Прежде чем поездка в Лондон подошла к концу, Нона поняла, что и кремовый шелковый костюм, и шляпка из итальянской соломки были ошибкой. Такой грязи она еще никогда не видела. В окно вагона просачивался паровозный дым с угольной сажей. Большие поля шляпки создавали много неудобств. В конце концов, она сняла ее и отдала Джулиану, чтобы тот положил шляпку на полку. Нона очень волновалась, как бы прическа, на которую она потратила столько времени, не растрепалась. Разглядывая попутчиц, она завидовала их темным костюмам и маленьким Шляпкам, зачастую подвязанным тонкими шарфиками или вуалью.

Но все это было пустяком в сравнении с ужасом и беспокойством, охватившими ее на Паддингтонском вокзале. Грохот паровозов, пар, крики разносчиков газет, общая сумятица на переполненной платформе отдавались звоном в ушах. На мгновение она заткнула их пальцами, но, встретив ободряющий взгляд Джулиана, пошла рядом с ним, боясь потерять его в толпе. Наконец, носильщик остановил кеб, и вскоре они ехали по улице, а Нона горящими от удивления глазами смотрела по сторонам.

Она видела, как то вспыхивают, то гаснут яркие огни небольших лавок возле вокзала, освещая экзотические фрукты, банки со сластями, эмалированные жестянки. Прижав руку ко рту, она подавила страх, когда на них устремился запряженный лошадьми омнибус с пассажирами. Мимо прогрохотала телега. Ее поразило проворство велосипедиста, крутившего педали почти под лошадиными мордами.

Нона в ужасе покачала головой:

— Одна я никогда не осмелюсь перейти через дорогу!

— Мы не позволим вам выходить одной, — заверил ее Джулиан. — Однако уверен, вы вскоре привыкнете.

Она дотронулась до его руки.

— А мы увидим Букингемский дворец? Мы поедем мимо него?

— Сегодня, боюсь, нет. Это был бы длинный окружной путь. Но я попрошу возницу провезти нас мимо Марбл-Арч, триумфальной арки, главного въезда в Букингемский дворец. А завтра, возможно, вы сможете осмотреть другие достопримечательности Лондона.

Нона затихла. При мысли о новом доме ее переполняла робость. Интересно, отец Джулиана так же суров, как и его матушка? Как примет ее миссис Херриард?

Нона уже устала, понимая, что дело в долгом путешествии и постоянном возбуждении. На какой-то миг у нее даже закружилась голова, и она почувствовала, что с дальнейшими испытаниями ей не справиться.

— Ну вот мы и приехали! — воскликнул Джулиан, когда они подъехали к парадному входу элегантного дома, стоявшего в ряду таких же домов на Харли-стрит.

Он расплатился с возницей, который принял плату с добродушной веселостью, свойственной кокни, коренному лондонцу. Ответив что-то на непонятном для Ноны языке, он пошел впереди них с чемоданом на плече.

Дверь открыла горничная в небольшой накрахмаленной наколке с длинными узкими лентами.

— Мы приехали, Роберта, — сказал Джулиан.

— Добрый вечер, мистер Джулиан! Добрый вечер мисс! — Горничная сделала книксен. — Мадам велела показать мисс Талларн ее комнату, а затем, когда она будет готова, проводить в гостиную.

Где-то на заднем плане появился слуга, быстро унесший багаж, а Джулиан неожиданно исчез, и Ноне ничего не оставалось, как только последовать за горничной. Она подняла юбки и поднялась по широкой лестнице, с интересом глядя на развевающиеся перед ней длинные узкие ленты.

Она заметила любопытный взгляд Роберты, впустившей ее в большую, безвкусно обставленную спальню, хотя небольшой пылающий камин с решеткой, отражающийся в зеркале туалетного столика, произвел на Нону сильное впечатление.

Роберта показала на медный кувшин под стеганым чехлом, расшитым лентами.

— Я принесла вам горячей воды, мисс. Распаковать ваши вещи?

— Нет, спасибо, — быстро ответила Нона.

Чопорная расторопность, горничной несколько озадачивала девушку. У нее с собой совсем немного вещей, и эта Роберта, безусловно, сочтет их старомодными и слишком убогими.

Вечер был теплый, и в комнате было жарко. Ноне удалось слегка приоткрыть окно. Внизу мерцали желтые огни уличных фонарей, и время от времени мимо дома проезжала карета или кеб. Издалека доносился гул города.

Перед ней немедленно возникла проблема: что надеть? Кремовый костюм был испачкан. Она критически осмотрела юбку. Может быть, немного потереть ее влажной тряпкой? Тогда к ней можно надеть чесучовую блузку с крошечным воротничком. Это, конечно, не совсем парадный наряд для ужина, но ее единственное платье наверняка смялось в чемодане.

Когда Нона вслед за Робертой вошла в гостиную, она была близка к панике и почти не замечала изящный, богато убранный коврами зал. Приходилось осторожно ступать между многочисленными небольшими столиками с фотографиями в серебряных рамках и безделушками, мимо камина, выложенного причудливым изразцом, роскошных книжных шкафов. Но обстановка служила лишь фоном для группы людей, стоявших у камина и потягивающих херес.

Джулиан немедленно подошел к ней и, взяв за руку, представил отцу. Мистер Херриард немного напомнил ей фотографии короля. Та же окладистая борода и добродушное выражение лица, только отец Джулиана был выше ростом и толще. Она узнала серые глаза его сына, и ой ей сразу понравился.

— Значит, вы Нона Талларн! — Мистер Херриард Пристально посмотрел на нее, кивнул и, улыбнувшись, похлопал ее по руке. — Мне надо о многом поговорить с вами.

Она удивленно взглянула на него.

— Не сейчас, — ласково успокоил он, — завтра, когда вы отдохнете с дороги.

Во время ужина Джулиан казался занятым своими мыслями. Может быть, он тоже устал, подумала Нона, Или жалеет, что вообще связался с ней? С величайшим вниманием она выслушала планы миссис Херриард относительно завтрашнего утра.

— Мистер Херриард хотел бы побеседовать с вами, а потом он отвезет вас в своей карете…

— Нет… нет… дорогая, — прервал ее мистер Херриард. — Побеседовав с мисс Талларн, я передам ее Джулиану. Они поедут в одноконном экипаже. Моя карета мне самому понадобится.

— Джулиану надо заниматься, — не поднимая глаз от тарелки, строго произнесла миссис Херриард.

— Я знаю, — твердо ответил ей муж. — Но одно утро занятия могут подождать. Дело важное, а я не могу бросить своих пациентов.

Нона, ничего не понимая, вопросительно посматривала то на одного, то на другую. Хотя она не читала письма отца к Джулиану, однако поняла: у мистера Херриарда есть что сообщить ей. Может, он нашел ей работу? Но неужели это так срочно, что ее надо сразу везти туда? Или от нее просто хотят поскорее избавиться? Глянув на миссис Херриард, Нона предположила, что, скорее всего, так и есть.

Во время ужина мистер Херриард подробно расспрашивал, ее о Пенгорране и о ее жизни там. Но об отце он даже не заикнулся!

— Джулиан говорил о каком-то странном музыкальном инструменте. Вы привезли его с собой?

— Мою кроту? — робко спросила она. — Да. Я не могла оставить ее. Меня учила играть на ней мама.

— Ваша мама? — Мистер Херриард задумчиво погладил бороду. — Вы ее помните?

— Очень плохо. Она умерла, когда мне было шесть лет.

После ужина все перешли в гостиную. Миссис Херриард играла на рояле, а Джулиан пел веселые песни, нисколько не напоминавшие минорные валлийские мелодии. Джулиан объяснил, что это отрывки из оперы «Микадо».

— Не сыграете ли вы на… вашей… как ее… кроте? — спросила наконец миссис Херриард.

— Я… я немного устала. Мне бы сегодня не хотелось играть, — ответила Нона.

Она почему-то не могла представить себе, как будет звучать необычная музыка в этой гостиной. Ей казалось, что она даже не сможет здесь играть на инструменте.

Наконец, миссис Херриард позволила ей удалиться, и Нона облегченно вздохнула. День был настолько переполнен впечатлениями и волнением, что она уже начала клевать носом. Джулиан распахнул перед ней дверь. Даже он казался посторонним в собственной семье. Уходя, девушка взглянула на него и была тронута теплотой его улыбки.

На следующее утро одна из горничных отвела ее в комнату для завтрака. Там никого не было. Нона в замешательстве подошла к буфету и осмотрела все блюда подряд. Некоторых она даже не знала. Там были рыба, яйца во всевозможных вариантах, какое-то мясо, овсянка, ячменные лепешки и горячие булочки. Она выбрала жареные почки, потому что они очень аппетитно пахли.

После завтрака ее отвели в кабинет мистера Херриарда. Когда она вошла, он с улыбкой окинул ее взглядом, снял пенсне и отложил какие-то бумаги.

— Садитесь, дорогая. Хорошо спали? — Он вертел в руках карандаш. — Минут через пятнадцать Джулиан отвезет вас к моей пациентке. Вас не пугает вид больных людей?

Нона покачала головой:

— Мне никогда не приходилось ухаживать за тяжелобольными. Моя бабушка умерла… Я сидела с ней, но тогда я была совсем ребенком и мало что помню.

— Тогда вы должны быть готовы ко встрече с очень больной женщиной. Она не сможет долго говорить с вами. Постарайтесь не делать резких, неожиданных движений.

— Но кто она такая?

— Меня просили не давать вам определенной информации. Вы все выясните сами. Моя пациентка некоторое время назад перенесла тяжелую операцию. Но ее болезнь неизлечима. Она не испытывает боли, но болезнь постепенно убивает ее.

— И я должна буду за ней ухаживать? — с тревогой в голосе спросила Нона. — Ведь у меня совсем нет опыта!

Мистер Херриард покачал головой:

— У нее есть сиделка. Она не бедная, хотя, будь она менее расточительна, у нее был бы дом получше и в более престижном районе. Но самое лучшее, что смог сделать для нее, — это поселить ее с сиделкой, которая живет в маленьком домике на тихой улице на противоположном берегу Темзы.

— Я до сих пор вас не понимаю. Ей нужна служанка?

Мистер Херриард встал и положил руку Ноне на плечо.

— Мне не позволено сообщать дальнейшие детали. Она так хочет. Но я бы предпочел, чтобы было иначе. Постарайтесь не показать своего потрясения. Вам потребуется мужество, но вы молоды и здоровы. Она старше вас и очень больна.

В дверь постучали, и в комнате появился Джулиан.

— Я сказал мисс Талларн, что ты отвезешь ее к моей, пациентке, — обратился к нему отец.

Пока они ехали в одноконном экипаже, Нона дала волю своему любопытству, однако Джулиан оказался таким же уклончивым, как и отец.

— Почему я должна навестить эту больную? Это очень странно! Я ничего не понимаю!

Она уловила на себе его взгляд, полный сочувствия, но вскоре ее отвлекли виды Лондона. Они ехали по Риджент-стрит.

— Я никогда не видела такого количества магазинов… да еще таких больших. Столько леди-покупательниц… — Она заметила, как проезжающие экипажи обрызгивают прохожих грязью. — Как все-таки грязно! В сельской местности на это не обращают внимания, мы же не носим такие великолепные наряды, но здесь… Как люди сохраняют чистой свою одежду?

— Я видел, как мамина горничная чистила щеткой подол ее юбки. Ей, кажется, многое приходится чистить подобным образом. У большинства мужчин для этого имеются слуги. Смотрите! Вот Букингемский дворец!

Они проезжали по Трафальгарской площади, и Джулиан показал на аллею парка Сент-Джеймс. Нона была потрясена, впервые увидев колонну Нельсона и бронзовых львов у ее основания.

— Конечно, я видела все это на картинках, но быть здесь самой… — Глаза у нее загорелись от возбуждения.

— Вы не разочарованы? Часто все выглядит куда менее великолепно, чем на картинках!

— О… нет… нет! — Она смотрела по сторонам, узнавая кое-какие здания и задавая многочисленные вопросы.

— Почему омнибусы разных цветов… голубые, желтые?

— Потому что они едут в разные части Лондона. По цвету вы можете определить тот омнибус, на который должны сесть.

На нее произвела неизгладимое впечатление широкая медленная Темза, по которой плыли баржи. Джулиан показал на купол собора Святого Павла. Она бросила последний взгляд на реку:

— Какая-то неуютная река! Мне больше нравятся стремительные горные речки.

В конце концов они повернули к югу от Темзы, на улицу с респектабельными домами, окна которых украшали эркеры. Карета бесшумно покатила по мостовой, застеленной соломой.

— Зачем это? — удивленно спросила Нона, указав на солому.

— Так делают, чтобы заглушить звуки, если в доме кто-то очень болен.

Дверь дома номер 40 им открыла маленькая горничная в большом фартуке и белом чепце, более скромном, нежели у Роберты.

Они оказались в узком коридоре с запахом воска. Навстречу им по лестнице спустилась высокая женщина с некрасивым, бледным лицом. Несмотря на ее суровость, улыбка у нее была доброй. Она впустила их в небольшую гостиную, примыкавшую к прихожей. Комната была чистой, но весьма унылой.

— Я сестра Мейсон, — представилась женщина. Вы будете мистер Херриард, а это… мисс Талларн? — Некоторое время она с любопытством смотрела на Нону. — Вы можете пройти наверх, мисс.

— Но нельзя ли мистеру Херриарду подняться вместе со мной? Он студент-медик. Он…

Нона вдруг испугалась. Что предстоит ей увидеть и сможет ли она сдержать свои эмоции, как предупреждал мистер Херриард?

Сестра Мейсон покачала головой:

— Она хочет видеть только вас.

Бросив на Джулиана умоляющий взгляд, Нона последовала за сестрой Мейсон. С первого взгляда спальня на втором этаже показалась Ноне унылой. Здесь все было белым и стоял сильный запах карболки. Сестра Мейсон подошла к постели, загородив женщину, лежащую на ней.

— Она пришла, — тихо произнесла сестра. Ловко поправив подушки и разгладив стеганое одеяло, сестра Мейсон ушла, и Нона осталась в комнате наедине с больной.

Она увидела неестественно худое и пожелтевшее от болезни лицо, густые черные волосы, заплетенные в две толстые косы, огромные блестящие глаза… золотые серьги. Джулиан привел ее к цыганке! Нону охватил страх.

Женщина протянула руку. Нона, ошеломленная, посмотрела на нее. Это кольцо… Господи!

— Нона…

Нона медленно подошла, не отрывая глаз от золотого кольца со сверкающим красным рубином.

— Откуда оно у вас? — спросила девушка, кивнув на кольцо.

— Но, Нона…

На долю секунды Нона увидела себя ребенком, в одиночестве играющим в поле… И крик из дома… «Нона… Нона…» Он доносился эхом сквозь годы.

Нона покачала головой. Это, наверное, сон. Ее мама не была цыганкой. Ее мама умерла.

— Нона, дорогая.

Никто не произносил «дорогая» подобным образом, кроме… кроме… Это было жестоко. Почему никто не сказал ей правду?

— Мне говорили, вы… ты… мама, умерла…

Нона подошла ближе к постели, увидела на лице женщины нежную улыбку и опустилась на колени, пытаясь сдержать слезы:

— Мамочка! Мамочка!

Нона прижала руки матери к своим губам, провела пальцем, как в детстве, по золотому кольцу, прижалась щекой к лицу на подушке. Надо быть спокойной — нельзя плакать, шуметь… Она вспомнила наказ мистера Херриарда.

— Я… я должна тебе сказать…

— Не надо ничего говорить, мамочка, пока ты… пока ты не окрепнешь.

— Я никогда… не… окрепну. — Несмотря на слабость, голос матери звучал решительно. — И я должна… сказать тебе… что… я убежала. Я не могу… рассчитывать, что ты простишь меня. — На мгновение она закрыла глаза и утомленно откинула голову на подушки.

Нону охватил ужас. Как могла мать бросить ее, своего ребенка, и не попытаться с ней увидеться? Это казалось сверхъестественным… жестоким. Затем жалость заслонила все сомнения. Когда-нибудь, возможно, ей расскажут эту историю. Сейчас же Нона испытывала только сострадание. Она нежно поцеловала мать в лоб. Миссис Талларн открыла глаза, и лицо ее просияло. Ноне понадобились невероятные усилия, чтобы сдержать слезы.

Она погладила палец с кольцом.

— Помнишь, как ты заставляла рубин сверкать для меня при свете камина?

Мать кивнула, с нежностью глядя на Нону и держа ее за руку. Но Нона поняла, что мать устала и больше не в силах говорить. Она снова поцеловала ее и поднялась:

— Мне пора идти. Ты… вернешься? — прошептала больная.

— Конечно, вернусь.

Внизу Джулиан беседовал с сестрой Мейсон.

От эмоций, которые Нона пыталась сдерживать, и от испытанного потрясения ей казалось, будто все это не наяву. На мгновение комната закружилась, Нона пошатнулась и упала бы, не подскочи к ней Джулиан. Он усадил ее на диван.

— Я принесу леди немного бренди, — быстро сказала сестра Мейсон.

Она почти тотчас же вернулась, и Джулиан поднес бокал к губам Ноны. Отхлебнув глоток, она слегка порозовела.

— Господи, как это неожиданно! — Нона подняла глаза на сиделку. — Она… она обязательно… умрет?

— Мы не знаем, мисс Талларн. Никогда нельзя сказать с уверенностью. Мистер Херриард весьма квалифицированный специалист, и он сам выбрал вашей матушке врача, который регулярно ее навещает. Я ухаживаю за ней как могу. Для миссис Талларн делается всевозможное.

Нона перехватила взгляд, которым она обменялась с Джулианом.

— Я только сейчас увидела ее… через столько лет… — сказала она.

Джулиан крепко сжал ей плечо.

— Вашей маме обязательно поможет встреча с вами! — воскликнул он. — В этом я уверен!

— Я не должна покидать ее! Я приеду сюда жить. Перевезу сюда мои вещи.

Сестра Мейсон, помедлив, произнесла:

— Простите, мисс, но у нас нет места. Кроме спальни миссис Талларн, в доме только моя спальня и маленькая комната горничной.

— Вы можете навещать ее каждый день… так часто, как захотите, — пообещал Джулиан. — Так будет лучше, правда, сестра Мейсон?

На обратном пути Нона молчала. Она, казалось, пребывала в прострации, не замечая ничего вокруг себя. Джулиан, увидев, как она побледнела, встревожился. Гуманнее было бы заранее подготовить ее к подобному потрясению. Этот вопрос он обсуждал с отцом вчера вечером, когда Нона пошла спать, но в конце концов оба пришли к выводу, что должны уступить желанию миссис Талларн самой сообщить дочери новость. История-то необычная!

— И все же… я не совсем понимаю… — произнесла Нона, когда они подъехали к дому Херриардов.

— Естественно… Нам нужно рассказать вам гораздо больше, — сказал Джулиан, когда они вошли. — Если хотите, мы можем, пройти в маленькую столовую. Ее окна выходят в сад, и там тихо.

Пока Нона переодевалась, Джулиан, распахнув створчатые окна, наблюдал, как мелькают золотистые рыбки в пруду с лилиями, как порхают пестрые бабочки над розовой геранью, каскадом спускающейся из каменных урн по обе стороны лестницы. Насколько здесь все иначе! Он вспомнил Крейглас, овраг, заросший зелено-золотистым папоротником, чистое голубое небо. С возвращением в город в его жизни возникли некоторые осложнения. Вчера вечером он говорил не только с отцом. Когда он шел к нему в кабинет, его остановила миссис Херриард:

— Можно тебя на минутку, Джулиан?

Прежде всего она задала вопрос, почему он не писал Коре. Вопрос застал его врасплох, и от матери, похоже, не ускользнуло его замешательство.

— Я в Уэльсе мною занимался, и у меня почти не было свободного времени.

Миссис Херриард помолчала.

— Кора очень обижена. По-видимому, по возвращении она сообщила родителям, что с тобой в коттедже обитает некая Нона. Талларн. Они, естественно, были поражены.

— Думаю, Кора могла бы объяснить обстоятельства, если бы хотела быть справедливой как к Ноне, так и ко мне.

— Полагаю, Джулиан, в некотором смысле ты весьма наивен. Ты склонен верить любой истории, сочиненной хорошенькой девицей.

— Сочиненной?! — возмутился он. — Неужели ты настолько жестокосердна! Не мог же я выгнать Нону, когда она темной ночью одна пришла в коттедж?

— Но полагаю, в тех диких краях это не редкость… а Нона тем более цыганка!

— Я тебя не понимаю. Мать Ноны — Фенелла, цыганка… знаменитая актриса. А Талларны — весьма древний род. Однако неужели для тебя родословная имеет значение? Вспомни, мама, ведь в основном не кто иной, как ты, склонила меня к помолвке с дочерью человека, заработавшего кучу деньжищ добычей золота в Австралии. Разве не деньги или их отсутствие заботят тебя в первую очередь? Я бы не напомнил об этом, но ты сама меня вынудила… Пока мисс Талларн здесь, я хочу, чтобы с ней обращались как с леди. Она и есть леди.

Покраснев от гнева, мать в упор посмотрела на сына:

— Позволь мне самой решать, как обращаться с гостями в собственном доме. А вот ты, кажется, забыл, как следовало бы вести себя в горной глуши цивилизованному человеку.

Она прошла мимо него, глядя прямо перед собой. Весь ее вид говорил о явном неодобрении.

Его гнев быстро прошел, уступив место раскаянию. Он знал, что негостеприимность не в правилах матери, как бы она ни относилась к гостю.

Джулиан решил сразу после разговора с отцом попросить у матери прощения. Так он и поступил, и, как всегда в подобных случаях, прощение было получено, но он чувствовал, что между ними осталась некоторая недоговоренность. Всю ночь и все следующее утро он раздумывал, правильно ли поступил, согласившись на помолвку с Корой.

Нона спустилась в желтом крепдешиновом платье, сшитом для нее Ханной. Простого покроя с воротником, завязанным наподобие шарфа, и струящимися фалдами юбки, оно подчеркивало ее тонкую талию и смуглый цвет лица.

— Вы выглядите очаровательно! Я раньше не видел этого платья.

Нона теребила пальцами ткань.

— Ханна до женитьбы отца служила горничной у моей бабушки. Она всегда любила шить. Роберта выгладила платье и предложила добавить тесемку по подолу, чтобы оно выглядело наряднее. — Нона села в кресло и бросила на Джулиана вопросительный взгляд: — Я многого не понимаю. Почему мне никогда не говорили, что моя мама цыганка? Почему меня обманывали, убеждая, будто она умерла?

— Вы совсем ее не помните?

— Смутно. Она казалась смуглой, но не более смуглой, чем остальные. Кроме того, я никогда не видела ее в цыганском платье.

— Вы никогда не видели… ее портретов?

— Может быть, и видела. Не помню. Кроме сундука с платьями, которые хранила Ханна… и кроты, мне никогда ничто в доме не напоминало о ней.

Джулиан рассказал ей о портрете. Нона в замешательстве покачала головой:

— Если он держал его у себя в комнате на шкафу, я никогда, разумеется, его не видела. Он только Ханне разрешал наводить там порядок, да и то не часто. Она обычно ворчала из-за этого. Комната служила ему одновременно и кабинетом, и спальней. Я не помню, чтобы с мамы писали портреты… может быть, до моего рождения.

— Вы никогда не подозревали, что ваша мама цыганка?

— А почему я должна была подозревать? Едва ли я в детстве видела цыган… разве что один раз… но у меня об этом лишь смутные воспоминания. Они оживились во мне недавно, когда я жила у цыган. Я не припомню, чтобы мама любила драгоценности… только одно кольцо, прогулки с ней доставляли мне огромное удовольствие. Она обычно вплетала в цветы белую сердцевину камыша, знала, где найти донник. Она имела сверхъестественное влияние на зверей и птиц. Как и все дети, я никогда не сравнивала маму с остальными женами фермеров. И я многого не замечала. Вероятно, другие женщины ее не любили. Не знаю. Она, наверное, слишком отличалась от них.

Оба подняли взгляд и увидели мистера Херриарда, вошедшего в комнату и улыбающегося им. Он повернулся к Ноне:

— Один из моих пациентов отменил встречу. Думаю, я мог бы побольше рассказать вам о вашей маме.

— О да, пожалуйста!

— Ханна… может быть, даже ваша матушка… дополнят эту историю подробностями. Меня пригласили осмотреть ее примерно год назад. Я ее знал… в Лондоне… как цыганскую танцовщицу и исполнительницу Фенеллу.

— Именно на нее я показалась похожей Джулиану?

Джулиан кивнул.

— В то время она жила в невероятно роскошной квартире на этом берегу Темзы, — продолжал мистер Херриард. — Я определил у нее внутреннюю опухоль и посоветовал операцию, и она с тех пор находится под моим наблюдением. Как вам известно, я подыскал ей ее теперешнее пристанище и предоставил заботе сестры Мейсон.

Нона печально посмотрела на него.

Он взял ее за руку и покачал головой.

— Мистер Херриард… она говорила вам… почему она убежала?

— Я уверен, она очень сильно вас любила.

— Тогда почему… она убежала… оставила нас?

— Вы должны помнить, что в ваших краях их брак все считали странным. Ваш отец увидел, как она танцевала при свете таборного костра, и влюбился в нее без памяти. У них возник короткий, бурный роман, которому противились как цыгане, так и Талларны. Никто не принял ее сторону. Но они поженились. Она обожала вашего отца и была ему почти рабски предана, ведь все цыганки преданы своим мужьям. Сначала, судя по всему, она старалась стать добропорядочной женой фермера, но, по ее собственному признанию, была неаккуратна, неметодична и не умела даже элементарно вести домашнее хозяйство… Ваша мама говорила, что Ханна была по натуре терпеливой… доброй и понимающей, но, как и ваша бабушка, она никогда не одобряла этот брак.

— А отец?

— Не знаю. Может быть, он стал несколько нетерпелив… Ваша мама говорила, что настоящие трудности начались после вашего рождения. Когда вы были совсем крошкой, она выносила вас на солнечный свет, давала вам поплавать в речке. Они не любили песни, которые ваша мама вам пела, волновались, когда она пропадала в горах, привязав вас к спине. Они не хотели, чтобы выучили цыганский язык. Ваш отец стал раздражителен, потерял самообладание…

— Это ее испугало…

— По-видимому, нет. Она привыкла к насилию, но цыгане из-за этого не перестают любить своих спутников жизни. Она принимала постоянное недовольство вашего отца именно за любовь. И это не больше, чем все остальное, делало ее несчастной. Она поступала по-своему только потому, что была уверена в его любви. Постепенно она начала сама провоцировать его. Стала захаживать в местную гостиницу, где пела постояльцам местные песни и учила их петь цыганские. Она танцевала перед ними, задирая юбки… И чем несчастнее она становилась, тем более зажигательным становился — ее танец. Однажды вечером в гостинице появился ваш отец, увидел, как она, слегка подвыпившая, развлекает людей. Он увел ее… не слишком нежно…

— Надеюсь, он ее не выпорол?

— Не знаю. Но думаю, это она бы поняла! А вот того, что его любовь остыла и, похоже, умерла, этого она никогда не понимала! Все чаще и чаще отец отсылал вас к вашей бабушке, что больно задевало ее, потому что цыгане безмерно любят своих детей. В одну несчастную ночь отец увидел, как она выходит из гостиницы с Енохом Рисом, отцом Мэттью. Ваша мать никогда не изменяла мужу, но сумела заставить его поверить, будто они с Енохом любовники.

— Значит, отец потому так и ненавидит Рисов!

Джулиан кивнул, а мистер Харриард продолжал:

— Ситуация обострялась все резче и резче. Вас отсылали к бабушке все чаще и чаще. Однажды, заболев, ваша мать сбежала из дома. Но перед побегом взяла с Ханны обещание, что та будет писать ей по адресу, который она ей пришлет, а ваша мать будет регулярно отвечать ей.

— Ханна писала ей? Получала от нее письма? Теперь понятно, почему она всегда выбегала встречать почтальона! Понятно, почему иногда в ее комнате по ночам горел свет! Бедная Ханна! Ей было так трудно писать, бедняжке!

— Полагаю, вашей матушке грамота давалась не легче! — улыбнулся мистер Херриард. — Думаю, ей пришлось научиться писать, хотя, возможно, ее научил ваш отец. Из писем Ханны она узнала, что муж объявил ее умершей, а окружающие, видя его подавленное состояние и безутешное горе, с готовностью приняли это объяснение. Как вам, конечно, известно, потом он продал свой дом и земли и переехал в Пенгорран, отгородившись от всех друзей и знакомых, и обязал Ханну хранить тайну исчезновения вашей матери.

Нона невидящими глазами смотрела в окно.

— А я жила у бабушки… Когда меня привезли домой, мне сказали, что мама умерла… Я хорошо помню свою растерянность и даже страх… Наверное, вскоре после этого умерла и бабушка.

— Ханна писала о вас вашей маме. Той, конечно, очень хотелось увидеть вас, и она одно время даже подумывала о покупке Крейглас-коттеджа, узнав из писем Ханны, что неподалеку от Пенгорран есть пустующий дом. Но Ханна убедила ее не делать этого, ибо слишком велик был риск попасться на глаза вашему отцу.

— Ханна знает, что мама тяжело больна?

— Нет. Ваша мама некоторое время не писала Ханне. Посоветовав мне арендовать Крейглас-коттедж, она надеялась, что мне удастся связаться с Ханной. К этому времени она была уже слишком слаба, чтобы строить планы на будущее. Однако сейчас, встретившись и поговорив с вами, она несколько взбодрилась и повеселела.

Нона встала и подошла к окну, смахивая набежавшие слезы. Она почти не слышала шума большого города, уличных криков, грохота экипажей. Сейчас ее занимала только трагическая история несчастной любви своей матери.

Мистер Херриард обнял ее за плечи:

— Не расстраивайтесь, дорогая моя девочка! Помните, что мы, лондонцы, помним вашу маму как Фенеллу, прекрасную певицу и танцовщицу! Я сам видел, как после ее выступления вскакивал весь зал, оглушительными криками и аплодисментами не отпуская ее со сцены! Возможно, ее несчастливая судьба каким-то странным образом выплескивалась на сцене: Как она была хороша! Мужчины влюблялись в нее, но известно, что она никогда никому не отвечала взаимностью.

— Она по-прежнему любила отца! — Нона повернулась. Лицо ее было безутешно. — Господи, как же он, должно быть, несчастен, не зная, жива она или мертва! Скажите, а он никогда не знал, что она выступала на сцене?

— Трудно сказать, поскольку ваш отец никогда никому об этом не рассказывал. Полагаю, что нет. Похоже, у него не было никаких связей с Лондоном. Жить более уединенно просто невозможно…

— Наверняка он виделся с ней! Наверняка! Я напишу ему и постараюсь объяснить, постараюсь заставить его поверить, что мама никогда не изменяла ему! Откладывать нельзя, можно и опоздать. Я сейчас же напишу ему и отправлю письмо!

Она ринулась к двери и чуть не столкнулась с миссис Херриард, возвратившейся после похода по магазинам. В темно-зеленом костюме, шляпке и с кружевным солнечным зонтиком, она выглядела весьма элегантной.

— Простите, миссис Херриард! Я спешу написать отцу! Мама очень больна, отец, думаю, захочет повидаться с нею!

С секунду миссис Херриард колебалась.

— Если ваш отец решит приехать в Лондон, мы будем рады принять его у нас! — Она отмахнулась от благодарностей Ноны и проигнорировала признательный взгляд сына. — Джулиан! Я пришла сообщить, что здесь Боуманы… Кора с родителями: Они ждут тебя в гостиной!

Когда Джулиан с отцом вышли из комнаты, миссис Херриард, взяв Нону за плечо, подвела к столу, на котором стояла чернильница и лежала бумага:

— Можете писать письмо здесь, вам никто не помешает. Берите ручку, бумагу, чернила!

Миссис Херриард сияла перчатки, разгладила их и, не поднимая глаз, произнесла:

— Насколько я понимаю, ваша мама очень больна… Это, наверное, было для вас ударом. Мне очень жаль! — Поймав удивленный взгляд Ноны, она продолжила:

— Вчера поздно вечером я поговорила с Джулианом, Надеюсь, вы не сочтете меня назойливой. Он рассказал вкратце вашу историю. Ваш отец…

Нона пристально взглянула на нее.

— Все, что произошло между мной и моим отцом, посторонних не касается! — сдержанно заявила она.

Миссис Херриард покраснела:

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Джулиан не вдавался в подробности… просто рассказал об ожесточенности вашего отца… о том, как он отверг вашу маму. Поверьте мне, я только хочу помочь вам написать это очень трудное письмо! Ведь оно должно разрушить барьер, который воздвиг ваш отец!

— Вы хотите сказать, он может отказаться приехать? — Нона выглядела испуганной.

— Полагаю, скорее всего, так и будет.

— Но мама… Она же умирает!

— Похоже, для него она умерла много лет назад.

— Но если он любил ее… а он, безусловно, ее любил. Он видел, как она танцевала, он же увел ее от цыган! Нет, он обязательно приедет!

Миссис Херриард усмехнулась:

— В юности трудно понять, что мечты имеют свойство испаряться, а любовь — это не только розы, лунный свет и танцы. Ваш отец узнал эту жестокую реальность. — Несколько тише она продолжила: — Некоторые из нас спасены от подобного юношеского безумства…

— Безумство? — резко переспросила Нона. — Разве влюбиться это безумство?

— Влюбиться в человека из другого слоя общества, жениться на девушке не твоего круга… Нет, молодых людей надо уберегать от такого риска! — Она сняла шляпку, положила на небольшой столик и поправила волосы. От каждого ее жеста веяло уверенностью, но, к удивлению Ноны, голос миссис Херриард зазвучал мягче. — Мне кажется, я могла бы помочь вам написать такое письмо…

Боуманы ждали Джулиана в гостиной. Мистер Боуман с недовольным выражением лица стоял перед камином, вертя в руках пенсне, а Кора с матерью неподвижно сидели на атласном диване.

По сравнению с матерью и Ноной миссис Боуман в своей широкополой шляпе с вызывающе ярким пером показалась ему вульгарной, а костюм Коры выглядел, аляповатым.

Джулиан радушно поздоровался с гостями. Миссис Боуман уставилась на мужа.

— Отец! — скомандовала она. — Скажи ему как мы к этому относимся!

Мистер Боуман, более привыкший оперировать цифрами, чем распутывать сложные жизненные ситуации, пару раз откашлялся. С женихом дочери он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

— Мы считали, что вы уехали в Уэльс готовиться к экзаменам, — неуверенно начал он.

— Я действительно так и сделал, — ответил Джулиан.

— Но эта девушка… Что она там делала?

Лицо мистера Боумана залилось краской. Он считал, что эта тема не подлежит обсуждению при дамах, но жена, настояла на своем присутствии при щекотливом разговоре. Ах, как неловко получается! Мисс Талларн находилась в коттедже, потому что ей некуда было идти. Я просто приютил ее, как поступил бы с любым бездомным животным!

— Но как вы могли позволить юной леди жить одной у вас в доме? Вы же помолвлены с моей дочерью!

Мистер Боуман рассердился, и это помогло ему выражаться яснее. Миссис Боуман кивнула в знак согласия, а Кора кипела от негодования.

Джулиан спокойно оглядел всех и пожал плечами: Никакого тайного предварительного сговора между нами не было. Я уже сказал, что девушке некуда было идти. Наши отношения носили вполне невинный характер…

— А брать ее на ужин было так уж необходимо? Или вы хотели, чтобы все увидели вас вместе с ней?

— Тогда это показалось мне вполне естественным! Я даже не мог представить себе, что Кора может оскорбиться!

— Привести на ужин с невестой другую? И вам не могло прийти в голову, что это оскорбительно?

— Это был всего лишь скромный ужин! — раздраженно напомнил ему Джулиан и повернулся к Коре: — Прости, что расстроил тебя! Я не хотел этого делать!

Он с любопытством следил, как Кора вертит обручальное кольцо на пальце. Ему стало искренне жаль ее. Очень хотелось что-то сказать, не оставляя последнего слова за ее родителями. В крайнем смятении он поймал себя на желании увидеть, как Кора снимает кольцо, кладет его на ладонь и передает ему. Мысль об этом переполнила его радостным облегчением. Он увидел, как Кора медленно снимает кольцо, но тут миссис Боуман схватила дочь за руку.

— Не принимай, скоропалительных решений, дорогая! Не забывай, мистер Джулиан извинился!

Джулиан отвернулся к окну. Мистер Боуман, кашлянув, поправил пенсне.

— Просто мы не могли сидеть сложа руки, когда наша дочь…

— Я вас понимаю, — тихо произнес Джулиан.

Внезапно Кора повеселела.

— Джулиан, тогда ты пойдешь со мной на танцевальный вечер к миссис Темпл? У меня уже куплено красивое новое платье!

Джулиан подавил вздох. Все вернулось на круги своя! И вдруг он вспомнил, что в доме находится Нона. Боуманы, вероятно, не знают об этом, и хорошо, что они не встретились.

— О танцевальном вечере договоримся позже, — быстро ответил он, провожая гостей в холл.

Убедившись, что карета с Боуманами отъехала, он запер входную дверь, и тут же до него донеслось шуршание юбок. Повернувшись, Джулиан увидел спускающуюся по лестнице Нону. Он подошел к подножию лестницы и, положив руки на перила, уставился на нее. При солнечном свете, проникающем сквозь цветные стекла витражей на верхней площадке, ее гладкие волосы казались черными как смоль, а желтое платье — золотым.

Нона спустилась на нижнюю ступеньку, и их взгляды встретились.

— Нона!

— Джулиан!

Они стояли и долго смотрели друг на друга, вдруг она резко протянула руку и вручила ему письмо.

— Я сейчас же отправлю его! — воскликнул он.

Внезапно возле лестницы он заметил мимолетное движение и понял, что там стоит мать, скрытая тенью. Выйдя с письмом на улицу, Джулиан размышлял: как долго мать наблюдала за ними? Как оказалась она в том темном уголке? Спускалась в кухню или специально подглядывала за сыном?