Стольник ехал по поселку на БМВ, вальяжно переваливающемся по кочкам. Была надежда, что эта тряска расшевелит его и выведет из ступора от посещения Прапора.

Он помнил, как строились и разрушались города и цивилизации. Как возносили и свергали богов. Как уничтожались целые народы. Но эта война была всегда честной и справедливой. Теория прощения или, как ее еще можно было назвать, суровая справедливость, провозглашенная прапорщиком, покоробила даже его. Действительно, Василько изобрел совершенную тюрьму – собственное тело преступника, из которого можно сбежать только через узкий лаз, оставленный смертью.

Было чувство, что он виноват в таком новом существовании Сусела, ведь это он спас его от смерти. Смерть – это тоже милость Всевышнего, когда она избавляет от мучений или тяжких грехов души. Значит, и в смерти Светы он повинен спасением ее убийцы.

Как люди до сих пор не понимают, что смерть – это не самое страшное, что может быть в жизни? Это лишь рубеж, отделяющий путь «до» от пути «после». Неизбежный рубеж, к которому нужно быть готовым всегда. Наверно, человек больше всего боится именно самого чувства неопределенности, хотя узнать и понять, что будет после, из-за лени тоже не стремится. А ведь так просто без злобы и спешки прислушаться к своему сердцу, ведь истинный Бог там есть у всех без исключения.

Машина притормозила возле дома Максимыча. Его жена вешала белье на растянутые во дворе дома веревки.

Стольник вышел из машины и приблизился к забору.

– Здравствуйте.

– Ну и ты не болей, коли не шутишь, – вытирая руки о передник, поздоровалась с ним хозяйка.

– Доктор Максимыч дома?

– Доктор Максимыч благополучно помер два месяца назад, захлебнувшись собственной блевотиной во время очередного запоя, – ответила хозяйка. – А ты кто такой будешь?

– Соболезную, – ответил Стольник и заспешил к машине.

– Деловой какой! Как на крутой машине, так можно не отвечать! – прокричала вслед хозяйка. – А соболезновать не надо, я только жить на старости лет нормально начала, а то жалела все его. Лучше бы себя жалела.

Стольник отъехал от дома, все больше утверждаясь в мысли, что зря заехал в поселок, но нужно было найти хоть кого-нибудь из тех, кто мог сказать, в каком городе располагалась дурка. Остался только Вовка.

Как же так можно жить, чтобы о твоей смерти говорили с радостью и облегчением?

Водителя уазика найти оказалось несложно. Достаточно было поинтересоваться у пары мужиков сильно помятого вида.

Вовка вышел из дома, широко улыбаясь редкими черными зубами, и, протянув руку для приветствия, пробасил:

– О-о-о! Какие люди! Стольник! Рад тебя видеть! За встречу надо бы проставиться, братан!

– Слушай, Вовка, как проехать в дурдом, куда вы меня отвозили?

– Ну, как проехать? В Орск езжай вот по этой дороге и не ошибешься. Там дурку каждый знает.

– Спасибо, – ответил Стольник и, посчитав, что разговор исчерпан, пошел к машине.

– Ты что как не родной? – плаксиво спросил Вовка. – Даже проставляться не будешь?

– У меня осталось полбутылки водки, которую я в омыватель стекол наливал. Заберешь?

– Давай, – легко согласился Вовка и взял бутылку, затаив дыхание, двумя руками – так мать взяла бы дитя.

Машина зарычала мощным двигателем и отъехала.

– Вот ведь твари! Жируют на теле трудового народа! Нам пить нечего, а они водкой стекла моют, сволочи! – с ненавистью сказал Вовка и зло плюнул вслед уезжающей машине.