Следующая неделя тянулась медленно. Письмо Ноны к отцу осталось без ответа. Она снова написала ему и Ханне.

Каждый день Нона навещала мать. Иногда миссис Талларн чувствовала себя лучше обычного. Тогда она рассказывала Ноне о начале своей замужней жизни и все время мучилась вопросом: что заставило ее пойти наперекор мужу?

— Когда ты была маленькой, кое-какие мои родственники навещали меня, — однажды сказала она Ноне. — Я была рада видеть их, принимала на кухне. В основном они рассаживались на полу, цыгане не привыкли к стульям и креслам, мы разговаривали, пели и даже танцевали на большом столе! И среди этого шума мы иной раз не замечали, как появлялся твой отец. Тогда все замолкали, а он начинал на всех кричать и обзывать обидными именами… мою родню! Моих братьев и сестер! Постепенно он отвадил их всех от нашего дома, и больше они никогда там не появлялись… — В голосе матери послышались страдальческие нотки.

В голове Ноны начали выстраиваться в одно целое разрозненные кусочки мозаики: темные, смуглые чужаки, их пляски и сердитый голос отца.

Она нежно погладила мать по руке.

— Лучше расскажи мне о счастливых временах! Ведь они же были!

— О да… долгие зимние вечера, когда я лежала на полу у камина… играя твоему отцу на кроте. Он любил слушать старинные валлийские песни, а вначале даже цыганские. Правда, позже он запретил мне петь их.

Когда мать заговорила о рождении Ноны, девушка поняла, какие запреты пришлось ей преодолеть.

— Я хотела родить тебя не в доме, а где-нибудь на сеновале или в коровнике…

— Не в доме? — удивилась Нона. — Почему?

— Мы, цыгане, никогда не рожаем детей в кибитках или шатрах. Или под кибитками, или в специальной шатре, который потом сжигают… Но когда я сказала об этом Ханне, та пришла в ужас. Она сказала, что хозяйка дома должна рожать дома, на семейной постели под балдахином, на которой родился твой отец. Мне пришлось подчиниться. — Мать неприязненно поджала губы. — Они держали тебя в кроватке, спеленатую, как кокон, да еще возле огня… летом! А ты должна была лежать на солнышке голенькой!

— Голенькой? Новорожденный младенец… Но ведь…

Миссис Талларн устало уронила голову на подушку.

— Моя Нона! Ты очень похожа на цыганку, но мысли и повадки у тебя… в основном такие, будто ты и не цыганка вовсе.

Нона покачала головой:

— О нет! Во мне больше цыганского, чем ты думаешь!

Ей хотелось рассказать матери о встрече с цыганами, но тогда ей пришлось бы объяснять, почему она сбежала из дому. А утомлять напрасно больную мать ей не хотелось. Обе молчали. Наконец, миссис Талларн коснулась руки дочери.

— Помнишь, Нона, как я кипятила листья ежевики, чтобы отваром промывать тебе глазки? Скажи, а ты кладешь в туфли пижму, чтобы отгонять злых духов, как я тебя учила?

Нона улыбнулась.

— Как я любила прогулки, — вздохнула миссис Талларн. — Уйти… из дома, увидеть над головой чистое небо, протянуть руки и не чувствовать стен…

Однако некоторых вопросов Нона боялась. Нарушая молчание, они срывались с губ матери и все касались воспоминаний об отце.

— Простит ли меня… твой отец за то, что я убежала? Он приедет? Скоро будет уже слишком поздно!..

Трудно было уклоняться от испытующих взглядов темных глаз и не отвечать на тревожные вопросы.

Когда мать погружалась в тяжелый сон, Нона даже испытывала облегчение и тихонько уходила.

Нередко она возвращалась на Харли-стрит эмоционально вымотанная и подавленная самим фактом болезни матери. Однажды, вернувшись в полдень, Нона встретилась в холле с миссис Херриард. Та долгим взглядом оглядела ее:

— Сегодня во второй половине дня, я отправляюсь по магазинам. Не составите ли мне компанию, чтобы немного развеяться?

Нона удивилась, но и обрадовалась приглашению. Они посетили Маршалла и Снелгроува. В отделе перчаток миссис Херриард велела позвать свою постоянную продавщицу, и завороженная Нона наблюдала, как обе женщины роются в бесчисленных коробках с перчатками, а мать Джулиана примеряет одну пару за другой. Потом они покупали тонкое кружево ручной работы и черную как смоль отделку для нового платья.

Нона с удивлением осматривала мягкие ковры, модно одетых женщин и с удовольствием вдыхала теплый, ароматный воздух магазина. Она, конечно, понимала, что ее чесучовый старомодный костюм и простенькая шляпка с вишенками выглядят по меньшей мере нелепо. Ей очень хотелось купить какую-нибудь модную ткань и новую шляпку, но цены в этом магазине были просто ужасающими. С завистью смотрела она на рулон крепдешина, разложенного на прилавке, и вдруг услышала голос миссис Херриард:

— Цвет вам подойдет. У меня в этом магазине открыт счет, и я знаю портниху, которая вам что-нибудь сошьет. Потом Мы с вами договоримся!

Предложение было заманчивым. Нона живо представила себя в платье, украшенном кремовыми бархатными лентами и кружевом. Однако, покачав головой, она вежливо поблагодарила свою спутницу. Ее будущее было слишком неопределенным, чтобы думать о новых нарядах.

Вопрос о будущем возник в тот же день, когда ближе к вечеру дамы пили чай, а Джулиан с отцом отправились навестить одного из пациентов.

Миссис Херриард, положив на блюдечко серебряную ложку, протянула Ноне чашку с чаем.

— Разумеется, пока болеет ваша матушка, пожалуйста, оставайтесь здесь у нас, но все же есть ли у вас какие-нибудь планы на будущее?

Нона дрожащими руками поставила чашку на стол. В вопросе явно прозвучал намек на неминуемую смерть ее матери.

— Нет… ничего определенного. Джулиан что-то говорил о сцене…

Миссис Херриард пренебрежительно хмыкнула:

— У молодых людей дикие понятия! Сцена не…

Нона вскинула голову:

— Моя мама выступала на сцене!

Миссис Херриард слегка покраснела:

— Да… полагаю, она имела успех. Но разве вы уверены в своем таланте? Как часто приходится видеть посредственных исполнителей! Вы когда-нибудь выступали перед публикой? — Она пристально посмотрела на Нону.

Сначала девушка смутилась, потом с вызовом посмотрела на миссис Херриард:

— Да, выступала. Я играла на кроте в городах Уэльса! Мне надо было зарабатывать на хлеб. Люди подходили и слушали. Им нравилась моя игра.

— Меня удивляет, что ваш отец позволил дочери побираться!

— Отец? Он никогда мне этого не позволил бы! Я… сбежала из дому!

— Сбежали из дому? Похоже, у вас с мамой общие привычки!

Нона встала и взглянула прямо в лицо хозяйке дома:

— Вы несправедливы, миссис Херриард! Вы не знаете, почему мне пришлось убежать! Ни я, ни мама никогда ни у кого не просили помощи! Мы сами заботились о себе! Если вы сейчас меня выгоните, я не пропаду!

— Сядьте! Никто не собирается выгонять вас. — Миссис Херриард зачем-то постучала ложечкой по блюдцу. — Я хотела сказать… у мистера Херриарда есть пожилая пациентка, которая нуждается в молодой компаньонке, которая бы читала ей, сопровождала в поездках по городу, помогала делать покупки. Это вам подходит? На мой взгляд, это то, что вам нужно!

У Ноны внутри все оборвалось. Она читала о таких беднягах, вынужденных выполнять любые капризы хозяйки, не имеющих права на личную жизнь, покорных и запуганных.

— Вы не в таком положении, чтобы выбирать! — безапелляционно произнесла миссис Херриард.

— Со стороны мистера Херриарда очень любезно, что он подумал обо мне, — ровным голосом ответила Нона. — Я благодарна ему и вам за то, что вы позволили пожить у вас, но, когда придет время, я бы предпочла попытать счастья на сцене. Если же не добьюсь успеха там, попытаюсь попробовать свои силы на другом поприще.

Дальше чаепитие проходило в молчании, но Нона ощущала на себе неодобрительный взгляд миссис Херриард.

На следующее утро наконец пришло долгожданное письмо от отца. Нона открыла его дрожащими руками и внимательно прочла. В нем отец сообщал, что завтра приедет в Лондон. Он указал время прибытия поезда, попросил поблагодарить миссис Херриард за любезное приглашение, но сказал, что остановится в гостинице. Нона повертела письмо. Конечно, по этой короткой записочке было невозможно угадать чувства писавшего, но все же ответ принес Ноне огромное облегчение. Отец все-таки приезжает!

Джулиан поехал с Ноной на вокзал встретить Гриффита Талларна. Пока они ждали прибытия поезда, Нона нервно потирала руки.

— Мама очень рада, что он приезжает. Но, Джулиан, простит ли он ее? Хотелось бы мне знать, почему он решил приехать? Мама говорит обрывочными фразами. Иногда она бредит… но о нем она говорит с большой нежностью. Ах, Джулиан, я так надеюсь…

Джулиан пожал ей руку.

— Не думаю, что он бы приехал, если бы не хотел ее видеть. А вы… как вы относитесь к предстоящей встрече с ним? Вы его простили?

Нона задумалась.

— Я никогда долго на него не сердилась. Полагаю, я привыкла к его необузданному характеру, просто мне отчаянно хотелось, чтобы он любил меня. Думаю, больше всего меня убивало его невнимание ко мне.

Привыкнув видеть отца в простой, фермерской одежде, даже редко в твидовом костюме, Нона не сразу узнала высокого человека в черном костюме, идущего в их сторону.

— Отец! — Она схватила его за: руку и внимательно вгляделась в изможденное лицо, на которое годы ожесточения наложили свой отпечаток.

— Твоя мать… она?

Нона кивнула:

— Она ждет тебя! Мы сейчас же едем к ней!

Когда Джулиан остановил для них кеб, Гриффит Талларн, казалось, впервые заметил молодого человека.

— Я очень благодарен вам и вашим родителям за заботу о моей дочери! — официальным тоном произнес он.

Пока они ехали, он, немного оглушенный шумом большого города, невидящими глазами смотрел по сторонам. Что-то в выражении его лица тронуло сердце Ноны. Она поняла, что теперь ей нечего бояться этого человека. Каким-то странным образом она почувствовала, что их отношения резко изменились. Теперь ей придется стать твердой, потому что Гриффит Талларн был повержен.

— Ханна здорова? — спросила Нона, чтобы отвлечь его.

— Ханна? — Казалось, он унесся в своих мыслях на тысячу миль. — Да, да… — Отец пристально посмотрел на Нону. — В своем письме ты написала, что надежды мало. Это правда?

Она отвернулась, не в силах вынести его пристальный взгляд.

— Боюсь, надежды практически никакой, но она не страдает…

Гриффит тяжко вздохнул и больше не произнес ни слова, пока они не приехали.

Сестра Мейсон открыла им дверь, и Нона провела отца наверх. Она успела заметить, как глаза матери загорелись, словно кто-то изнутри зажег в них факелы. Она увидела, как мать протянула руки к мужу, и рубиновое кольцо, попавшее в луч света, сверкнуло каким-то неземным блеском. Нона услышала, как отец прошептал:

— Моя любимая… дорогая… любимая…

Поняв, что вторгается в чужую жизнь, Нона тихо прикрыла дверь и бесшумно спустилась вниз.

По мере того как в парках и скверах листья платанов один за другим падали на землю, миссис Талларн становилась все слабее и слабее. Однажды утром, когда муж и дочь, пришли навестить ее, их встретила сестра Мейсон. Она отвела Нону в сторону:

— Миссис Талларн хочет видеть вас… одну. Пожалуйста, поднимитесь первой.

Голова больной беспокойно двигалась по подушке.

— Нона, доченька, пообещай мне: все мои вещи… полные сундуки, белье, одежду… фарфор… Сожги все… каждую вещь кроме кольца, оно должно остаться у тебя…

— Сжечь их! — воскликнула Нона, но тут же вспомнила рассказы Бенджи. Он говорил ей о том же самом.

— Да… сожги. Когда цыган умирает… все, его вещи должны превратиться в прах, в пепел, а то, что не горит, — уничтожено или утоплено в реке…

— Ах, мамочка! Мамочка! — Нона положила голову на подушку, рядом с головой матери, и прижалась к ней щекой. — Прошу тебя, не говори о смерти!

Глаза матери были закрыты. Вдруг они широко распахнулись, с удивлением оглядывая комнату. Мать искала глазами цыганский табор и мыслями возвращалась туда, желая встретить смерть не в городе, а на вольном просторе, где не было никаких стен. Нона быстро поцеловала мать и побежала за отцом.

Так она в последний раз видела мать живой. Услышав страдальческий, громкий крик отца, Нона поняла, что Фенелла Талларн, танцем проложившая свой трагический путь к сердцу молодого валлийского фермера, скончалась.

Дни между смертью и похоронами миссис Талларн пролетели быстро, Гриффит Талларн переносил свое горе сдержанно и с достоинством. Однажды вечером миссис Херриард пригласила его на ужин. Следующим утром, во время прогулки по парку, отец сказал Ноне:

— Вчера вечером я разговаривал с миссис Херриард. Она рассказала, что предложила тебе работу компаньонки у одной пожилой леди, а ты ответила ей, что хочешь выступать на сцене. Ты действительно хочешь этого, Нона? Хочешь жить в Лондоне и сама зарабатывать себе на жизнь? — В голосе отца звучала тревога.

— А что мне остается делать, отец?

— Можешь вернуться домой, в Пенгорран.

— Домой? В Пенгорран? — взволнованно переспросила она.

— Наверное, ты больше не считаешь его домом? Я выгнал тебя… так же… как выгнал твою мать. Я заслуживаю того, чтобы потерять вас обеих.

Нона взяла отца за руку.

— Она простила тебя. Если мне есть за что прощать тебя, я тоже прощаю!

Он печально посмотрел на нее:

— Всю свою ожесточенность из-за неудачного брака я выместил на тебе!

— Отец! — вздохнула она. — Пожалуйста, давай забудем о прошлом!

— Тогда поедем со мной… в Пенгорран… домой!

Трудно было не уступить этой мольбе. Хотя Нона и хорохорилась перед миссис Херриард, ей было страшновато одной оставаться в Лондоне. А что, если она не так уж блестяще играет на кроте? Что тогда? И всегда в глубине души она будет вспоминать то прекрасное утро, когда Джулиан с невысказанной любовью взглянул на нее… Она даже самой себе боялась признаться в чувстве, которое не имело права на существование! Не лучше ли вернуться в Пенгорран, забыть о Лондоне, забыть о Джулиане?

— Да, я поеду с тобой домой, — сказала Нона, довольная принятым решением, но грустя о разлуке с Джулианом.

— Теперь ты будешь хозяйкой дома, — заявил отец и вложил ей в руку пачку денег.

— Купи себе что-нибудь из одежды, какие-нибудь дамские побрякушки, которые вы, женщины, так любите!

Через несколько дней после похорон Нона открыла сундуки матери. Она рассматривала богатые шелковые платья, тонкое белье с монограммами, бесценный фарфор, старинную прекрасную скрипку из редкой породы дерева, на которой играла мать. Не удержавшись, она провела смычком по струнам, вслушиваясь в глухие звуки, эхом разлетевшиеся по дому. Неужели все это надо предать огню? Все, кроме кольца… Последнюю волю матери она выполнит! Нона сложила все вещи обратно в сундуки и распорядилась отвезти их на вокзал.

За день до их с отцом отъезда миссис Херриард предложила Ноне пройтись по магазинам. Они снова посетили Маршалла и Снелгроува, где Нона купила крепдешин, который ей так понравился, бархатные ленты и кружева.

— Ханна, наша домоправительница, сумеет сшить мне костюм, но я ума не приложу, куда я его надену, — вздохнула Нона, купившая еще и шляпку из тонкого тюля. — Это, конечно, ужасное мотовство, и я никогда не полюблю ее так, как люблю шляпку с вишенками!

Миссис Херриард вопросительно подняла брови, но Нона ничего не стала ей объяснять. Она с неприязнью оглядела свое темное платье, которое носила со дня похорон.

— Я не буду долго носить его, — заявила она миссис Херриард. — Уверена, маме не понравилось бы это. Цыгане считают, что слезы обжигают души умерших и тревожат их покой. Мне кажется, цыганские обычаи иногда бывают очень мудрыми!

— Возможно. — Миссис Херриард разгладила перчатки и с чуть заметной усмешкой взглянула на Нону.

Потом они пили чай в уютном ресторанчике с нежно-розовыми стенами и безупречно чистыми камчатными занавесками.

Миссис Херриард казалась не столь решительной, как обычно.

— Вы помирились с отцом, Нона? — наконец спросила она. — Вы будете счастливы дома?

Нона удивленно взглянула на нее:

— О да! Отец больше не ожесточен, но он печален и нуждается во мне. Мы будем утешать друг друга.

— Вы вероятно, выйдете замуж… за фермера?

Смуглые щеки Ноны залились румянцем.

— Не знаю. Прежде всего я должна быть дочерью фермера! А о замужестве… я не думала…

Она уставилась в тарелку, избегая проницательного взгляда миссис Херриард.

— Возможно, когда-нибудь вам захочется… навестить нас?

Нона подняла на нее глаза. На мгновение их взгляды встретились, и Нона поразилась, увидев сострадание на лице собеседницы.

— Очень любезно с вашей стороны! Возможно, когда-нибудь я приеду!

Миссис Херриард поправила шляпку, взяла зонтик, и они с Ноной вышли на освещенную осенним солнцем улицу.

Вернувшись на Харли-стрит, Нона поднялась наверх, чтобы уложить чемоданы. Она остановилась на лестничной площадке и взглянула на ступеньки, ведущие в кабинет Джулиана. Он говорил, что когда-то это была его классная комната. Держась рукой за перила, она внимательно прислушалась. Нона знала, что Джулиана сейчас нет дома. Разумеется, не будет ничего плохого, если она просто заглянет туда, посмотрит, где он работает, чтобы запечатлеть в памяти окружающую его обстановку. Подхватив юбки, она быстро взбежала по ступенькам.

Нона бесшумно отворила дверь, вошла, на цыпочках подошла к столу, наполовину заваленному книгами. С улыбкой провела пальцем по его инициалам, давным-давно вырезанным школьным перочинным ножом, и, подойдя к окну, посмотрела направо, потом налево. При звуке шагов на лестнице она обернулась. Секунду спустя в комнату вошел Джулиан.

— Нона! Как я рад вас видеть! В эти дни мы почти не разговаривали. Вы пришли специально ко мне?

Она покачала головой:

— Я… я… — Она не находила объяснения своему поступку. — Это была ваша классная комната?

Джулиан кивнул.

— Но сначала здесь была моя детская. Смотрите! Еще стоят оловянные солдатики… Здесь моя няня рассказывала мне на ночь сказки!

Нона присела на край стола.

— Ваша няня была добра к вам?

— Очень! Только она была помешана на хороших манерах! «Скажите спасибо, мистер Джулиан! Передайте бутерброд вашему гостю, мистер Джулиан! Не хватайте со стола, мистер Джулиан!»

Нона весело рассмеялась.

— Вам бы она понравилась! — воскликнул Джулиан. — Она приехала из деревни. Там у нее остались многочисленные братья и сестры. Я знал их всех по именам. Ее семья была очень бедной. Няня обычно отправляла в деревню посылки с одеждой, которую ей отдавала мама. Она жила у нас до самой старости и умерла в прошлом году. Мы все скучаем по ней. Ваша Ханна немного напоминает мне ее… Нона! Вы завтра уезжаете домой…

— Да.

— Ах, Нона! — прошептал он и обнял ее. — Моя дорогая, моя маленькая Нона! — Он целовал ее, а она страстно отвечала на его поцелуи.

— Я должна уехать, — дрожащими губами произнесла она наконец.

— Нона! Не уезжай! — взмолился он. — Оставайся в Лондоне! Неужели нельзя…

Она покачала головой:

— Нет… Джулиан… нет. Нельзя… никак нельзя!

Она выскочила из комнаты, и он лишь услышал ее торопливые шаги по лестнице.

В тот вечер Нона ужинала с отцом и не виделась с Джулианом до отъезда утром, когда мистер Талларн приехал за ней в кебе. Накануне она попрощалась с четой Херриард и со всеми в доме, кроме Джулиана, который так и не показался. Однако, когда она ожидала отца, стоя у открытого окна, Джулиан сбежал по лестнице, чтобы усадить ее в кеб.

— Нона! Я никогда не забуду… — прошептал он. — Никогда…

Джулиан поздоровался с мистером Талларном и уже собирался помочь Ноне сесть в кеб, как к дому подкатила карета. Нона увидела Кору с матерью. Кора побагровела от досады и что-то пробормотала матери, разговаривавшей со своим лакеем. Мгновенно карета развернулась и двинулась в обратный путь. Нона изумленно посмотрела вслед уезжающим дамам.

— Вы сможете объяснить им… рассказать обо мне все? — обратилась она к Джулиану.

Он кивнул.

Кеб тронулся, и, пока он не свернул за угол, Нона смотрела на одинокую фигуру на ступеньках крыльца. Порыв ветра подхватил опавшие листья и швырнул их прямо под ноги лошади. Нона вздрогнула и прижалась к отцу.

Гриффит Талларн с дочерью приехали в Пенгорран в сумерках, когда в окне кухни уже приветливо горел теплый свет. Спустившись с повозки, Нона ощутила мертвую тишину. Над головой возвышался мрачный силуэт утеса, освещенного восходящей луной.

Если первая ночь, дома показалась Ноне странной, то последующие недели оказались еще более странными. Ноне пришлось заново устанавливать отношения с отцом и с Ханной. Роль хозяйки Пенгоррана она приняла вполне естественно, а стареющая и быстро устающая Ханна только радовалась такому повороту событий. Гриффит Талларн, утративший свой злобный нрав, казался чужим, к чьим повадкам и привычкам пришлось привыкать обеим женщинам. Похоже, он считал само собой разумеющимся, что однажды его дочь станет полновластной хозяйкой фермы. Он начал учить ее управлять хозяйством и, всегда весьма расчетливый в тратах, отказывал себе во всем, чтобы оставить ей хорошее наследство.

Сундуки, прибывшие с ними, были доставлены в Пенгорран багажной службой дороги. Открыв их в спальне, Нона показала содержимое Ханне.

— Сжечь такое добро?! — возмутилась старушка, проведя ладонью по красному шелковому платью, отделанному серовато-бежевым кружевом. — Это же просто причуда больной женщины!

— Нет, Ханна. Это нечто большее! Если не исполнить ее волю, ее душа никогда не успокоится! Помню, мне рассказывал Бенджи, цыганский юноша из табора, что они сжигают кибитки умерших и все остальное уничтожают! Таков цыганский обычай. Все это мы обязаны сжечь! — Нона не без страха оглянулась. — Я должна сказать об этом отцу. Он поймет и выполнит все так, как она хотела…

— Это какие-то языческие предрассудки! — помутилась Ханна. — Я очень любила вашу маму, но некоторые цыганские обычаи мне не по душе…

Ханна ахнула, когда, склонившись над одним из сундуков, вытащила белую фарфоровую статуэтку всадника и собаки между ног вздыбившейся лошади.

— А вот это я помню! Ваша мама поставила ее на каминной полке в гостиной на старой ферме. Я буду не я, если не оставлю ее себе! — Ханна погладила коня по голове.

Нона задумалась. Ведь мама отдала ей кольцо, так почему бы, не оставить статуэтку Ханне? Не успела она подумать об этом, как ей показалось, будто по комнате пронесся шепот. Нет, ни для мамы, ни для них не будет покоя, пока все вещи не будут уничтожены! Она взяла из рук Ханны белую статуэтку, положила в сундук и закрыла его.

Вечером Нона с отцом погрузили сундуки на повозку и отправилась к полю у реки, где Гриффит Талларн когда-то с ожесточением рыл канаву. В нее они бросили все содержимое сундуков, кроме фарфора, который выбросили несколько дальше. На груду одежды, белья и на скрипку Гриффит выплеснул консервную банку парафина и бросил зажженный факел. Золотистые языки пламени поднялись к небу, а отец с дочерью молча смотрели на огонь. От костра в небо спиралью поднимался дым, напоминая фантастичные, призрачные фигуры. Неподалеку в отблесках огня сверкала груда фарфора и фаянсовой посуды. Побуждаемая каким-то первобытным чувством, Нона бросилась туда и начала топтать бесценный фарфор, дробя его на мелкие осколки.

Костер постепенно угасал, тени деревьев становились короче. Нона как бы чувствовала облегченные вздохи души ее матери, цыганки Фенеллы, увидевшей исполнение ее последней воли.

Когда все было кончено, она взяла отца за руку, и они вместе пошли в Пенгорран.

Осень окрасила в рыжевато-коричневые тона холмы и поля, горный ясень сбросил последние листья, а стремительные горные ручьи покрылись бежевой пеной.

В Пенгорране шла подготовка к осенним торгам, когда фермеры продают свой товар и подсчитывают годовой доход. Целыми днями Гвион с хозяином сновали по горам, переводя овец на низинные пастбища.

Нона с Ханной трудились на кухне, пропитанной пряными запахами. Они готовили угощение для многочисленных покупателей, ожидаемых завтра. На улице слышалось блеяние овец. Нона перестала шинковать яблоки для начинки пирогов и сказала:

— Если погода будет хорошей, нам потребуется еды не менее чем на сто человек, а если пойдет дождь, то всего лишь для небольшой горстки людей. Что сказал отец? Погода продержится?

— Он считает, что продержится, — ответила Ханна, месившая тесто.

— Отец хочет, чтобы я поехала с ним завтра на аукцион. Надо навести справки о ценах. Сегодня он покажет мне, как сортировать овец на лоты и как маркировать их в соответствии с их качеством.

— Это мужская работа. Место женщины здесь, на кухне! — Ханна поставила тесто на полку и накрыла его тряпкой. — Ваш отец теперь обращается с вами прямо как с сыном!

— Ну что ты, Ханна! Вот увидишь, я смогу помогать отцу, когда он совсем состарится, а потом и вовсе заменю его.

— Что за разговоры для молодой девицы! Вы выйдете замуж…

Нона покачала головой.

— Завтра вы не только будете единственной женщиной среди мужчин, что само по себе уже странно, но люди говорят…

— И что же они говорят?

Нона никогда не переставала удивляться, как Ханне, по горло занятой на ферме, удается узнавать все местные пересуды! Может быть, их собирает Гвион, а потом откровенничает с Ханной?

— Люди говорят, что вы то исчезаете, то появляетесь. Ваш отец вдруг уезжает в Лондон и привозит вас обратно. Всем это кажется странным. Огонь, который все видели издалека… перемены в вашем отце… А теперь вы хотите заняться мужским делом… Люди говорят, это чудачество…

— Да не обращай ты внимания на эти разговоры, Ханна! Ведь никто не знает, что недавно умерла мама. Пусть себе болтают… А что касается меня, — Нона вскинула голову, — я им докажу, что хозяйка тоже может быть хозяином!

— Нет, в этом доме происходит что-то странное! — проворчала Ханна, сильно хлопнув ладонью по сдобному тесту.

На следующее утро Нона помогала Ханне накрывать большой стол в кухне. Они резали огромный кусок запеченной филейной говядины и готовили бутерброды.

Когда стол был готов, Нона сбегала наверх и через несколько минут вернулась в вязаном крючком костюме теплого коричневого цвета, оттеняющем ее темные волосы и смуглую кожу.

— Разве можно в таком виде появляться на грязном иоле! — воскликнула Ханна, грохнув на стол стопку тарелок.

— А почему нет? Если я учусь управлять фермой, так что, я должна выглядеть кое-как? Я все-таки женщина!

Ханна покачала головой, а Нона, выйдя из дому, свистнула молодой овчарке по кличке Софи, дрессировкой которой она занималась последнее время.

Прямо держа голову, в струящейся юбке с Софи, бегущей за ней по пятам, Нона смело подошла к группе мужчин, собравшихся вокруг аукциониста. До нее донеслись обрывки разговора.

— Какую цену вы предлагаете? Вы, сэр… только взгляните на породу… таких прекрасных овец можно купить лишь в Уэльсе!

Все были поглощены торговлей, аукцион шел своим чередом. Результаты его были легко предсказуемы. Нона глазами поискала отца и встала рядом с ним. Когда толпа мужчин перешла к следующему загону, она заметила на себе любопытные взгляды и услышала тихий шепот. Ханна оказалась права. Ее появление действительно вызвало недоумение фермеров. Она решила не обращать на это внимания и подозвала Софи к ноге.

Когда она услышала голос аукциониста, ее охватило беспокойство.

— Итак, продолжим! Какую цену мне предлагают?

Шумный аукцион продолжался, все остальное было забыто.

Однако на торгах в Пенгорране в этот день произошло еще одно событие. В разгар торгов из задних рядов толпы раздался молодой, уверенный голос. Мужчины обернулись и уставились на Мэттью Риса, предложившего свою цену.

— Мэттью Рис! — зашептались фермеры. — Ну и дела!

Кое-кто вспомнил старые торги, когда молодой человек только что появился в здешних краях. Тогда Гриффит Талларн пришел в неописуемое бешенство при виде его и отказался продавать Мэттью выставленное на торги поле. После того случая Мэттью не появлялся на торгах в Пенгорране вплоть до сегодняшнего дня! Мужчины переглядывались, ожидая очередной вспышки, вражды. Даже аукционист потерял боевой запал. Смущенный, он стоял, забыв о публике, не зная, принимать ли ему цену, назначенную Мэттью. Но тот снова повторил свое предложение, и теперь толпа уставилась на притихшего и неподвижного Гриффита Талларна.

— Отец! — Нона нервно сжала ему руку. — Отец!

Гриффит Талларн взглянул на аукциониста и твердым голосом произнес:

— Продолжайте торги! Нечего останавливаться!

Фермеры с облегчением вздохнули и удивленно переглянулись.

Нона пребывала в смятении. Очевидно, вражда кончилась, но знает ли об этом Мэттью? С чего бы он вдруг появился именно сегодня?

Перебить цену Мэттью никто не решился, торг почти закончился, и Нона вернулась домой, чтобы помочь Ханне.

В домашней суете у нее не было времени подумать об утреннем событии. Разговоры за столом в основном шли об овцах и доходах от них. Однако снова и снова все вспоминали о появлении Мэттью. Утром вся округа только и будет трезвонить о нем! Но где же он сам? Нона осмотрела длинный стол, потом вышла за дверь, где следующая группа приглашенных дожидалась своей очереди. Мэттью среди них не было. Неужели он ушел домой?

Она оглянулась. Сегодня на помощь приглашены две деревенские девушки, и, пожалуй, она может ненадолго отлучиться.

Нона поспешила в поле и там увидела одинокую фигуру Мэттью у одного из загонов. Она подбежала к нему:

— Почему ты не пришел? Ты же знаешь, в день торгов у нас всегда угощают гостей!

Парень улыбнулся и взял ее за руку:

— Нона! Ты вернулась! Говорят, тебя видели с отцом, но я не поверил, пока сам не убедился сегодня в этом!

— Сейчас мне некогда объяснять! Нужно помогать Ханне! Пойдем со мной!

Мэттью покачал головой:

— Нет! Я войду в ваш дом, только когда твой отец сам пригласит меня! Я не могу забыть прошлое, его постоянные оскорбления…

Нона покраснела.

— Но ты же пришел сюда на торги!

Мэттью нахмурился:

— Да. Гвион принес мне письмо от твоего отца. Коротенькую записочку, где он извиняется и признается, что ненависть к Рисам была вызвана какой-то ошибкой. Твой отец выяснил, что, оказывается, он тогда был не прав. Больше он ничего не объяснил, только написал, что теперь с враждой покончено. Поэтому я и рискнул прийти на торги. Я уже много лет не покупал овец. Но в дом я не пойду! Нона мы сможем увидеться снова?

Девушка пристально посмотрела на него:

— Возможно… когда-нибудь. А теперь мне пора. Я нужна Ханне!

Она свистнула Софи, и они вместе побежали на ферму.

Постепенно жизнь Ноны на ферме изменилась к лучшему. Она стала часто бывать по рыночным дням в Эйбере, начала общаться с женами фермеров и даже завоевала уважение их мужей за умелое участие в торгах.

Однажды в ноябре, когда холодные щупальца тумана захватили Эйбер, она шла по мощеной мостовой к магазину тканей, чтобы купить Ханне фланель для нижних юбок. Вдруг кто-то окликнул ее. Нона обернулась и лицом к лицу столкнулась с Бенджи и молодой цыганкой.

— Бенджи! Вот уж не думала снова встретиться с тобой!

Цыганка с корзиной на плече оглядела Нону.

— Нона, знакомься — это Риченда. Мы весной собираемся пожениться! — сообщил Бенджи Ноне.

Нона приветливо улыбнулась:

— Это просто замечательно! Рада за вас. Вы обвенчаетесь в церкви?

Бенджи покачал головой:

— На рассвете мы перепрыгнем через ракитник! Таков наш обычай.

— Ах, как бы мне хотелось… — Нона осеклась. Бесполезно. Она не сможет пойти на их свадьбу. Но она все же наполовину цыганка, и ее всегда будет тянуть к развлечениям людей, чья кровь течет в ее жилах!

— Биби… в порядке?

— Да, Биби в порядке, но она уже слишком стара, ей все время нездоровится, так что деревянные гвозди и цветы она больше не продает.

А ведь она оказалась права, Бенджи! Моя мама была цыганкой… знаменитой танцовщицей, выступавшей на сцене в Лондоне!

Бенджи широко раскрыл глаза.

— Биби всегда права, — произнес он после небольшой паузы. — Она все знает, ей все известно.

Нона обратила внимание на красные цветы в корзине цыганки. Она часто видела, как цыганки из табора делают их из тонких деревянных стружек, а потом раскрашивают в экзотические цвета.

— Можно мне купить эти цветы? — спросила она Риченду. Та тотчас же собрала букет.

Однако Бенджи так крепко схватил ее за руку, что Риченда вскрикнула.

— Не продавай! — строго произнес он. — Отдай все, что есть у тебя в корзине!

Риченда подчинилась и протянула Ноне красные, легкие, как перышко, цветы. Нона быстро отстегнула небольшую брошку — голубой эмалированный бантик — и протянула Риченде. Та взяла брошку.

— Мой свадебный подарок! — произнесла Нона. — Надеюсь, он принесет вам счастье!

Она смотрела, как удаляются от нее эти красивые чужаки, выделяющиеся среди толпы своей горделивой осанкой. Она завидовала их счастью. Потом вспомнила о своей матери, чья кончина так огорчила ее, и с трудом сдержала слезы.

Бенджи с Ричендой говорили, что поженятся весной. В теплый февральский день, забравшись в овраг, чтобы нарвать первые распустившиеся примулы, Нона подумала о них. Они еще не поженились, ведь ракитник еще не расцвел!

Хотя Крейглас был по-прежнему занесен снегом, зима выдалась мягкой, и весна обещала быть ранней. Нона вылезла из оврага, цепляясь за ветки и обнажившиеся корни, и оказалась на вершине небольшого завала напротив Крейглас-коттеджа. Со смешанными чувствами она смотрела на него. Неужели совсем недавно она жила здесь у Джулиана, спасаясь от отцовского гнева? Она вспомнила тот вечер, когда впервые появилась здесь, вспомнила Сэмми с его забавными выходками, вечера, когда Джулиан занимался, а она читала и мечтала, Джулиан! Воспоминание о нем было непроходящей болью.

Скоро начнется сезон ягнения, и на склонах гор снова забурлит жизнь. Только бы подольше продержалась теплая погода! В плохую погоду горы не самое лучшее место для молодняка!

Вернувшись в Пенгорран, она застала Ханну за уборкой.

— Сегодня прекрасный день! Тепло! Смотри, Ханна, я принесла свежие примулы!

— Солнце какое-то мутное, — проворчала Ханна. — Слишком рано для такого тепла. Костями чувствую, будет непогода! — Старушка с трудом распрямила спину.

Ханна старела, становясь все более ворчливой и непокладистой. На примирение хозяина с Мэттью Рисом она отреагировала неожиданно бурно.

— Я слишком стара и считаю Рисов не кем иным, как врагами! — заявила она Ноне вечером после торгов. — А молодого Риса не могу простить за тот вечер, когда он напугал вас! И глаза у него бегают… Говорят он ухаживает за девицей Прайс с фермы Гуэрн!

Нона пристально посмотрела на нее — Ханна всегда обладала точной информацией.

На следующий день после торгов Мэттью забрал купленных овец. Подглядывая из окна, Нона видела, как он лицом к лицу столкнулся с отцом, и очень удивилась, когда они остановились и завели спокойный разговор. Она буквально оцепенела, когда Мэттью прошел к дому и отец привел его в кухню. На мгновение возникла немая сцена: Мэттью, Гриффит, Нона и Ханна. Увидев вошедшего, Ханна мигом удалилась на заднюю кухню, что-то сердито бормоча себе под нос. Гриффит Талларн, сначала немного смущенный присутствием дочери, неловко поглядывал то на одного, то на другую.

— Я пригласил мистера Риса, чтобы дать ему адреса и названия ферм, где продают баранов. Сейчас принесу свои записи. — Он неуверенно взглянул на Нону, но та, повернувшись к Мэттью, кивнула на стул и пригласила его сесть. Гриффит Талларн с облегчением вышел из кухни.

— Ханна не любит меня, — подобрав ноги, произнес Мэттью.

— В ее возрасте нелегко прощают обиды! — Нона подбросила дров в камин и поставила чайник.

— Говорят, ты стала фермершей? Это просто замечательно иметь жену, которая помогает не только по дому, но и в деле. — Он помедлил, а потом прошептал: — Нона… Нона…

В этот момент в кухню вошел Гриффит Талларн.

С тех пор как однажды Нона увиделась с Мэттью в Эйбере, когда он предложил отвезти ее домой, а она отказалась, они больше не встречались. Теперь, в этот солнечный теплый день, Нона, к своему удивлению, обнаружила, что надеется снова увидеться с ним.

В начале марта стрелка барометра вдруг резко упала. После прошедшего ночью проливного дождя и сильного ветра Нона увидела, как отец в тяжелом непромокаемом плаще и зюйдвестке, склоняясь от ветра, пробирается по двору фермы. В Пенгорране наступил месяц ягнения, в такое ненастье это сулило настоящее бедствие. Как назло, Гвиона поднял на рога бык и сломал ему пару ребер. Она умоляла отца позволить ей подняться вместе с ним в горы, но он и слышать не хотел об этом.

— У вас с Ханной начнется самая трудная работа по дому, как только я стану приносить домой ягнят!

Он оказался прав. Весь день они с Ханной занимались ягнятами. Некоторые сразу начинали сосать молоко из бутылочек, других приходилось силой кормить из пипеток, а особенно промокших и замерзших оживлять с помощью пары капель бренди.

— Вскоре возле камина соберется целое стадо, — ворчала Ханна, расстилая перед, камином кусок мешковины. — Теперь без матерей этим детенышам не сладко приходится!

— Сегодня я буду помогать отцу. Нона засмеялась, когда резвый ягненок вырвал у нее из рук бутылочку с молоком. — Этот будет жить! Некоторые овцы в сарае окотились мертвыми ягнятами. Отец сдирает с них шкурки. Я это терпеть не могу! Но что поделаешь? Если этими шкурками накрыть живых ягнят и подложить их овцам, те принимают их за своих. Так мы спасли многих, но это было нелегко!

День за днем работа продолжалась. С утеса весь двор продувался сильным ветром. Ближе к вечеру, посеревший от усталости, шатаясь, в кухню вошел Гриффит Талларн с двумя ягнятами за пазухой. Он положил их перед камином.

— Кажется, эти живы, — произнес он. — Близнецы. В такую погоду горные овцы не в состоянии справиться с двумя. У этих мать подохла, но там, наверху, есть еще одна овца, окотившаяся мертвым ягненком. Овце лежит на выступе скалы. Ее надо принести вниз. — Он опустился на стул и устало склонил голову. — Тяжелые они, эти овцы! — Гриффит попытался встать, но снова опустился. — Был бы помощник, я бы принес овцу на спине!

Нона подошла к отцу.

— Позволь мне помочь тебе… Ну пожалуйста, отец!

Он медленно поднялся и покачал головой:

— Женщине там нечего делать! Я сам справляюсь с трудом. Приготовь мне чашку горячего чая! Я должен подняться в гору еще засветло.

Пока отец пил чай, Нона исчезла. Он уже собрался идти, как она появилась в непромокаемом комбинезоне, зюйдвестке, тяжелых сапогах, с пастушьим кнутом в руке.

— Я иду с тобой! — решительно произнесла она, а отец был слишком утомлен и не стал спорить с упрямой дочерью.

Сгибаясь под шквалами ветра, молча, они вместе поднялись на гору. В наступающих сумерках Нона заметила в овраге несколько овец. По крайней мере, хоть эти будут спасены! — подумала она. Остальные прятались за голыми скалами, а их ягнята плотно прижимались к ним.

Уже почти стемнело, когда Нона с отцом добрались до уступа скалы, где лежала овца с мертвым ягненком. Неудобная одежда и темнота мешали им, но в конце концов, ценой невероятных усилий, им удалось взвалить овцу на плечи Гриффита Талларна. Нона сунула мертвого ягненка за пазуху и начала спускаться, светя отцу фонарем.

С утеса дул пронзительный ветер. Он хлестал со всех сторон. Несколько раз Гриффит Талларн мог бы упасть, если бы дочь не удержала его. Однажды она сама упала, точно от удара чьей-то мощной руки. Когда они добрались до молодого сосняка над фермой, Нона с опаской огляделась. Многие деревья уже были вырваны с корнем, одно из них лежало у них на пути. Секунду спустя она сквозь, вой ветра услышала новый звук — ревущий, резкий — и, к своему ужасу, увидела, что на них валится сосна. Нона схватилась за ремень отцовской куртки, изо всей силы потянула за него, молясь, чтобы ремень выдержал. Дерево упало рядом.

Когда Нона с отцом ушли за овцой, Ханна развела огонь. На близнецов-ягнят бренди уже оказало свое живительное действие. Ханна провела по лбу усталой грязной рукой. Неделя для Пенгоррана оказалась тяжелой. Будет благо, если стихнет ветер. Когда распахнулась дверь и сильный порыв ветра пронесся по дому, она вскочила. Так продолжалось весь день. Надо бы закрыть дверь, если не на засов, так хоть какой-нибудь палкой! Ханна бросилась в коридор и остановилась при виде человека в накидке, закрывающего за собой дверь. Мэттью Рис следом за ней прошел в кухню.

— Я только сегодня узнал о том, что Гвион заболел. Сам я целый день возился со своими овцами! — Он взглянул на ягненка перед камином и улыбнулся. — У меня их тоже полно… Где хозяин? Где Нона? — Он заметил, как Ханна прикусила губу. — В такую погоду не время для старых ссор и обид. Я пришел помочь!

— Они на утесе, — неприветливо ответила Ханна. — Пошли за овцой, окотившейся мертвым ягненком.

— В такую ночь и с Ноной! — Мэттью изменился в лице.

— Она должна была пойти с отцом. — Ханна устало опустилась на стул. — Хозяин весь день работал на износ!

— Пойду помогу им принести овцу. Думаю, они пойдут в Пенгорран по тропе!

Ханна кивнула. Она проводила Мэттью взглядом, прислушиваясь к завыванию ветра. Такого урагана в их краях не было уже много лет. К их приходу нужно приготовить горячий бульон! Когда промерз до костей, нет ничего лучше чашки горячего бульона.