистые горы. Неприятное место, подумал я про себя.

На ночь я устроился на полу, подложив под голову рюкзак. Из-за духоты открыли окно, но в комнату моментально налетели комары. Когда все уже были искусаны этими маленькими, немилосердно жестокими и надоедливыми гадами, пришлось вставать, закрывать окно и бить комаров газетами. На стенах и потолке оставались кровавые следы.

Утром все поднялись хмурые, невыспавшиеся, с мятыми физиономиями. Позавтракали сухим пайком, послонялись по бараку, по округе.

Я нашел под столом какую-то старую газету, прочитал от нечего делать от корки до корки. За мной заняли очередь сразу несколько человек. Хоть какое, а все-таки развлечение.

Вдруг все зашевелились, засуетились.

— Что? Что такое? — вскочил придремавший в углу Володька.

В комнату зашел Бояринов:

— Собирайтесь. Через час вылетаем…

Снова тот же самолет. Пилоты бодрые, выспавшиеся. Они ночевали в специальной гостинице для летчиков. Заняли свои места. Пристегнулись. Штурман, проходя между рядами, сказал:

— Здесь недолго лететь… Минут сорок…

Самолет долго выруливал по аэродрому, потом вышел на взлетную полосу, остановился, задрожал всеми своими металлическими частями, начал разбег…

 

Глава 11. Снижаясь, самолет совершал бесконечное множество кругов…

Снижаясь, самолет совершал бесконечное множество кругов над серо-коричневым пространством с коробками домиков и полосками полей, которые лежали в кольце гор. Сверху эти горы, лишенные даже признаков растительности, были похожи на скомканную коричневую оберточную бумагу. Потом самолет пошел на посадку, содрогнулся, коснувшись колесами бетонки, заревел двигателями и задрожал, притормаживая.

Только тогда я вспомнил, что сегодня день моего рождения! Тридцать лет — это тебе не шутка. Это уже возраст! И вот где довелось оказаться…

А наш самолет в это время бежал, сильно замедляя ход, по взлетно-посадочной полосе Кабульского международного аэропорта.

Итак, мы прилетели в Афганистан!

Мы — это отряд специального назначения КГБ под кодовым названием «Зенит»: тридцать восемь офицеров, тридцать восемь молодых и здоровых бойцов, прошедших парашютно-десантную, минно-взрывную и специальную оперативную подготовку. Каждый из нас владел одним или двумя иностранными языками, приемами рукопашного боя, холодным и огнестрельным оружием, имел опыт контрразведывательной и разведывательной деятельности. Мы были обучены в автономном режиме вести поиск и осуществлять дерзкие силовые акции на вражеской территории, были готовы выполнить любой приказ и жаждали на деле испытать приобретенные навыки.

Мы ничего и никого не боялись. Не боялись и смерти: чем страшнее, тем интереснее! В то, что смерть может настигнуть кого-то из нас, тогда просто никто не верил. Каждый в душе полагал, что уж он-то наверняка уцелеет. А если и придется… Ну что ж, наверное, ничего страшного: это ведь очень быстро — чик, и нету! Впрочем, о таких вещах мы особо не задумывались, так как были молоды, физически здоровы, уверены в своей правоте, нас распирала энергия и какая-то злая, агрессивная сила…

Самолет неторопливо катился, переваливаясь и постепенно замедляя ход. Все припали к иллюминаторам. За бортом проплывали неказистые аэродромные строения, самолеты на стоянках, вертолеты с обвисшими лопастями винтов. Аэродром лежал в чаше между голых каменистых гор.

Наконец мы остановились, заглохли двигатели. Подкатили трап. Техник открыл люк, и в салон хлынул полуденный пыльный жар. Воздух над бетонными плитами аэродрома дрожал и переливался, искажая перспективу.

Афганистан. Кабул. Июль 1979 года…

Что мы тогда знали об этой стране? Да почти ничего.

Ну, промелькнуло как-то в газетах сообщение о том, что в Афганистане произошла какая-то революция. Да, еще на память приходило название старого фильма «Миссия в Кабуле», где игравший нашего разведчика-нелегала актер Глузский под видом хазарейца, в лохмотьях катал по городу тележку и что-то там разведывал, кого-то спасал… Еще вспоминалось, что там жарко, что там живут кочевники («на лицо ужасные, добрые внутри») и что у нас с Афганистаном всегда были хорошие отношения. А еще зимой этого года в наших газетах была статья о том, что в Кабуле какие-то террористы убили американского посла. Вот, пожалуй, и все.

Правда, перед вылетом нам предоставили справочные материалы о стране: в Афганистане проживает, по приблизительным подсчетам, около 13–15 млн человек, промышленности практически нет, большинство населения занято сельским хозяйством и скотоводством. Долгое время страной правил король Захир Шах — вроде был неплохой мужик и к нам относился хорошо. Потом был дворцовый переворот и место короля, который, кстати, успел уехать в Италию (молодец, сумел выбрать хорошее место!), занял его двоюродный брат по имени Дауд. Но Дауд тоже не смог удержать власть: в 1978 году здоровые силы афганского общества объединились и сплотились вокруг Народно-демократической партии Афганистана (НДПА), которая считала Дауда тираном. Ведомый партией, добрый, веселый и трудолюбивый афганский народ совершил Великую Апрельскую (так и напрашивается по аналогии — социалистическую) революцию. Тиран был свергнут. К власти пришел народ во главе с хорошим лидером по имени товарищ Нур Мухаммед Тараки. Именно он был главой НДПА.

Но силы реакции не успокоились. Они организовали активное сопротивление прогрессивному режиму народной власти и стали осуществлять саботаж, террор и диверсии. За контрреволюцией стояли США, Китай, еще какие-то силы, которые в бессильной злобе… ну и так далее. Развязан террор. Гибнут лучшие сыны афганского народа.

Дружески настроенное по отношению к нам новое правительство страны попросило у СССР помощи. Афганистану, нашему мирному южному соседу, грех не помочь: нельзя его отдавать на растерзание мировому империализму и реакции.

Ну что ж, помочь так помочь!

И вот мы здесь…

Пока мы только приземлились в Кабульском аэропорту, и никто из нас даже представить себе толком не мог, чем придется здесь заниматься. А мы особо над этим и не задумывались: что скажут — то и будем делать!

Транспортник с нашим снаряжением, оружием и боеприпасами приземлился чуть раньше нас. Мы в темпе перетащили свой груз в подогнанные прямо к рампе самолета грузовики, сами сели в два посольских автобуса и поехали.

Кабул лета 1979 года даже и не подозревал, что по его улицам уже едут те, кому всего через несколько месяцев будет суждено первыми вступить в ту бестолковую, наверное, никому не нужную (а может быть, и нужную — черт ее разберет) войну. Эта война с нашим участием продлится десять долгих лет, исковеркает жизни не одному поколению людей, полностью разорит и практически развеет по ветру то, что когда-то называлось государством Афганистан. И даже когда мы уйдем из Афганистана, война не остановится, а будет продолжаться уже между самими местными. Эта война повлечет за собой столько трагических последствий, что и подумать страшно. А ведь намерения вроде бы были самые хорошие… Но, как сказал какой-то мудрец, в этом мире осталось очень много беспорядка после тех, кто хотел привести его в порядок.

Не мы тому виной. Мы были пешки, которые по прихоти парящего на недосягаемой высоте хозяина были запущены в игру. Мы выполняли приказ.

Да, мы тогда не знали и не могли представить возможных последствий нашего появления здесь. А посему мы просто с любопытством глазели из окон автобуса на мелькавшие мимо многочисленные витрины дуканов, базарчики, на чудно одетых в просторные светлые портки и рубахи местных мужиков и на закутанных в чадру (по такой жаре сопреть можно!) женщин, на запряженных в тележки осликов. Мимо проезжали иностранные легковые автомобили: допотопные «опели» и «фольксвагены», блестящие новенькие «тойоты» со скошенными практически на нет капотами — последний писк автомобильной моды! Здесь были и наши Волги, УАЗы, Жигули. Ревели смрадно чадящие разномастные грузовики с высокими кузовами, расписанными яркими картинками, изображавшими каких-то невиданных животных, китов и птиц. В одном месте на перекрестке я заметил БТР. На глаза часто попадались солдаты, одетые в форму мышиного цвета (как у немцев во время войны). Некоторые были с оружием: встречались наши АКМы, ППШ, карабины и винтовки. Реже в толпе мелькали щеголеватые офицеры в фуражках с неимоверно высокими тульями.

Когда автобусы заворачивали на проспект Дар-уль-Аман, где располагалось наше посольство, я заметил на углу портняжную мастерскую, на витрине которой красовались афганские офицерские кители и фуражки. Я подумал, что неплохо купить такую фуражку в качестве сувенира, чтобы потом, когда все кончится, рассказывать о своих приключениях в далеких краях и под охи и ахи родственников, друзей и знакомых демонстрировать чудной головной убор. Я тогда не знал, что через десяток с небольшим лет и в нашу армию придет латино-американо-азиатская мода на офицерские фуражки с вызывающе высокой тульей и блестящими бляшками. Мне до сих пор эта мода кажется смешной, а кроме того, вроде бы стыдно армии великой державы перенимать украшательские элементы с формы войск развивающихся стран. И вообще, это похоже на то, как в былые времена солдаты стройбата, остро чувствующие свою неполноценность (многие из них за всю службу и автомата в руках не держали), на дембель цепляли себе на мундиры купленные значки парашютистов, «За кругосветное плавание» и прочие атрибуты воинской «крутизны». Но, как известно, на вкус и цвет товарищей нет. Кстати, забегая вперед, скажу, что фуражку я так и не купил.

На территорию советского посольства мы заехали через запасные ворота, и нас тут же повели на прием к послу.

Посол, седовласый и представительный, по нашим меркам, уже старый мужчина с хорошо поставленным голосом, принимал нас в большом холле посольского клуба. Здесь было прохладно, гудели невидимые кондиционеры.

Коротко, но толково он рассказал нам о ситуации в стране. Сказал, что партия, правительство, руководство МИДа и он сам возлагают на нас большие надежды, выразил мнение, что мы эти надежды оправдаем.

Посол нам всем очень понравился. Именно таким, по нашим представлениям, он и должен был быть: пожилой, мудрый, спокойный… Да и, сказать по правде, всем было лестно, что наша командировка здесь началась с такого значительного события: еще бы, не успели приехать — сразу на прием к послу!

Потом Долматов повел нас на задний двор разгружать грузовики с нашим имуществом. Мы таскали тяжеленные ящики с оружием, боеприпасами, продуктами…

Наконец, совершенно одуревшие от жары и усталости, закончив разгрузку, мы разместились в посольской школе. Это было каменное одноэтажное здание, стоявшее в окружении акаций и еще каких-то неизвестных мне чахлых деревьев.

В отдельном помещении поселилось наше руководство: командир отряда полковник Бояринов, заместитель командира подполковник Александр Иванович Долматов, еще один заместитель (по политической части) Василий Степанович Глотов, а также несколько наших преподавателей с КУОСа и трое наших бойцов. Это был наш штаб. Там же хранились ящики с оружием и боеприпасами, все наши съестные припасы (сухие пайки). Ребята развернули радиостанцию для связи с Центром, работа началась.

От непривычно сухого воздуха (более полутора тысяч метров над уровнем моря — недостаток кислорода) во рту все пересохло, страшно хотелось пить и спать.

Всухомятку кое-как перекусили. Я достал припасенную бутылку водки, и все по глотку выпили за новорожденного, то есть за меня, хорошего. Вот и отпраздновал свой день рождения!

Потом как-то внезапно стемнело. Включили свет.

Поступила команда: «Выходи, строиться!»

Построились в тесном коридоре. Все были одеты в новую, еще не обношенную толком спецназовскую форму песочного цвета, которую нам выдали в Москве.

Командир произнес небольшую речь, смысл которой сводился к тому, что мы теперь переходим к жизни в условиях военного времени. Обстановка тревожная. Возможны провокации со стороны сил, оппозиционных нынешнему прогрессивному режиму страны. Не исключены нападения на наше посольство. Предельная бдительность и осторожность. Беспрекословное подчинение. То, что нужно довести до нашего сведения — будет доводиться по мере необходимости. В отряде вводится «сухой закон» (про это мы слышали еще в Москве).

Наша ближайшая задача — круглосуточная охрана и оборона территории посольства, изучение обстановки, рекогносцировка на местности.

Потом выступил офицер безопасности посольства полковник Сергей Гаврилович Бахтурин. Он был в белой рубашке, при галстуке, в кожаном пиджаке черного цвета (как ему не жарко?). Бахтурин предупредил нас, что морально-психологический климат в посольстве весьма своеобразен, и поэтому нам не следует общаться с сотрудниками и служащими посольства, особенно с одинокими женщинами (которых здесь, оказывается, очень много — секретарши, машинистки и т. п.). Эти одинокие женщины, по словам офицера безопасности, будут пытаться устанавливать с нами интимные отношения.

— Так вот, кого застукаю — немедленно откомандирую в 24 часа, с позором и вонью! — вещал Бахтурин, оглядывая нас осуждающим взглядом, словно мы уже неоднократно совершили аморальные действия со всеми сексуально озабоченными одинокими женщинами посольства и его окрестностей.

Из его дальнейшей речи следовало, что нам по возможности вообще надо избегать попадаться посольским на глаза. Тем более с оружием и в форме. Особенно предостерег в отношении жены посла (посольские за глаза называли ее «мама»). Оказывается, она заранее вознегодовала, узнав, что приедут «солдаты» — по ее представлению, грязные, вонючие и грубые, — которые будут жить в посольской школе.

— Ведь там потом дети должны учиться! — содрогаясь в благородном ужасе, говорила послица.

«Мама» заявила, что сама лично каждый день будет контролировать состояние помещений и прилегающей территории.

Вход в большой бассейн посольства «мама» категорически исключила для нас: «Ведь там купаются женщины и дети!»

Нам нельзя было пользоваться и маленьким бассейном перед школой.

— А где же мыться? — спросил кто-то из строя.

— Душевых здесь вроде бы не видно… — вполголоса озабоченно заметил Долматов. — Бойцам необходимо соблюдать гигиену…

Оказывается, и этот вопрос «мама» предусмотрела. Мыться (и стираться?) нам можно будет на заднем глухом дворе школы, пользуясь резиновым шлангом для поливки газонов.

Мы переглядывались: как-то все это звучало диковато и малопонятно. Ведь мы приехали сюда не по своей прихоти и не отдыхать: мы приехали защищать, проливать за них и чужую, и свою кровь! А здесь такое отношение… Что же они — нелюди?

До этого никто из нас за границей еще не был, и мы, естественно, не могли знать, что посольские, торгпредовские и прочие члены совколонии (колонии советских граждан, находящихся в загранкомандировке) — это особая каста, которая здорово отличается от нормальных людей. Это было общество избранных, в котором, несмотря на постоянную текучку кадров (загранкомандировки ведь не вечны!), десятилетиями сохранялись и действовали совершенно непонятные и для непосвященного человека странные, никем не писанные, но свято оберегаемые и неуклонно соблюдаемые нравы, нормы и правила поведения и взаимоотношений.

Например, в этом перевернутом мире третьему секретарю посольства было зазорно дружить, а тем более общаться, например, с водителем того же посольства. В то же время третьему секретарю нечего было и надеяться на общение вне работы с первым секретарем. Даже дети должны были общаться с детьми родителей одного и того же ранга!

Самым главным в иерархии совколонии был посол — «папа», которым, как правило, управляла его жена — «мама». Именно она решала все бытовые вопросы, задавала тон «светской» жизни посольства. Она могла такое напеть «папе», что очередное продление командировки не приглянувшегося ей и тем самым провинившегося сотрудника могло накрыться медным тазом.

Затем по степени важности шел торгпред и руководитель аппарата экономического советника; ниже стояли сотрудники аппаратов разных ведомств.

Самыми бесправными были так называемые совспециалисты. Ими уже мог помыкать любой.

Мы не знали, что для выезда на работу за границу, а также для продления срока пребывания совспециалисты и прочие второстепенные технические сотрудники должны были « дарить» своему руководству в Союзе и на месте «подарки» и «сувениры». На то, чтобы скопить денег для подношений, как правило, уходило около года (общий срок пребывания наших граждан в загранкомандировках был не более трех лет).

Этот абсурдный мир существовал сам по себе, он был создан, взлелеян, детально расписан и накрепко вбит в души людей.

Обо всех этих внутрипосольских делах я узнал много позже.

Хотя, справедливости ради, следует сказать, что даже в те времена в природе существовали, да и сейчас наверняка есть, действительно хорошие послы и торгпреды. Как правило, это — не партийные выдвиженцы, а карьерные мидовские дипломаты или выходцы из МВЭСа. Мне приходилось таких видеть. Работать с ними было одно удовольствие. Но даже при таком раскладе в той или иной степени, на ином, более низком уровне сохранялась описанная выше иерархическая система, которую теперь уже, наверное, никак не вытравить…

Да… Тогда мы еще многого не знали. Хотя и догадывались, что «не все ладно в датском королевстве». Но ведь мы и сами были детьми этого мира, а поэтому многое воспринимали как само собой разумеющееся: сначала кажется диковатым, а потом — вроде бы так и надо… А вообще-то, по сравнению с нынешними «закидонами» сильных мира сего и существующими в настоящее время порядками (а вернее сказать — «понятиями») в наших заграничных, да и иных, учреждениях все прошлые дела кажутся просто детскими шалостями.

Так что мы, поудивлявшись, приняли инструктаж и сообщение офицера безопасности к сведению и после команды командира: «Разойдись, готовиться ко сну!» — вышли на заднее крыльцо школы, выкурили по сигаретке и пошли спать. Тем более что впечатлений за этот день мы набрались более чем достаточно.

 

Глава 12. А потом медленно потянулись дни…

А потом медленно потянулись дни по формуле «шесть через двенадцать». Это означало, что шесть часов боец несет службу, двенадцать часов отдыхает. Вернее, на время для отдыха (сна) было выделено всего шесть часов, остальные шесть — пребывание в резервной группе быстрого реагирования. То есть бодрствовать в форме и при оружии.

На плоских крышах четырехэтажных зданий по всему периметру обширной территории посольства мы оборудовали огневые ячейки из мешков с песком. В наряд заступали двое. Вооружение штатное: автомат, пистолет, двойной боекомплект, штык-нож, гранаты. А кроме того, еще один ручной пулемет (или снайперская винтовка), бинокль, радиостанция.

Днем, лежа на плащ-палатке, брошенной на бетон крыши, я часами, глядя в бинокль, наблюдал чужую жизнь чужого для меня народа — афганцев.

Строения местных жителей начинались метрах в ста от каменного посольского забора. Дома были одноэтажные и двухэтажные, причем первые этажи, как правило, сложены из самана (самодельные кирпичи из обожженной глины) и побелены, а вторые были деревянными и напоминали наши голубятни. Над домами торчали какие-то шесты с болтающимися на них полуистлевшими тряпками, над некоторыми крышами были антенны. Каждый дом был обнесен корявым забором из того же самана, хотя кое-где участки забора были из гофрированного металла. Территория вокруг была захламленная и пыльная. Под испепеляющими лучами солнца лениво бродили облезлые собаки и кошки. Кстати, кошки здесь были не такие, как у нас: морды у них были более вытянуты.

В пыли копошились одетые в лохмотья грязные дети. В бинокль я смог разглядеть, что у маленьких девочек, несмотря на убогую одежду, лица нарумянены, глаза и губы подкрашены. Тогда я только подивился этому, а позже узнал, что по местным обычаям, особенно в деревнях, детей специально одевают плохо, более того, им специально пачкают лица: это якобы спасает их от дурного глаза. А макияж на девочек наносят их матери, чтобы с самого детства они выглядели красиво.

На небольшой площадке подростки постарше, пыля, азартно играли в волейбол через веревку.

По утрам из узких переулков выходили люди, в основном мужчины, одетые весьма прилично, многие в пиджаках, некоторые при галстуках. Они шли через пустырь к проспекту Дар-уль-Аман, видимо, на работу.

Чуть позже появлялись женщины с сумками: наверное, на базар за покупками. Через какое-то время они возвращались, и над домами и двориками показывались небольшие дымки: готовилась еда. Иногда ветерок доносил до меня запахи свежеиспеченного хлеба или лепешек, реже — аромат жареной баранины: вообще-то в основе своей рядовые жители Кабула жили весьма скромно и мясо ели не каждый день.

Потом, когда солнце поднималось в зенит и начиналась дикая жара, наступало затишье. Все живое пряталось в тень…

Жизнь местных казалась вполне мирной, спокойной и устоявшейся. Со стороны это выглядело примерно так: живут себе люди по раз и навсегда заведенным правилам и обычаям. Все у них нормально, ничего им особенного не надо, довольствуются малым: тем, что у них есть. Они здесь родились и выросли, а придет время — умрут, как умирали их предки, и их похоронят на кладбище рядом с ушедшими ранее в мир иной родными и близкими.

Иногда я ловил себя на странной мысли: что я им завидую. Они на своем месте, это их земля, их дома, вокруг их родные места, друзья, родственники. Наверное, им кажется, что красивее здешних мест, уютнее родного дома и дворика в мире ничего нет… И я представлял себя на их месте, как я выхожу утром, например, вон из того дома, иду на работу… Представлял, что я мог бы подумать и почувствовать, увидев здесь, на своей родной земле, иностранца в чужой военной форме, с оружием в руках… Наверное, мне было бы не очень приятно.

Конечно, я понимал, что не так уж сладко и безоблачно живется этим афганцам, что у них куча проблем и забот, причем похлеще, чем, например, у меня. И я понимал, что мое душевное смятение происходит от бытовой неустроенности и от неясности перспектив.

Ведь что у меня за душой? Своего жилья нет. Денег постоянно катастрофически не хватает: от получки до получки всегда приходится занимать. А в последнее время вообще пришлось жить на два дома: я в Москве, жена с детьми дома. Надо и самому питаться, и семье отсылать деньги. А там двое детей подрастают, аппетит у ребят волчий: что выставишь на стол, то и сметут. Одежду надо покупать, за квартиру платить, то да се… Вообще, эта постоянная нищета и нехватка средств сильно давили мне на психику.

Удивительно, сколько я себя помню, у нас никогда не было денег. Точно так жили и мои родители. Они всегда гордились тем, что жили честно, не воровали, не спекулировали. Работали на заво-де, который считали «родным», и всегда занимали деньги: то до аванса, то до получки. А ведь ни я, ни мои родители никогда не были мотами или транжирами. Ни мой отец, ни я не злоупотребляли спиртным. И сейчас, когда я завел свою семью — все повторялось. Какой-то заколдованный круг! Хоть и я, и моя жена были экономны, все равно лишней копейки в доме не было…

Интересно, что сейчас творится дома? Таня с детьми в заводском пионерском лагере. Устроилась на лето поработать воспитательницей. В принципе это хорошо: дети на природе, при ней, еда бесплатная, да и обстановку сменить неплохо. В городе сейчас жара, пыль…

Когда мы вернемся домой? Наверное, один Бог знает, да и то не наверняка…

Однажды мы с Володей из Челябинска, моим хорошим приятелем, заступили в наряд на ночь. Сидели снова на крыше, контролировали участок от угла забора посольства до запасных ворот. С внешней стороны периметр посольства охранялся афганскими военнослужащими из частей Царандоя (Народная милиция). Сверху нам был виден афганский часовой — молодой парень лет восемнадцати в серой царандоевской форме с допотопным автоматом ППШ (а я думал, что эти автоматы времен Отечественной войны теперь можно увидеть только в музее!). Он прогуливался взад и вперед, что-то напевая вполголоса, прищелкивая пальцами. Нас он, естественно, не видел и, наверное, полагал, что, кроме него, никто в это позднее время не бодрствует.

Вдруг со стороны проспекта послышались шаги и негромкие голоса. К часовому подошли трое местных, одетых в национальные одежды. Двое молодых и один постарше, с бородой.

Бородатый подошел к часовому и начал что-то говорить ему на повышенных тонах. О чем шла речь, мы понять, конечно, не могли, но было ясно, что у старика какие-то претензии к царандоевцу. Так они стояли минут пять, размахивая руками и переругиваясь.

На всякий случай я взял старика на мушку, потом подержал на прицеле двух молодых. Расстояние между нами было где-то метров пятьдесят: в случае чего — всех троих положу на месте короткой очередью.

— Что будем делать? — шепотом спросил Володька, тоже изготовившись для стрельбы.

— А черт его знает! — Я был старшим поста, и на мне лежала ответственность за принятие решения. — По идее, надо защищать часового, хотя с другой стороны… Они ведь не на нашей, а на своей территории. Вот если полезут через забор — будем бить на поражение. Их трупы должны быть на нашей территории — тогда мы с тобой будем правы… Давай подождем, что будет дальше.

— Давай, — сказал Володька и добавил, — если что, то тела и перетащить можно…

А между тем события внизу продолжали разворачиваться весьма неприятным для молодого царандоевца образом. От слов бородатый оппонент перешел к делу: залепил часовому гулкую пощечину, затем еще и еще… Часовой уронил звякнувший об асфальт автомат и, закрыв руками голову, опустился на колени. Старик отвесил ему еще несколько подзатыльников, плюнул в сердцах и пошел прочь. Повторив за бородатым плевки и подзатыльники, за ним потянулись два его спутника.

Улица опустела. Часовой стоял на коленях и плакал, размазывая по лицу слезы кулаком и пребывая в полной уверенности, что его никто не видит. Потом он встал, все еще всхлипывая, отряхнул брюки, подобрал автомат и, закинув его на ремень за спину, скорбно притулился у забора.

— Наверное, семейные дела, — сказал я.

— Наверное, — ответствовал Володя. — У всех свои проблемы…

Еще в Москве в разговорах о предстоящих в Афганистане испытаниях мы с ним часто обсуждали вопросы жизни и смерти, и оба пришли к выводу, что если суждено будет здесь погибнуть, то лучше уж легкой смертью — чтобы все произошло мгновенно, чтобы не мучиться.

И ранение, коль доведется получить, пусть будет легким и красивым, как в кино, где герои немного походят с перевязанной головой или рукой, а затем выздоравливают без всяких видимых последствий для здоровья.

А если уж, конечно, не дай бог (тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо, и стук-стук-стук по деревяшке), ранение будет очень тяжелым, например, с повреждением позвоночника или что-то в этом духе, в результате чего отнимутся руки-ноги, то мы договорились о том, что оставаться в живых в таком положении ни в коем случае нельзя. Жить обездвиженным до глубокой старости, гадить под себя и быть обузой для семьи — нет, этого допустить нельзя! Лучше уж сразу самому застрелиться. А если застрелиться не будет возможности? Что тогда делать? И мы договорились, что если с одним из нас вдруг случится такое несчастье, то другой должен будет помочь товарищу и совершить акт милосердия: пристрелить или еще каким-нибудь образом помочь неудачнику избавиться от жизни…

Эх! А все-таки хорошо было на КУОСе!

И я на минуту представил себе утреннюю тишину соснового леса, блестящие капельки росы на мягкой зеленой траве, опустевший без нас коттедж в далекой Балашихе… Сколько народу прошло через этот объект! Кто навстречу славе, а кто навстречу смерти…

Как поется в одной из наших куосовских песен:

Если гром беды великой грянет,

В неизвестность улетят они.

Пусть им вечным памятником станет

Проходная возле «ДорНИИ!»

Кондуктор пригородного автобуса объявлял остановку: «ДорНИИ — следующая!» — значит, нам выходить: метров через пятьдесят начинался наш, скрытый в густом кустарнике, глухой, окаймленный поверху колючей проволокой забор…

Вот и мы улетели в неизвестность. Где нам поставят памятники, и поставят ли?

 

Глава 13. А жизнь шла своим чередом…

А жизнь шла своим чередом и ставила перед нами все новые и новые задачи.

По указанию руководства ввели круглосуточное патрулирование по внутреннему периметру посольства. Занятие достаточно дурацкое и утомительное. На кой черт, спрашивается, таскаться днем под палящим солнцем вдоль забора, когда обстановку вполне можно было бы контролировать и с крыш? Но жаловаться было некому, да и указание это, судя по всему, поступило из Москвы, а с Центром не поспоришь!

Буквально на следующий день к нашему командиру заявилась разгневанная «мама». Оказывается, по ее словам, «солдаты», бесконтрольно шляясь по территории посольства, пугают своим «диким видом» и оружием дипломатов и членов их семей. А по ночам громко топают «сапогами» и не дают никому уснуть. Командир, смутившись под столь энергичным напором, попытался было объясниться с ней, но потом махнул рукой и сказал, что примет меры. И меры были приняты. Нам было приказано ходить на патрулирование только ночью и… обутыми в спортивные тапочки! Это — чтоб не «топали сапогами»!

Тьфу, прости господи! Хорошо, хоть не босиком!

А в это время в Афганистане происходили бурные политические события. Как это обычно бывает, пришедшие к власти «слуги народа» выясняли, кто из них главнее. Вообще-то это выяснение началось давно, задолго до революции. Еще тогда НДПА раскололась на два крыла: «Хальк» («Народ») и «Парчам» («Знамя»). Особых различий в программах построения «социалистического общества» ни у тех, ни у других практически не было. Вопрос стоял о лидерстве. Так они и жили: в склоках, сплетнях, интригах и спорах друг с другом, хотя в те времена делить особо пока было нечего.

Но вот грянули апрельские события. Совершенно неожиданно для всех (и в первую очередь для НДПА) режим Дауда после первой же попытки рухнул и рассыпался в прах. Самого Дауда и всех его родственников, включая малых детей, поубивали. Говорят, что трупы даже выставляли для обозрения народу: вот, мол, как мы поступаем с гадами и тиранами трудового народа!

Вот тогда и начался настоящий дележ пирога власти.

«Халькисты» во главе с Нур Мухаммедом Тараки и Хафизуллой Амином начали теснить «парчамистов» со всех государственных постов, из армии и из спецслужб. К тому времени, когда мы попали в Афганистан, это им вполне удалось. «Парчамисты» уже считались «врагами народа» (знакомое словосочетание, где-то мы его уже слышали), а их лидер Бабрак Кармаль был сослан из страны послом в Чехословакию. Вот это по-нашему, по-бразильски!

Волею случая ставший у кормила власти Тараки — мужик в общем-то неплохой, только очень непрактичный, болтливый, мечтательный и выпить не дурак (говорили, что печенка у него от выпивки уже почти не работала) — особо не утруждался поисками наиболее приемлемых для местных условий путей построения нового общества «без эксплуатации человека человеком». А в это время «верный ученик и соратник» Амин за спиной «великого отца народа» потихоньку набирал силу, подбирал себе преданных людей, подчинял себе силовые структуры, уничтожал сомневающихся, мешающихся и прочих «лишних людишек». Короче говоря, рвался к власти.

Шел старый, как сам мир, процесс: «революция пожирала своих детей». То же самое с полвека назад было и у нас…

Наше руководство, судя по всему, до поры, до времени смотрело на весь этот процесс как бы свысока и отстраненно. Хотя и заинтересованно. Дело в том, что Апрельский переворот произошел спонтанно, без всякого нашего вмешательства. На революцию это особо и не смахивало. Не было «движущих сил», не было «пролетариата» и прочих необходимых по теории вещей и условий. Просто группа офицеров вывела свои подразделения из расположения частей, стрельнул по дворцу знаменитый танк (потом он был установлен на постамент как символ революции). Все растерялись. Дауд испугался… Глупо, конечно: никто ведь и не ожидал, а все получилось как по писаному!

По идее, на том этапе нам, наверное, не стоило чисто физически вмешиваться в те процессы, которые начали развиваться после удачного переворота. Ведь и Тараки, и Амин, и Кармаль — все они в конечном счете делали ставку на СССР, как на своего благодетеля и «старшего брата», который будет за милую душу «кормить и поить» своего «младшенького». Причем кормить будет за одно только то, что тот произносит разные идеологически близкие и дорогие для нас слова про «социализм», «пролетариат», «американский империализм» и прочие заклинания, по которым определяется кто свой, а кто чужой. Тот, кто говорит такие слова — безусловно, свой! Его надо подкармливать, холить, лелеять и защищать! Наверное, нам нужно было просто им платить. Да, да, просто платить! Тараки, Амину — без разницы кому. Ну и бог с ним, что этот лидер нарушает какие-то там права человека (а кто их в наше время не нарушает?), что он физически уничтожает своих оппонентов. Главное, что он на обозримый отрезок времени — наш союзник, что он дружит с нами против нацдего главного противника — США и прочей мировой реакции. И что бы он ни сотворил, он — глава государства. Если бы он убил одного-двух человек, тогда спору нет. Его можно было бы квалифицировать как убийцу. А если намного больше? Скажем, сто, двести, тысячу или даже миллион! А? В таком случае он не убийца, а государственный деятель. А если в стране идет война и он не поленился похлопотать насчет присвоения себе ранга главнокомандующего, то к определению можно смело добавлять « видный полководец». Про таких деятелей говорят: ради денег он готов на все — даже на доброе дело!

А в остальном они бы сами в конце концов разобрались и без нашего « мудрого» вмешательства, которое по своему « изяществу» всегда напоминало ловкие действия слона в посудной лавке.

Так что никуда бы они от нас не делись. Да и обошлось бы все гораздо дешевле.

Тем более что для американцев приход к власти в Афганистане явно «просоветского» правительства на фоне их неудач в Иране, где они потеряли свои нацеленные на Союз станции электронного слежения и военные базы, был еще одним, очень болезненным ударом.

В лице теперь уже просоветского Афганистана СССР приобретал не только мирного (как это было еще со времен нашей Гражданской войны), но и понимающего соседа, который не пустит к себе «чужих» и к которому всегда можно обратиться с предложением о размещении на его территории военных авиационных и ракетных баз.

Именно поэтому американцы уже заранее были «против», и именно поэтому новое афганское правительство, кто бы ни стоял во главе его, было обречено быть в одной упряжке с нами.

Никуда бы они от нас и мы от них не делись!

А то, что в доме «младшенького» творились страшноватые вещи и что «во имя великих целей и идеалов» там были готовы перебить половину своего населения (а если надо — то и больше), на это в принципе можно было бы закрыть глаза. Чего уж там, мы ведь и сами в прошлом небезгрешны. Всякое бывало…

Нужно было, наверное, просто подождать, когда они сами друг с другом разберутся. Кто останется — тот и будет до конца своих дней черпать полной ложкой из нашей тарелки. А в случае чего — мы ничего не знаем! Какие там репрессии? Мы в этом не участвовали! Мы просто кормили этот добрый, мирный и трудолюбивый афганский народ. Наши деньги и оружие использовались в процессах, нарушающих права человека? Ай-ай-ай! Не может быть. Наверное, это клевета на наших друзей…

И все это было бы гораздо дешевле и действеннее, чем вооруженное вмешательство в афганские дела.

Да… Так могло быть. Но получилось по-другому: по формуле «скупой платит дважды». Хотя история показала, что мы заплатили не только дважды, но и трижды и даже больше…

Почему так? Не хватило ума, мудрости, знаний, адекватной оценки объективной действительности? Возможно.

Ведь что самое интересное: даже мы, толком не знавшие местной истории и проблематики, младшие офицеры, бойцы спецназа, были уверены, что наше вмешательство здесь должно быть очень выверенным, хирургически точным и незаметным постороннему взгляду. Основываясь на верных для всех времен и народов постулатах оперативной работы, на знаниях по истории спецслужб и государств, мы отлично понимали, что в такой ситуации самый беспроигрышный вариант — неафишируемая финансово-политическая помощь афганскому режиму. За деньги здесь можно купить все! А также — активная и целенаправленная работа нашей резидентуры. При необходимости — точечные операции групп спецназа по корректировке проводимой нами политики, ликвидация выставляемых и поддерживаемых нашими потенциальными противниками наиболее одиозных врагов режима, создание условий, инициирование процессов…

Все это казалось элементарным и понятным любому. Мы думали, что так оно и будет, но жестоко ошиблись…

Помню, как мы были поражены решением о массированном вводе в Афганистан наших войск. И это после того, как мы успешно и с минимальными потерями захватили в Кабуле все правительственные объекты, ликвидировали Амина и его наиболее ярых сторонников (хотя, если Амин нам не нравился — это можно было бы сделать гораздо раньше, без такого шума и помпы). И после всего этого ввели войска и оставили их здесь! Елки-палки! Да только закоренелому романтику « мировой революции» образца девятнадцатого века (или в наши времена — законченному кретину?) в такой ситуации было бы непонятно, что за этим неминуемо последует крупномасштабная гражданская война! И не только гражданская, но и так называемая « освободительная» против « советских агрессоров». Ведь еще в средней школе все учили, что угол падения равен углу отражения и что любое действие рождает противодействие. Где же были наши ученые-востоковеды, которые могли бы растолковать политическому и военному руководству, что такое Афганистан, что такое стереотип национального характера, что такое, наконец, менталитет восточного человека? А ведь национальное начало у людей Востока ох как сильно! И общеизвестно, что националисты никогда не будут чувствовать себя довольными до тех пор, пока не найдут кого-нибудь, кто их обидит. Англичане, например, еще в позапрошлом веке на себе испытали «прелести» использования своих войск в Афганистане. Помните, чем это кончилось? Английский экспедиционный корпус заманили в ущелье и всех до одного перебили. Местные охотники до сих пор ходят за дичью с английскими трофейными ружьями «Энфилд» и «Тауэр» образца 1848 года!

Но ведь мы всегда идем «своим путем», старательно наступая на одни и те же грабли, попадая на каждом шаге в дерьмо и делая хорошую мину при плохой игре…

А впрочем, я здорово забегаю вперед…

 

Глава 14. Возвратимся в середину июля 1979 года…

Возвратимся в середину июля 1979 года, когда из Центра пришла шифровка о том, что наш отряд должен обеспечить безопасность вылетающего в Кабул из Москвы одного из наших видных политических деятелей.

По нашему разумению, он ехал сюда, чтобы разобраться, все-таки кто же лучше: Тараки или Амин, на кого делать ставку, с кем идти дальше? Уже тогда вопрос с Амином стоял достаточно остро. Умный, быстрый в решениях, фантастически работоспособный, жестокий и вероломный, Амин явно превосходил по своим деловым качествам своего «учителя» Тараки. Он мог быть хорошим другом для нас (если бы мы вели себя по-умному), но мог быть и большим врагом. Амин нутром чувствовал слабых, не способных защититься и запросто подавлял их. Либо морально, либо физически…

Так что надо было решать, с кем нам дружить дальше.

Встреча и беседа нашего видного политического деятеля с Амином должны были состояться в резиденции нашего посла. Мы обеспечивали безопасность этой встречи: враг не дремлет, вооруженная оппозиция набирает силы, возможны попытки нападения, совершения террористического акта и прочее.

Мы тщательно обследовали еще раз территорию, с внешней стороны прилегающую к забору резиденции посла. Определили наиболее опасные направления возможного появления противника. Составили план защиты и обороны с ближних и дальних подступов, короче говоря, распланировали и рассчитали все, что только было можно.

Мне довелось попасть в группу ближнего кольца охраны. Мы, двенадцать бойцов, группами по четыре человека с разбивкой на парные патрули, должны были охранять и оборонять непосредственно резиденцию посла. Патрулировали в саду, который с одной стороны примыкал вплотную к резиденции, а с другой — к внешнему забору. Наша задача: не допустить проникновения посторонних или нападения со стороны забора. В случае чего — огонь на поражение.

Хорош был сад у посла! Посторонние лица туда не допускались. А чего там только не было! Множество плодовых деревьев и кустов, грядки с клубникой, петрушкой, луком, свеклой, картошкой, морковкой. Розы и тюльпаны, иные цветы и растения. Все там было.

Надо сказать, что с едой у нас в то время было тяжко. Питались мы тем, что привезли с собой, то есть сухим пайком. Да и то не вволю. Экономили: неизвестно, сколько еще здесь пробудем и где придется дислоцироваться. Так что фактически получалось, что один сухой паек делили на двоих, а то и на троих бойцов. Овощей и фруктов, естественно, не было: их ведь надо было покупать на месте, а денег для этого не выделяли. А занятия по физподготовке, которые так способствуют повышению аппетита, активно продолжались: два-три раза в день! Да и охранная служба отбирала много сил. Короче говоря, все мы постоянно испытывали чувство голода.

И вот мы оказались в саду, где с деревьев свешивались уже вполне зрелые, налитые соком яблоки, аппетитные груши, на кустах виднелись богатые витаминами ягоды, на грядках уже созрела клубника, а спелая морковка, такая полезная для поддержания остроты зрения, аж вылезала из земли сама. В голове бродили мысли о том, как добрый дедушка посол дает указание своим приближенным, и те, чтобы поднять нашу боеспособность, выносят для нас подносы с фруктами, а может быть (чем черт не шутит!), и с шашлыком, запах которого явственно доносился до нашего обостренного обоняния и вызывал призывные спазмы в желудке и обильное слюновыделение.

Но не тут-то было!

Вместо хлебосольных посланцев с яствами на ступеньках резиденции показалась «мама». Мы молча поприветствовали ее, став по стойке «смирно». Не обращая на нас никакого внимания, она начала медленно прохаживаться по тропинкам сада, подолгу задерживаясь у плодовых деревьев и кустов, останавливаясь у грядок. При этом она пристально вглядывалась во что-то, шевелила губами, время от времени делала какие-то пометки ручкой на клочке бумаги.

Потом она повернулась, так же медленно возвратилась к ступенькам резиденции и поманила нас к себе пальцем.

— Ребятки, — брезгливо проговорила она, — ничего здесь не трогайте, это — наш садик!

Только тут до меня дошло! Е-мое, да она же прямо перед нами открыто ходила и считала количество яблок на деревьях, запоминала расположение овощей на грядках и все это записывала! В ее глазах мы были не офицерами, не бойцами, которые готовы пролить кровь и отдать жизнь за ее же безопасность, мы были просто скотиной, которая могла потравить ее посевы!

Краска стыда и обиды ударила в лицо. Да я с голоду буду подыхать — не притронусь даже пальцем к твоей проклятой собственности!

— Смотрите… я все здесь запомнила! — еще раз озабоченно оглядев поверх наших голов сад, сказала послица и, шаркая по мрамору домашними шлепанцами, гордо удалилась.

А мы, оплеванные и смертельно оскорбленные, понуро разбрелись по своим местам в этом ставшем ненавистным саду.

Чуть позже охранявшие посольство пограничники рассказали вообще потрясающую историю про этот сад и про «маму». Время от времени «мама» выписывала из Союза своего внука, шустрого мальчишку школьника. Однажды внучек играл со своими друзьями в саду в догонялки, и ребята здорово потоптали грядки, бегая друг за другом, а потом, притомившись, еще и полакомились тем, что там росло. Они выдирали морковку, рвали с кустов ягоды — в общем, устроили форменный разгром и преспокойно ушли.

На следующее утро вышедшая в сад «мама» чуть не упала в обморок. Она призвала к себе старика афганца, который, наверное, уже лет тридцать работал здесь садовником, долго его распекала, а затем обвинила в хищении плодов, пригрозила уволить.

Седовласый спокойный старик, почтительно склонив голову, молча, без возражений, выслушал упреки. До полудня он приводил сад в порядок, затем ушел на обед, благо жил почти рядом с посольством. А с обеда старик возвратился, толкая перед собой тележку, которая была с верхом нагружена овощами и зеленью… Все это он купил за свои деньги на рынке.

Он вызвал «мадам» и указал ей на тележку.

И что вы думаете? «Мама» с удовольствием приняла это подношение и заявила, что раз старик осознал свою вину и возместил убытки, то увольнять его она не будет.

— Неужели так и было? И она действительно не постыдилась взять эти овощи? — с изумлением спрашивали мы.

— У них вместо стыда знаешь что выросло? — горько посмеивались пограничники. — Эх, ребята, да тут еще не такие фокусы бывали… Вот посидите здесь подольше — сами увидите…

Встреча и беседа нашего видного политического деятеля с товарищем Амином прошли успешно и без всяких неприятностей. Умный и хлесткий, с математическим складом ума Амин, будучи к тому же восточным человеком, совершенно точно знал, как надо производить хорошее впечатление на человека из Москвы. Знал об этом, видимо, и наш посол.

Ранним утром следующего дня мы, обливаясь потом, перетаскивали в грузовик сильно пополнившийся багаж посланца партии и правительства, с которым он вылетал домой: картонные коробки с аудио- и видеотехникой, ящики с изюмом и орехами, какие-то тяжеленные свертки, похожие на свернутые ковры, и прочее, прочее, прочее… Багаж сопроводили в аэропорт и погрузили на самолет.

Что это были за ящики? Чьи были это вещи, на какие деньги и для кого они куплены? Мы этого, конечно, не знали. Может быть, это были личные приобретения высокопоставленного деятеля, сделанные им на сэкономленные с последней зарплаты деньги или на командировочные? Может, это были подарки от « благодарного афганского народа», которые ему передал товарищ Амин? Прощай, товарищ, расскажи там, в Москве, что в Афганистане все в порядке, что и Тараки, и Амин — верные ленинцы и что идут они правильным путем. Порадуй своих деток восточными сладостями и сувенирами. Не забудь поделиться и с коллегами по работе. Хотя… наверное, ведь не поделишься…

Такие мысли подспудно бродили у всех нас в голове, но обсуждать их мы решались только с теми людьми, которым доверяли на все сто…

А может, мы не правы? Ну почему это обязательно должны быть какие-то подарки, подношения?! Может быть, это был какой-нибудь специальный груз? Почему мы априори отказали этому видному политическому деятелю в честности и порядочности? Честно скажу — не знаю. Наверное, к тому времени у нас (сотрудников спецслужб, наиболее преданных советской власти и партии людей) уже начали формироваться элементы недоверия к тем, кто стоит во главе государства, находится у власти. Все это, конечно, было неосознанно, на подсознательном уровне. А по большому счету, при здравом рассуждении, в это даже не особо и верилось!

Ведь, в конце концов, не может же быть, что во главе нашей великой Родины стоит кучка глупых, впавших в маразм, злых и жадных стариков! Ведь должны быть и наверняка есть действительно умные, честные, дальновидные, требовательные не только к другим, но и к себе руководители. И уж совсем точно: есть огромное множество настоящих, честных, порядочных людей, которые работают во имя светлого будущего, а не для того, чтобы ухватить кусок пожирнее и заглотать его, чтобы другим не достал ось…

Скрылся в пронзительно голубом и бездонном кабульском небе, улетел на север, в Москву, самолет с «охраняемым лицом», а мы остались…

 

Глава 15. Часть наших ребят переехала…

Часть наших ребят переехала во главе с Долматовым жить в другое место: на какую-то виллу, расположенную неподалеку от посольства. Что они там делали — никто не знал, но все им завидовали: все-таки они были не в четырех стенах посольства, а на воле…

Однажды нам объявили, что будут выдавать зарплату в местной валюте. Все страшно удивились и обрадовались. Сказать по правде, мы вовсе не ожидали, что нам будут что-то здесь платить. Дома, в Союзе, нам шла наша обычная зарплата. Уезжая в Афганистан, мы написали соответствующие поручения в финотдел, чтобы большую часть денег пересылали нашим семьям, соответствующие суммы перечисляли на партвзносы, немного оставили на счетах: чтобы было потом на чем домой добраться. И вдруг такие дела! Кто бы мог подумать!

И вот наконец первая зарубежная зарплата у нас на руках: по семь с половиной тысяч афгани (через два месяца нам будут уже платить по четырнадцать тысяч — инфляция). Местные деньги — большие, потрепанные купюры с тошнотворным запахом и портретами Захир Шаха и Дауда — мы хранили в полиэтиленовых пакетах. Нам сказали, что сейчас в Союзе уже печатаются новые деньги с революционной символикой на купюрах, но старые еще долго будут ходить наравне с новыми, пока они естественным путем не попадут в Национальный банк, где будут потихоньку уничтожаться.

Деньги есть — их надо тратить!

И мы повалили в посольский магазин, где смели под чистую с полок все съестные припасы. Даже то, что зажравшиеся посольские вообще не брали. Реакция последовала мгновенная: по указанию посли-цы вход в посольский магазин «солдатам» был строго воспрещен.

Ну и бог с ней! Первый голод мы уже утолили, деньги есть: всегда можно выскочить за посольские ворота через дорогу — там дуканы со съестными товарами, с напитками кока-кола, «Фанта», «Спрайт», с сигаретами «Кент», «Мальборо», «Винстон». Жить стало лучше, жить стало веселее!

Вообще-то я заметил: у нас для того, чтобы сделать человека счастливым, нужно не так уж и много. Например, если человека долго мучить, оскорблять, унижать, издеваться над ним, морить голодом, бить и так далее, а потом внезапно… отпустить и какое-то время не трогать — вот именно тогда наш человек и испытывает огромное счастье, чувство глубокого удовлетворения и благодарности. Это же чудесно, друзья мои, согласитесь!

А к тому времени мы уже начали выезжать в город. Первыми «ласточками» стали наши отцы-командиры и офицеры штаба, которые повадились ездить в город на «рекогносцировку » — дело вообще-то нужное и, как потом выяснится, крайне необходимое. Ведь первая заповедь разведчика за границей — детальное знание и постоянное изучение города, местности, региона ответственности. Необходимо совершенно точно знать расположение улиц и ситуацию на них в любое время суток, надо знать, где дислоцируются государственные объекты, объекты министерства обороны и спецслужб, да мало ли что еще! Ведь нам здесь, возможно, предстояло осуществлять агентурно-оперативные, оперативно-войсковые, специальные операции, а может быть, и вести открытые боевые действия…

Из поездок на «рекогносцировку » народ возвращался притворно озабоченный сложностью «оперативной обстановки» и… с покупками! По тем временам это были диковинные для нормальных советских людей вещи: джинсы, батники, японские часы и магнитофоны, дубленки. Да… Такие вещи в Союзе были доступны, кроме так называемых выездных, только для лиц, живущих на нетрудовые доходы или пользующихся льготами черпать из государственной кормушки — работникам торговли, партийным и профсоюзным бонзам. А также рубщикам мяса на базарах, цыганским баронам, начальникам овощных баз, спекулянтам с Кавказа и из Средней Азии!

Оказывается, по тем деньгам, которые нам выдали, все считавшиеся в СССР дефицитными товары стоили здесь не так уж дорого и были вполне для нас доступны. Мысленно я уже представлял, как возвращаюсь домой с богатыми подарками и покупками, как вся моя семья, на зависть торгашам, ходит в удобных модных и красивых джинсовых одеждах, наслаждается чистейшими звуками модной музыки, записанной на настоящую японскую кассету и проигрываемую на настоящем японском стереомагнитофоне. Ведь к тому времени наша отечественная промышленность уже вконец утратила возможность количественно и качественно удовлетворять потребности граждан и застопорилась на производстве товаров образца 50-х годов, которые никто уже не хотел брать…

Однако с покупками все было не так уж просто. Процесс приобретения всех этих великолепных вещей оказался для меня делом весьма тяжелым и мучительным. Выяснилось, что стабильных цен и даже табличек с ценами здесь нет! Надо торговаться, сбивать цену. А вот торговаться я и не умел. Почему-то уламывать дукан-щика сбавить цены мне казалось постыдным. А покупать сразу за ту цену, которую предлагали улыбчивые, услужливые, но жуликоватые даже с виду лавочники, мне было обидно: казалось, что они здорово обманывают. А кроме всего прочего, следовало все-таки не спешить, крепко подумать и определиться: что покупать? На листке бумаги я составил примерный список: жене, детям, родственникам, друзьям, коллегам и т. п. Скромно, но чтобы всем хватило. Сто раз перекраивал перечень товаров, прикидывал, что если бы мы остались здесь еще хотя бы на месяц, то можно позволить себе и то, и это… Скажу вам честно: без денег жить гораздо спокойнее. Правильно говорят: деньги зло, они отвлекают трудящихся, а равно и военнослужащих от классовой борьбы и ненависти. В этой связи сразу вспоминается расхожая байка про партийного пропагандиста, который говорит: «Запад загнивает!» А трудящийся, облизываясь, ему отвечает: «Да, загнивает, но как хорошо пахнет!»

А среди бойцов отряда уже выделились те, кто умел торговаться. Это умение — как дар божий: или он есть и до поры до времени в тебе дремлет, а когда надо — просыпается и торжествует, или его вообще нет, и тогда, хоть ты убейся — ничего не поделаешь и никогда не научишься. Так что, выезжая в город, я старался пристраиваться к тем ребятам, которые умели торговаться, и вовсю пользовался их вновь открывшимся талантом. Или просто заранее опрашивал знающих людей, что и сколько стоит на самом деле, и тут же называл свою цену. Если продавец возражал, я не спорил с ним, а просто сразу же уходил.

Между тем с очередным рейсом к нам прилетело небольшое пополнение. Среди прибывших было несколько ребят, которых я помнил еще по учебе в ВКШ. Они раньше меня заканчивали КУОС, и сейчас их, как резервистов, выдернули для пополнения нашего отряда. А кроме того, нам прислали несколько переводчиков, знающих местный язык дари, а также фарси.

И вот один из переводчиков — молодой парень, армянин — стал открывать нам глаза. Он объяснил, что заграница для умных людей — это золотое дно, что в Союзе люди тратят на взятки огромные деньги, чтобы попасть «за бугор» — ведь все потом окупается. Ознакомившись с ситуацией на местном рынке, он привел конкретные примеры, как надо делать деньги. Итак, на выданную нам на руки сумму можно купить штуки четыре или пять местных дубленок и столько же зимних шапок. Все эти вещи переправляются в Союз, где сдаются в комиссионку за сумму, втрое превышающую ту, которую затратили здесь. На вырученные рубли у спекулянтов, которые всегда толкутся в Москве около «Березок», приобретаются «чеки», которые идут по курсу 1: 1,5 или даже 1: 2. Затем эти «чеки» переправляются сюда, обмениваются на афгани (чеки скупают русские жены богатых афганцев, а также афганские студенты, которые обучаются в Союзе). На афгани снова закупаются дубленки и шапки… и так далее. Причем с каждым оборотом первоначально вложенная сумма увеличивается чуть ли не в пять раз!

— А вы что думали? Так и делают все умные люди! Я это знаю совершенно точно: у меня родители всю жизнь проработали за границей, и я жил с ними за кордоном, пока был школьником. А иначе и жить-то было бы не на что! Вы знаете, сколько платят американцам, которые работают за границей? Да рядовому сотруднику их посольства платят втрое больше, чем нашему послу! Нас ведь государство здорово во всем обирает. Вон, нашим работникам в ООН положена зарплата от ООН в несколько тысяч долларов в месяц, а их заставляют все деньги отдавать государству как бы добровольно, а оставляют совсем чуть-чуть! Да если о себе не позаботишься — никто о тебе не подумает! Наоборот, все только и смотрят в твой карман, как бы из него что-то вынуть! — так «просвещал» нас этот парень.

Слушая новоявленного «бизнесмена», я вдруг почувствовал, что нечто находящееся где-то в глубине души противится этим рассуждениям. У нас в семье всегда считалось постыдным что-то перепродавать или вообще заниматься спекуляцией. Мои родители, да и я всегда как бы гордились тем, что жили честно, на заработанную копеечку… Но вместе с тем всю жизнь жить в долг тоже не очень приятно…

На эту тему мы немного подискутировали с моим приятелем Володей, и в конце концов оба пришли к выводу, что заниматься такими делами мы не сможем. Во-первых, потому, что этому противится наше естество: то, что мы, а вместе с нами и миллионы выросших в простых рабочих семьях сверстников, впитали в кровь вместе с молоком матери, вместе со сказками, с книгами о смелых и великодушных людях, которые нас воспитывали. Это шло вразрез с понятиями о чести и достоинстве офицера, оперработника. Ну а во-вторых, мы просто не сможем, ну нет у нас этой жилки — хоть убей!

На этом и порешили.

 

Глава 16. Однажды мы выехали на рекогносцировку…

Однажды мы выехали на рекогносцировку на двух машинах. Дело было 5 августа.

Вот уже неделю местные держали пост — был мусульманский праздник Рамазан (некоторые называют — Рамадан, Ураза, но это сути не меняет). Весь этот праздник — он длится около месяца — мусульманам нельзя от восхода до захода солнца есть, пить (не только спиртное, но и воду!), сморкаться, плеваться, вступать друг с другом в интимные отношения и так далее. Это время они должны вроде бы проводить в частых молитвах. Правда, есть послабления для малолетних детей и беременных женщин. А еще — для тех, кто путешествует, то есть находится в пути, и кто ведет боевые действия. Последние как бы приравнивались к путешественникам. Правила жесткие, но большинство местного населения, по крайней мере на людях, их придерживалось. И все дожидались вечера, захода солнца, когда можно будет наесться за весь день воздержания. Тут уж шел пир горой! С песнями и плясками. Спать ложились, естественно, поздно, поэтому в течение дня все ходили сонные, квелые и злые.

Нас предупредили, что в городе набирают силу антисоветские настроения, да и вообще на всех иностранцев, которые не держат пост, местные смотрели с раздражением. Их можно понять: конечно же обидно! Поэтому нам было рекомендовано в городе, на виду у афганцев, не есть, не пить, не курить. Ну что же, сказано — сделано. Еда, питье и курево, конечно же, могут подождать. А что касается сексуальной стороны вопроса, то мы и так воздерживались за неимением объекта приложения усилий, а также потому, что советскому человеку не к лицу изменять жене, тем более в тревожных условиях заграницы. «Изменяя жене, ты изменяешь Родине!» — любил повторять один из начальников курса в Высшей школе полковник Панкин.

Так что мы вовсю воздерживались, чтобы не задевать религиозные чувства местных граждан.

В этот раз мы прорабатывали маршруты возможной эвакуации сотрудников посольства и торгпредства в аэропорт. Предполагалось, что это будет колонна, состоящая из автобусов и грузовиков в сопровождении нескольких единиц бронетехники. Надо было разработать основной и несколько запасных маршрутов, проработать параллельные направления движения на случай возможных засад, массовых скоплений людей и так далее, определить наиболее опасные участки, расписать секторы наблюдения и обстрела, прикинуть возможные действия передового дозора, группы обеспечения безопасности колонны, группы прикрытия и прочее. Проработка маршрута — занятие хлопотливое, трудоемкое, требующее большого внимания к мелочам и деталям. Тем более, случись что — нам самим придется сопровождать и обеспечивать эту колонну. Кстати, одновременно мы прикидывали и обратные маршруты: из аэропорта к посольству и к важным правительственным объектам. Это — на случай высадки наших войсковых подразделений, которые в грозный час прилетят нам помогать.

У всех еще свежо было на памяти то, что произошло весной этого года в Герате, когда местные маоисты взбунтовали жителей города и афганские воинские части. Была крупная пальба, солдаты перебили своих командиров и политработников. Тогда же погибло несколько наших специалистов и советников. Говорят, что их растерзали буквально по кусочкам (о, добрый, веселый и трудолюбивый афганский народ!). Об этих событиях мне как-то рассказывал один военный советник, который был в Герате в то время. По его словам, от неминуемой и жуткой смерти многих наших специалистов тогда спасли какие-то специально обученные советские офицеры, которые перебили кучу повстанцев и на бронетехнике вывезли всех в Гератский аэропорт. А там уж они держали оборону до подхода верных правительству частей. Потом кто-то говорил, что это якобы было одно из первых боевых крещений за границей ребят из спецгруппы «А»…

Так что рекогносцировку с учетом всех этих событий мы проводили всерьез и очень тщательно.

Отработав запланированный на сегодня участок трассы, мы перед возвращением домой решили заехать на так называемый Грязный рынок, тем более что это было почти по пути.

Грязный рынок — это особое, знаменитое и даже легендарное у членов совколонии место в Кабуле. Представьте себе несколько кварталов, заполненных торговыми точками: три этажа вверх, и три этажа (а может быть, и больше) вниз!

Чего же только там не было! Сверкающие россыпи японских электронных и механических часов, украшения, китайские фонарики и батарейки, кучи всевозможных безделушек-сувениров, нижнее белье, ряды японских радиоприемников и магнитол, коробки с аудиокассетами, бритвенные принадлежности и лезвия «Жиллет» (в Союзе мы в те времена, обливаясь кровью, брились уродливыми изделиями фабрики «Нева» — самыми тупыми бритвами в мире), фотоаппараты, ручки с часами, презервативы в ярких, красочных упаковках, роскошные ковры с кроваво-черными орнаментами, хитроумные и замысловатые зажигалки, завалы одежды, ношеной и совершенно новой, рулоны ярчайших тканей, джинсы, фломастеры, консервы, ювелирные изделия из фальшивого и настоящего золота… Да всего и не перечислить! Все это производило яркое и неизгладимое впечатление на наших не избалованных советским сервисом и торговлей людей, привыкших к серым и пустым прилавкам магазинов, где вещи и продукты не продают, а «выбрасывают» и где что-нибудь толковое можно купить только с рук у спекулянтов или по блату.

Здесь же было интересно даже не покупать, а просто походить, посмотреть…

Невольно посещала мысль о том, что если уж в такой бедной стране такое многообразие товаров (по сравнению с нами), то что же делается в Европе?

Говорят, что Высоцкий, когда первый раз попал в ФРГ, долго и с изумлением смотрел на роскошные витрины, где висели гирляндами сотни различных сортов колбас, сосисок и прочих мясных деликатесов, о существовании которых он даже и не подозревал. А потом его прямо перед витриной вырвало…

Да. Заграница — опасная вещь для советского человека. Особенно, если он, выражаясь партийной фразеологией, морально неустойчив и политически малограмотен… Только здесь становится понятно, для чего при оформлении в загранкомандировки советский человек проходит столько проверок и собеседований. Некоторые даже возмущаются, глупые, а ведь все это делается для их же пользы! Слабонервные и излишне впечатлительные отсеиваются, чтобы у них крыша не поехала и ненужные или даже вредные мысли не стали бродить в башке…

Но вернемся к Грязному рынку. Если к богатому и не привычному для нас ассортименту товаров еще добавить гудящую, постоянно находящуюся в движении толпу народа, многочисленных калек и одетых в причудливые лохмотья нищих, продавцов газет и лотерейных билетов, вопящих, как грешники в аду, грязных, пребывающих в броуновском движении попрошаек-мальчишек, мрачных, разбойного вида, хазарейцев с черными лицами, толкающих свои тележки, груженные дровами и еще каким-то хламом (говорят, что по ночам хазарейцы действительно разбойничали, убивая свои жертвы страшными, огромных размеров ножами), если еще добавить кричащих ишаков, блеющих баранов, из которых тут же на месте жарили шашлык, крики зазывал, рекламирующих свой товар и заманивающих покупателей в дукан, вопли пойманных за руку и избиваемых лавочниками воров, запах каких-то тошнотворных индийских благовоний, смешанный с устойчивым ароматом гашиша, вонью испражнений и помоев, — вот тогда можно будет составить некоторое представление о Грязном рынке.

В дуканах наряду с местными торговали и сикхи — выходцы из Индии. Они резко выделялись опрятным внешним видом, европеизированными одеждами, одинаковыми, причесанными на особый манер, иссиня-черными бородами и чалмами из блестящей яркой ткани всех цветов радуги: от ярко-красных до темно-синих. Гово-рили, что сикхи с рождения не стригутся и что они на людях никогда не снимают с головы свою чалму.

Таинственное место был этот Грязный рынок. Здесь можно было купить все, что угодно: спиртное, оружие, валюту, наркотики. Здесь бесследно пропадали люди, и найти их потом было невозможно — ни живых, ни мертвых. Здесь были и бани, и парикмахерские, и притоны, и «святые места», помеченные грудой камней и шестами с развевающимися на них грязными тряпками и какими-то блестящими бирюльками (это означало, что здесь умер какой-то святой человек или дервиш).

Среди этого живописного восточного бедлама мы чувствовали себя инородными телами и старались держаться вместе. На нас, казалось бы, никто не обращал внимания, однако стоило обернуться — все смотрели вслед: кто с интересом, кто с любопытством, кто с недоброй усмешкой, а кто и с открытой ненавистью. Вообще-то это не очень приятно, когда за тобой так наблюдают и когда все вокруг непонятное, чужое, враждебное.

Мы были одеты в гражданское: брюки, рубашки навыпуск. За поясом под ремнем — пистолет Макарова (восемь патронов в обойме, девятый — в стволе), в кармане запасная обойма и граната, в сумке или портфеле — еще две-три гранаты. Кстати, все наши пистолеты уже через полмесяца, несмотря на то что мы их постоянно чистили, стали ржаветь с правой стороны. Только потом мы догадались, что эта ржавчина — от нашего пота. Под ремнем брюк пистолет постоянно соприкасался с потным телом, и металл просто не выдерживал такого напряга. Я читал где-то, что на проклятом Западе оружие для использования в жарком и влажном климате делают из особого сплава стали. У нас, видимо, этого не предусматривали…

В случае чего мы могли бы дать неприятелю на месте сильный отпор. Наверное, афганцы этот наш настрой чувствовали, поэтому нас никто не задевал, а наиболее рьяные противники пребывания советских граждан в Афганистане вообще и на Грязном рынке в частности просто отводили глаза или отворачивались, хотя некоторые скрипели зубами и что-то недовольно бормотали себе под нос.

Тем не менее мы чувствовали себя в этом гадючнике достаточно уверенно и независимо.

Мы не были обременены весьма ныне распространенным среди русских людей национальным или религиозным комплексом неполноценности. И мы не были верующими православными христианами в полном смысле этого слова. Но, оказавшись в чуждой среде, мы ими себя вдруг почувствовали. Здесь, наверное, в действие вступали уже некие генные категорий русского человека, которого, изначально доброго и терпеливого, триста лет мордовали татары, которого воины Ислама во время набегов на южные границы захватывали и угоняли в рабство и который сотни лет назад наконец стряхнул с себя этих назойливых, кровожадных, ленивых и алчных завоевателей-паразитов.

Да. Мы гордились тем, что мы — русские. Мы инстинктивно осознавали, что в этой экзотической, незнакомой и чуждой для нас среде сформирован иной тип человека, совершенно отличный от нашего. И что, хоть живем мы с этими людьми зачастую рядом, они совершенно иные, внутренне совсем не похожие на нас. У них другой образ мышления. Они исповедуют иные ценности, их понятия о морали, нравственности, чести и порядочности, мотивация их поступков значительно отличаются от наших. Даже сказки, на которых воспитываются здесь дети, иные, совершенно непохожие на наши. Например, самый распространенный сюжет: молодой юноша полюбил девушку, а ее родители были против. Тогда юноша ночью пробрался в дом невесты, зарезал ее родителей, похитил возлюбленную и увез ее в горы. Братья невесты по закону кровной мести зарезали родственников юноши-жениха… А родственники юноши зарезали оставшихся в живых родственников невесты. И так до бесконечности все друг друга режут и убивают… Вот такие сказки…

Конечно, подходить к ним с нашими нравственными мерками было по меньшей мере неразумно, а по большому счету — бессмысленно. Однако мы отлично осознавали, что эти люди имеют полное право жить по своему укладу и правилам. Так же, как и мы — по своим… И все-таки они были для нас чужими, непонятными, а потому — потенциально враждебными.

Но мы их не боялись! И они это понимали… Они чувствовали нашу силу, не только чисто физическую, но и моральную. Видимо, от нас исходила ощутимая аура уверенности, силы, решимости, агрессии. Именно поэтому даже самые ярые отводили глаза и уступали дорогу, хотя среди них наверняка было полно ухарей, которые с удовольствием распластали бы нас ножами и, подвесив, как баранов, содрали бы с нас — иноверцев, которые их не боятся, — шкуру…

Солнце стояло в зените. Я взглянул на часы — было десять минут первого. Именно в этот момент внезапно где-то далеко раздался взрыв, потом еще один, затем послышались отдаленные звуки автоматно-пулеметной перестрелки. Басовито и раздельно пророкотал крупнокалиберный пулемет БТРа. Базарный люд на секунду застыл, вслушиваясь, а затем все пришло в движение: народ стал разбегаться, прятаться. Началась паника. Рядом с нами вдруг упал на землю и с пеной у рта забился в судорогах юродивый. Завизжали женщины.

Мы бросились к машине. Что случилось?

 

Глава 17. Почему стрельба? Переворот?..

Почему стрельба? Переворот? Да, это была попытка переворота.

Как потом выяснилось, этот нарыв уже давно зрел в афганской бригаде специального назначения, расположенной на окраине Кабула в крепости Бала-Хисар. Бригада спецназа по сравнению с другими подразделениями местных вооруженных сил была неплохо подготовлена и достаточно хорошо вооружена. Толковые офицеры, физически крепкие солдаты, с голоду никто не помирал… В чем же дело?

А дело было в том, что новый режим слишком стремился к сплошной и скорейшей победе социализма, а также к условно-досрочному (в рекордно короткие сроки!) привитию местным людям коммунистической идеологии. Дело дошло до преследования мулл. Кое-где их даже стали расстреливать. Начали прикрываться мечети. Народ лишали религии, а значит — идеологии, той, которая веками не только владела умами этих людей, но и определяла порядок их жизни, взаимоотношений в семье и друг с другом.

Вместо мулл появились комиссары-политработники, которые заставляли людей заучивать совсем другие идеи и ценности.

Противники режима Тараки умело использовали неуклюжие попытки властей по перевоспитанию населения и вели активную контрпропаганду, зерна которой падали в весьма благодатную почву и давали хорошие всходы. Армейская среда не была исключением.

Офицеры почти все были из знатных и богатых родов и кланов землевладельцев. А землю-то национализировали! На армейское жалованье особо не проживешь, тем более в стране свирепствовала инфляция, цены росли с каждым днем. Крути не крути, а офицерство здорово обидели. А из Союза уже возвращались отучившиеся на краткосрочных офицерских курсах молодые партийцы — напористые, активные, жадные до власти и должностей. Они вытесняли старое офицерство. Да и в среде новых офицеров были серьезные разногласия: одни, кто победнее, симпатизировали «Хальку», другие были за « Парчам».

Причин к мятежу было более чем достаточно.

Брожение в бригаде спецназа шло уже более двух месяцев, однако слабая, только встающая на ноги военная контрразведка не смогла вовремя получить соответствующую информацию и отреагировать.

Как обычно, мятеж начался со стихийного митинга, после которого перебили комиссаров и активистов. Потом кто-то кинул клич идти на Кабул, штурмовать дворец Арк и свергать Тараки. Вскрыли склады, вооружились, заправили горючим и боеприпасами бронетехнику. Некоторые, прихватив оружие и сколотившись в группы, отправились в город сводить личные счеты с обидчиками, порезвиться в дуканах… Вблизи Бала-Хисар начались грабежи, перестрелки.

Однако кому-то из партактива удалось спастись, ускользнув от расправы.

Власти были предупреждены. Кабул спешно готовился к обороне…

От Грязного рынка до посольства мы долетели по вмиг опустевшим улицам за пять минут.

Здесь уже готовились к обороне. Были данные о том, что часть мятежников якобы намерена штурмовать наше посольство, так как, по их мнению, именно «советские во всем виноваты». Резидентура получила сведения о том, что к мятежникам могут присоединиться затаившиеся в городе вооруженные «духи» (в те времена их звали «ихван», что на дари вроде бы означает «враг»).

План обороны посольства нами был разработан заранее, каждый из нашего отряда знал свое место, свой сектор обстрела и свой маневр на любой случай. Заранее оборудованные и обжитые нами огневые ячейки на крышах посольских зданий и в некоторых других местах полностью перекрывали все возможные направления появления противника.

Мы забежали в нашу казарму, быстро переоделись в форму, прихватили оружие, боезапас, бинокли, и — после короткого и энергичного инструктажа — по своим местам.

Мне с Валерой из Ашхабада досталось место на балконе посольской поликлиники. В белых шапочках и халатах (доктора, да и только!) мы маячили на третьем этаже у балконной двери, наблюдая с высоты окрестности и подходы. Кроме автоматов и гранат у нас был еще ручной пулемет. На столе стояла включенная на прием портативная радиостанция. На безоблачном, пронзительно синем небе сияло яркое солнце, внизу, в кустарнике у забора, мирно щебетали птички.

Крепость Бала-Хисар была построена в незапамятные времена на другом, противоположном от нас северо-западном конце города.

Во время рекогносцировок мы объезжали этот объект: крепость стояла на господствующей над городом высоте, старые, но достаточно еще крепкие стены с бойницами, винтовая дорога вверх. Кругом посты, однако с северной стороны, там, где старое кладбище, постов не было, да и стены пониже, местами с проломами.

С нашего балкона я мог разглядеть в бинокль смутно виднеющиеся светло-коричневые стены Бала-Хисара. Там что-то горело, и в безветренном небе медленно поднимались и нехотя таяли столбы дыма. Слышалась отдаленная стрельба.

Нам в поддержку было выделено афганское пехотное подразделение, усиленное тремя танками. Афганцы должны были держать оборону по внешнему периметру, а мы — по внутреннему.

Когда афганцы прибыли, мы с удивлением обнаружили, что танки у них наши — «тридцатьчетверки» (броня крепка, и танки наши быстры!). Вот это да! Это ж исторические экспонаты, да еще на ходу! Чудеса, да и только.

Афганцы стали окапываться. Взглянув вниз, я увидел, что несколько пехотинцев роют себе окопы на противоположной от нас обочине дороги, идущей вдоль забора посольства. Огневые ячейки они сооружали себе прямо перед глухим и довольно высоким каменным забором виллы, стоящей по другую сторону дороги. От кого же они будут защищаться? Ведь в десятке метров перед ними стена! Тут рядом с пехотинцами остановился танк и развернул башенное орудие… тоже в направлении забора! Неужто совсем ничего не соображают? Ну и вояки…

По рации я соединился с командиром и сообщил о странных маневрах наших боевых друзей.

— Ладно, разберемся, — ответствовал Григорий Иванович. — Как там у вас дела? Что видно?

— Да вроде бы пока все тихо. В крепости что-то горит, но не сильно. С той стороны слышна стрельба, но никаких передвижений не заметно.

— Смотрите повнимательней. Конец связи.

Через несколько минут к незадачливым пехотинцам подкатил уазик, из которого выскочили несколько наших бойцов. Объяснялись в основном жестами и матерными терминами, но пехотинцы все прекрасно поняли. Они лениво собрали свои манатки и, подгоняемые нашими ребятами, бренча плохо закрепленной амуницией, неуклюже перебежали чуть левее, на открытое пространство, где снова стали окапываться.

А танк остался стоять там, где стоял. Оказывается, его двигатель заглох и больше заводиться не хотел. Из люков вылезли медлительные, в замызганных черных комбинезонах и шлемофонах афганские танкисты и тут же присели на корточки в тени у гусениц танка. Ремонтировать своего «боевого коня» они, похоже, не собирались. Сломался — и хрен с ним!

Вот тут-то в дело вмешался наш Андрей. Небольшого росточка, цепкий, жилистый, с кривоватыми, как у кавалериста, ногами, он прекрасно разбирался в технике и мог заставить двигаться любой механический агрегат. Притормозив УАЗ, он вылез из-за руля и подошел к танкистам. О чем-то коротко спросил их. Те только разводили руками и скалили белые зубы.

Андрей легко запрыгнул на броню и исчез в люке. Затем вылез наружу уже с инструментальным ящиком, открыл заслонки моторного отсека, начал там копаться.

— Андрей! Ну что там? — крикнул я с балкона.

Он поднял голову, махнул рукой:

— Да ну их, на хрен! Руки из задницы растут, довели машину до ручки… Сейчас все сделаем… — и тут же заорал на танкистов: — Ну чего стали, дармоеды! Ну-ка, ты, дай ключ на двенадцать… и вот здесь подержи… да посильней, возьми вон плоскогубцы!

Удивительно, но афганец понял, что от него хотят, подал нужный ключ, взялся за плоскогубцы.

— Так… держи вот здесь, а я буду затягивать… — командовал Андрей, и работа спорилась.

Минут десять Андрюха зычным голосом руководил ремонтом, перемежая технические термины заковыристым матом. Потом он сел на место механика-водителя, погонял стартер, и двигатель, пахнув едким синим выхлопом дыма, взревел. Андрей высунулся из люка и показал афганцам рукой: вот, мол, как надо делать! Потом дал газку, лихо развернулся на одной гусенице, промчался с десяток метров и резко тормознул.

— Во, машина! — крикнул он мне, показывая большой палец. — При хорошем уходе еще сто лет бегать будет! — и, повернувшись к подходившим танкистам, незлобливо добавил: — У-у, дармоеды!

Те улыбались, кивали, жали Андрею руку.

— Да ладно, чего уж там… — размягченно говорил он. — Толку от вас, как от козла молока…

Танкисты были согласны, что толку от них мало. Андрей им явно нравился своей ухватистой манерой, веселым дружелюбием, незлобливостью и знанием техники, в которой афганцы явно ничего не смыслили.

Вообще-то и у танкистов, и у лениво наблюдавших за ремонтом пехотинцев был вид людей, которым глубоко на все наплевать.

Это обстоятельство внезапно вызвало у меня какое-то непонятное, тревожное предчувствие.

Если придется воевать по-серьезному, то толку от этих ребят действительно не будет никакого, подумал я тогда, и все придется делать самим…

Как потом выяснилось, я как в воду глядел: так оно и было…

В тот день нападения на посольство мы так и не дождались.

Помитинговав, мятежная бригада уселась на грузовики и на броню (которую смогли завести) и спустилась в город, чтобы «воевать» дворец Арк и свергать Тараки. На узких улочках в километре от крепости всю их бронетехнику пожгли НУРСами поднявшиеся с аэродрома боевые вертолеты (мне так думается, что экипажи в вертолетах сидели наши).

Некоторые мятежники разбежались, но большая часть возвратилась в крепость и попыталась занять круговую оборону. Однако, деморализованные потерями и лишенные единого командования, долго продержаться они не смогли. Уже к вечеру крепость Бала-Хисар была взята преданными Тараки элитными, хорошо вооруженными подразделениями Царандоя.

А все остальное было делом техники. Царандоевцы подогнали бульдозеры, вырыли несколько рвов. Оставшихся в живых после штурма мятежников, разоруженных и ободранных, поставили вдоль насыпи и покрошили из пулеметов. Бульдозеры заровняли землю — и следа не осталось. Просто и сердито.

 

Глава 18. К утру все было кончено…

К утру все было кончено, новых катаклизмов пока не намечалось. Наше афганское подкрепление снялось и уехало к себе в казармы.

Снялись с усиленного варианта службы и мы.

После завтрака (треть консервной банки с перловкой и микроскопическими вкраплениями мяса, две сухие галеты из сухого пайка и кружка чая с одним кусочком сахара — не хлебом единым жив человек!) меня вызвал к себе командир.

Григорий Иванович был чем-то озабочен и немногословен:

— Сейчас подъедет машина, отвезет тебя на виллу. Теперь будешь там. Поступаешь в распоряжение Долматова. Он скажет, что надо делать. Понял?

— Понял.

— Ну, тогда иди собирайся.

А что мне было собираться? Все имущество вмещалось в одном рюкзаке.

Вилла оказалась просторным двухэтажным каменным домом с большим подвалом. Веранда с бетонным козырьком, зеленая лужайка. Все обнесено двухметровым забором с колючей проволокой и вмазанными по верхней кромке в бетон острыми осколками битого стекла. Вдоль забора колючий кустарник и молодые плодовые деревца.

В тени веранды в плетеном кресле с автоматом на коленях сидел здоровенный, с обнаженным торсом Серега из Горького — Генерал Чернота.

— Привет, Серега! — приветливо поздоровался я и, не удержавшись, добавил, поглядывая на его бицепсы: — Ох и здоров же ты, старик!

— Здорово! — сказал улыбаясь Серега. Как-то он рассказывал мне, что раньше активно занимался греблей на байдарках, там и накачал такие плечи и руки. — Иди устраивайся на второй этаж в большой комнате. Там есть две пустые раскладушки. А потом зайди к Долматову…

— Как здесь? Нормально? — спросил я.

— Во! — Серега показал большой палец. — По крайней мере, лучше, чем в посольстве!

Я поднялся на второй этаж. В огромной комнате, видимо гостиной, мебели никакой не было, кроме раскладушек. Под каждой — рюкзак, сбоку на полу свернутый кольцом ремень с подсумками, гранатами, ножом и пистолетом. Поверх — автомат. До меня в этой комнате жили трое наших ребят, за стенкой — еще пятеро. В отдельной комнате поменьше расположились двое приехавших чуть позже нас преподавателей с КУОСа — Николай и Андрей.

На КУОСе Николай был куратором нашей учебной группы. Голова у него набита самыми разнообразными сведениями: тактико-технические данные американских ракет и другой боевой техники стран НАТО, рецепты изготовления взрывчатых веществ и зажигательных смесей, боевые уставы пехоты, номенклатура разметки топографических карт — всего не перечесть. Николай обладал прекрасной памятью, но… увы, был крайне несобран и болтлив. Он мог совершенно неожиданно для всех (а может быть, и для себя) в компании брякнуть такое, что вовсе не следовало бы говорить. Он давал направо и налево обещания, которые заведомо выполнить не мог, хотя за язык его никто не тянул. И наши ребята, и другие преподаватели КУОСа откровенно подсмеивались над ним.

Горцы Афганистана сражаются с отрядом англо-индийской армии. Конец XIX в.

Вооруженный афганец. Рис. начала XX в.

Беспорядки на улицах Кабула уже после  Апрельской революции

Военный парад в Кабуле в годовщину Апрельской революции

В.Н. Курилов. Афганистан, 1984 г.

На приеме в советском посольстве в Кабуле. Слева направо: М. Ватанджар — министр обороны ДРА, сотрудник посольства В. Козырев, М. Маздурьяр — министр транспорта ДРА и С. Бахтурин. 1981 г.

X. Амин (второй слева) и посол СССР в Афганистане А.М. Пузанов (второй справа). 1978 г.

А. И. Долматов проводит занятие по рукопашному бою с афганскими контрразведчиками. Август, 1979 г.