Мой гарем

Андрески Софи

В гареме — 2

 

 

Серен в Зазеркалье

— Кожа у меня как дерево, — говорит Серен, приближая подбородок к зеркалу.

Юнихиро стоит у него за спиной, расчесывая его длинные светлые волосы. Он многозначительно смотрит на меня. Паоло натирает блестящую лысину каким-то лосьоном и пыхтит. Да, что-то здесь не так. Вот уже несколько дней Серен ведет себя очень странно.

— Ты только посмотри, — говорит Серен, глядя на меня, — вот тут, на подбородке, выступ. Твердый, как кора дерева.

Я протягиваю руки, касаюсь его лица ладонями и говорю:

— Мой викинг, ничего там нет. Я ничего не вижу.

Серен слегка приседает, потому что Юни начинает заплетать ему косу, но его взгляд в зеркале остается беспокойным. Он берет ножницы и подстригает бороду, В ванную врывается Ксавер в поисках ключа от квартиры. Это случается постоянно. Однажды он забыл ключ на масленке в холодильнике, а в другой раз положил его в клетку нашей горностайки, за которой ухаживает. Своей эпопеей с ключами он просто сводит нас всех с ума. Паоло последний раз проводит рукой по лысине, глядя на себя в зеркало с вполне понятным восхищением, Ксавер собирается огрызнуться, и тут Серен бормочет:

— Он у Лены. Ты его вчера вечером забыл в двери, а она его вытащила, чтобы никто к нам не вошел.

Я с удивлением смотрю на Юни, потому что Серен этого знать не может. Вчера во второй половине дня он слег с мигренью, и поговорить с ним никто не мог. Кстати, мигрень — это тоже что-то новенькое. Серен всегда был меланхоличным и замкнутым, но эта непонятная тоска нас всех беспокоит. В этот момент в дверь звонят, и мы слышим, как Лена радостно здоровается и советует Ксаверу получше следить за своим ключом.

— У Софии все-таки нет собаки, — смеется она.

Я улыбаюсь. Лена мне нравится, и мысль о том, что мне с моими пятью мужчинами нужна собака для охраны, кажется очень забавной. Краем глаза я вижу, как Паоло морщит лоб, и решаю за завтраком предложить отправить на дрессировку нашу горностайку, чтобы позлить моих мальчиков. Но до этого дело не доходит, потому что вдруг выясняется, что всем пора уходить. Ксаверу нужно в колледж, Паоло — на учебу, а Серену в клинику, Падди еще спит. Поэтому мы с Юни ложимся в постель, где нас уже ждет горячий кофе с молоком.

— Как ты думаешь, это нормально, что он в таком состоянии принимает пациентов? — спрашивает Юни. Он имеет в виду Серена, который работает психологом в клинике.

— Сейчас он только проводит тесты. Это просто вопрос восприятия, ион ничего такого не может натворить.

Мы вспоминаем, с какой поры Серен стал таким странным, и приходим к выводу, что, должно быть, он изменился в тот вечер, когда был с Падди на озере. Мы сразу выбираемся из-под тесного одеяла и идем к Падди.

В комнате у него свинарник. Я бы поворчала по этому поводу, но, наверное, надо радоваться, что из пяти моих мужчин только один неряха. Да и его аргумент — ему как диджею нужен творческий беспорядок — я хорошо понимаю. На моем письменном столе законы природы тоже не действуют. Бумага размножается и растет беспорядочно, как салат. Мы осторожно переступаем через коробки из-под пиццы и пластинки, отдергиваем занавески и забираемся к Падди в постель. Он сонно переворачивается, улыбается и притягивает меня к себе. Член у него уже возбужден и пульсирует у моего живота. Падди по утрам великолепен, и на какое-то мгновение я чувствую искушение вначале лечь между моими мужчинами и получить удовольствие, но вспоминаю печальный взгляд Серена и отодвигаюсь.

— Что случилось, когда вы с Сереном были на озере? — строго спрашиваю я.

Падди слегка смущается, но Юни ему не помогает, и он понимает, что придется выкладывать все как на духу.

— Ну, мы пошли плавать, то есть я пошел плавать, а Серен стал ломаться как девчонка.

Я улыбаюсь, потому что сложно себе представить, что такой богатырь может бояться воды. Но то, что я слышу потом, портит мне настроение.

— Однажды я разозлил его настолько, что он решил поплыть со мной к острову. А потом возле нас какой-то мужчина начал звать на помощь. Наверное, у него случилась судорога или что-то в этом роде. Мы подплыли прямо й нему, и Серен хотел дотащить его до берега, но не смог. Он весь побледнел, стало ясно, что ему нехорошо. Сперва я подумал, что он шутит, но у него на самом деле началась паника. Он сказал, что не может дышать и вода слишком холодная. Вот поэтому мне пришлось тащить до берега их обоих. Этому человеку вскоре стало легче, а вот Серену нет. Он молча сидел на полотенце и ловил ртом воздух, а потом сказал: «Хуже всего, когда рвутся легкие. Такое ощущение, будто лопаются пузырьки на целлофане». И больше ничего не сказал.

Мы с Юни переглядываемся. Может быть, у Серена в воде начались проблемы с кровообращением и он при этом так испугался, что не смог помочь тому неизвестному. А может, он этого стесняется и поэтому выбит из колеи. Как бы то ни было, сейчас у меня появилась зацепка и я могу поговорить с ним об этом. И вскоре все опять наладится.

Юни тихонько хихикает, и по движениям под одеялом я понимаю, что Падди начал его ласкать. Падди точно знает, что я не могу противостоять их союзу с Юни. А еще он знает, что обладает особым притягательным воздействием на мужчин. В нем есть что-то невинное и что-то испорченное, как в тех тинейджерах из эротических фильмов, которые у нас смотрит сейчас только Ксавер. Даже Паоло с Сереном не сопротивляются, когда Падди заходит принять с ними душ или в ранние утренние часы, возбужденный и полуоглохший от своей работы, забирается к ним в постель с огромной пачкой чипсов, которые поедает, рассказывая мальчикам о самых классных женщинах «Улисса». А когда он, уже засыпая, лезет к одному из моих мужчин между ног или трется об их мужественные бедра, то серьезный меланхоличный Серен или гордый самоуверенный Паоло превращаются в хихикающих мальчишек, которые обнимаются неловко, почти грубо, как боксеры, а позже засыпают, изможденные и взмокшие от пота.

Иногда меня будит их хихиканье, и я беру бокал вина и иду к ним в спальню, чтобы какое-то время за ними понаблюдать. Юни в постели с Падди — это совершенно особая картина. Не только потому, что они внешне настолько разные: Падди коренастый, а Юнихиро — нежный. Все, что в Юнихиро темное и по-женски красивое, у Падди — узловатое, как у альпийского пастуха из рекламы сыра. Возбуждает меня в них двоих прежде всего их странная дружба. Падди не любит зачитываться книгами, как остальные, и страстно дискутировать до тех пор, пока никто уже не понимает, о чем, собственно, речь. Он воспринимает жизнь просто и может завестись от плохого клипа на MTV. Когда я познакомилась с ним в «Улиссе», то и подумать не могла, что он нам подойдет, но Юни сразу сказал, что у Падди есть то, чего не хватает остальным: легкомыслие и игривость, которые нам так нравятся.

И как всегда, Юни оказался прав. Самые безумные идеи о том, что мы можем сделать, самые красивые картины и соблазнительнейшие задумки, как правило, исходят от этих двоих. Так что я сдаюсь, стягиваю покрывало, и оно падает на стопку пластинок. Я лежу на боку и смотрю на своих мальчиков. Падди спустился на пол у кровати и кончиком языка ласкает внутреннюю поверхность бедра Юни. Я протягиваю к нему ладонь, и Юни склоняет свое прекрасное лицо на мою руку. Падди раздвигает бедра и шепчет на рурском диалекте, целуя яички Юни: «Старик, приподнимись!», чтобы Юни подвинулся к нему поближе. Мы с Юни смеемся: это так типично для Падди. Юни придвигается и прячет лицо у меня в груди, но Падди делает- ему знак от меня отодвинуться. Он размахивает руками в воздухе, как дирижер, пока я наконец не понимаю, чего же он хочет. Я откидываюсь на подушки и развожу ноги: пусть смотрит на мою щелку. Одну ногу я перекидываю через бедро Юни, она оказывается у Падди между ног, и играю пальцами на его возбужденном члене. Он удовлетворенно сопит, а его губы смыкаются на члене Юни. Я тру его пенис внешней стороной ступни. Моя рука лежит у Меня на животе. Падди командует дальше, и моя рука спускается вниз к щелке, которая уже очень-очень влажная, потому что с тех пор, как они только начали ласкать друг друга, я раздумываю, чей же член меня сейчас отграхает.

Падди любит делать все быстро и грубо. Больше всего ему нравится перевернуть меня на живот, велеть мне поднять задницу высоко вверх и вводить мне одновременно член во влагалище и палец в попку. Он ритмично и бодро начинает трахать меня, словно танцуя польку, а я касаюсь двумя пальцами половых губ и начинаю ласкать себя, а он меня трахает и трахает. Юни больше любит позу «69»- Он приспосабливает движения своего языка к ритму моего минета, и когда мы кончаем одновременно, кажется, словно наши языки сплавляются с гениталиями партнера.

Но сегодня у Падди на уме кое-что другое. Он лег возле Юни, и они оба ласкают друг друга, глядя на меня. Я ввожу палец глубоко во влагалище, массируя ладонью клитор. Юни перебирается через меня, так что я оказываюсь между моими мужчинами. Мы извиваемся и тремся друг о друга, потея. Падди протягивает руку под кровать. Удивительно, как он вообще находит что-нибудь в этом хаосе, раз уж об этом зашла речь. Он разрывает зубами упаковку презерватива, потом вторую и протягивает Презерватив Юни через мое плечо. Я поднимаю ногу и длинный твердый член Падди касается моих половых губ. Он ждет, пока я прижмусь к нему, а потом вводит в меня свой член, и я постанываю. Руки Юни ласкают мою грудь и бедра. Падди трахает меня в своем музыкальном стиле, ритмично постанывая, и сам заводится от этого. Он быстро кончает и на мгновение остается во мне, а потом выводит член. Я переворачиваюсь, поднимаю другую ногу и впускаю в себя Юни. Он хрипло и нежно постанывает, а когда я чувствую, что рука Падди касается моей промежности, а его средний палец находит мой клитор, я закрываю глаза и движениями бедер реагирую на член Юни. Мы оба стонем, и Юни улыбается, как всегда, когда он кончает. Я переворачиваюсь на спину и целую Падди, а Юни ласкает мой живот. Поцелуй Падди всегда так сильно возбуждает, как поцелуй на диване в гостиной с первым парнем, с которым встречаешься всерьез, когда еще нет никакого намека на секс. Так страстно и жадно целуются только тогда, когда приходится трахаться языками, потому что все остальное еще немыслимо. Мы дремлем в объятиях друг друга еще некоторое время, а потом мы с Юни оставляем полностью измотанного Падди одного.

Мне кажется, Серен чувствует облегчение, когда я вечером спрашиваю о том, что же произошло на озере.

— Как это связано с тем, что я иногда не могу двигать руками или не чувствую ног? Это длится секунды, но я так путаюсь, что полностью теряю самообладание.

— С тобой именно это произошло в озере?

Он кивает. Я предлагаю ему пройти тщательный осмотр у врача, но, собственно, мы оба не верим, что он действительно болен. Он единственный из нас никогда не простужается, и даже зимой выносит мусор в шлепанцах на босу ногу. Кроме того, он ездит на велосипеде быстрее, чем наш спортсмен Паоло. Серен вздыхает, я прислоняюсь к нему и радуюсь, что мы сейчас понимаем, что же его тяготит, радуюсь, что скоро все закончится. И. тут мне кое-что приходит в голову.

— А как же твои сверхъестественные способности?

Серен смотрит на меня иронически.

— Ты что, хочешь записаться ко мне на прием? — пытается он меня позлить, но я продолжаю настаивать.

— Откуда ты знал, что произошло с ключом Ксавера?

Он какое-то время раздумывает, а потом пожимает плечами. Я встаю и тяну его в гостиную, Падди играет там на компьютере. Я выключаю монитор и поворачиваю его кресло к себе. Падди протестует, но он не знает, что сейчас произойдет, и ждет.

— Расскажи мне секрет Падди, — требую я у Серена.

Тот складывает руки на груди, стоя над сжавшимся Падди, как огромный корабль, и говорит:

— Вчера вечером, когда ты ехал в «Улисс», ты стащил стринги Паоло, потому что думаешь, что теперь сможешь снять столько же женщин, сколько и он.

Падди краснеет, а я смеюсь. Но суть не в этом.

— Это каждый знает. Однажды на собеседование он надел один твой носок и один носок Юни, потому что думал, что тогда у него будет более интеллектуальная аура.

Наверное, это была настоящая тайна, которую Серен не мог знать. Серен смотрит то на меня, то на Падди и в конце концов говорит:

— Сегодня утром, когда все ушли, вы занимались сексом втроем. А ты, — он поворачивается к Падди, — хотел, чтобы София и Юни мастурбировали, попеременно тебе отсасывая.

Я удивленно гляжу на Падди.

— Правда? Что ж ты нам не сказал?

Падди по-прежнему ничего не понимает и в конце концов опять поворачивается к монитору, чтобы играть дальше.

— Это же великолепно! — Я целую Серена в страшном возбуждении. — Не знаю, как ты это делаешь и почему тебе это удается, но это решает много проблем.

Юни, который следил за всей этой сценой, сразу понимает, что я имею в виду. Журнал, для которого я написала четыре статьи о нашей жизни под названием «Репортаж из гарема», отказывается платить, и нам придется с ними судиться. Это может занять довольно много времени, а сейчас у нас определенные проблемы с деньгами — очередная книга еще не скоро будет готова, а Паоло выплачивает кредиты за бар. Дела у него там идут хорошо, но много он пока не зарабатывает. Ксавер должен сконцентрироваться на выпускных экзаменах, а Юни с Сереном не могут всех нас обеспечивать. А теперь среди нас появился ясновидящий!

— Как вы думаете, может, нам организовывать сеансы, — предлагаю я, — здесь, в гареме? Мы обставляем комнату, даем объявление, и люди, которые хотят что-то узнать, приходят сюда, и Серен им рассказывает, в чем проблема.

Мужчины мои выглядят не слишком обрадованными. Им не нравится суматоха в квартире. Поэтому я раздумываю, как бы подсластить для них свою идею.

— Мы можем организовать эротические сеансы, — говорю я, и, ясное дело, Падди выключает звук и поворачивается ко мне. — Мы немного занимаемся всякими глупостями, вызываем духи знаменитых любовников, люди видят несколько голых тел, и при этом Серен может использовать свои знания как семейный психотерапевт. И это не должно продолжаться долго — всего пару раз, чтобы пополнить семейный бюджет.

Юни медленно кивает.

— Я за, — говорит он, — но не в нашей квартире.

Остальные относятся к этому так же, и мы решаем спросить Лену, можем ли мы использовать пустую комнату под крышей. Дом принадлежит мужу Лены, и если она будет принимать в этом участие, то наверняка сможет его уговорить. Я уже вижу, как Лена представляет дух Маты Хари, срывая с себя одежду и танцуя в экстазе перед нашими изумленными клиентами. Я улыбаюсь: мне нравится мысль о потягивающейся, покачивающей бедрами голой Лене. Я люблю подобные фокусы и уже хочу броситься Серену на шею, но он уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь. Я сажусь на диване, и мы обсуждаем, что нам нужно для декораций.

Первое же объявление приносит ошеломляющий успех. Ну, этого и следовало ожидать, ведь слух о том, что я живу в мужском гареме, уже дошел в нашем городе до каждого. Мы даже можем отбирать претендентов. Пресса сразу исключается — мы не зоопарк и не любим, когда на нас смотрят. Кроме того, мы не приглашаем хозяев борделей и клубов свингеров. Пока мы с Юни сидим за письмами и решаем, в какой последовательности должны приходить клиенты, Ксавер, Падди и Паоло при помощи Лены переделывают чердачную комнату в зал прорицателя. Лена даже раздобыла кошку. Огромное, пушистое, абсолютно черное создание с зелеными глазами и роскошным хвостом. О том, что на самом деле это кастрированный кот по кличке Медвежонок, чьим единственным сверхъестественным талантом является умение открывать когтями и зубами упаковки с чипсами и жевать чипсы, зарываясь в упаковку по горло, нашим клиентам знать не обязательно. Если задрапировать его, уложить на золотистую подушку и подсветить снизу, он наверняка будет выглядеть жутковато.

Стены они завешивают черными полотнищами, в центр комнаты ставят круглый игорный стол, который Падди удалось раздобыть в нелегальном казино, а вокруг расставляют огромные зеркала. Сверху свисают звенящие части старых светильников. Падди к тому же достал у одного из своих друзей-писателей медитативную электронную музыку, которая воспринимается скорее как фон, чем как настоящая музыка. Пол они устилают большими красными подушками и коврами, на которых мы будем лежать, как в «Тысяче и одной ночи». А в центре комнаты стоит черный резной трон, на котором будет сидеть Серен — бог Вотан собственной персоной.

Видя все это, я очень радуюсь предстоящему развлечению. Вот только Серен не показывается. Он забаррикадировался в своей комнате, закопавшись в стопку старых книг в кожаных переплетах. Я осторожно захожу к нему — иногда он радуется, если я скрашиваю его одиночество. Он читает какую-то толстую книгу, тихо бормоча что-то себе под нос, и я изумляюсь, видя обложку.

— Я и не подозревала, что ты знаешь шведский достаточно, чтобы читать что-нибудь подобное, — говорю я.

Серен родился в Стокгольме, но, когда он был ребенком, его родители переехали в Германию.

— А почему, собственно, вы переехали? — спрашиваю я его, и Серен объясняет, что ему было плохо оттого, что в Стокгольме столько воды.

— Понимаешь, весь город словно плывет, — говорит он. — Там одни острова, и чтобы куда-то добраться, много раз за день нужно использовать паромы. По словам родителей, меня все время тошнило. Просто каждый раз. Однажды паром раскачивался во время шторма, и я начал так кричать, что родители решили переехать к друзьям в Гамбург.

После этого он опять углубляется в книгу.

— Тебя устраивает сеанс сегодня вечером? — спрашиваю я, проводя рукой по его длинным золотистым волосам, в которые мне так хочется зарыться лицом.

Когда я с ним познакомилась, он читал доклад о фетишах. Я не смогла удержаться и после лекции подошла к нему, взглянула ему в глаза и сказала: «Не хотелось бы становиться одним из ваших наглядных примеров, но я многое готова предложить за то, чтобы увидеть ваши волосы распущенными». И он поехал со мной. Мы сидели голыми на кровати, и он, не сводя с меня глаз, медленно расплетал косу. А потом поднял меня и усадил себе на колени. Я запустила руку в его волосы, и он стал входить в меня с таким спокойствием, словно у нас впереди была целая жизнь вместе.

Я глажу его по лбу. Он кивает и пытается усмехнуться.

— Наверняка сеанс будет забавным, — говорит он.

И сеанс действительно получается забавный. Мои мужчины выглядят просто великолепно. Лена с Матильдой тоже пришли и, переодевшись в фиолетовые одежды, словно служительницы культа, занимаются в прихожей гостями, которым приходится ждать. Они устроили там небольшой бар и вводят гостей по одному. Матильде отлично удается объяснять им, что магическая энергия циркулирует только тогда, когда ты просто полагаешься на то, что сейчас произойдет.

Мальчики сидят за большой ширмой в углу. Они войдут именно в тот момент, когда будут нужны. Сквозь крошечные прорези в ткани они могут смотреть в комнату. В узком черном платье я выгляжу просто сногсшибательно. Впереди у меня декольте до талии, и само платье дайной как раз до бедер. Если я сяду на подлокотник трона, платье задерется и будет видна промежность. Паоло опять меня выбрил, чтобы при свете свечей там все блестело.

Я становлюсь за трон Серена, чтобы помогать ему в «прорицательстве». Он сидит в узких черных кожаных брюках, которые так явственно очерчивают его пение, что можно подумать, что Серен носит там футляр или знаменитую кроличью лапку Мика Джаггера. Я знаю, что другие ребята часто пытаются узнать, как ему удается их надеть, но он никогда не раскрывает своего секрета. Торс у него обнажен, и густые светлые волосы на груди блестят в мерцании свечей. Его роскошные волосы распущены по плечам, как у Рапунцель, а кельтская татуировка на предплечье выглядит так воинственно, что Серен прямо сейчас может отправляться на кастинг фильма о варварах. Никто не поверит, что этот мужчина любит носить свитер с черным воротничком-стойкой, проводить целые дни в библиотеке, где он сравнивает статистику, и предлагать испытуемым фотографии и чернильные кляксы. Его впечатляющий облик отражается в многочисленных зеркалах, и он сидит за столом со своими собственными отражениями. Серену это не очень нравится, но эффект потрясающий.

Первыми в комнату входит молодая парочка, и Серен подзывает их жестом. Он показывает им, что они должны взяться за руки, и замыкает круг. Получается у него просто отлично. Серен закрывает глаза, бормочет что-то по-шведски гортанным хриплым голосом. Нужно будет попросить его сфотографироваться голым на пляже с распущенными волосами и в рогатом шлеме, а потом напечатать эту фотографию на моей чашке, чтобы я за завтраком могла смотреть на нее и у меня поднималось настроение.

Я быстро отметаю эти мысли. Улыбающийся сфинкс ни на кого не произведет впечатления. Надо выглядеть загадочно и отстраненно. Серен наклоняет голову.

— Вы вместе совсем недавно, — бормочет он.

Хитрюга. Я бы и сама это заметила. Парочки, которые знакомы уже давно, синхронизируют язык тела, кивают и улыбаются одновременно, а эти двое так еще не делают.

— У вас все получится, но вам мешает одна проблема.

Девушка краснеет, а мужчина откашливается. Я закатываю глаза: если бы у них все было идеально, они бы здесь не сидели, а Серену надо быть пооригинальнее. Я прислоняюсь к трону, и платье задирается. Парочка смотрит мне прямо между ног. Серен поворачивается к девушке и говорит, что сейчас мы вызовем дух великой Сафо, которая много знала о женщинах. Он кладет руки себе на виски и опускает голову, Я подаю парочке знак, что сейчас им нужно сидеть тихо-тихо. Их руки на столе едва заметно подрагивают. Серен поднимает голову. Его взгляд направлен на противоположную стену.

— Она здесь, — шепчет он, — в невидимом облике она проникает в комнату.

Я уже могу себе представить, что Падди за ширмой сейчас изо всех сил пытается остаться спокойным, а Юни шепчет что-то вроде «надеюсь, она принесла тарелочку мяса по-древнегречески». Серен указывает на женщину.

— Вы, — его голос звучит властно и в то же время нежно, — вы должны отдаться здесь.

Он говорит пару фраз на греческом, я думаю, что это одни из его считалочек, которые Серен так любит. Я демонстративно слушаю, потом киваю, подхожу к женщине и шепчу:

— Великая Сафо хочет, чтобы вы разделись и показали своему мужчине свои сокровеннейшие места, чтобы он мог доставить вам удовольствие.

Не успеваю я произнести что-либо еще, как она выскальзывает из своей мини-юбки и трусиков. Вот уж не думала, что все будет так просто. Жестом я приглашаю ее к столу, и она откидывается на спину. Ее белая маленькая попка лежит как раз на краю, и если бы здесь не было ее мужчины, который с жадностью смотрит ей между ног, я бы сама с удовольствием ей отлизала. Я веду мужчину к ней и велю ему встать на колени.

— Сокровеннейшие места, — шепчет Серен, — должны завоевываться нежно. Сверху в ворота нужно осторожно постучать и бурно войти в них.

Я удивлена. Так поэтично он обычно в постели не говорит. Но все же мне бы хотелось немного помочь, независимо от того, что говорит наш медиум. Я крепко держу руки мужчины за спиной, склоняюсь над промежностью его женщины и осторожно пальцами развожу половые губы. Она стонет. Я похлопываю по клитору и глажу ее складки. Потом я кладу руку на затылок мужчины, и его лицо приближается к ее промежности. Он начинает осторожно ласкать ее языком. Она, постанывая, извивается на столе и подтягивает к себе ноги. Ее влажная щелка абсолютно открыта перед нами. Жаль, что Падди этого не видит. Ему нравятся разнообразные щелки. Прежде чем стать диджеем, он, заполняя анкету на бирже труда, в качестве желаемой профессии написал «щелеолог». Позже я подробно опишу ему, как блестела розоватая кожа, как выглядели ее волосики, как увеличился клитор и какой она источала аромат.

Я исправляю мужчину, замечая, что его язык движется слишком быстро или слишком медленно, что он сосет вместо того, чтобы лизать, или слишком часто изменяет ритм. Женщина становится все нетерпеливее. Мужчина неуверенно смотрит на Серена. Тот делает непристойный жест и пытается выглядеть отстраненно, но все же не хочет пропустить, как женщину будут трахать. Мужчина вводит в нее два пальца, не прекращая лизать, и начинает стимулировать ее рукой. Я становлюсь рядом с ним на колени и массирую его возбужденный член сквозь легкие летние брюки. Он не обращает на меня никакого внимания, но выпячивает член навстречу моей руке и позволяет мне двигаться дальше. Женщина на столе еще больше подтягивает ноги и кончает, взвизгнув на высокой ноте. Мужчина тоже тихо постанывает и, вставая, натягивает футболку на брюки.

— Уходя, Сафо улыбнулась, — говорит Серен и, пользуясь тем же высоким стилем, рассказывает парочке, что они просто должны говорить друг другу о том, чего хотят в постели, и вообще, побольше говорить Друг с другом, и дает обоим понять, что сеанс окончен.

По пути к двери они одеваются, и женщина радостно мне подмигивает.

Следующий гость — мужчина уже в летах. Его глаза сразу же впиваются в подол моего платья, из-под которого при ходьбе выглядывает край попки. Потом он видит Серена и раздраженно смотрит на блестящие черные выпуклости его кожаных брюк. Я снисходительно улыбаюсь и веду его к столу.

— Я подумал, — бормочет он, — может, вы можете вызвать какую-нибудь известную шлюху?

Серен кивает и соглашается вызвать прекрасную Отеро. Все-таки она была не только знаменитой танцовщицей, но и величайшей куртизанкой своего времени, Он прячет лицо в ладонях и сквозь пальцы наблюдает за тем, как мужчина нервно теребит себя за складку брюк.

— Отеро пришла, она танцует в своей прозрачной вуали, но боится предстать пред вами, — шепчет Серен. — Она устала оттого, что на нее смотрят, и говорит, чтобы вы не глядели на нее и сконцентрировались на себе.

— Но я на нее совсем не смотрю, — протестует мужчина, а я завязываю ему глаза.

— Слушайте, что говорит наш медиум, сконцентрируйтесь только на себе, на своей сущности. Только так прекрасная Отеро сможет дотронуться до вашей души, — импровизирую я.

Серен машет мне рукой, молча поднимает два пальца и показывает на дверь. Я быстро прокрадываюсь в коридор и впускаю Лену и Матильду. Они с интересом оглядываются. Мы босиком подходим к столу.

— Раздевайтесь, — говорит Серен мужчине. Тот колеблется, но выполняет приказ.

— Ложитесь на стол. Прекрасная Отеро ниспошлет вам великую милость. Любовники ее времен утверждают, что, когда они возлегали с нею, им казалось, что возлежат они со многими женщинами.

Матильда, Лена и я становимся вокруг него и начинаем нежно проводить кончиками пальцев по его телу. Лена сняла свою шаль и проводит ею по пенису. Я едва-едва касаюсь его сосков, а Матильда трется волосами на лобке о его колено. Я выжидательно смотрю на его член, но тот не шевелится. Мы становимся все настойчивее. Сейчас он, должно быть, заметил, что вокруг него стоят три женщины. Серен кивает мне и подает знак, что с этого момента он ничего больше не будет говорить. Я подмигиваю Лене, у нее из нас всех самый звонкий голос.

— Ты чувствуешь меня? — шепчет она, и мужчина вздрагивает. — Я была смущена, но сейчас полностью принадлежу тебе.

Матильда проводит кончиком языка по внутренней стороне бедра нашего клиента, а я крепче зажимаю его соски кончиками пальцев. Он вздрагивает. Мы на правильном пути. Лена легко касается его живота, а я провожу по нему ногтями, царапая кожу. Член слегка приподнимается.

— Мое лоно источает влагу. Ты меня чувствуешь? — шепчет Лена, а мы с Матильдой тремся щелками о его колено и плечо.

Его не до конца возбужденный член опять подрагивает. Матильда переходит к более решительным действиям. Она раздвигает ему ноги, берет в рот презерватив и надевает его губами. В этом деле она мастер. Однажды, потрахавшись с Матильдой, Паоло мне рассказывал, что даже не заметил, как она это сделала. Наш гость возбужденно вытягивается. Лена берет его руку и проводит у себя между ног. Он касается волос на ее лобке, сперва колеблется, но потом вводит в Нее палец, быстро и резко, словно делая что-то запретное, и прижимает ладонь к ее промежности. Матильда начинает сильнее сосать головку его члена, и мужчина громко дышит. Он довольно высокий, и его затылок лежит на краю стола. Я ставлю под стол скамейку и становлюсь над ним. Моя щелка сейчас прямо над его лицом.

Когда мы завязали нашему гостю глаза, Падди и Паоло бесшумно подошли поближе и с интересом наблюдают за происходящим. Падди подкрадывается ко мне и вкладывает мне в руку горящую свечу. Я еще не уверена и провожу ногтями по его груди, оставляя красные царапины на коже. Мужчина стонет. Падди прав: ему нравится боль. Я наклоняю свечу и, держа руку на уровне своего плеча, капаю жидким воском на его грудь. Он стонет и извивается. Следующие капли падают на него уже с высоты моей талии, и, соответственно, они более горячие. А потом, уже держа свечу на расстоянии пары ладоней от его кожи, я медленно опускаюсь, чтобы он мог мне отлизывать. Он жадно глотает мою влагу, раздвигает языком половые губы, лижет меня и пытается ввести кончик языка внутрь. Он смыкает губы на моей щелке и начинает сосать. Его рука у Лены между ног быстро двигается. Он трахает ее пальцами, а Матильда, склонившаяся между его ног, ему отсасывает. Он приподнимается ей навстречу и вскоре корчится и, покрываясь капельками пота, откидывается на стол.

Так как он перестает сосать, я осторожно встаю со скамейки. Серен притягивает меня к себе и шепчет мне в ухо:

— Кот ухмыляется. Как это может быть? Ты только посмотри на его морду. Он ухмыляется, точно тебе говорю.

Я смотрю на Медвежонка. Тот, мурлыча, лежит на спине, демонстрируя нам свой пушистый круглый животик, все четыре лапы у него в воздухе, а усы удовлетворенно подрагивают. И он ни капельки не ухмыляется.

— Да он же просто спит, — шепчу я Серену.

Лена отступает на шаг, Матильда ловко снимает презерватив и жестом подзывает Лену, чтобы мужчина их не увидел, когда снимет с глаз повязку. Лена с Падди уходят за ширму, и я полагаю, он быстро берет ее стоя. Собственно, мне бы тоже этого хотелось, но в комнате для ожидания у нас еще довольно много гостей, и я свое взять успею.

Так и происходит. В итоге входит девушка с изумительно уложенными волосами, в старомодном платье на кринолине в красных сердечках, понравившемся бы Генри Миллеру и Анаис Нин, и мы с Паоло отстраненно, как и надлежит медиумам, наблюдаем за тем, как она мастурбирует с широко раздвинутыми ногами и, возбуждаясь от наших деловитых замечаний, вводит себе в промежность свечу. Нам также удается осчастливить следующую парочку, для которой мы инсценируем развратное представление, якобы придуманное духом Жозефины Матценбахер. То, что бедняжка Жозефина — героиня романа, а не реально существовавшая личность, никого не интересует Моим мальчикам, которым до этого приходилось ютиться за ширмой, тоже удается поразвлечься, потому что мужчина хочет, чтобы его девушку оттрахало как можно больше членов, прежде чем он сам доведет ее до оргазма. Могу поспорить, что они занимаются таким не впервые, настолько слаженно они действуют.

Наконец кое-что перепадает и мне, потому что следующий гость представляет, что мы в борделе, и я делаю вид, что я одна из шлюх, называю его «мой сладенький» и раздвигаю для него ноги, чтобы он мог повозбуждаться на мне, прежде чем оттрахать свою подружку. Наш запас презервативов медленно подходит к концу.

— Любимая, — шепчет Серен, как раз когда я кончаю. Шепчет так тихо, что я не слышу его голоса, а читаю это по губам. Он редко называет меня любимой.

Серен судорожно сжимает подлокотники, и я вижу, что он смотрит в зеркало прямо перед собой и кровь отлила у него от лица. Молодой человек вводит в меня член еще раз, а потом выходит из меня и поворачивается к своей подружке. Я киваю Юни, и тот засовывает руку в карман кимоно, где у него лежит мобильник, чтобы позвонить Матильде. Это знак того, что нам нужно прервать сеансы. Парочка постанывает и издает тихие крики. Им действительно хорошо. Вскоре после этого приоткрывается дверь, Лена с Матильдой заботятся об обоих, под тихое хихиканье помогают им одеться и выводят из комнаты.

Паоло уже склонился над Сереном. Тот поддерживает голову обеими руками, порывисто дышит и постанывает, а тело его покрывает пот. Юни смотрит в дверной проем: нужно подождать, пока с лестничной клетки уйдут разочарованные гости. Потом мы ведем Серена в нашу квартиру. Увидев его, Ксавер очень пугается. Для него Серен — Тарзан и Супермен в одном лице, и его поражает вид нашего викинга, опирающегося на Паоло, а потом с позеленевшим лицом стоящего на коленях в туалете, когда его просто выворачивает. Я делаю знак Падди, чтобы тот позаботился о Ксавере. Хотя наш ди-джей — личность и неуравновешенная, но в утешениях лучше самой Мэри Поппинс.

Мы с Паоло укладываем Серена в кровать, сняв большое зеркало над его старинным умывальником, за которым он обычно бреется по утрам. Серен засыпает, но каждые две минуты подскакивает, ловя ртом воздух. Во сне он бормочет, что утонет, зовет маму, матерится, а время от времени даже начинает читать молитву. Я отираю ему лоб — это единственное, чем я могу ему помочь. Вскоре входит Юни с супом, но Серен не просыпается.

— Неужели эта глупая история на озере так его поразила? — спрашиваю я.

Юни качает головой.

— Дело тут не в озере.

И я с ним согласна. Серен никогда особо не рассказывал о Швеции, но с того вечера на озере он стал полностью одержим ею, рассматривал альбомы в поисках пейзажей, которые он бы узнал, листал толстые книги с моделями кораблей. Я решила, что это как-то связано с его заболеванием. Я заснула рядом с ним, держа его за руку. Он наваливается на меня и притягивает к себе.

— Любимая, — шепчет он. — Все закачалось. Я думал, потолок упадет. Слишком уж много людей. Мы погибаем. Я знал, что мы погибнем и утонем. Ужасно, когда рвутся легкие.

Я глажу его по лбу, и вскоре он начинает дышать спокойнее. Не знаю, что теперь делать. Я беру пиалу с супом, который уже совсем остыл, и обнаруживаю на подносе прибыль от сеанса. Мы договорились, что разделим деньги, но тут вся сумма. Я прикидываю — если мы сядем на поезд и постараемся быть поэкономнее, то этих денег хватит на то, чтобы съездить с Сереном на пару дней в Стокгольм. Может быть, тогда мы сумеем подобрать ключ к тайне. Его родители сейчас живут в Швеции, в пригороде столицы. Мы можем съездить к ним в гости и спросить, как появился панический страх Серена утонуть и его воспоминания о корабле, о котором он все время говорит.

На глаза мне наворачиваются слезы, и я прижимаюсь к Серену. Я знаю, что все может получиться иначе, что тайна не раскроется, а Серен переживет нервный срыв или что-нибудь похуже. Я провожу по волосам на его груди и шепчу ему в плечо «мой Серен».

Уже почти светает, когда я замечаю, что Серен смотрит на меня. Спина затекла, я потягиваюсь и вижу, что Серен немного успокоился. Он все еще бледен, но сейчас у него обычное, спокойное, задумчивое выражение лица, которое так нравится его пациентам.

— Как ты думаешь, — тихо говорит он, — я совсем спятил?

Я пожимаю плечами и, с трудом взяв себя в руки, стараюсь беспечно улыбнуться.

— Это же ты у нас специалист по этим вопросам. Но я думаю, что тебе как можно скорее следует кое с чем разобраться.

Я показываю ему деньги и говорю, что мы вместе поедем на пару дней в Стокгольм.

— А ты сможешь работать в пути? Разве тебе не нужно сдавать новую книгу?

Я раздумываю.

— Нужно, но ведь я могу писать и в дороге.

Он кивает.

— Меня так успокаивает, когда я вижу, как ты пишешь. У меня даже ноги холодеют, когда я думаю о том, что нас там ждет.

Я толкаю его в бок.

— Ну, тогда я напишу что-нибудь про холодные ноги.

Серен улыбается и уже не смотрит на меня с таким отчаяньем.

Я слышу звонок в дверь, а вскоре после этого раздается смех Матильды. Я так рада, что она пришла, потому что трудно грустить или нервничать, когда Матильда рядом. Она разговаривает с Юни в гостиной, а потом тихонько стучит в дверь, и ее прекрасное темнокожее лицо появляется в дверном проеме — белые зубы блестят, а глаза сверкают, как хрусталь.

— Я слышала, тут кому-то нужно расслабиться, — говорит она певучим голосом.

Матильда достает бутылку с массажным маслом из огромной соломенной сумки и целует меня, а потом гладит Серена рукой по щеке и показывает ему бутылку.

— Это лучшее массажное масло, — говорит ока. — Оно всегда помогает. Я купила его у Дона. Вы его знаете, мой торговец маслами. Ну тот, со шрамом от шеи до ключицы. Дон говорит, что это Харлей среди масел.

Серен улыбается. Он смотрит то на меня, то на Матильду, и его улыбка становится все шире. Потом он медленно расстегивает свои кожаные брюки. Матильда поворачивается ко мне спиной, чтобы я могла расстегнуть змейку на ее летнем платье, и не прекращает при этом болтать. Я могла бы слушать ее часами. Жизнь Матильды — это пестрая ярмарка, полная соблазнительнейших предметов, на которые можно взглянуть, а потом попробовать их на вкус. Она стоит перед нами обнаженная, словно статуя, и я поспешно снимаю платье, в котором спала, а Длинные жемчужные бусы оставляю на шее. Серен сбрасывает подушки с кровати и ложится на живот. Его мускулистые ягодицы кажутся сделанными из мрамора. Такому упругому телу можно только позавидовать. Женщине не достичь этого многими часами занятий шейпингом. Матильда тихонько напевает, что-то рассказывает, выливая при этом массажное масло на спину Серену. Масло пахнет кокосами и манго. Серен удовлетворенно потягивается. Мы втираем масло ему в спину, я становлюсь на колени у изголовья кровати, подбираю ему волосы и прячу их под подушку. Когда я массирую его шею, он урчит от удовольствия, и Матильда радостно мне улыбается. Она становится над ним на четвереньки, и ее огромная грудь колышется. Она опускается ниже, касаясь его спины, и сосками проводит по телу до ягодиц, сжимая бедрами его ноги. Сейчас он должен чувствовать прикосновение волос ее лобка к своим бедрам. Она двигается вперед и назад, стараясь, чтобы соприкосновение их тел было максимальным. Ее темная кожа и роскошные формы соблазнительно смотрятся на белом мускулистом теле Серена.

Матильда выпрямляется и спускается ниже к его икрам, радостно улыбаясь мне. Я тоже сажусь на Серена верхом и массирую его спину своими ягодицами. Матильда наклоняется, обнимает меня, и я теперь тоже вся в масле. Ощущать эту влагу на коже просто чудесно. Мы разминаем Серену руки и ноги, спину и икры, пока он полностью не расслабляется. Матильда сидит на его ступнях, проводя ладонями вверх по ногам, и я вижу, что она усаживается так, что ее промежность находится как раз на пятке Серена, чтобы она могла о нее тереться. Серен выставляет ногу, чтобы усилить нажим на ее клитор.

Матильда раздвигает его ягодицы и склоняется к его мускулистому телу. Она высовывает язык и начинает лизать расщелину между его ягодицами и крошечное отверстие. По бедрам Серена пробегает дрожь. Она касается языком его отверстия и облизывает крошечные волоски вокруг. Мой пульс ускоряется, в следующий раз я попрошу ее сделать это мне. Я вспоминаю; что раньше часто представляла себе такую картину, о которой потом совсем позабыла: две руки ласкают мою выпяченную попку, раздвигают ягодицы, проводят по влажным волоскам расщелины маленькой мягкой зубной щеткой, сперва нежно надавливая на розовую впадинку, а потом мягкими щетинками по линии наружу. Я решаю рассказать об этом Матильде.

Когда она поднимается, я провожу по складке между его ягодицами пальцем и массирую отверстие. Палец в теплом массажном масле пробирается внутрь, пока я не ввожу его полностью, и оставляю его внутри, пока Серен не расслабится. Потом я начинаю двигать пальцем, то нежно вращая им, то вводя-выводя его, а он стонет. Я вытаскиваю палец из его задницы и встаю с его спины. Матильда быстро, как кошка, перекатывается, ложась рядом с ним. Серен переворачивается и с наслаждением закрывает глаза. Волосы у него рассыпались и свисают через край кровати до пола.

Мы с Матильдой снова усаживаемся верхом на Серена. Масло действительно замечательное, оно теплеет, но не впитывается. Мы сидим лицом к лицу на Серене и массируем его пульсирующий возбужденный член. Матильда осторожно ласкает его яички, а я поглаживаю пенис. Потом она берется за основание члена, а я сосу головку. Наши руки повсюду. Наши губы попеременно склоняются над членом Серена, а животы трутся друг о друга. Он кончает на живот Матильды, она смеется и придвигается ко мне поближе. Мы обнимаемся и целуемся. Ее рука проскальзывает ко мне между ног, и Матильда похлопывает меня кончиком пальца по клитору, а когда я ввожу два пальца в ее щелку, то чувствую, что она потекла так же, как и я.

Матильда ласкает мой клитор, а я трахаю её пальцами так, как Она любит. И как раз в тот момент, когда я кончаю, она вводит три пальца глубоко мне во влагалище и чувствует, как там все сжимается. Сама она мяукает как большая кошка, а потом гортанно смеется. Мы ложимся рядом с Сереном и жадно ловим воздух ртом. Он обнимает одной рукой Меня, а другой рукой Матильду. Я закрываю глаза.

Мы едем автомобилем до Ростока, а там садимся на паром. Я все время думаю, как Серен будет реагировать на путешествие, но он держится хорошо. Бледный как покойник он цепляется за поручни, и его невозможно переубедить спуститься в каюту. Даже когда начинает идти дождь, он остается на палубе. Я спускаюсь вниз — хочу успеть написать новые рассказы до того, как мы приедем в Швецию, потому что не знаю, что нас там ждет.

Я раздумываю, когда в последний раз пропускала срок сдачи книги и какую отговорку тогда придумывала. Паром качается, сбивая меня с толку, и я вспоминаю о другом путешествии, когда мне стало очень плохо. Тогда мы с Падди ездили в Гельголанд. Я думаю о длинных красных скалах и пестро раскрашенных домиках на берегу, кладу пальцы на клавиатуру и начинаю печатать.

Коса Серена и его куртка полностью пропитались водой, он дрожит, но у меня такое чувство, что мы поступили правильно, решив поплыть на пароме. Он не утонул, и хорошо, что сумел перенести это путешествие, теперь он стал вести себя раскованнее и пытается скрасить длинное путешествие в автомобиле до Стокгольма, обучая меня шведским скороговоркам, которые мне не удается выговорить, как бы я ни старалась. Наша гостиница называется «Элис Гамильтон», она находится в центре города недалеко от замка.

В холле стоит статуя из тех, которые принято ставить на носу корабля. Статуя изображает пышнотелую молодую женщину, делающую шаг вперед с розой в руке.

— На тебя похожа, — говорит Серен, и я испуганно оборачиваюсь, пытаясь понять, не начались ли у него опять галлюцинации. Но он улыбается. Видимо, он просто хотел сказать мне комплимент. Наша небольшая гостиница полна извилистых коридоров и до самой крыши набита антиквариатом. Модели кораблей, штурвалы, корабельные фигуры. Морские карты покрывают стены коридоров и комнат. Тут был бы настоящий рай для Юни, и я опять решаю побольше времени проводить с ним на выставках и ярмарках. Серен все внимательно осматривает, но ничего не узнает.

— Я слышу этот запах, — говорит он, — этот воздух мне знаком. Я знаю, искать нам нужно здесь.

Его родителей мы решаем навестить на обратном пути. Они уже очень пожилые, и Серен не хочет, чтобы они переживали за него. Потом он рассказывает мне о том, как отец пытался научить его плавать. Они все лето плескались в бассейне, да так, что у них чуть перепонки между пальцами не повырастали.

— Но я научился плавать, когда был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что шанс не утонуть появляется тогда, когда ты умеешь плавать.

С этого момента он начал тренироваться, словно на следующий год его пригласили участвовать в Олимпийских играх. Но от страха перед водой он так никогда не избавился.

Распаковав вещи, мы сразу же отправляемся в путь, и Серен показывает мне центр города. Я в восторге от замка, торговых улочек, кафе, архитектуры города. Кажется, весь Стокгольм плывет. Каналы, мосты, паромы — им просто нет числа. Серен каменеет, и чтобы подбодрить его, я, как маленький ребенок, каждые полчаса спрашиваю, сможем ли мы увидеть здесь лосей. Он нежно улыбается и говорит, что это так типично — у нас, немцев, со Швецией ассоциируются только лоси и компания «Икса».

— А еще нудисты в палатках на берегу озер, — говорю я.

Он смеется, предлагая подождать вечера, и тогда мы еще посмотрим, кто будет купаться голышом. А когда я не прекращаю щебетать о лосях, он обещает мне завтра поехать в Скансен — музей на свежем воздухе, на территории которого есть и зоопарк.

Мы идем через город, и я с удивлением замечаю, что и здесь женщины посматривают на Серена. Я-то думала, что в Швеции все мужчины такие высокие и светловолосые, но мой викинг тут так же бросается в глаза, как и дома. Я беру его под руку и гордо иду рядом.

В подвале гостиницы есть сауна, которую можно снять на несколько часов, чтобы быть там совсем одним. Там есть и камин, огонь в котором мерцает, в то время как мы, завернувшись в простыни, спускаемся вниз по ступенькам. Еще там есть старинный колодец, который используют вместо бассейна. Видя его, Серен качает головой, и мне становится совершенно ясно, что туда он не полезет, а вместо этого лучше станет под холодный душ.

— Там внутри наверняка возникает такое ощущение, будто тебя похоронили живьем, — бормочет он.

Серен охвачен странным спокойствием, он почти расслаблен. Мы об этом не говорим, но думаю, он, как и я, знает, что вскоре все прояснится, и мы ничего не можем поделать, чтобы этому помешать.

Мы устраиваемся и наслаждаемся временем и покоем, которые нам достались. Сауна маленькая, на деревянных скамейках не поместится больше трех-четырех человек. Покрывшись капельками пота, мы начинаем ощущать усталость, возникающую в спине и медленно распространяющуюся на все тело. Я потягиваюсь, а Серен усаживается у меня в ногах. Он кладет мою ногу себе на колени и делает мне массаж. Я глубоко вздыхаю. Прикосновение его рук к ступне, пальцам настолько приятно, что мне хочется мурлыкать. Становится слишком жарко, и приходится выйти из сауны. Я медленно, крепко сжав зубы, погружаюсь в колодец. От холодной воды у меня перехватывает дыхание.

Мы решаем еще немного посидеть у камина, надев на ноги теплые носки. Что-то пьем, а Серен рассказывает мне о Стокгольме, как ему тут прежде жилось. Он устроился на пальмовой скамье, на плетеном стуле он бы не поместился. Несколько прядей выбились у него из косы, и я ловлю себя на том, что любуюсь его телом под пушистым белым купальным халатом. Неважно, сколько раз я видела Серена голым, я никогда не перестаю им любоваться. Заметив мой взгляд, он улыбается.

— Иди ко мне, — говорит он, распахивая халат. Простыня падает на пол, и я сажусь верхом к нему на колени, а Серен меня целует. Сперва он касается языком уголков рта и сердцеобразных изгибов губ, медленно проводит языком по моим губам, посасывая нижнюю губу, играет кончиком языка, который манит его глубже.

Я закрываю глаза. Он целует меня как утопающий. У меня кружится голова. Я чувствую его большие руки на спине, ягодицах и груди, я сильнее раздвигаю ноги, прижимаясь к нему. Его член твердеет, я трусь о него своей щелкой, моя смазка распределяется по его члену. Серен достает из сумки презерватив, надевает его на головку, а я осторожно натягиваю его до основания. Он подхватывает меня за ягодицы, немного приподнимает, и я опускаюсь на его член.

Мы сидим обнявшись и целуемся. Медленно двигая бедрами, я начинаю на нем раскачиваться, а он ставит ноги на цыпочки, чтобы мне было легче опираться. Не выводя из меня член, он просовывает между нами руку и вводит палец между моими половыми губами, нажимая на клитор. Очень быстро нежные волны оргазма проходят по моему телу. Я начинаю двигаться быстрее, Серен напрягается, сжимая мои ягодицы. А потом мы просто отдыхаем. Огонь потрескивает в камине, бросая красные отблески на его роскошные, как у викинга, волосы.

Утром мы садимся на паром из Гамластана в центр города, до Скансена. Когда мы гуляем по парку и осматриваем старые дома, пекарни и машины, Серен все время оглядывается, словно его что-то преследует. Вчерашнее спокойствие как рукой сняло. Он торопливо идет через зоопарк, и мне трудно поспевать за его длинными шагами. Я раздумываю, не позвонить ли Юни, чтобы тот успокоил Серена, но что он ему скажет? Через некоторое время я прекращаю болтать, на краю парка вижу ограду, а за ней лося и оставляю Серена в покое.

Наконец мы опять подходим ко входу, и Серен спрашивает, не хочу ли я посмотреть музей спичек. Я не хочу. Серен ворчит себе под нос, что опустошать наш и без того скудный семейный бюджет для поездки на выходные только потому, что он постепенно съезжает с катушек, — дурацкая идея, и широким шагом направляется к остановке парома.

Но когда мы находимся неподалеку от Северного музея, он внезапно берет меня за руку, и я вижу, что на нем лица нет.

— Пол качается, — говорит он, прерывисто дыша, словно ему не хватает воздуха.

Он не сводит взгляда с большого черного кубического строения с медным куполом, на котором сияет солнце. На крыше этого здания я вижу мачты. Серен молча показывает туда, и мы останавливаемся постоять на набережной, глядя в воду. Серен глядит на свое отражение в волнах, словно ему хочется нырнуть в самого себя.

Потом мы идем к черному зданию. Мы покупаем билеты и проходим три двери. Внутри темно и холодно. Я не знаю, что нас ждет, и пытаюсь сориентироваться в сумеречном свете. И тут до нас доносится почтительное бормотание посетителей. Взглянув вперед, я почти пугаюсь: в центре зала, словно только поднявшись со дна морского, стоит корабль XVII века, устремившись вперед килем. Великолепный, невероятно хорошо сохранившийся корабль-призрак, возвышающийся перед нами, окутанный молчанием.

Я быстро открываю брошюру, которую купила на входе, и шепчу Серену.

— Этот корабль затонул во время своего первого выхода в море, еще в стокгольмском порту. Он был перегружен: слишком много пушек, слишком большой экипаж. А пока на набережной праздновали, корабль затонул в нескольких сотнях метров от берега.

Серен меня уже не слушает и подходит ближе к балюстраде, отделяющей посетителей от корабля. Музей построен так, что можно подняться на шесть этажей вверх, осматривая корабль, чтобы увидеть все детали. На видео мелькают кадры подъема корабля со дна и его реставрации, а когда я листаю брошюру, то радуюсь, что после стольких лет реставрация корабля наконец завершена и нам не приходится его осматривать сквозь бесконечный полиэтилен. Это было бы неприятно.

Я иду за Сереном, который бегает вокруг корабля, словно что-то ищет. Взгляд застыл, он неслышно бормочет себе под нос, и я начинаю волноваться. Что мне делать, если он сойдет с ума прямо здесь? Наверняка его беспокоит этот огромный корабль, Поднятый из морских глубин и поставленный в музее. С его страхом утонуть он, конечно, представляет себе, каково было экипажу, погибавшему вместе с этим роскошным колоссом. Дерево корабля выглядит так, словно его построили только вчера. Корабль полностью отреставрирован. К носу резьба становится все роскошнее. Львы, вставшие на задние лапы, поддерживают герб, солдаты и боги стоят рядом с морскими девами и другими персонажами. Мы с Сереном стоим у носа корабля и едва верим собственным глазам. Отсюда корабль выглядит как дом, этажи которого забиты фигурами людей и животных и разнообразными эмблемами.

Я осторожно беру Серена за руку — сейчас он все громче и громче говорит сам с собой, люди начинают на нас оборачиваться. Я прижимаюсь к нему, становясь на цыпочки, и раздумываю, что сказать, чтобы его успокоить, и тут замечаю то же, что видит он. Волна ужаса пронзает мое тело, я едва могу дышать и подношу ладонь ко рту, потому что боюсь, что потеряю над собой контроль. Там, в центре композиции, на одном из нижних этажей, между нимфой, украшающей угол, и торговцем или дворянином стоит Серен. Мой Серен. Он просто одет и держит в руке зубило плотника. Его гордый спокойный взгляд направлен вперед, и хотя в этом ряду все фигуры должны быть одинакового размера — они по замыслу художника поддерживают следующий этаж, — эта фигура кажется могущественнее, важнее всех остальных. Длинная светлая коса спадает на куртку, а рот и высокие скулы ни с чьими не спутаешь.

Это Серен. Он похож на моего возлюбленного до мельчайших подробностей. Гордый лоб, острый подбородок, даже красивые руки — точно как у Серена. Сама не понимая, что делаю, я отпихиваю Серена к стене, чтобы он стоял в тени одной из колонн, и подзываю смотрительницу. Я спрашиваю у дружелюбной шведки, кто изображен в этой композиции.

— Мне кажется, они выглядят как настоящие люди, — добавляю я.

Она кивает.

— Это те люди, которые оплачивали и строили корабль, — говорит она, — например член экипажа и его жена. Вот он, — она показывает на деревянного Серена, — точно мы ничего не знаем, он мог быть плотником. Может быть, это автопортрет. Несколько плотников были на борту, когда корабль тонул. Тогда некоторые захлебнулись.

Она улыбается и продолжает экскурсию вокруг корабля, а я поворачиваюсь к Серену. Тот присел, прислонившись к стене. Я наклоняюсь к нему, а он шепчет:

— Я был на этом корабле, София. Не знаю почему, но знаю, что это так. Такого в учебниках не прочтешь.

Я достаю из сумочки телефон. Пока я набираю номер, Серен встает и осторожно меня обнимает. Он измотан, но опять абсолютно спокоен. Мы смотрим на деревянную фигуру, и я прислоняюсь к Серену. В трубке раздается всего один гудок — они явно ждали моего звонка.

— Юни? — спрашиваю я. — Вы все там? Ты можешь включить громкую связь?

Я киваю Серену, а потом говорю:

— Ну вот… Нам надо кое-что обсудить.

 

Дорогой господин режиссер

Дорогой господин режиссер!

К сожалению, я не успела дописать обещанный вам сценарий, хотя приложила все усилия для этого! В это воскресенье я изо всех сил старалась создать рабочее настроение. Отослала своего парня Матце бегать, отдала кота подруге, выключила телефон и зажгла темно-красные свечи в большом светильнике. Подобрала волосы, чтобы они не спадали на лицо, а джинсы и мужскую рубашку сменила на короткое черное кимоно — когда я пишу, мне всегда жарко. Так что сами видите, я была полностью готова приступить к работе, и даже название уже светилось на экране компьютера. «Ликующие Луэки любят это». И если бы я ненадолго не заглянула в Интернет, у меня все бы получилось. Был уже поздний вечер, и на выходных я, как правило, не получаю писем, но в это воскресенье все было иначе. Должна признаться, я очень люблю получать письма. В рабочие дни я утром сижу в засаде у двери, как сторожевая собака, ожидая почтальона, которого про себя называю «почтовой улиткой». Когда он идет слишком медленно или опаздывает, мне каждый раз хочется покусать его и с громким лаем выгнать из дома, чтобы он поторапливался. Женщины и почта — это как мужчины и пасхальные яйца. Ну, просто нужно проверить, нужно — и все тут, понимаете?

Вот поэтому я кликнула на свой почтовый ящик. Отправителя этого письма я не знала. [email protected] или что-то в этом роде. Уже бывало, что мне писали чужие люди, узнавшие мое имя из титров после фильма «Рыжие распутницы развлекаются с раскованными развратниками». А так как в большинстве этих писем можно найти смешные предложения, я уже заранее радовалась.

Но это письмо было достаточно странным. «Привет, Симона, — было написано там, — в этом кимоно ты выглядишь так сексуально». Я сразу подошла к окну возле письменного стола, но соседский дом стоит слишком далеко, чтобы меня было оттуда видно. Я не знала, что мне и думать, и в ответ написала «Правда?», потому что не хотела признавать, что смущена.

Ответ пришел меньше чем через три минуты. «Я хотел бы поцеловать тебя в пупок, — прочитала я, — и в лобок, там, где начинают расти первые волоски, хотя ты там такая чувствительная».

Что и говорить, дорогой господин режиссер, тогда я уже совершенно забыла о сценарии, который должна была для вас написать. По правде сказать, там я действительно чувствительная, но кто об этом знает, кроме моих сестер, которые не разбираются в Интернете, и Матце, который полчаса назад убежал довольно обиженный. Его расстроили мои слова, что, пока он находится рядом, я не могу сосредоточиться на работе. Он ворчит каждый раз, но все-таки знает, что так должно быть, и уходит.

Я стала думать о своих бывших парнях, ну и девушках, конечно. Их тоже было несколько. У Натали сейчас дел по горло с ее новой работой, и она не стала бы слать мне таинственные эротические письма. Сюзанна собиралась сдавать экзамен, а Лабета, кажется, была за границей. По здравом размышлении, Лабби была первой в списке подозреваемых. Я познакомилась с ней в Гданьске уже довольно давно, еще до того, как встретила Матце. Мы разговорились на экскурсии и в тот же вечер очутились вместе в огромной кровати с красным постельным бельем в отвратительнейшей гостинице на вокзале. С той ночи она очень хорошо знает, какая я чувствительная, особенно когда кое у кого такие мягкие кончики пальцев, а язык быстрый, как саламандра.

«Ты кто?» — написала я, а ответ был снова-таки очень загадочным: «Я тебя хочу. Если тебе достаточно этих слов, я мог бы тебе показать, как на самом деле ощущаешь все, о чем ты пишешь».

Я сварила себе кофе с молоком и стала думать о Лабете. Это было вполне в ее стиле. Я была влюблена тогда и в нее, и в ее черные волосы. Но сейчас я вместе с Матце, а зная, какой ревнивой может быть Лабби, мне лучше не рисковать. С другой стороны, год назад она женилась на своей подружке. Представьте себе двух невест в белых свадебных платьях в Стокгольме, потому что в Германии это еще не разрешено. Разве они тогда не поклялись друг другу в вечной верности? С Лабби всегда было так весело, честно говоря, мне бы хотелось увидеть ее еще раз. Я никак не могла решиться, но тут пришло следующее письмо. «Ты пахнешь ванилью, — прочитала я, — между ног и под грудью. И прекрати кусать губы, губами можно делать вещи поприятнее, например целовать, пока я буду ласкать твою щелку, щекоча клитор».

Ух ты, да автор писем меня хорошо знает! Приняв решение, я с интересом смотрела на экран. На это нужно пойти, хотя бы виртуально. Но я недооценила нашего отправителя с адресом [email protected] Он оказался упрямым и стал настаивать на личной встрече. После того как он (или она) еще некоторое время меня помучил, подразнил и заинтриговал интимными подробностями о родинке на внутренней части левого бедра и о вкусе пальцев моих ног, я договорилась с ним встретиться…

Эта ситуация меня, конечно, немного настораживала — вы же знаете, вокруг полно психов. Я попыталась позвонить Матце, чтобы рассказать ему всю эту историю и попросить его спасти меня, если это окажется не Лабби, потому что стопроцентно уверена в этом я еще не была. Но Матце выключил свой новенький ультрасовременный мобильник. Как это похоже на него. Так что я договорилась со своей подружкой Улли, которая живет в моем доме. Она заявила, что я влезла в дурацкую авантюру. Местом встречи мой незнакомец (незнакомка?) назвал гостиницу: известно, как меня возбуждают гостиницы и отели, в первую очередь бары в них. Собственно, эта гостиница была не из лучших, что опять же свидетельствовало в пользу моей красавицы Лабби. Толстая женщина с ведром косметики на лице, стоявшая за стойкой, сразу дала мне ключ от комнаты и вполне в мужском стиле сказала: «Хорошо вам развлечься, голубки!» И подмигнула нам.

Мы прошли через темный коридор на второй этаж и постучались в дверь. В номере на кровати была не Лабета, а мой теперешний спутник жизни Матце, который улыбался еще шире, чем женщина у стойки. «Ну, то, что ты привела с собой Улли, дает нам совершенно новые возможности, золотко мое. Если бы я знал, что твоя новая работа будет иметь такие последствия…» Улли широко улыбнулась и поспешно распрощалась. А Матце лежал на кровати, играя своим супермобильным с доступом к Интернету. Мое покинутое сокровище с пылким воображением. Блестящий как конфетка и такой же привлекательный. Конечно, я не устояла и поцеловала его. Да уж, конечно, за всеми его письмами стояло довольно много, но ему это не повредило. Стояло у него отлично, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Трудяга, — сказал он и ущипнул меня.

— Эгоист, — сказала я и поцеловала его, а он начал ласкать меня между ног именно так, как мне это нравится.

Когда он вошел в меня и мы начали нежно заниматься любовью, я поняла, что у нас давно уже не было времени друг для друга. Времени, чтобы медленно коснуться языком всех изгибов и линий, времени, чтобы уловить запах друг друга, почувствовать, какая нежная кожа на линии между ягодицами и ногами и какая она чувствительная. И как прекрасно прижиматься друг к другу, пока не покроешься капельками пота, и говорить, как любишь заниматься сексом. Дорогой господин режиссер, я лее не могла побежать домой и приняться писать вымышленную историю, когда в этой кровати лежал настоящий, теплый, такой сладенький мужчинка! Вы же меня понимаете, правда? Но до следующей недели я точно вес допишу об этих ликующих Луэках. До следующей недели я точно все успею. Кстати, главную героиню там будут звать Лабби.

С уважением,

ваша Симона.

 

У кого ножки мерзнут больше?

— А эскимосы вообще сексом занимаются?

Да, мужчинам минет, кажется, лучше не делать, подумала Лотта, тогда им в голову приходят безумнейшие идеи, будто им отсосали мозг, а не… Может, мозг у них сделан из того же материала? Она повернулась на живот и посмотрела на Мануэля. Скорее всего, На такие философские рассуждения его настроила густая метель за окном.

— Эскимосы, конечно, размножаются, или ты думаешь, они все возраста снежного человека, потому что не стареют от холода?

Мануэль не сдавался:

— Но как они это делают? Раздеваться же они наверняка не могут. А если будешь слишком страстно кричать, то какой-нибудь топающий мимо медведь может решить, что ты самочка с течкой, и сожрет тебя от разочарования, что ему не удалось потрахаться.

Лотта ухмыльнулась. Она знала, что лучше не лишать мужчин иллюзии, что их воспринимают всерьез, — независимо от того, рассуждают они о том, как на пакетах с хлебом появляются надписи или о чем думал архитектор, проектировавший автобан. Поэтому она чрезвычайно серьезно произнесла:

— Может быть, они вообще разговаривают только шепотом, опасаясь лавин. Интересно, что они говорят при этом? — Она хихикнула. — Давай, вставь свою ледышку в мое иглу.

Мануэль тоже хихикнул, а потом сказал:

— Ладно, закрыли тему, а то сейчас придет Amnesty International и запихнет нас в тюрьму за неполиткорректные высказывания.

— Или сошлет в Сибирь, там тоже холодно.

— Тебе всегда холодно, вечно ты подмерзаешься, — Мануэль указал на ее толстые горнолыжные носки.

Голая хрупкая маленькая девушка в таких толстых носках выглядела неопрятно, как бродяжка. Мануэль всегда говорил «Ты подмерзаешься», и ей вечно хотелось его поправить — нужно говорить «ты мерзнешь», но из-за того, что Мануэль был родом из Рейнской области, он точно «подмерзался», и тут уж ничего не поделаешь. И потом — он был прав. Она всегда мерзла, даже летом. Где-то она читала, что женщины мерзнут чаще мужчин, потому что у них кожа нежнее. Скорее всего, это связано с тем, что в каменном веке мужчинам долго приходилось бегать босиком, пока они не забьют мамонта. Для недолгих походов за ягодами плотный роговой нарост на пятках просто не был нужен. А Мануэль думал, что все дело в том, что Лотта слишком мало занималась спортом, а он пятнадцать лет назад все лето играл в бадминтон, — и из-за этого его организм закалился и здоров до сих пор.

Иногда, подумала Лотта, он рассуждает так, словно ему отсасывают прямо сейчас, но вслух этого не произнесла, она по-своему его любила.

— Может, я согреюсь, если мы спустимся в бар, — сказала она, шаря рукой по полу в поисках трусиков.

Но внизу Лотта опять принялась переминаться с ноги на ногу. Ей казалось, что на уровне коленей отопление гостиницы просто перестает работать. Девушка-бармен уже довольно долго наблюдала за дурашливой парочкой. Мануэль столько шутил про эскимосов и способы любовных игр, когда у тебя мерзнут ноги, что молодая негритянка, смешивавшая за стойкой коктейли, улыбнулась Лотте:

— Может быть, вам принести глинтвейна, чтобы вы… Она наклонилась так, что оба смогли заглянуть в ее глубокое декольте, и сказала, что эта проблема ей знакома. Она даже придумала несколько приемов, чтобы согреться.

— Нужно ускорить кровообращение, — сказала она. — Кроме того, — в ее голосе зазвучали гортанные нотки, которые сразу же понравились Лотте, — несколько прикосновений, и все как рукой снимет. Если хотите, я могу вам показать эти приемы в вашем номере. Я скоро освобождаюсь. Такой милой паре я помогу с радостью…

Лотте почему-то сразу стало ясно, что красавица негритянка говорит не о массаже ног. Она взглянула на Мануэля и догадалась, что он тоже это понял. Иногда мозги у него работали поразительно хорошо.

Он неуверенно протянул:

— Да, если вы думаете… что ты думаешь, солнышко… ну… я думаю…

Лотта застонала. Понять-то он понял, но вот работа речевого аппарата у него оставляла желать лучшего.

— Ну конечно, — сказала она и широко улыбнулась девушке-бармену.

В темной комнате женщина задернула занавески, направила свет настольной лампы на кровать, поставила два стула у изголовья и жестом предложила Лотте поудобнее устраиваться в подушках. Они с Мануэлем сели на стулья. Негритянка взяла свечу в руки и хрипло прошептала:

— А теперь — раздевайтесь.

Голос у нее уже не был обходительным, а стал очень решительным, она почти приказывала.

Лотта, которая обычно не позволяла собой командовать, вдруг пришла от этого в восхищение. Она взглянула на Мануэля, который тоже с интересом посмотрел на нее. В конце концов они оба повиновались. Она лежала голой перед своим мужем и этой негритянкой.

— Раздвинь ноги, — сказала она, а когда Лотта послушалась, продолжила: — Ласкай себя.

Мануэль откашлялся. Он занимался с Лоттой сексом в вагоне метро между остановками, в супружеской постели своих родителей и в порнокинотеатре, где по меньшей мере один сосед Должен был что-то заподозрить. Но в такой ситуации он оказался впервые. Приказной тон чрезвычайно возбуждал Лотту.

— А ты, — Сказала негритянка Мануэлю, который беспокойно ерзал на своем стуле, — встань на колени у кровати и возьми ее ногу в ладонь.

Он упал на колени, как пастух, приносящий дары Иисусу, во время рождественской постановки. Лотта решила предоставить ему свободу действий и закрыла глаза.

— А теперь пососи ее большой палец. Сперва ты должен коснуться его дыханием. Затем Проведи по нему языком, а потом возьми его в рот и соси. Другие пальцы ты при этом должен массировать.

Лотта слегка вздрогнула, потому что ей было щекотно, но вскоре начала получать удовольствие.

— А ты ласкай свой клитор. То, что ты уже вся потекла, я и отсюда вижу.

Лотта начала кончиком пальца ласкать свою промежность, когда негритянка низким голосом спросила у Мануэля, согрелись ли пальцы. Он отрицательно покачал головой. Женщина встала со своего наблюдательного поста и подошла к нему. Она наклонила свечу, и две горячие капли воска упали на руку Мануэля. Он застонал, но не сопротивлялся. Девушка поднесла свечу к ноге Лотты и капнула горячим воском на подъем ее ноги, потом на косточку, на голень, на внутреннюю часть бедра, и в конце концов на лобок и на грудь, сперва с большого расстояния, а потом так близко, что Лотта чувствовала тепло пламени. Она Громко застонала. Женщина села рядом. Лотта замерла, почувствовав на своей руке чужую, теплую, нежную и очень уверенную. Негритянка провела пальцами по ее лобку, а потом пальцы скользнули глубже.

— Внимательно смотри, что я делаю, — прошептала женщина Мануэлю. — Смотри, как я довожу твою жену до оргазма, как мои пальцы скользят у нее между ног. — И почти милостиво: — Сейчас тоже можешь кончить.

Мануэль начал мастурбировать, уставившись остекленевшими глазами на черную руку, двигавшуюся на лобке Лотты. Он кончил с долгим стоном. Услышав это, Лотта тоже приготовилась к пику. Когда она снова открыла глаза, ей и в самом деле стало тепло. Везде.

Девушка из бара сверкнула белозубой улыбкой из рекламы.

— Вам нравится, когда вам говорят, что делать, правда?

Лотта промолчала.

— У меня есть парень, который очень хорошо в этом разбирается. Вы его вдохновите. И у него прекрасные идеи, действительно замечательные и по-настоящему эротичные. Вам понравится. Я тоже ему повинуюсь. Ну что, завтра вечером здесь?

Лотта с Мануэлем переглянулись, в их взглядах сквозило согласие.

— В девять, — сказала Лотта, и девушка ушла.

Они шли по извилистым закоулкам крошечной соседней деревни. Когда Мануэль взял чемодан у жены и протянул ей руку, Лотта поняла, почему они с Мануэлем вместе. Самым лучшим в их отношениях было понимание с первого взгляда. Вот поэтому он спокойно мог говорить, например, о северных оленях. В гостинице они сказали, что из-за работы им придется прервать медовый месяц. Слава богу, девушка из бара не повстречалась, когда они грузили багаж в автомобиль, чтобы поехать в другую деревню. Они остановились перед маленьким пансионом, в котором, казалось, было отличное отопление. Лотта прижалась к нему и сказала:

— У меня ножки мерзнут.

Мануэль улыбнулся.

— Да уж, у меня тоже иногда такое бывает.

 

Ножницы кельтов

Дорогой Карстен!

Поехать на выходные в Гельголанд — отличная идея. Настроение у меня было подавленным из-за развода. «Чувак, Нобби, да ты ж теперь свободен», — говорили мне все. Но мне это было как мертвому припарки. Чтоб жены не было дома, когда я прихожу с работы, чтобы мы вместе не смотрели телевизор, не занимались сексом… Ужасно!

Гельголанд в ноябре выглядит так, словно тут устраивает вечеринку сама смерть. Везде холодно, везде сквозит, все кажется покинутым, и туман тянется между домами. В гостиничном номере лежал список беспошлинных товаров, в котором среди прочего указывались «мертвые тушки птиц». Интересно, что они имели в виду? Дохлых чаек? Могу тебе сказать, что уже в первый день я был достаточно разочарован. Когда стемнело, я наконец взял себя в руки и прогулялся по скалам на берегу мимо маяка. Слушай, там такой шторм, что тебя практически смывает в море. Ветер настолько сильный, что перехватывает дыхание и вырывает слова прямо изо рта. Местность сверху выглядит так, что тут можно снимать «Секретные материалы». Воронки от бомб времен войны поросли травой, холмы притаились в траве, как огромные закопанные амебы, постоянно меняющие цвет от серого к зеленому, когда ветер поворачивает их ворсинки, то есть траву, в другом направлении.

Уже смеркалось, а в Гельголанде это означает непроглядную тьму: улицы почти не освещаются. Через секунду три луча света щупальцами протянулись через остров, а все освещенное ими выглядело призрачно-бледным. Поэтому, увидев Стину, я подумал, что сошел с ума, что у меня похмелье после развода или особое гельголандское воспаление мозга. Она стояла в плотном черном пальто, прямо у скал, и только когда свет маяка повернулся к ней, я увидел в темноте ее белое лицо. Вверху на скалах очень шумно, и она не слышала, как я подошел. Поэтому она так вздрогнула, когда я потянул ее за рукав. Я только хотел спросить, далеко ли отсюда до Высокой Анны, местной скалы-достопримечательности, а она так резко обернулась, словно хотела разрубить меня на части. Но услышав, что мне нужно, сразу рассмеялась, объяснила мне дорогу и посоветовала посмотреть Анну при дневном свете. Я уже был немного удивлен.

В отличие от жителей Гамбурга, которые готовы покусать собеседника только из-за того, что им сказали «Привет», жители Гельголанда чрезвычайно милы. Возможно, это связано с близкородственными связями на острове или с большим количеством беспошлинных гагарок, я не знаю. Как бы то ни было, мы вместе пошли выпить по коктейлю «Волна», и уже в свете бара я увидел, какая она красотка. Длинная светлая коса, серые раскосые глаза, высокие скулы и фигура, как у статуи на носу корабля, ну знаешь, это тебе не рентгеновский снимок какой-то. Тут было за что подержаться. Когда я берусь за чью-то грудь, хочется прикоснуться ладонью к чему-то мяконькому, а не играть на ребрах, как на ксилофоне. Думаю, я ей тоже понравился, но в первую ночь у нас ничего не получилось. На следующий день мы пошли гулять на северный пляж. Мне хотелось поцеловать ее прямо при встрече, но она оказалась очень застенчивой. Однажды она сказала, что у меня такие прекрасные «зеницы». Я потом посмотрел в словаре: «зеницы» значит «глаза», и это не диалект, это литературный язык. Зеницы… Вот странно, я это слово совсем не знал. Мы помолчали. Когда мы спустились к воде, она внезапно нагнулась и протянула мне камень. Камень выглядел как широкая буква «V». Стина подержала камень в ладони, а потом сказала, что нам повезло — это редкая находка, древний кельтский артефакт. Раньше в Гельголанде были кельтские захоронения — это я знал. А это, — она запнулась, словно пытаясь о чем-то вспомнить, — предмет культа, что-то эротическое. Я стал слушать внимательнее, потому что, честно говоря, намного больше ландшафтов острова меня интересовали ее широкие бедра и впадина между грудями, о которых я постоянно думал. Как я узнал, предмет в ее руке был кельтским украшением, которое девушке надевали на шею во время женской инициации. Здесь, — она провела по «V», — отчетливо видно изображение вагины. Девушек, рассказала мне Стина, в день летнего солнцестояния красили, раздевали и с факельным шествием вели на скалы. Там их ждали с песнями. Потом на скалы поднимались мужчин и, и происходила дикая оргия. Да и сейчас, — ее голос задрожал, — от этих редкостных находок исходит магическое влияние. Еще Стина рассказала мне, что ее соседка однажды нашла камень демонов и той же ночью повесилась. Но этот камень — однозначно эротическое украшение, она это точно знает.

Внезапно она словно изменилась, уже не была такой застенчивой и скромной, а стала по-настоящему настойчивой. Она засмеялась и засунула камешек мне в брюки, причем ее рука задержалась у меня в кармане. Когда она вытащила из кармана руку, я почувствовал, как камень касается моего тела, и подумал о девушках, которые лежали на скалах на ветру и занимались сексом с дюжинами мужчин. Руки у меня вспотели, а брюки вдруг сделались очень узкими. Не знаю, как это получилось, но я схватил Стину и просто поцеловал ее в губы, а она распахнула пальто, положила мои ладони на свою огромную, мягкую, великолепную грудь и поцеловала так, что перехватило дыхание.

Стина заставила меня встать и, не говоря ни слова, пошла прочь. Когда мы наконец дошли до маленьких пляжных домиков на берегу неподалеку от южного порта, она открыла один из них и мы вошли внутрь. Хихикая, мы повалились на деревянный стол.

Она стянула с меня брюки и села на меня верхом. Ее бедра — пухлые, слегка покрасневшие от холода — были поразительно нежными на ощупь. Она подняла свитер до подбородка, и я увидел, что бюстгальтера на ней нет. Ее тяжелые груди свисали, как два огромных круглых обещания. Она потерлась бедром, а потом я вошел в нее, как в огромную теплую устрицу, и она со всхлипом меня приняла. Голова у меня свисала над краем, так что звездочки стояли перед глазами, и пока она раскачивалась на мне вверх-вниз, камень в кармане моих брюк бился о ножку стола. Я поддерживал вес ее груди обеими руками и пытался сосать ее соски, но долго я этого делать не мог, потому что грудь сильно раскачивалась.

Я постоянно думал об этих девушках на скалах, и Стину среди них я тоже видел. Видел, как она сидит перед группой голых мужчин на траве, широко раздвинув ноги. А потом Стина закричала так громко, что я вздрогнул, и вскоре у меня возникло ощущение, что сейчас я затоплю весь домик. Она спрыгнула со стола, с изумлением взглянула на меня, внезапно став такой же застенчивой и скромной. Прежде чем я что-либо успел сказать, она убежала. Просто убежала. Я снял презерватив — а ведь даже не заметил, как она его надела, — и захлопнул за собой дверь домика.

Стину я больше не видел. Но эта каменная магическая вагина не давала мне покоя, поэтому я показал ее на тему любителю археологии из отдела кадров. Ты только не падай со стула от смеха, потому что от него я узнал, что это окаменевшая часть щипцов. Такие окаменелые щипчики для раков. Мистикой тут и не пахнет, и кельтами тоже. И уж наверняка эту букву «V» не носили пухленькие девственницы, когда их делали женщинами. Но с другой стороны, даже если Стина просто придумала эту историю, все же странно, что двое столь скованных людей, которые едва знакомы друг с другом, внезапно занимаются сексом на столике в пляжном домике. Может быть, наш археолог-любитель знает не все?

Весьма смущенный и возбужденный, шлю тебе приветы,

Твой Норберт.