— Ку-ку, — позвонила мне Вера в четверг. — Это — вечно одинокая красавица. У тебя и у меня обязательства перед Евгением Петровичем. Так?

— Так.

— Но командовать парадом буду я. Тихон Лукич — очень занятой человек. Принять он нас может только в воскресенье — после полудня. Поэтому в 12.00 будь свободен, трезв и свеж.

— Куда я должен приехать?

— Сиди дома.

Без пяти минут двенадцать в воскресенье на моем телефонном аппарате высветился номер мобильника Веры:

— Парад — в повестке дня. Выходи из твоего замечательно зеленого двора. Напротив Введенского кладбища и магазина "Цветы" меня обнаружишь.

Худенькую Веру я узрел через открытое окно за рулем толстого лимузина. Сел рядом с ней на переднее сиденье. Она ненакрашенными губами коснулась моей щеки:

— Пора в путь-дорогу… В дорогу совсем не дальнюю.

От Введенского кладбища с Госпитального вала Вера

повернула на набережную реки Яузы, а оттуда — на Щелковское шоссе.

— Гляди, — указала она на лобовое стекло ее лимузина, — там наклеена карточка — пропуск к Тихону Лукичу. Он обитает в водоохранной зоне, куда въезд автотранспорту запрещен. Не было бы у меня той карточки, нас к нему б не пропустили. Учти: на ту дачу, на которую мы едем, Тихон Лукич редко кого приглашает. Все деловые переговоры он проводит либо в офисе на Якиманке, либо в особняке в Жуковке — в бывшем дачном хозяйстве Совета Министров СССР. Там он работает, а живет — в заповедном лесу. И в его обитель допускаются только избранные. Сообразил — что ты в их числе?

Мы миновали Преображенскую площадь. Я тронул Веру за коленку:

— Красавица-кукушка, мне Евгений Петрович столько уникального наплел про Тихона Лукича, что я впал в сомнение: не бредил ли он? Вера, кто есть Тихон Лукич на самом деле?

— Спроси что-нибудь полегче.

— Но ты ведь к нему вхожа. Что тебя с ним связывает?

— Любовь.

— Любовь со стариком, который родился в Первую мировую войну?

— Да. Я с пяти лет зову его Лукич любимый.

За мостом в Черкизове Вера перестроилась в левый ряд и резвее помчала к выезду из Москвы:

— Я родилась ущербной. Сна нормального не было ни днем, ни ночью. Сама мучилась и всех родных мучила. Из года в год. Рост, вес, ум набирала я успешно, но постоянно просыпалась от кошмаров и орала на всю квартиру: вот черная пантера с открытой пастью по пеплу на меня несется, вот зубастая акула плывет по воздуху, чтоб заглотить мою голову…

Когда мне исполнилось пять, бабушка Лена, мать моей мамы, в начале мая отвезла меня с няней на дачу к Тихону Лукичу. Он повелел няне: пусть Вера все дни ходит босиком и несколько раз в любую погоду окунается в пруду. А по вечерам Тихон Лукич приходил в мою комнату, зажигал свечи у икон и шептал что-то, шептал, шептал.

За лето кошмары ушли, и с тех пор я, крошка сопливая, увидав Тихона Лукича, почему-то стала говорить: "Здравствуй, Лукич любимый".

Мы пересекли мост над Московской кольцевой автодорогой. Вера не умолкла:

— Любовь к Лукичу передалась мне по наследству. От бабушки Лены. У нее, жены партийного работника, который потом станет членом Политбюро ЦК, был тайный роман. В семье у нас принято считать, что забеременела она от мужа. Но когда после смерти Сталина Берия прятал Тихона Лукича на даче внешней разведки, туда при строжайшей конспирации не раз доставляли молодую даму с де- вочкой-малюткой — мою бабушку с моей мамой.

Потом Лукич исчез, и следующая его встреча с бабушкой Леной состоялась почти через двадцать лет. В 1972-м. Она поведала ему о моих ночных кошмарах, и я оказалась с няней на его даче. Он отмолил меня от бесов, и вот уж много лет Тихон Лукич — просто мой Лукич любимый.

Мелькнул дорожный знак — "Долгое Ледово". Я спросил Веру:

— А Евгению Петровичу ты тоже про любовь рассказала?

— Ему-то это зачем? — повела она плечами. — С ним мы не о чувствах — о перспективах судачили. Его шпики, уверена, разнюхали, что моя с Надей фирма патронируется дружественной Тихону Лукичу структурой. Но он на то даже не намекнул. Беседу со мной начал с комплиментов: как растут ваши поставки парфюмерии и косметики в универмаги, какие свои классные специализированные магазины вы открываете. Вслед за комплиментами Евгений Петрович перефразировал Ленина: главная экономика — все-таки политика. И заключил: красивая женщина, состоявшаяся в бизнесе, очень на многое способна в политике, заполоненной унылым мужичьем с дефицитом внимания прекрасного пола. Уразумел — с какой фигурой ты сейчас едешь?

— С будущим депутатом Госдумы. Евгений Петрович предложил тебе место в списке кандидатов от популярной партии, финансируемой его корпорацией, на ближайших парламентских выборах.

— Низко ты меня ценишь. — Вера снизила скорость лимузина и съехала с Щелковского шоссе на асфальт, проложенный в лесной массив. — Я позвана в верхнюю палату парламента — в Совет Федерации. От губернатора, обязанного своим постом финансово-промышленной группе, в которой Евгений Петрович — вице-президент. Он попросил меня обдумать это предложение и потом обсудить — линию моего поведения на верхотуре законодательной власти. Я согласилась на следующую встречу. Евгений Петрович показал мне фото Тихона Лукича, выходящего из офиса на Якиманке: "Вы знаете этого человека?" — "Знаю". — "Вам не заказаны по вашей просьбе встречи с ним?"— "Нет". — "Вы можете представить ему под любым предлогом своего знакомого журналиста?" — "Да". — "С этого мы и начнем наше сотрудничество".

Вера оторвала руки от руля на мгновение:

— Вот, миленький, я с нашей с тобой поездки в заповедный лес беру курс на взятие Совета Федерации, ты фактом общения с Тихоном Лукичом выручаешь вляпавшегося в долги твоего друга Сергея Потемкина. Мы двое — в выигрыше.

— А тебя совесть не мучит? Ты везешь с собой осведомителя. Я во благо Потемкина должен докладывать его кредиторам о моих разговорах с Тихоном Лукичом. И не выйдет ли это боком твоему Лукичу любимому?

— Ему невозможно навредить. Головушка Лукича крепка и свободна от страстей. Он никогда на запредельное не зарится и своих шансов никогда же не упускает. Тебя я предъявлю ему как человека, которого интересует прошлое — события сталинской поры. Потолкуйте о них. А как дальше сложатся ваши отношения — мудрый Лукич сам решит. Есть вопросы к командующей парадом?

— Нет.

— Замечательно.

Два шлагбаума на двух поворотах в заповедном лесу поднялись перед машиной Веры — пропуск на ее лобовом стекле у охранников водоемов подозрений не вызвал. На еловой аллее Вера свернула к воротам в высоком заборе. Посигналила в клаксон на руле. С вышки за забором спустился военный с автоматом Калашникова, остановился в калитке, взглянул на номера Вериного лимузина и открыл ворота.

За ними дорожка раздваивалась. Одна полоса асфальта шла к обнесенному забором участку леса влево, другая — к такому же участку вправо. Вера колеса лимузина направила направо. Мы подъехали к воротам, которые сами собой отворились и потом затворились. Открылся вид на двухэтажный деревянный дом с высоким крыльцом.

— Все, прибыли мы к Лукичу любимому, — Вера крутанула ключ в замке зажигания лимузина.

Я думал: встретит нас сейчас скрюченно-сгорбленный, весь в сединах-морщинах немощный столетний почти дед. Но из дверей дома по широким ступенькам крыльца нам навстречу шагал вниз босыми ногами стройный, русоволосый, чисто выбритый сильный сударь — в легкой черной рубашке с пояском и в черных же брюках.

Вера выскочила из машины, бегом кинулась к нему и повисла у него на шее, задрав ноги. Они троекратно расцеловались в щеки. Я выбрался из лимузина наружу. Вера прильнула к груди Тихона Лукича. Он погладил ее по спине:

— Подлая ты, Верочка, редко старика радуешь. Когда счастье мне привалило видать тебя последний раз?

— Лукич любимый, — подняла голову Вера. — Но ты ж втравил меня в коммерцию. Я кручусь-верчусь и сил приехать подышать с тобой соснами не остается.

Обняв Тихона Лукича за плечи, Вера уставилась на меня:

— Позволь, Лукич, представить давнего моего друга — журналиста Николая Анисина.

Он, тихо-нежно отстранив Веру, ступил ко мне и протянул крепкую руку:

— Здравствуй, мил друг Никола. Я тебя знаю. Кое-что из того, что ты пишешь, — мне запомнилось.

Глаза у Тихона Лукича были синие-синие. Точь-в-точь как у Веры.

По ступенькам крыльца из дома вышла высокая старуха в белом платке и длинном цветастом платье. Она обняла Веру, поклонилась мне и обратилась к Тихону Лукичу:

— Дядь Тихон, стол сразу накрывать?

Он кивнул:

— Да, Катюша.

И повел нас с Верой к беседке в соснах. Там он, на меня глядючи, молвил:

— Моя племянница Катя, мил друг Никола, родилась от дворян. Но выросла в крестьянской семье и разносолы стряпать не приучена. На обед она нам подаст суп из грибов, мной вчера собранных, жареных карасиков, на рассвете нынче мне в нашем пруду попавшихся, и море зелени с открытых солнцу моих теплиц.

На деревянный сосновый стол в беседке племянница Тихона Лукича, которая выглядела гораздо старше, чем он, сначала выставила салаты и бутылку французского вина 1945 года рождения. Наполнила вином фужеры и удалилась. Сидевшая рядом с Тихоном Лукичом Вера боднула его головой в плечо:

— Лукич любимый, Николай по первому диплому твой коллега — историк. Он, крестьянин из брянской деревни Нижние Авчухи, умудрился даже пробраться в аспирантуру истфака Московского университета. Но потом изменил Музе Истории — Клио. Перевелся на факультет журналистики МГУ и переквалифицировался в словесного фотографа современности. Но вероломная Клио все-таки его иногда соблазняет. И сейчас ему приспичило изготовить для газеты историческое произведение — беседу с тобой как с призраком из сталинского Кремля.

Я поддакнул Вере. Прищурив синие глаза, Тихон Лукич развел руками:

— Рановато, мил друг Никола, ты ко мне пожаловал. Мной написана книга. В ней — не только тайны эпохи Сталина. В ней — подноготная политики троцкистов Хрущева и Брежнева. В ней — истинные лица оборотней Андропова и Горбачева. Книга моя — на жестком диске компьютера. Публиковать ее я пока не намерен. Сигнальная ракета не выстрелила. И прости, мил друг Никола, разглашать никому неведомое в вашей газете я тоже не буду. Время выступать в прессе для меня еще не наступило.

— Но, — я заговорил, — зачем скрывать от читателя ему, читателю, предназначенное?

— Вопрос разумный — абстрактно разумный, — чуть вздернул брови Тихон Лукич. — Факты из моей книги — бомба. Они должны взорвать горы лжи о Сталине и раскрыть — кто виноват в катастрофе созданной им великой Советской Цивилизации. Но в пропаганде России все еще господствуют щелкоперы — по заказу или по недомыслию извращающие нашу довоенную и послевоенную историю. Книгу мою, мил друг Никола, щелкоперы сейчас или замолчат, или опошлят-обсмеют. А эти факты должны прогреметь — в главных средствах массовой информации. Прогреметь, как очищающий воздух гром. Потеснят щелкоперов — я опубликую свою книгу и начну давать интервью журналистам. Ты, если захочешь, станешь первым из них.

— Ну а не для печати хоть один факт из вашей книги вы можете привести?

— Запросто. Расстрелянные в 1937—1938-м пламенные революционеры из так называемой ленинской гвардии — крупные воры. Они, коммунисты-интернационалисты, они, зиновьевы-апфельбаумы, каменевы-розенфель- ды, пятницкие-тарсисы, до 1935-го умыкали из России на Запад деньги и ценности, передавали их там родственникам и доверенным лицам и, таким образом, составили себе очень приличные капиталы. Тебе, мил друг Никола, это известно?

— Известно мне о фирмах — в США и Англии — "Ам- торг" и "Аркос" и о том, что им после Гражданской войны тайно сплавляли из России уйму драгоценностей.

Известно мне, что эти фирмы успешно продавали в Америке и Европе накопленные в нашей стране за столетия золотые изделия, бриллианты, коллекции нумизматики и картин.

Известно мне, что из "Амторга" и "Аркоса" сотни миллионов марок, франков, фунтов стерлингов и долларов через бюро Коминтерна за советской границей ежегодно передавались коммунистическим партиям Запада.

Но сведений о личном обогащении уничтоженной Сталиным ленинской гвардии я не обнаружил в книгах ни историков, ни мемуаристов.

Сергей Есенин в 1923 году вложил в уста своего поэтического героя, не смирившегося с властью пламенных революционеров, слова:

Мне хочется вызвать тех,

Что на Марксе жиреют, как янки.

Мы посмотрим их храбрость и смех,

Когда двинутся наши танки.

Стихи Есенина ценили некоторые деятели в ЦК партии и правительстве. На встречах со своими власть имущими почитателями поэт мог услышать: расходы разоренной двумя войнами России на западные партии Коминтерна — огромны. И это, не исключено, натолкнуло его на мысль: а бескорыстно ли транжирят достояние страны самые влиятельные деятели Политбюро ЦК — Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин? А не ведут ли они, распространяя идеи коммунизма по всему миру, собственный бизнес — не жиреют ли сами на Марксе, как янки-буржуа?

Версия поэта Есенина о капиталах главных комму- нистов-интернационалистов за минувшие восемьдесят с лишним лет так и осталась версией. Подтверждения ей историки не нашли…

— И не найдут, — странно как-то улыбнулся Тихон Лукич, — бизнес ленинской гвардии на Марксе можно доказать только документами. А таких документов в архивах нет. Они в марте 1953-го перекочевали из служебного кремлевского сейфа в мой личный и в отличном состоянии сохранены до сего дня. Я тогда совершил преступление — похитил секретные бумаги, поскольку опасался, что при захвате власти троцкистами Хрущевым и Маленковым их уничтожат.

— И какими же документами вы располагаете?

— Их два вида. Первый — копии писем пламенных революционеров за границу к тем, кто получал от них и лично для них деньги, драгоценности из СССР, предназначенные партиям Коминтерна и комитетам Профинтерна. Второй — отчеты спецгруппы личных сотрудников Сталина — финансистов и террористов, которые обеспечивали возвращение уворованных денег — как поставками в нашу страну машин и оборудования с Запада, так и наличной валютой.

Подсудимые на процессах 1937—1938-го были арестованы по политическим обвинениям. Ты знаешь — что им вменялось?

— Заговор с целью свержения советской власти и разрушения социалистического строя, шпионаж в пользу капиталистических государств, попытка расчленить СССР на ряд независимых республик…

— Эти обвинения не были надуманы — черт-те какие черви копошились в мозгах ленинских гвардейцев. От ненависти к Сталину они на все были готовы.

Признания из них в противоправных замыслах выбивали хамоватые офицеры НКВД. С бывшими партийными вельможами не церемонились на допросах и ничем не облегчали им жизнь на нарах. Но тяжкие тюремные будни для избранных обвиняемых иногда прерывались. Для тех, которые были причастны к финансированию структур Коминтерна и Профинтерна и которые через Наркомат внешней торговли за взятки заключали невыгодные для СССР сделки с заграничными фирмами. Этих обвиняемых по ночам из вонючей камеры привозили в уютную усадьбу на реке Москве. Там вежливые люди в штатском приглашали их за стол с вкусной едой, выпивкой и говорили им примерно следующее:

— За вами должок. Вы прикарманили уведенный из СССР солидный куш. Жизнь же ваша стоит дороже любых денег, благородных металлов и антиквариата. Смертный приговор вам по политическим мотивам обеспечен. Но не все потеряно. Отдайте на бумаге распоряжение хранителям наворованных вами ценностей за границей — передоверить их предъявителям вашего письма. Чем больше вы поможете возвратить наворованного, тем больше у вас надежд не умереть мучительной смертью, а быть помилованным и жить-поживать сначала где-нибудь в ссылке, а потом и в столице.

Затребованные в усадьбе на реке Москве письма были начертаны. С ними в Европе и Америке к родственникам и доверенным лицам советских олигархов шли сначала финансисты Сталина и обсуждали: как получить причитающееся? Если финансисты не договаривались с кем-то из хранителей денег и ценностей, то его с родней брали в оборот сталинские террористы.

Не думаю, что все заграничные капиталы ленинской гвардии изъяли в пользу СССР. Но суммы валюты, фигурирующие в отчетах спецгруппы по изъятию, — очень внушительны. Фрагменты отчетов ксерокопированы и помещены в моей книге. Имеются в ней и фотокопии писем советских олигархов к хранителям их денег на Западе. Когда книга пойдет в продажу, я при свидетелях под расписку передам письма с отчетами на хранение в государственный архив. Пусть специалисты проведут экспертизу на подлинность документов, и пусть наши с тобой, мил друг Никола, коллеги-историки перетолковывают их — каждый на свой лад.

— Тихон Лукич, не смею вам не верить. Но если воровство некоторых подсудимых на процессах 1937–1938 годов было документально доказано, то почему никому из них не поставили в вину хищения через Коминтерн, Профинтерн и Наркомат внешней торговли?

— Однажды товарищ Сталин обронил фразу: "Логика обстоятельств выше логики намерений". Он сам всегда придерживался этого правила. И когда сотрудники его канцелярии в усадьбе на реке Москве обещали арестованным за возврат денег из-за границы помилование, то, считаю, они выражали искреннее намерение Сталина: проявивших благоразумие нет необходимости расстреливать. Но их судьбу предопределила логика обстоятельств. Возник страшной силы враг СССР — гитлеровская Германия. Чтоб мобилизовать дух страны перед грядущей внешней угрозой, надо было ей продемонстрировать: нет и не будет пощады врагам внутренним. Поэтому в канун войны ленинских гвардейцев выставили на судах исключительно как врагов, а не жуликов, и потому Сталину пришлось отказаться от намерения их помиловать.

— Внешняя угроза миновала. Наступил победный 1945-й. А документы о воровстве пламенных революционеров остались строго засекреченными. Чем это было вызвано?

— Опять-таки — логикой обстоятельств. Мы сломали хребет чуду-юду неимоверной мощи. Перед рейхом Гитлера дрожал весь мир. И наша Победа над ним породила небывалые симпатии к СССР и его идеям справедливости. Коминтерн Сталин распустил, денег зарубежным компартиям ни во время, ни после войны не давал, но их авторитет в разных странах рос и рос, ибо рос и рос авторитет великого Советского Союза. Мы бесплатно обретали на Западе союзников в лице крепнущих компартий. Рассекретить документы об аферах в Коминтерне и Профинтерне — значило бы подложить свинью западным коммунистам. А нашей стране этого совсем не надо было…

В наш с Тихоном Лукичем разговор влезла Вера:

— Прекрасное французское вино 1945 года выдыхается. Пора выпить. У меня тост: кто историю не изучает, того история проучает. За вас, мои историки.

Мы втроем содвинули разом фужеры.

Употребив старое вино и свежий салат, я обратился к Тихону Лукичу:

— Вы назвали Хрущева и Брежнева троцкистами. Но они трубадура мировой коммунистической революции Троцкого не реабилитировали и его 4-й Интернационал не реанимировали. За что ж вы им троцкизм шьете?

— Мыслили они догмами Троцкого, следовали им и тем страшный вред стране нанесли. Особенно мы пострадали от того, что они сталинизм в международных делах подменили троцкизмом. Ты можешь сформулировать суть внешней политики СССР при Сталине?

— Боюсь, нет.

— Послушай тогда меня.

Осенью 1944-го наши танковые части вышли на южную границу Болгарии и их командующий Ротмистров позвонил в Ставку Верховного Главнокомандующего: "Товарищ Сталин, я в броске от исконной столицы православия — Константинополя. Позвольте сделать подарок русским верующим людям?" Сталин ответил: "Дух витает где хочет. Москва давно — Третий Рим. Нам нет смысла враждовать с турками ни за православные святыни, ни даже за проливы Черного моря". На следующий день Ротмистров опять позвонил в Ставку: "Товарищ Сталин, я провел разведку — Константинополь не готов к обороне". Сталин разгневался: "Если вы еще раз поднимете эту тему, то будете понижены в звании и должности".

Зимой 1945-го в Ливадийском дворце в Ялте Черчилль заговорил о входившей некогда в Российскую империю Финляндии — не намерен ли мистер Сталин добиваться включения ее в состав империи Советской. Сталин сказал: "Амбициозным финнам трудно ужиться в многонациональной семье наших дружных народов. Мы забрали у них часть необходимых нам земель накануне войны с Германией, и пусть финны теперь живут своим умом-разумом".

Летом 1945-го Сталину доложили: греческие коммунисты подняли восстание, поможем мы им деньгами и оружием — Эллада сделается социалистической республикой. Сталин отреагировал так: "Я люблю мифы Древней Эллады и не вижу перспектив социализма в современной Греции".

В конце 1947-го — начале 1948-го руководитель социалистической Югославии Тито стал отворачиваться от СССР и заигрывать с США и прочими странами капитала. Это вызвало раскол в правящей партии — в югославском Союзе коммунистов. Почти половина членов его ЦК склонялась к смещению Тито со всех постов — с помощью советских денег и войск. Разрешения на интервенцию Сталин не дал, молвив: "Маршал Тито со своей партизанской армией сковал в Югославии несколько гитлеровских дивизий, предназначенных к отправке на наш фронт. Его свержение нами будет морально не оправданным и потребует слишком много сил и средств".

Подчинить СССР финнов, турок, греков и народы Югославии Сталин мог. Но не подчинил. Потому, что их подчинение дорого бы стоило стране. А вот на очень недешевый разгром миллионной Квантунской армии Японии Сталин не поскупился. Великому Советскому Союзу необходим был великий Тихий океан — с южным Сахалином и Курилами, с огромными природными дарами и возможностью строить базы для надежной защиты наших границ на Востоке. Необходим был СССР и буфер безопасности на Западе. И Сталин отнял у Германии Кенигсберг с портом на Балтике, навязал деморализованным немцам в Берлине марионеточный социалистический режим и такие же режимы создал в государствах не буйных славян.

Внешняя политика Сталина — политика сугубо меркантильная. То есть — скрупулезно-расчетливая: все, что сулит больше ущерба, чем пользы, все, что не приносит нашему государству прямой выгоды, — нам не нужно. Так СССР выступал на международной арене до захвата Кремля Хрущевым — до того, как вместо сталинизма в советской внешней политике восторжествовал троцкизм.

Почему Сталин не поддержал восстание греческих коммунистов в 1945-м? Захватить и удержать власть они могли только при солидной материальной подпитке из нашей страны. А СССР за свои траты на идейно близкий ему режим в удаленной от него нищей Греции — что мог получить? Ничего. И именно поэтому в культурной Элладе с традициями справедливости Сталин не увидел перспектив социализма.

Хрущев же полез внедрять социализм к дикарям — в Африку, Азию и Латинскую Америку. Полез не с миссио- нерами-проповедниками, а с деньгами, техникой, продуктами. Выгоду СССР от громадных расходов на распространение троцкистских идей мировой коммунистической революции никто не подсчитывал. Обирая русских и другие народы, экономившие на всем и вся, Хрущев кормил и кормил дикие, якобы социалистические режимы за морями- океанами.

Брежнев не был одержимым троцкистом. Ему, в отличие от Хрущева, не снились ни построение коммунизма в СССР к 1980 году, ни сокрушение власти капитала в США и Западной Европе до конца XX века. Но поскольку он не страдал от избытка ума, то из плена сонма расплодившихся при Хрущеве агентов влияния Запада не выбрался. Троцкизм во внешней политике Советского Союза не только сохранился — укрепился. Колоссальные ресурсы, надобные на обустройство наших городов и сел, на модернизацию отечественного производства, уходили за тридевять земель на социализм-коммунизм в братские как бы по строю государства негров, арабов, азиатов. Добра им хрущевско-брежневская троцкистская власть отвалила в кредит — видимо-невидимо. А они как жили своими племенными укладами, так и живут и сотни миллиардов долларов долга никогда уже нам с тобой не вернут.

Племянница Тихона Лукича — старушка Катюша — принесла к нам в беседку в соснах три дымящиеся тарелки с грибным супом. Молча их расставила, разложила ложки и молча подалась обратно в дом. Тишину я нарушил:

— Земляком товарища Сталина — Шота Руставели сказано: все, что спрятал, то пропало, все, что отдал, — все твое. Надо ли нам было отдавать свое добро неграм, арабам, азиатам — история рассудит. Но совершенно очевидно: у нас в стране в шестидесятые-семидесятые годы очень многое понапрасну пропадало. Когда Брежнев за пару лет до смерти произнес фразу: "Экономика должна быть экономной", каждый здравомыслящий советский гражданин отдавал себе отчет: наша экономика ужасно затратная и давно тяжко больна. Но лечить ее никто не взялся, и Горбачевым она была просто прикончена. Китай такую же, как у нас, экономическую систему успешно реформировал, а мы — нет. Как это объяснить?

Тихон Лукич помешал ложкой суп в тарелке:

— С чьим именем связывают успех китайских реформ?

— Дэн Сяопина.

— Так вот, мил друг Никола, никакие реформы Дэна не состоялись бы, если б Мао Цзэдун не провел в Китае так называемую Культурную революцию и не очистил общество и государство от гнили во власти. Начал загнивать помаленьку в пятидесятые годы и наш правящий слой. Чистку его Сталин намечал, и поживи он еще, мы б имели своего подобного Дэну реформатора — с фамилией, скажем, Суслов. Михаил Андреевич Суслов хотел и мог стать идеологом необходимых стране реформ. Но разобраться с нечистью в порах власти природой не было дано.

В моей книге есть глава "Пятая колонна". В ней — и способы вербовки в СССР агентов влияния Запада, и методика их действий, направленных на то, чтоб законсервировать пороки нашей страны и таким образом довести ее до краха. В ней — и штрихи к портретам Андропова и Горбачева, под покровительством которых западная агентура уничтожила главного военного и экономического конкурента стран Запада — великий и могучий Советский Союз. Через год-другой книга моя выйдет, ты ее прочитаешь, и мы сделаем с тобой беседу для вашей газеты.

— А теперь, — Тихон Лукич левой рукой обнял за плечи Веру, а рукой правой взял фужер с вином, — давай, мил друг Никола, выпьем за несравненное украшение нашего стола.

После обеда Тихон Лукич пригласил нас с Верой прогуляться по окрестностям его дачи. Говорили он и она. Говорили они о не интересных мне коммерческих делах, и я в разговор не вмешивался.

В Москву мы на Верином лимузине въехали на закате солнца.

— Ты, — не поворачивая головы, изрекла Вера, — первый раз соблазнял меня в своем номере в Пицунде с помощью дешевого армянского коньяка. А у меня на кухне сейчас простаивает натуральный, страсть дорогой коньяк французский, и у тебя нет морального права не распить его со мной. Едем ко мне и вспомним — как хорошо нам было в мандариновой роще близ Пицунды.