Пятнадцать тысяч монет

Антология

Эпоха Сун в Китае (X–XIII вв.) ознаменована расцветом популярной народной литературы, центральное место в которой занимал жанр рассказа. Рассказы сунской эпохи остаются непревзойденными образцами устного народного творчества. Они послужили основой для дальнейшего развития письменной литературы — к ним восходят не только многие позднейшие рассказы, но и романы.

 

Перевод

И. Т. ЗОГРАФ

ИЗДАТЕЛЬСТВО ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва 1962

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эпоха Сун в Китае (X–XIII вв.) ознаменована расцветом популярной народной литературы, центральное место в которой занимал жанр рассказа. Рассказы сунской эпохи остаются непревзойденными образцами устного народного творчества. Они послужили основой для дальнейшего развития письменной литературы — к ним восходят не только многие позднейшие рассказы, но и романы.

Рассказы эпохи Сун складывались в городах, переживавших пору бурного развития. Города, ставшие центрами торговли и ремесленного производства, стягивали к себе сельских жителей, и население их быстро росло. Сосредоточение большого числа людей обусловливало наличие в городах постоянной массовой аудитории, а это в свою очередь благоприятствовало расцвету всевозможных форм народного искусства. Одним из его проявлений было публичное чтение прямо на улицах различных популярных историй. Этим занимались профессиональные рассказчики, которых называли «шохуажэнь». То были безусловно одаренные люди, обладавшие живой фантазией и богатым запасом увлекательных сюжетов. Их чтения обратились в традицию, и в городах уже были известны места, где постоянно выступали рассказчики. Они переходили с одного места на другое и повествовали собиравшимся вокруг них слушателям о событиях старины, излагали перед ними известные сочинения прошлого, вспоминали излюбленные легенды и сказания древности, складывали повести о жизни своих современников, затрагивая злободневные, волновавшие слушателей темы. Естественно, эти рассказы не были длинными — были рассчитаны на одно выступление; лишь изредка они излагались в два-три приема.

Хотя такие повествования предназначались для устного исполнения, они существовали и в письменной форме. Записи их помогали чтецу освежить в памяти избранную тему и служили ему как бы канвой, согласно которой он строил свое изложение. При этом чтец мог довольно свободно отходить от письменной версии в трактовке деталей, сохраняя, однако, неприкосновенной основную сюжетную линию.

Предлагаемый вниманию читателей сборник как раз и содержит такие записи популярных историй (или, как их называют сами китайцы, хуабэни). В этом отношении характерно само оригинальное название сборника — «Популярные рассказы, изданные в столице». Аналогичные записи помогали рассказчикам сохранить и передать последующим поколениям излюбленные народом повести.

Входящие в сборник рассказы, как показывает их содержание, были созданы в эпоху Сун. К этой эпохе относятся изображаемые в них исторические события и реальные лица. Упоминаемые в рассказах даты также не выходят за пределы XIII в. Судя по характеру изложения, авторам-рассказчикам были хорошо знакомы и описываемые исторические события и обстановка, в которой они протекали. Они изображаются с подлинным реализмом, а если временами действительные факты перемежаются с вымыслом и фантастикой, то это обусловлено спецификой жанра.

По-видимому, эти рассказы и записаны были в конце сунской эпохи — в XIII в. или несколько позднее. Об этом говорит манера освещения событий — мы словно слышим о них из уст очевидцев. Если бы рассказы длительно существовали только в изустной передаче, достоверность исторических фактов, очевидно, была бы утрачена в значительно большей степени. Кроме того, сопоставление языка рассказов с языком других китайских прозаических произведений позднего средневековья показывает, что они вряд ли могли быть написаны позже XIV в. К сожалению, как о времени создания отдельных рассказов, так и о вопросах, касающихся составления данного сборника, можно судить только по приведенным выше косвенным данным, так как непосредственных свидетельств современников об этом произведении не сохранилось. Неизвестны и имена авторов рассказов, что, впрочем, обычно для изустных народных произведений.

Сборник донес до нас только семь хуабэней сунской эпохи, хотя вполне очевидно, что их было гораздо больше.

Будучи предназначены для чтения перед жителями городов, сунские хуабэни отражают прежде всего жизнь городского населения. Описываемые события воспринимаются глазами горожан и оцениваются с их точки зрения. Перед читателем проходят люди разных профессий и разного социального положения: вельможи и чиновники, военные и монахи, торговцы и ремесленники, жены богачей и бедняков, свахи, служанки. В рассказах ярко воспроизводится жизнь китайского города сунской эпохи со всеми присущими ей противоречиями. Рассказчик не думает уводить своих героев в какие-то неведомые экзотические страны или помещать их в пышные сказочные дворцы. Большинство его героев живут и действуют в привычной для слушателей повседневной обстановке. Даже появление элементов фантастики, выражающееся главным образом в том, что рассказчик выводит на сцену потусторонние силы — бесов и оборотней, — почти не нарушает общего реализма изложения. Использование фантастики в рассказах диктовалось не столько желанием сделать повествование особенно занятным и привлечь больше слушателей, хотя и это играло какую-то роль, сколько мотивами иного порядка — оно служило средством преодолеть социальную несправедливость и так или иначе привести героя к той цели, которую он или она безуспешно преследовали в течение всей своей жизни, но достичь которой им мешали общественные условия. Обычно духами и оборотнями в рассказах становятся женщины, т. е. те, кого больше всех притесняли и угнетали, кому приходилось труднее всего в тисках сословных и семейных предрассудков. Но после смерти, вернувшись к людям в облике беса, женщина наконец добивается того, в чем ей препятствовали при жизни, и воздает за зло, которое ей причинили. В такой своеобразной форме рассказчик вступается за обиженных и угнетенных.

Вообще рассказы сунской эпохи отличаются своим демократизмом. В них выступают в роли героев представители простого народа. Даже когда на сцену является вельможа или высокопоставленный чиновник, на его действия рассказчик обычно смотрит глазами рядовых людей и, если нужно, не останавливается перед суровой критикой того, что считает несправедливым. Конечно, не во всех рассказах подход к явлениям жизни одинаков — оценка социальных проблем в них дается по-разному. Тут, видимо, сказывается различие в классовой принадлежности авторов, диктующее каждому из них свои взгляды, свои симпатии и антипатии. Кроме того, здесь могло дать себя знать и несколько более привилегированное положение городского населения по сравнению с сельским. Но так или иначе, общий дух демократизма и осуждения социальной несправедливости, присущий большинству рассказов сборника, представляет их отличительную и наиболее привлекательную для читателя особенность.

Тематика рассказов разнообразна — в них поднимаются проблемы любви и морали повседневного быта и государственного управления.

Центральное место в сборнике занимает рассказ «Пятнадцать тысяч монет». В основу его легло поспешное и несправедливое судебное решение. По небрежности чиновника, не разобравшегося как следует в деле, были приговорены к казни ни в чем не повинные люди. И лишь случайно впоследствии был обнаружен настоящий преступник. Эта история имела очень широкое распространение в средневековом Китае и до сих пор пользуется большой популярностью. На ее сюжет поставлена музыкальная драма.

Значительное место в сборнике занимает тема любви и брака. Это главный стержень рассказов «Нефритовая Гуаньинь», «Честный приказчик Чжан» и «Фэн Юй-мэй возвращается к мужу». В первых двух рассказах действительность обильно дополняется вымыслом — героинями в них выступают покойницы, вновь воплотившиеся на земле, чтобы сделать то, чего они не успели при жизни. Одна из них после смерти обернулась бесом, стремясь отомстить за причиненные ей страдания, другая — добиваясь счастья в любви. Такое решение конфликта было продиктовано желанием рассказчика доставить удовлетворение слушателям благополучным исходом и торжеством справедливости — ведь в действительности в средневековом обществе женщина была не в состоянии отстаивать свои интересы.

В рассказе «Фэн Юй-мэй возвращается к мужу», напротив, нет никаких сверхъестественных сил. Сюжет его на редкость прост и жизнен: потерявшие друг друга супруги много лет сохраняют в сердце любовь и, случайно встретившись, соединяются вновь. Эта любовная драма разворачивается на фоне больших исторических событий — дело происходит во время одного из крупнейших крестьянских восстаний сунской эпохи. Интересно отметить двойственность отношения рассказчика к повстанцам Он им явно сочувствует, показывая истинные причины народного недовольства и с большой симпатией изображая благородного и самоотверженного вожака восставших Фань Жу-вэя, который терпит голод и холод вместе с народом и готов идти за него в огонь и в воду. В то же время восставшие именуются здесь не иначе, как бунтовщиками, мятежниками или разбойниками. Это вполне объяснимо: в условиях феодальной деспотии невозможно было открыто выражать сочувствие врагам правящей династии, его поневоле приходилось прятать за официально принятыми эпитетами, порочащими противников властей предержащих. Примеры этому можно найти в любой литературе: в китайской же это отчетливо видно в романе «Речные заводи».

Рассказ «Упрямый министр» резко обличает феодальных правителей, взваливающих на плечи народа непосильное бремя. Он весь проникнут болью и горечью простых людей, задавленных налогами, всяческими поборами и повинностями. Устами своих персонажей рассказчик гневно клеймит высокопоставленных чиновников, не задумывающихся над участью подданных.

Непосредственным объектом критики в рассказе выступает реальное лицо — министр Ван Ань-ши, который жил в XI в. и осуществил ряд реформ, направленных на укрепление экономики страны, разоренной длительными войнами и хищнической эксплуатацией населения. Он стремился упорядочить финансовое хозяйство и реорганизовать армию. Реформы Ван Ань-ши вели к некоторому сокращению доходов крупных феодалов и высших чиновников, а потому вызвали сильное противодействие влиятельных кругов и были обречены на провал. Таким образом, характеристика Ван Ань-ши в рассказе «Упрямый министр» отражает ту репутацию, которую старались ему создать одержавшие над ним верх политические противники. Очевидно, что Ван Ань-ши выступает здесь не как конкретное историческое лицо, а как обобщенный образ своевольного и самонадеянного правителя.

Жизнь человека, отказавшегося от мирских соблазнов и посвятившего себя религии, рисует рассказ «Пусамань». И здесь снова рассказчик показывает, сколько несправедливости и произвола несет в себе феодальный уклад общества. Достаточно пустого навета, чтобы стереть человека с лица земли. Так случилось с монахом Кэ-чаном, которому приписали незаконную связь с наложницей князя. А когда дело раскрылось и обнаружился истинный виновник, Кэ-чана уже не было в живых. Рассказ написан в мрачных, пессимистических красках. В нем сильно сказывается влияние буддийского миросозерцания.

Большинство сюжетов, лежащих в основе рассказов сборника, видимо, имело широкое распространение в народном творчестве еще до их записи. Но и долгое время после того, как они были записаны, эти темы продолжали передаваться из уст в уста.

Сунские народные рассказы-хуабэни интересны и в художественном отношении. Они представляют одну из ступеней развития народной песенно-повествовательной литературы Китая. Как и в бяньвэнях — переложениях буддийских легенд, — здесь проза органически сочетается со стихами. Такая форма была непосредственно связана с манерой устного исполнения и имела большой успех у слушателей.

Традиция изустной передачи повлияла и на композицию хуабэней. Прежде чем приступить непосредственно к основному сюжету, рассказчик дает своего рода вступление. Оно может быть прозаическим и стихотворным. С его помощью слушатели подготавливаются к правильному восприятию главной темы — им излагается либо общая идея, проводимая далее в рассказе либо аналогичная по своему характеру основному повествованию, но более краткая история либо, наконец, эпизод с прямо противоположным исходом, помогающий лучше оценить развязку главной темы. Помимо всего прочего, такие вступления могли служить рассказчику и для того, чтобы занять пришедших ранее других слушателей до тех пор, пока соберется достаточная, на его взгляд, аудитория.

Важную роль в ходе самого рассказа играют стихотворные вставки, в которых рассказчик выражает свое отношение к излагаемому событию или резюмирует то или иное общее положение.

Наконец, стихотворные концовки завершают все изложение, обобщая и уточняя идею рассказа, определяя его моральную направленность. Такие концовки, имеющие по большей части назидательный характер, являются непременным элементом каждого рассказа.

При поворотах темы и отступлениях рассказчик нередко обращается непосредственно к слушателям со словами: «А еще говорят…» или «А дальше расскажем…» и т. п. По окончании какого-либо эпизода нередко делается оговорка: «Об этом больше речи не будет».

Поскольку хуабэни были записями устных рассказов, предназначавшихся для людей по большей части неграмотных, они отличаются простым и ясным языком. В них нет искусственно усложненных оборотов, зато много пословиц, ярких сравнений и красочных образов.

Герои рассказов далеки от абстрактного схематизма. Это живые люди, поступки и чувства которых глубоко волновали слушателей, вызывая живейший отклик в их душе, — и в этом одна из причин популярности подобных рассказов.

Прямое общение с аудиторией требовало от рассказчика превосходного знания жизни и быта его слушателей. Не случайно поэтому, что лучшие из рассказов глубоко реалистичны и полны искреннего сочувствия к изображаемым в них простым людям.

Трудно переоценить значение сунских рассказов для последующего развития китайской литературы. Эти рассказы явились первыми запечатленными письменно памятниками народного повествовательного творчества. Они были созданы народом и для народа.

И. Зограф

 

ПЯТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ МОНЕТ

Сообразительность и разум Даются людям с первых дней. Иной казался очень глупым, А был он многих поумней. Что черной ревности причина? Ресницы и изгиб бровей. Секира и копье сверкают Порой из-за пустых речей. Как девять Хуанхэ изгибов, Бывают грозными сердца, Девятислойное железо Не тверже жесткого лица. Семью и государство могут Сгубить вино и женский взгляд… Но стихотворец и историк Напрасно зла не причинят. [2]

то стихотворение говорит о том, как трудно жить среди людей, потому что мир полон опасностей, «истинный путь» забыт, чувства и желания людей невозможно угадать. В погоне за выгодой люди беспорядочно снуют и бестолково суетятся, но всюду их ждет беда. Они желают спасти себя и поддержать семью, но в мире все непостоянно, все тысячекратно изменяется. Не зря древние люди говорили: «Каждый хмурый взгляд и каждая улыбка имеют смысл, поэтому, когда хмуришься или смеешься, помни, что это надо делать с оглядкой».

В этом рассказе как раз и пойдет речь о том, как некий господин был убит сам, погубил свою семью и стал причиной гибели еще нескольких людей лишь из-за того, что пошутил, будучи пьяным. Но сначала я приведу другую историю, которая будет вступлением к основной.

В годы правления Юаньфэн нынешней династии жил молодой студент Вэй, по имени Пэн-цзюй, по прозванию Чун-сяо. Когда ему исполнилось восемнадцать лет, он женился на девушке, прелестной, словно цветок и яшма. Не прошло и месяца, как настало время весенних экзаменов. Вэй простился с женой, собрал свои вещи и отправился в столицу сдавать экзамены. Перед разлукой жена сказала ему:

— Получишь ли должность чиновника или не получишь, возвращайся скорее. Помни о нашей любви.

— Мои способности зовут меня к заслугам и славе, — ответил Вэй. — Не тревожься обо мне.

Расставшись с ней, он отправился в путь и прибыл в столицу. И действительно, он сразу выдвинулся: оказался девятым в числе самых лучших, получил должность в столице, блестяще начал карьеру. Он написал домой письмо и отправил его с человеком, которому поручил перевезти свою семью в столицу. В письме он сказал о погоде и описал, как получил должность чиновника, а в конце добавил: «Поскольку в столице некому заботиться обо мне, я взял наложницу. Я с нетерпением жду, когда ты приедешь, чтобы нам вместе наслаждаться почетом и роскошью».

Слуга взял письмо и все необходимое для дороги и отправился в путь. Он встретился с женой господина, поздравил ее, затем вынул письмо и вручил ей. Госпожа распечатала его и, прочитав последнюю фразу, сказала:

— Господин оказался таким неблагодарным! Не успел он получить должность чиновника, как взял вторую жену!

— Я ничего подобного не заметил; мне кажется, господин пошутил, — ответил слуга. — Приехав в столицу, вы узнаете все доподлинно, а пока не нужно беспокоиться.

— Если так, — сказала жена, — я не буду принимать это всерьез.

Так как в это время не оказалось подходящей лодки, она, готовясь в дорогу, прежде всего отправила в столицу письмо с оказией, чтобы муж не беспокоился. Человек, с которым она переслала это письмо, прибыл в столицу, разузнал, где ему найти недавно сдавшего экзамены Вэя, и отдал письмо. Вэй угостил посланца вином и закуской, затем тот ушел, и больше о нем речи не будет.

Рассказывают дальше, что Вэй, получив письмо, распечатал его и увидел, что там нет никаких лишних слов, и сказано только: «Ты в столице взял себе наложницу, а я здесь нашла себе нового мужа; когда-нибудь мы вместе приедем в столицу». Вэй понял, что его жена тоже шутит, и не придал этому большого значения. Но не успел он спрятать письмо, как ему доложили, что его пришел навестить один из студентов, державших экзамены вместе с ним. На подворье для сдававших экзамены Вэй занимал лишь одну комнату, у него не было отдельной приемной; а пришедший был в хороших отношениях с Вэем, да к тому же знал, что у него здесь нет семьи, поэтому он прошел прямо в его комнату. Они поговорили о погоде, и через некоторое время Вэй вышел. Между тем гость стал рассматривать бумаги на столе; он увидел письмо, нашел его очень смешным и принялся читать вслух. В это время вернулся Вэй, он смутился и объяснил другу:

— Это все пустяки. Я пошутил над ней, и она в шутку написала это.

— Однако такими вещами не шутят, — смеясь, ответил гость, попрощался и ушел.

Этот человек был молод и любил поболтать. Он рассказал о письме всем приехавшим в столицу на экзамены. Нашлись и такие, которые из зависти к Вэю, успешно выдержавшему экзамены несмотря на молодость, довели эту новость до самого императора, представив ее как всему городу известную историю. При этом они добавляли, что Вэй слишком молод и несерьезен, чтобы занять столь важный пост, для которого требуется человек высоконравственный, и что его следует понизить в должности и назначить на службу вдали от столицы. Вэй негодовал, но ничего не мог поделать. В конце концов он так и не преуспел в чиновничьей карьере, погубив свое прекрасное, как парча, будущее из-за пустяка. Вот как одна шутливая фраза может лишить высокой должности.

Сегодня я расскажу еще об одном человеке, который тоже только из-за шутки, брошенной спьяну, погиб сам и погубил еще несколько человек. Они лишились жизни, хотя никакой вины за ними не было. А почему? Вот как говорится об этом в стихах:

Грустно думать: Тернисты пути на свете. Если ты горем убит — Люди смеются над этим. Бесстрастные облака, И те уносит ветер.

Рассказывают, что при императоре Гаоцзуне, когда столица была перенесена в Линьань, пышности и роскоши, богатства и почестей было не меньше, чем в прежней столице, Бяньцзине. Там, в новой столице, слева от моста Цзяньцяо, жил некий господин, по фамилии Лю, по имени Гуй, по прозванию Цзюнь-цзянь. Предки его были людьми состоятельными, но когда имущество перешло в его руки, оказалось, что судьба не была к нему благосклонна. Сначала он учился, потом, видя, что у него ничего не получается, переменил профессию и занялся торговлей. Однако подобно тому, как не может быть хорошим монахом человек, вступивший на монашеский путь в зрелом возрасте, он не преуспел и в торговом деле, а потому не только не нажил богатства, но и свое потерял. В конце концов он оставил свой большой дом и снял маленький, в две или три комнаты. Еще в молодости он женился на девушке по фамилии Ван. Они уважали и почитали друг друга. Но так как у них не было детей, то господин Лю вскоре взял вторую жену — дочь торговца Чэня. В семье ее стали звать Второй сестрицей. Это произошло еще до того, как Лю совсем разорился. Все трое жили в любви и согласии, и в доме не было никого постороннего. Лю Цзюнь-цзянь был мирным и кротким человеком, земляки любили его и почтительно говорили ему: «Господин Лю, судьба тебе пока не благоприятствует, дела твои идут плохо, но придет время, и для тебя обязательно наступят счастливые дни». Однако это были только добрые пожелания, а откуда он мог ждать хоть малейшей удачи? Он печально сидел у себя дома и уже ни за что не мог приняться.

Рассказывают, что однажды, когда господин Лю скучал дома без дела, к нему пришел семидесятилетний слуга его тестя, старый Ван.

— По случаю дня своего рождения наш старый господин приказал мне зайти за вами и вашей женой и проводить вас к нему, — сказал слуга.

— Я в такой тоске провожу день за днем, что забыл даже о дне рождения тестя, — ответил господин Лю.

Затем он с первой женой собрал необходимые вещи, связал в узел, и старый Ван понес его на спине. Второй сестрице они велели остаться стеречь дом:

— Сегодня мы не сможем вернуться, но завтра вечером придем обязательно.

Они прошли больше двадцати ли и наконец пришли к дому господина Вана. В этот день за столом было много гостей, поэтому зятю было неудобно жаловаться тестю на свою бедность. Поговорили лишь о погоде. Когда все разошлись, тесть оставил зятя ночевать в комнате для гостей.

С наступлением дня тесть пришел к зятю и сам начал разговор.

— Зять, тебе нужно иначе вести свои денежные дела, — сказал он. — Говорят ведь: «Если человек не работает, а только ест, то и гора, у которой он сидит, может исчезнуть, и земля, на которой он стоит, может провалиться». И еще: «Глотка глубока, как море, а дни и месяцы быстры, как ткацкий челнок». Ты должен подумать о каких-нибудь надежных доходах. Моя дочь отдана тебе на всю жизнь; мы надеялись на достаток в еде и одежде, а разве она может довольствоваться тем, что у тебя сейчас осталось?

— Неужели вы, мой уважаемый тесть, не можете понять того, что выражено в пословице: «Легче подняться на гору и поймать тигра, чем начать жаловаться другим на свою бедность»? — сказал со вздохом господин Лю. — При теперешнем моем положении кто, кроме вас, пожалеет меня? Мне остается лишь по-прежнему бедствовать. Просить помощи у других — только утруждать себя понапрасну.

— Я не в обиде на тебя за эти слова! — сказал тесть. — Я не могу глядеть на вас равнодушно. Сегодня я дам тебе немного денег. Тебе их хватит, чтобы открыть лавку, и тогда вы сможете жить на доходы с нее; разве это не хорошо?

— Я тронут вашей добротой и вниманием, — ответил господин Лю. — Что может быть лучше?

После обеда тесть вынул пятнадцать связок монет и отдал господину Лю со словами:

— Возьми эти деньги и приготовь все, что нужно, чтобы открыть лавку. Когда начнешь торговать, я дам тебе еще десять связок. Твоя жена пока останется здесь. Когда же ты откроешь лавку, я сам провожу дочь к тебе и заодно поздравлю тебя. Что ты скажешь?

Господин Лю долго благодарил тестя, затем взвалил деньги на плечи и ушел. Когда он пришел в город, давно уже наступил вечер. Ему пришло в голову, что один его знакомый, мимо дома которого он проходил, согласился бы быть посредником в торговых делах и, конечно, хорошо было бы с ним посоветоваться. Когда он постучался к нему, хозяин откликнулся, затем вышел и с поклоном спросил:

— Чему я обязан вашим посещением? Вы хотите мне что-то сказать?

Господин Лю изложил суть дела. Тогда человек ответил:

— Я сейчас дома и не занят. Если я могу быть вам полезен, я охотно помогу.

— Эго очень хорошо, — сказал господин Лю и сразу же заговорил о своих торговых планах.

Хозяин оставил господина Лю у себя, достал чашки, тарелки, и они выпили по нескольку чашек вина. Господин Лю не умел много пить; он сразу почувствовал, как у него все поплыло перед глазами, попрощался и сказал:

— Я побеспокоил вас сегодня, но я хотел бы еще просить вас прийти ко мне завтра утром обсудить дела, связанные с торговлей.

Человек проводил господина Лю до дороги и вернулся домой. О нем больше речи не будет.

Если бы я, рассказывающий эту историю, родился в одном году с тобой, господин Лю, и вырос с тобой вместе, я удержал бы тебя и, может быть, на тебя не свалилось бы такое несчастье, но все сложилось иначе и… господину Лю пришлось умереть более страшной смертью, чем

Ли Цунь-сяо {13} из «Истории пяти династий» и Пэн Юе {14} из «Ханьской истории».

Итак, рассказывают, что господин Лю взвалил деньги на плечи и побрел домой. Когда он постучался к себе, было уже совсем темно. Младшая жена — Вторая сестрица — сидела дома одна, и ей нечего было делать. Она терпеливо ждала до темноты, потом заперла дверь, зажгла лампу, села и задремала и не слышала, как господин Лю стал стучать в дверь. Он стучал очень долго, прежде чем она сообразила в чем дело, и откликнулась на его стук.

— Вы пришли! — сказала она, встала и открыла дверь.

Господин Лю вошел в комнату; жена приняла у него деньги, положила на стол и спросила:

— Откуда хозяин принес эти деньги? И для чего они?

Господин Лю был немного пьян и зол на жену за то, что она не сразу открыла дверь, а потому решил в шутку напугать ее и сказал:

— Если я расскажу правду, боюсь, что ты разозлишься на меня; но если не расскажу, ты все равно ее рано или поздно узнаешь. Так вот, у меня сейчас такое безвыходное положение, что пришлось заложить тебя одному торговцу. Но так как мне жаль расстаться с тобой навсегда, я взял только пятнадцать связок монет. Если мое положение хоть немного улучшится, я уплачу проценты и выкуплю тебя; если же по-прежнему судьба не будет ко мне благосклонна, ты так у него и останешься.

Вторая жена не знала, верить ей или нет. Как не поверить, когда перед ней лежали грудой пятнадцать тысяч монет? Но в душе она сомневалась — ведь муж никогда с ней не ссорился, да и первая жена была с ней дружна, почему же он ни с того ни с сего поступил так жестоко? Чтобы рассеять сомнения, она сказала:

— В таком случае следовало бы сообщить об этом моим родителям.

— Если бы мы сообщили твоим родителям, из этого дела ничего бы не вышло, — ответил господин Лю. — Пока что ты явишься завтра к тому человеку, а я со временем попрошу кого-нибудь сообщить об этом твоим родителям; они, конечно, не будут винить меня.

— Где ты пил сегодня вино? — спросила еще вторая жена.

— Я заложил тебя и закрепил это на бумаге, потому и выпил с тем человеком, прежде чем возвращаться домой, — ответил господин Лю.

— Почему же не вернулась старшая сестрица? — опять спросила вторая жена.

— Ей тяжело было бы расставаться с тобой, она придет завтра, когда ты уже уйдешь, — сказал господин Лю. — Я сделал все это только потому, что ничего лучше не мог придумать. Но теперь это решено, и будет так.

Сказав это, он не выдержал и засмеялся в кулак, потом, не раздеваясь, лег на кровать и сам не заметил, как уснул. Но жена никак не могла успокоиться. «Неизвестно даже, что за человек тот, кому он меня продал, — думала она. — Я должна сначала пойти домой к отцу и матери и рассказать им обо всем. Если завтра кто-нибудь придет к нему за мной, то они смогут найти меня в доме родителей, а там будет видно». Некоторое время она колебалась, но в конце концов собралась с духом, взяла пятнадцать связок монет и бросила их грудой к ногам господина Лю; потом, пользуясь тем, что он спит крепким сном, она потихоньку собрала свою одежду, медленно открыла дверь и вышла. Прикрыв за собой дверь, она пошла к соседу, старику Чжу Саню, жившему слева от них, чтобы провести ночь у его жены.

— Мой муж сегодня без всякого повода продал меня, — сказала она им. — Я должна пойти к своим родителям и сообщить им об этом. Я хочу попросить вас сходить завтра к моему мужу и сказать ему, чтобы он, если появится покупатель, пришел с ним к моим родителям и объяснился бы с ними, а там будет видно.

— Вы правильно говорите, — сказал сосед. — Идите к родителям, а я расскажу господину Лю все как есть.

Прошла ночь, вторая жена попрощалась и ушла; о дальнейшем говорить пока не будем. Совсем как:

Рыба вьюн сорвалась с золотого крючка и ушла. Ты не жди, чтоб она к тебе снова пришла.

Рассказывают, что тем временем господин Лю проспал до третьей ночной стражи. Проснувшись, он увидел, что лампа на столе не погашена, жены рядом нет. Тогда он подумал, что она убирает посуду на кухне, и крикнул ей, чтобы она принесла чаю. Он позвал еще раз, но никто не ответил; он попытался встать, но хмель еще не прошел, и он снова заснул.

Случилось так, что какой-то злодей, который днем проигрался и нигде не мог достать денег, чтобы расплатиться, отправился ночью украсть что-нибудь. Случай привел его к дому господина Лю. Так как жена господина Лю ушла, то дверь была лишь прикрыта, но не заперта. Когда вор слегка толкнул ее, она распахнулась настежь. Вор, крадучись, прошел прямо в комнату, и никто его не заметил. Он подошел к кровати — огонь в лампе горел еще достаточно ярко — и посмотрел вокруг — взять нечего. Потом он увидел, что на кровати лицом к стене спит человек, а в ногах у него лежит груда медных монет. Он взял несколько связок. Неожиданно господин Лю проснулся, вскочил и испуганно крикнул:

— Ты что, не в своем уме? Я взял эти деньги в долг у тестя, и если ты унесешь их, на что я буду жить?

Вор, не отвечая ни слова, хотел ударить господина Лю кулаком в лицо. Господин Лю наклонился, увернулся от удара и стал отбиваться. Видя, что господин Лю проворен и ловок, вор бросился вон из комнаты. Господин Лю не оставил его, мигом выскочил за дверь и догнал вора на кухне. Он только собрался крикнуть соседям, чтобы они встали и помогли схватить вора, как вдруг испуганный вор, почувствовав, что ему не уйти, увидел рядом с собой блестящий топор, которым кололи дрова. Когда человек попадает в безвыходное положение, ему может прийти в голову неожиданная мысль; вор схватил топор и ударил господина Лю прямо в лоб, и тот сразу упал. Еще одним ударом вор повалил его на бок. И когда он увидел, что господин Лю мертв, — увы! о горе! пусть душа его насладится жертвоприношениями! — он сказал себе: «Лучше не начинать дело, но уж если начал, нужно доводить его до конца. Ведь он сам бросился догонять меня, а я не искал его смерти». Он вернулся в комнату, взял пятнадцать связок монет, разорвал простыню, завернул деньги, поудобнее пристроил узел у себя за спиной и ушел, прикрыв дверь. Больше о нем рассказывать не будем.

На следующее утро сосед встал и, видя, что двери дома господина Лю все еще закрыты и за ними не слышно ни звука, крикнул:

— Господин Лю! Разве вы не видите, что уже утро!

Но никто не отозвался. Когда сосед подошел ближе, он заметил, что дверь даже не заперта. Он вошел внутрь и увидел, что господин Лю зарубленный лежит на полу. «Его первая жена два дня назад отправилась в дом своего отца; но почему же не видно второй жены?» — подумал сосед. Он стал кричать. Другой сосед, старик Чжу Сань, у которого вчера ночевала вторая жена, рассказал:

— Вторая жена вчера в сумерки пришла к нам ночевать. Она сказала, что господин Лю без всякого повода продал ее и она хочет отправиться к своим родителям. Она велела мне передать господину Лю, что когда покупатель придет, пусть он вместе с ним явится в дом ее родителей, чтобы там объясниться. Теперь надо догнать ее и вернуть, тогда что-нибудь выяснится; и надо кого-нибудь послать за первой женой, чтобы решить, что делать дальше.

Все присутствующие согласились.

— Ты говоришь правильно, — сказали они.

Сначала послали к господину Вану сообщить недобрую весть. Старый господин и дочь его заплакали, и господин Ван сказал посланцу:

— Вчера он ушел от нас живой и совершенно здоровый, я подарил ему пятнадцать связок монет, чтобы он пустил их в дело и занялся торговлей. Как же получилось, что кто-то убил его?

— Я расскажу вам, чтобы вы знали, — ответил посланец. — Когда господин Лю вчера вернулся, было уже темно. Он был немного пьян. Никто из нас не знал, были у него деньги или нет, поздно он вернулся или рано; но только сегодня утром дверь господина Лю была полуоткрыта; мы вошли и увидели, что господин Лю лежит убитый на полу, от пятнадцати связок не осталось ни единой монетки, а молодой жены нет и следа. Мы начали кричать — пришел сосед, старик Чжу Сань, и сказал, что вторая жена прошлой ночью приходила к нему переночевать и рассказала, что господин Лю без всякого повода продал ее кому-то; об этом она хотела сообщить своим родителям. Она переночевала у него и сегодня утром ушла. Мы обсудили все это и решили известить первую жену и старого господина и послать кого-нибудь догнать вторую жену. Если в пути ее не настигнут, то пойдут прямо домой к ее родителям и так или иначе найдут и вернут ее, чтобы расспросить и все выяснить. Вам, старый господин, и вашей дочери следует пойти туда и потребовать возмездия за смерть господина Лю.

Старый господин и его дочь стали поспешно собираться в дорогу, угостили посланного вином и закуской и быстрым шагом двинулись в город. О дальнейшем говорить пока не будем.

Рассказывают, что вторая жена утром ушла от соседа, вышла на дорогу, но не прошла и одного-двух ли, как у нее заболели ноги, и она не смогла идти дальше. Она села отдохнуть. Прямо навстречу ей шел какой-то парень с повязкой на голове, разрисованной знаками «вань», в широкой рубашке простого покроя, в белых носках и сшитых из шелка туфлях. За плечами у него была сума, полная медных монет. Поравнявшись со второй женой, он взглянул на нее: хотя она не была очень хороша, но у нее были красивые брови и белые зубы; лицо, как лотос, дышало весной; глаза, как осенние волны, были полны обаяния.

Хоть слабо вино деревенское,    Приятно сделать глоток. Радует взгляд горожанина    Простой полевой цветок.

Парень снял суму, низко поклонился и сказал:

— Молодая женщина идет одна, никто ее не сопровождает; куда это она направилась?

— Я иду к своим родителям. Я выбилась из сил и не могу идти дальше, поэтому села отдохнуть, — сказала вторая жена, ответив на поклон, и в свою очередь спросила его: — А ты, братец, откуда идешь и куда направляешься?

Парень, почтительно сложив руки, ответил:

— Я сам из деревни. Как-то раньше я отнес в город шелк и продал его там в кредит, а сегодня ходил за деньгами и получил малую толику. Сейчас направляюсь в деревню Чуцзятан.

— Вот что, братец. — сказала вторая жена. — Мои родители живут поблизости от Чуцзятан. Если бы ты взял меня с собой и мы смогли бы вместе пройти часть пути, было бы очень хорошо.

— Почему бы и нет? — согласился парень. — Раз вы так хотите, я рад сопровождать вас.

Они пошли дальше вдвоем, но не успели пройти и двух-трех ли, как увидели, что два человека догоняют их так быстро, что ноги их едва касаются земли. Распахнув свои одежды, вспотевшие и запыхавшиеся, они несколько раз подряд прокричали:

— Молодая женщина, погоди! Мы должны сказать тебе кое-что.

Вторая жена и парень, видя, что их догоняют, удивились и стали ждать. Бежавшие догнали их и, не дав им опомниться, схватили обоих и сказали:

— Хорошее дело вы сделали! И куда же вы теперь направляетесь?

Вторая жена испугалась — подняв глаза, она узнала в этих людях двух своих соседей. Один из них был хозяином дома, где она накануне ночевала.

— Я ведь уже говорила вам вчера, дедушка, — сказала она, — что мой муж продал меня, и я решила пойти известить своих родителей. Зачем же вы догоняли меня? Что вы хотите сказать мне?

— Я не хочу вмешиваться в дела, которые меня не касаются, — ответил старик Чжу Сань. — Но у вас в доме произошло убийство. Вам нужно вернуться, чтобы дать показания.

— Муж продал меня и вчера уже принес деньги домой, — сказала вторая жена. — О каком убийстве идет речь? Я не пойду.

— Ишь, своевольная! — сказал старый Чжу Сань. — Если ты в самом деле будешь упрямиться, я позову местного старшину и скажу ему, что здесь находится убийца, и попрошу его схватить тебя, иначе нам придется держать ответ, да и ему, здешнему старшине, тогда не отвертеться.

Понимая, что это не пустые слова, парень сказал второй жене:

— Раз так, вам придется вернуться. Я пойду домой один.

Но тут оба догнавшие их запротестовали. Они закричали в один голос:

— Если бы тебя не было здесь, тогда все было бы в порядке. Но ты шел и отдыхал вместе с этой женщиной, а потому не можешь уйти!

— Странно однако! — ответил парень. — Я случайно встретил эту женщину и часть пути шел с ней вместе. Что же могло произойти за это время? Почему вы хотите заставить меня вернуться?

— В ее доме совершено убийство, — сказал старый Чжу Сань. — Если я отпущу тебя, то как мы будем жаловаться в суд? Ты тоже на подозрении.

Оба соседа никак не хотели отпустить парня и вторую жену. Понемногу вокруг них собралась толпа зевак, и все говорили:

— Парень! Ты не должен уходить! Если днем ты не совершал нечестных поступков, ты не испугаешься, когда глубокой ночью постучат к тебе в дверь. Почему бы тебе не пойти с ними?

Соседи, догнавшие их, добавили:

— Если ты не пойдешь, значит совесть у тебя нечиста, и мы все равно тебя не оставим!

И вот оба посланца вернулись, ведя с собой парня и жену убитого. Они подошли к дверям господина Лю, где собралось много народу. Когда вторая жена вошла в дом и увидела, что господин Лю мертвый, с разрубленной головой лежит на полу, а из пятнадцати связок, которые были на кровати, не осталось ни единой монетки, она застыла в ужасе с раскрытым ртом. Парень тоже испугался и сказал:

— Как мне не везет! Я случайно прошел часть пути вместе с этой женщиной, а теперь меня ни за что, ни про что впутали в это дело.

Все шумели, и никто ничего не понимал. Вскоре прибыл старый господин с дочерью и нетвердыми шагами вошел в дом господина Лю. Увидев тело, они оба заплакали, а потом обратились ко второй жене:

— Зачем ты убила своего мужа, украла деньги и убежала? Что ты скажешь в свое оправдание?

— Здесь действительно было пятнадцать связок монет, — сказала вторая жена. — Но вот что произошло. Мой муж вернулся вчера вечером и сказал, что, не видя иного выхода, он продал меня и получил пятнадцать связок монет. Он сказал еще, что я сегодня же, без промедления, должна отправиться к тому человеку. Но я ведь не знала, кто этот человек, которому он меня продал. Поэтому я хотела сначала пойти известить своих родителей. Была глубокая ночь, я сложила пятнадцать связок монет грудой у его ног, прикрыла дверь и пошла в дом к старому Чжу Саню, там переночевала, а сегодня утром отправилась к своим родителям. Когда я уходила, я попросила старого Чжу Саня сказать моему мужу, чтобы он вместе с моим новым хозяином явился к моим родителям. Но почему он лежит здесь убитый, я не знаю.

— Ну вот еще! — возразила первая жена. — Мой отец вчера при мне дал ему пятнадцать связок монет, чтобы он завел торговлю и содержал бы этим семью. Какой смысл ему было обманывать тебя и говорить, что он получил эти деньги за тебя? На самом деле, ты два дня оставалась дома одна и, верно, успела с кем-нибудь спутаться. Ты знала, что дома живется очень бедно, и больше не хотела терпеть этого. А потом, когда ты увидела пятнадцать связок монет, у тебя сразу возникли дурные намерения. Ты убила нашего мужа и забрала его деньги да еще прибегла к хитрости: для вида провела ночь у соседа а сама заранее сговорилась с чужим мужчиной и убежала вместе с ним. Тебя и задержали с этим мужчиной — так что ты можешь сказать в свое оправдание?

Все присутствующие в один голос поддержали ее.

— Первая жена говорит совершенно справедливо! — сказали они. И, обращаясь к этому парню, добавили: — Почему ты вместе со второй женой задумал убийство ее мужа? Да еще тайно условился подождать ее в безлюдном месте, чтобы бежать с ней в другую деревню. На что ты рассчитывал?

— Моя фамилия Цуй, имя Нин, я не знаком с этой женщиной, — ответил он. — Вчера вечером я был в городе и продал шелку на несколько связок монет — вот они. На обратном пути я увидел эту женщину и от нечего делать спросил ее, куда она идет Оказалось, что нам по пути, поэтому мы и пошли вместе. Но я ничего не знал о том, что случилось до этого.

Присутствующие не пожелали слушать его объяснений. Они заглянули в его суму — и там оказалось ровно пятнадцать тысяч монет, ни одной монетой больше, ни одно монетой меньше!

— Небесная сеть всеобъемлюща! Никто не выскользнет из нее, хоть она и редкая! — хором закричали они. — Ты вместе со второй женой убил человека! Ты похитил деньги, совратил женщину и убежал с ней в другую деревню, да еще впутал нас, ее соседей, в такое дело, что и не знаешь, кого обвинять!

И тогда первая жена схватила вторую жену, господин Ван схватил Цуй Нина, и вместе со всеми соседями, пожелавшими быть свидетелями, они отправились в Линьаньфу.

Начальник области, услышав, что подана жалоба об убийстве человека, тотчас вошел в зал суда и вызвал всех причастных к делу, чтобы выслушать их по очереди.

Первым стал говорить старый господин Ван:

— Господин министр! Я деревенский житель из этой области, мне почти шестьдесят лет, и у меня только одна дочь. Я выдал ее замуж за Лю Гуя, городского жителя нашей же области, но так как у них не было детей, Лю Гуй взял еще другую жену из рода Чэнь, которую в семье стали звать Второй сестрицей. Они жили втроем и никогда не ссорились. Но вот третьего дня, в день моего рождения, я послал за дочерью и зятем, чтобы они пришли ко мне и остались у меня на ночь. Так как я знал, что зятю совсем не на что жить и содержать семью он не в состоянии, я дал вчера ему пятнадцать связок монет, чтобы он занялся торговлей — открыл лавку и таким образом смог бы прокормиться. Вторая сестрица оставалась дома. Когда вчера вечером зять вернулся домой, она невесть почему зарубила его топором, а сама убежала с парнем по имени Цуй Нин. Их догнали и схватили. Я надеюсь, что вы сжалитесь надо мной и моей дочерью, внимательно отнесетесь к делу об убийстве моего зятя. Оба преступника — мужчина и развратная женщина — здесь, перед вами; здесь и доказательство в виде украденных денег. Покорнейше умоляю вас вынести мудрое решение!

Выслушав все это, начальник области сказал:

— Женщина по фамилии Чэнь! Почему ты вместе с этим преступником убила своего мужа, украла деньги и скрылась с ним? Что ты скажешь в свое оправдание?

— Я вышла замуж за Лю Гуя, — ответила вторая жена, — и хотя я была у него второй женой, он был ко мне очень внимателен, да и первая жена вела себя разумно — так как же могло у меня возникнуть такое злое намерение? Вчера вечером, когда муж вернулся домой полупьяный и принес на спине пятнадцать связок монет, я спросила его, откуда эти деньги. Он сказал, что, так как он не в состоянии прокормить семью, он продал меня кому-то, и эти пятнадцать связок монет получены за меня. Он даже моим родителям не сообщил об этом, а уже на следующий день я должна была пойти к чужому человеку. Я испугалась и в ту же ночь ушла из дому, пошла к соседям и переночевала у них. Сегодня рано утром я отправилась домой к отцу и матери, а соседей попросила сказать мужу, что раз уж он продал меня и у меня теперь новый хозяин, пусть они вместе придут договариваться к моим родителям. Только прошла я половину пути, как увидела, что меня догоняет сосед, у которого я вчера ночевала. Он схватил меня и привел сюда. Но я не знаю, кто и почему убил моего мужа.

— Глупости! — крикнул начальник области. — Совершенно очевидно, что эти пятнадцать связок монет тесть дал своему зятю, а ты говоришь, что они получены в уплату за тебя. Это явная ложь. И потом, как могла женщина уйти из дому темной ночью? Наверное, ты рассчитывала скрыться! Это преступление ты совершила, конечно, не одна; несомненно, какой-нибудь негодяй помог тебе совершить кражу и убийство! Говори правду!

Вторая жена хотела было оправдаться, но тут несколько соседей разом встали на колени перед начальником области и начали говорить:

— То, что вы говорите, мудро! Вторая жена убитого вчера ночью действительно ночевала у соседа во втором доме слева и сегодня рано утром ушла оттуда. Когда мы увидели, что ее муж убит, мы прежде всего послали за ней и догнали ее на половине пути. Она шла с каким-то парнем и никак не хотела возвращаться; нам с трудом удалось схватить и вернуть ее. Потом мы послали за первой женой убитого и его тестем. Когда они пришли, тесть сказал, что вчера он дал зятю пятнадцать связок монет, чтобы тот занялся торговлей. Мы настойчиво расспрашивали вторую жену, и она отвечала, что когда она уходила, она сложила эти деньги грудой у его ног. Но когда мы обыскали этого парня, мы нашли у него пятнадцать связок монет, ни одной монетой меньше. Так неужели они не вместе совершили убийство? Найденные деньги ясно доказывают это. Почему же она не признается?

Видя, что доводы соседей вполне разумны, начальник области велел парню подойти и сказал:

— Как можно позволить себе в самой столице делать такие отвратительные вещи?! Как ты осмелился совратить чужую жену, убить ее мужа и украсть пятнадцать связок монет? И куда вы с ней направлялись сегодня? Говори правду!

— Моя фамилия Цуй, имя Нин, я родом из деревни, — ответил парень. — Вчера я продал в городе шелк и получил за него эти пятнадцать связок монет. Сегодня утром я случайно встретил на дороге эту молодую женщину. Я не знал ни имени ее, ни фамилии. Откуда же я мог знать, что у нее в доме убили человека?

— Ерунду говоришь! — закричал в гневе начальник области. — Никто на свете не поверит, что возможно такое совпадение: из дома убитого пропали пятнадцать связок монет, а ты говоришь, что за проданный шелк получил тоже как раз пятнадцать связок. Ты просто морочишь мне голову! Кроме того, известна пословица: «Не влюбляйся в чужую жену, не езди на чужой лошади». Если ты не был связан с этой женщиной, то почему же ты шел и отдыхал вместе с нею? И ты еще нагло все отрицаешь! Видно, без палок ты не сознаешься.

Тогда Цуй Нина и вторую жену стали бить и пытать. Господин Ван с дочерью и все соседи продолжали возводить на обоих несправедливые обвинения. Начальник области сам очень хотел поскорее закончить судебное разбирательство. Цуй Нин и вторая жена — увы! — не смогли вынести истязаний. После того как их допросили под пыткой, им пришлось наговорить на себя и подтвердить, будто при виде денег у второй жены сразу возникли дурные намерения, а потому она убила своего мужа, украла пятнадцать связок монет и скрылась с преступником. Каждый из соседей, обмакнув палец в тушь, поставил крест вместо подписи. На обвиняемых надели колодки и отправили их в тюрьму для приговоренных к смерти. Пятнадцать связок монет присудили вернуть законному владельцу, но ему они не достались, потому что все эти деньги пришлось отдать чиновникам из ямыня за ведение дела, да и того не хватило! Начальник области собрал бумаги по этому делу и представил их ко двору. В ведомстве наказаний их еще раз просмотрели, написали заключение и доложили императору. Император издал указ, который гласил: «Цуй Нин виновен в том, что обманул чужую жену и совершил кражу и убийство, и по закону должен быть приговорен к смертной казни; а Чэнь, вторая жена, виновна в том, что совершила одно из величайших преступлений — приняла участие в убийстве собственного мужа, — ее следует публично четвертовать». Тотчас же прочитали вслух показания обвиняемых, привели их из тюрьмы и в зале суда приговорили обоих к смертной казни. Оттуда их под конвоем отправили на лобное место, чтобы публично казнить. Теперь уж сколько бы каждый из обвиняемых ни оправдывался, он не смог бы доказать свою невиновность. Совсем как:

Ты бархатного дерева побеги    Не ешь, немой! Ведь рассказать о горечи не сможет    Язык убогий твой.

Послушай, читатель, если бы вторая жена и Цуй Нин действительно совершили кражу и убийство, они оба, конечно, той же ночью бежали бы в другое место. Разве могло бы случиться, что вторая жена провела всю ночь у соседей и только на следующее утро отправилась к своим родителям? Если бы начальник области внимательно отнесся к этому несправедливому обвинению, он мог бы выяснить подробности. Но допрашивавший чиновник оказался глуп, он стремился только как-нибудь кончить дело и даже не думал о том, что пытками можно добиться всего, чего пожелаешь. В неведении ты совершаешь одно за другим дела, за которые не только сам, но и дети и внуки получат возмездие. Эти две невинные души тоже, конечно, не простят судьям небрежения. Потому-то чиновники и не должны произвольно выносить приговор и применять наказание по настроению; им следует добиваться истины и справедливости. Разве не известно, что мертвый не может воскреснуть, рассеченное не может срастись и снова жить, — размышляя об этом, можно только вздохнуть! Но не надо лишних слов.

Рассказывают дальше, что первая жена — госпожа Лю пришла домой, приготовила дощечку с именем покойного и стала носить траур. Через некоторое время отец ее, старый господин Ван, посоветовал ей снова выйти замуж, но она сказала ему:

— Нужно подождать хотя бы до обряда, совершаемого в годовщину смерти; я уже не говорю о том, что следовало бы соблюдать три года траур.

Отец согласился и ушел.

Время пролетело быстро. Скоро уж год, как первая жена сидит дома и соблюдает траур. Зная, что она не может долго выдержать такой жизни, отец велел старому Вану пойти за ней и сказать:

— Отец велит дочери собираться и возвращаться домой. Пусть она справит траурный обряд в годовщину смерти господина Лю и снова выходит замуж.

Госпожа хорошенько обдумала отцовский совет и нашла его вполне разумным. Она собрала свои вещи в узел, взвалила его на спину старому Вану, попрощалась с соседями и сказала, что скоро вернется. Вместе со старым Ваном она вышла из города. Стояла осень; вскоре подул черный ветер, начался проливной дождь, и им пришлось свернуть с дороги и спрятаться в лесу. Они сбились с пути. Совсем как:

Мясник барана и свинью ведет Туда, где смерть их неизбежно ждет.

Вдруг они услышали в лесу позади себя громкий крик:

— Я — Князь, охраняющий спокойствие гор! Остановись, прохожий, ты должен заплатить мне выкуп, если хочешь пройти по дороге!

Первая жена и старый Ван очень испугались. Вдруг они увидели перед собой какого-то человека:

На голове полинялая шапка С вогнутыми полями. На плечах старый халат Из тех, что воины носят. На животе красный шелковый пояс, И тощий кошель. На ногах сапоги черной кожи, В руках воинский меч!

Он подошел к ним, размахивая мечом. Старый Ван, видя, что недалека смерть, сказал:

— Ах ты, мохнатое чудище, которое становится людям поперек дороги! Я знаю тебя! Пусть пропадает моя старая жизнь, но я сражусь с тобой насмерть!

Он бросился на разбойника, но тот отскочил, а старик, не рассчитав своих сил, не удержался и упал.

— Этот бык слишком нагл! — в гневе закричал князь разбойников.

Он ударил его мечом раз или два — земля окрасилась кровью, и старый Ван тут же умер. Госпожа Лю, видя, что разбойник такой свирепый, и понимая, что теперь уж ей от него не ускользнуть, прибегла к хитрости. Она захлопала в ладоши и закричала:

— Как здорово ты с ним расправился!

Тогда разбойник остановился, уставился на нее круглыми от удивления глазами и спросил:

— Кем он тебе приходился?

— Мне не посчастливилось, я потеряла мужа, — пустилась на выдумки госпожа. — Но дело в том, что сваха одурачила меня и выдала замуж за этого старика, который только и умел, что есть. Ты убил его и избавил меня от худшего зла моей жизни.

Видя, что госпожа настроена миролюбиво и к тому же довольно красива, злодей спросил ее:

— Согласна ли ты стать женой князя разбойников?

— Я согласна покорно служить князю, — ответила госпожа, понимая, что другого выхода у нее нет.

Злодей сменил гнев на милость, спрятал оружие, а труп старого Вана бросил в горный поток. Он повел госпожу Лю с собой кружной дорогой и привел ее к какому-то дому. Подойдя к нему, он поднял с земли несколько комков глины и бросил их на крышу; тогда из дому вышел человек и открыл им ворота. Когда они вошли, он приказал зарезать барана и приготовить вино и заключил брак с госпожой Лю. Супруги жили в полном согласии. Совсем как:

Я понимаю, мы с ним никогда Общий язык не найдем. Но в положеньи безвыходном нам Надо идти вдвоем.

Меньше чем через полгода после того как госпожа Лю попала к разбойникам, князь ограбил нескольких богачей и разбогател. Госпожа была очень разумна; она стала убеждать мужа оставить его ремесло.

— С давних времен говорится:

Где разобьется глиняный кувшин? — Конечно, у колодца. — И смерть скорей всего в бою Настигнет полководца.

Этих денег нам с тобой теперь хватит до конца жизни и на еду, и на другие расходы. А если ты дальше будешь заниматься нечестными делами, то это когда-нибудь кончится плохо. Разве ты не знаешь, что «как ни хорош лянский парк, все равно родной дом милее сердцу». Лучше тебе сменить занятие и стать на путь добродетели. Начни торговать понемногу — так ведь тоже можно прожить.

Под влиянием ее уговоров князь решил отказаться от прежних занятий. Он отправился в город, снял дом и открыл мелочную лавку. Когда же у него выпадали свободные дни, он обычно шел в храм молиться и поститься.

Однажды, сидя дома без дела, он вдруг сказал жене:

— Хотя я и был разбойником, но я понимаю, что за каждую несправедливость придется ответить и каждый долг ждет уплаты. Я только и делал, что пугал людей и вымогал у них вещи, чтобы жить на это. Потом мне встретилась ты. Прежде я был не очень покладист, но теперь стал добродетельным. Когда на досуге я думаю о прошлом, я вспоминаю, что ни за что убил двух человек и напрасно погубил еще двух. Эта мысль меня все время тревожит, и я хочу искупить свою вину и помочь спасти их души. До сих пор я никогда не говорил тебе об этом.

— Как же случилось, что ты ни за что убил двух человек? — спросила жена.

— Один из них был твой муж, — ответил тот. — Тогда в лесу он бросился на меня, и я его убил. Но он был старик и ничего плохого мне не сделал, а я еще получил его жену — ведь он даже мертвый никогда с этим не примирится.

— Если бы этого не случилось, разве я жила бы сейчас вместе с тобой? К тому же это дело прошлое, не надо о нем вспоминать, — сказала жена, а после снова спросила: — А кто был тот другой, которого ты напрасно убил?

— Если уже о нем говорить, — сказал ее муж, — то небо не простит мне и одной его крови, а ведь, кроме него, из-за меня безвинно поплатились жизнью еще два человека, которых впутали в это дело. Это было больше года назад. Я проигрался, у меня не было ни единой монетки, и я пошел ночью стащить что-нибудь. Случилось так, что я подошел к дверям одного дома. Увидев, что дверь не заперта, я толкнул ее — внутри никого не было видно. Я ощупью прошел в комнату и вдруг увидел, что кто-то пьяный спит на кровати, а в ногах у него валяется груда медных монет. Я взял наудачу несколько связок монет и только повернулся, чтобы уйти, как спящий проснулся и сказал: «Эти деньги мне дал мой тесть, чтобы я на них начал торговлю. Если ты их унесешь, вся моя семья умрет с голоду!» Потом он бросился за мной и хотел позвать соседей. Тут я понял, что это не шутки. И вдруг под руку мне подвернулся топор для колки дров. Когда человек не видит выхода, он способен на крайности. Я схватил этот топор и с криком: «Либо я, либо ты!» — нанес ему два удара. Покончив с ним, я взял все пятнадцать связок монет. Потом я узнал, что в это дело впутали вторую жену убитого и парня, но имени Цуй Нин: их обвинили в краже и убийстве, и оба они были наказаны по законам государства. Хотя я всю жизнь был грабителем и привык к злодеяниям, гибель эсих людей мучит меня. Ни небесное правосудие, ни человеческое сердце не простят мне их смерти. Рано или поздно мне нужно спасти их души — это мой долг.

Выслушав этот рассказ, первая жена пришла в ужас. «Оказывается, этот негодяй убил моего мужа! — подумала она. — Да еще из-за него оказались впутаны в это дело Вторая сестрица и тот парень. Их казнили безвинно. Если вдуматься, так ведь это я тогда толкнула их на смерть. Теперь они оба на том свете меня не простят». В то же время она была рада, что все раскрылось, но не показала виду.

На следующий день, улучив минуту, она отправилась прямо к ямыню начальника области Линьаньфу и стала кричать: «Несправедливость!» Прежнего начальника уже сместили. Новый занимал эту должность всего полмесяца. В это время он только что прибыл в присутствие. Стражники схватили женщину, кричавшую «несправедливость», и ввели ее. Госпожа Лю подошла к ступеням и громко запричитала. Затем она рассказала обо всем, что совершил разбойник.

— …Вот так он убил моего мужа Лю Гуя, — говорила она. — Чиновник, который вел дело в суде, не желал возиться, выясняя подробности, он хотел как можно скорее кончить дело и погубил ни за что вторую жену и Цуй Нина… Потом этот разбойник убил старого Вана и вынудил меня стать его женой. Сегодня истина, наконец, прояснилась — он мне сам во всем признался. Я прошу вас оправдать тех, кто раньше был обвинен несправедливо, — и она снова стала причитать.

Выслушав рассказ женщины, начальник области проникся к ней сочувствием. Он сразу же послал людей с приказом схватить Князя, охраняющего спокойствие гор, и привести его к нему. Злодея допросили под пыткою, и его показания полностью совпали с тем, что говорила госпожа. Тут же составили обвинение и порешили, что за свои преступления он заслужил смертную казнь. Доложили императору. По истечении шестидесяти дней император издал указ, который гласил: «Установлено, что Князь, охраняющий спокойствие гор, совершил кражу и убийство, из-за которых пострадали невинные люди. Согласно закону, тот, кто привел к смерти трех человек, не совершивших преступления, караемого смертью, заслуживает самого сурового наказания, и притом без всякого отлагательства. Чиновника, который первоначально вел это дело и не выяснил истину, отстранить от должности и лишить всех привилегий. Поскольку Цуй Нин и женщина по фамилии Чэнь погибли невинно — что очень прискорбно, — послать чиновника посетить их семьи и милостиво оказать им помощь в соответствии с их положением. Поскольку госпожа Лю была силой принуждена вступить в брак с разбойником, но сумела потребовать возмездия за смерть мужа, половину имущества разбойника забрать в казну, а другую половину отдать госпоже Лю, чтобы она была обеспечена до конца жизни».

Госпожа Лю в тот же день пошла к лобному месту и видела казнь разбойника. Она взяла его голову и принесла в жертву своему покойному мужу, а также второй жене и Цуй Нину и долго плакала. Свою половину имущества она пожертвовала буддийскому женскому монастырю. Сама она постоянно читала сутры и молилась, совершая добрые дела ради спасения душ умерших, и прожила до ста лет.

Есть стихи, подтверждающие то, что здесь рассказано:

Исчезнет злой и добрый без следа. Не надо лгать — будь искренним всегда. Не забывай: язык — твой злейший враг, Порой из шутки вырастет беда.

 

НЕФРИТОВАЯ ГУАНЬИНЬ

В годы Шаосин жил в столице князь сяньаньский, военный правитель трех областей. Родом он был из Яньани, что в области Яньчжоу на запад от Заставы. Однажды, видя, что весна подходит к концу, он взял с собой родных и отправился отдохнуть на лоне природы. Вечером, возвращаясь домой, они подошли к мосту у ворот Цянь-тан. В тот миг, когда паланкин с родными князя уже миновал мост, а паланкин самого князя оставался еще позади, из расположенной у моста мастерской, в которой наклеивали на бумагу картины и переплетали книги, послышался голос:

— Дочь, выйди взглянуть на князя!

Едва девушка вышла и князь увидел ее, он тут же обратился к своему телохранителю:

— Такую девушку я ищу уже очень давно. Как кстати я встретил ее сегодня! Приказываю тебе привести ее завтра же ко мне во дворец.

Телохранитель с изъявлениями полной покорности, не откладывая, отправился за девушкой, которая выходила смотреть на князя.

Кто же она была такая? Говорят:

Разве пыль за повозкой уляжется? Нить, что сердце связала развяжется?

Около моста телохранитель увидел дом с вывеской: «Здесь мастер Цюй наклеивает на бумагу старинные и современные картины». Как раз оттуда вышел старик, а с ним девушка:

Волосы — крылья кузнечика, Облака легкого взлет. Брови, как два мотылька, Не знающие забот. Губы — созревшей вишни Соком налитый плод. Зубы — кусочки яшмы — Прячет ревниво рот. Лотоса белого краше, Медленным шагом идет. Голос ее мелодичен — Иволги слаще поет.

Вот как прелестна была девушка, вышедшая смотреть на паланкин князя.

Телохранитель сел в чайной напротив ее дома, и, когда служанка заварила ему чай, он обратился к ней с просьбой.

— Я хочу попросить вас, матушка, — сказал он, — сходить в мастерскую на той стороне улицы — там подклеивают картины — и пригласить сюда мастера Цюя. Я хотел бы поговорить с ним.

Служанка тотчас отправилась туда и привела мастера Цюя.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил мастер Цюй телохранителя, после того как они обменялись поклонами и сели.

— У меня, собственно, нет к вам никаких дел. Я хочу лишь задать один праздный вопрос, — сказал телохранитель. — Скажите, та девушка, которую вы позвали взглянуть на паланкин князя, ваша дочь?

— Да, моя дочь, — ответил мастер Цюй. — Она у нас одна.

— Сколько же лет вашей дочери? — спросил опять телохранитель.

— Восемнадцать.

— Что она собирается делать: выйти замуж или устроиться служить в дом какого-нибудь чиновника?

— Я слишком беден. Где мне взять денег, чтобы выдать дочь замуж? Придется отдать ее в услужение в какой-нибудь чиновничий дом.

— А что она умеет делать?

О способностях дочери мастер Цюй сказал словами песни «Прелестные глаза»:

Прелестнейшая девушка Одна в прохладе зала Ткань легкой кисеи Шелками расшивала. Могуществом Восточного владыки {34} Она не обладала, Но распустилось под ее иглой Цветов немало! Когда же платье яркое в саду Меж листьев замелькало — Оно смутило мотыльков, а пчелам Приманкой стало.

Телохранитель понял, что девушка хорошо вышивает.

— Князь только что видел вашу дочь из паланкина и обратил внимание на ее пояс, — сказал он. — Ему как раз нужна в доме искусная вышивальщица. Почему бы вам не отдать ему свою дочь?

Отец вернулся и рассказал об этом предложении своей жене. На следующий день он отправил дочь в дом князя. Их соглашение было скреплено документом, князь расплатился с отцом, а девушке дали имя Сю-сю.

Прошло некоторое время. Однажды император подарил князю халат воина, расшитый цветами. Тогда и Сю-сю вышила ему точно такой же халат. Князь очень обрадовался подарку. «Государь пожаловал мне вышитый халат воина, — подумал он. — Надо бы поднести ему в знак благодарности что-нибудь необычное». В своей сокровищнице князь нашел кусок прекрасного нефрита, прозрачного, как баранье сало. Он созвал всех своих мастеров-камнерезов и спросил их:

— Что можно сделать из такого куска нефрита?

— Набор винных кубков, — предложил один из мастеров.

— Стоит ли? — усомнился князь — Разве не жалко такой прекрасный кусок нефрита тратить на винные кубки?

— Этот кусок нефрита острый сверху и круглый снизу, — сказал другой мастер. — Из него можно сделать статуэтку махакала.

— Такие статуэтки нужны только в седьмую ночь седьмого месяца, — возразил князь. — Все остальное время она будет лежать без дела.

Среди камнерезов был молодой человек по имени Цуй Нин, родом из Цзянькана, что в области Шэнчжоу. Ему было всего лишь двадцать пять лет, но он уже не первый год служил у князя. Он вышел вперед, почтительно сложив руки, и сказал князю:

— Милостивый князь, этот кусок нефрита неудачной формы — острый сверху и круглый снизу. Из него можно вырезать только богиню Гуаньинь.

— Хорошо, — обрадовался князь. — Это как раз то, о чем я думал!

И князь велел Цуй Нину сразу же приступить к работе. Не прошло и двух месяцев, как Цуй Нин вырезал нефритовую Гуаньинь. Князь немедленно послал фигурку богини вместе с письмом императору. Император пришел в восторг. Цуй Нину увеличили жалованье, и он продолжал служить князю.

Прошло немало дней. Снова наступила весна. Однажды, возвращаясь с загородной прогулки, Цуй Нин с друзьями зашел посидеть в винной лавке у ворот Цянь-тан. Они выпили несколько чашек вина, как вдруг услышали на улице страшный шум. Они тотчас же распахнули окно, и до них донеслись крики: «Пожар у моста Цзинтин!» Не допив вина, Цуй Нин и его друзья мигом сбежали вниз по ступенькам и увидели большой пожар:

Светлячку или малой искорке Было подобно сначала, А затем, разгораясь все больше, Пламя факелом стало. И уже не сравнится блеском С тысячью тысяч свечей Костер из смолистых бревен {39} Не запылает сильней. Не князья ль по огню сигнальному Собрались у горы Лишань? Иль опять Бао Сы, {40} причудница, Красоте своей требует дань? Или хитрый обман замышляет Чжоу Юй {41} у Красной стены? Иль, может, на землю курильницу Опрокинули с вышины. Словно тащит дух провидения Огневую тыкву-горлянку. Сун У-Цзи {42} гонит алого мула На луга спозаранку? Нет! И свечи тогда не горели, И не таяло сало, Но огонь был такой, как будто Вся земля запылала.

— Это недалеко от дома князя, — воскликнул Цуй Нин, как только увидел пожар.

Он помчался туда и увидел, что дом пуст: все вывезено и нет ни души. Не найдя никого, Цуй Нин пошел по левой террасе. В ослепительном блеске пожара было светло, как средь бела дня. Внезапно из дома, разговаривая сама с собой, покачивающейся походкой вышла женщина и столкнулась с Цуй Нином. Узнав в ней служанку Сю-сю, Цуй Нин отступил немного назад и прошептал приветствие.

Дело в том, что князь как-то пообещал Цуй Нину: «Когда Сю-сю достигнет совершеннолетия, я отдам ее тебе в жены». Все, кому было известно об этом, нередко подзадоривали Цуй Нина. «Прекрасная будет пара!» — говорили они, и Цуй Нин рассыпался в благодарностях. Ведь он был одинок и ничего не имел против того, чтобы жениться на ней. Да и Сю-сю была бы не прочь иметь своим мужем такого славного парня, как он. И вот сейчас Сю-сю оказалась рядом. Она спустилась с левой террасы, держа в руках узелок с золотом и драгоценностями. Встретив Цуй Нина она сказала ему:

— Господин Цуй! Я слишком замешкалась. Все княжеские служанки уже разбежались, и присматривать за мной некому. Теперь тебе придется найти для меня какое-нибудь место, где бы я могла укрыться.

Цуй Нин и Сю-сю вышли из дома и пошли берегом реки. Так они шли до моста Шихуэйцяо.

— Мастер Цуй! — сказала тут Сю-сю. — У меня так устали ноги, что я не в силах идти дальше.

— Пройдите еще немного; в нескольких шагах отсюда мой дом, — сказал Цуй Нин, указывая на домик впереди. — Там вы сможете отдохнуть.

Так они пришли к нему домой.

— Я очень голодна, — сказала Сю-сю, когда они сели. — Господин Цуй, купите немного поесть. А если бы после всех страхов, которых я натерпелась, еще и вина выпить, было бы совсем хорошо.

Цуй Нин купил вина, и они выпили несколько чашек.

Поистине:

Если девушка выпьет вина    Две-три чаши, Станет цвет загоревшихся щек    Персика краше.

Известно ведь, что весна — пора цветов, вино — слуга любви.

— Помните вы тот день, когда мы любовались луной на террасе перед домом и когда князь пообещал отдать меня вам в жены и вы благодарили его, — спросила Сю-сю. — Помните вы это или нет?

Цуй Нин почтительно скрестил руки и подтвердил, что помнит.

— В тот день все выражали нам свое одобрение и говорили: «Какая будет хорошая пара!» — продолжала Сю-сю. — Разве вы могли это забыть?

Цуй Нину пришлось снова сказать, что он все помнит.

— Так чего нам еще ждать? — спросила Сю-сю. — Почему бы нам сегодня же не стать мужем и женой? Что вы об этом думаете?

— Как можно! — испугался Цуй Нин.

— Ну, если вы отказываетесь, я закричу и вам плохо придется, — пригрозила Сю-сю. — А зачем вы привели меня к себе домой? Завтра я обо всем расскажу в доме князя!

— Вот что я хочу сказать, — ответил Цуй Нин. — Если вам так угодно, мы можем стать мужем и женой, но только с одним условием: здесь нам жить нельзя, мы должны уехать. Мы можем воспользоваться тем, что случился пожар и в доме царит беспорядок, и убежать сегодня же ночью.

— Я теперь ваша жена, — сказала Сю-сю, — и поступлю так, как вы сочтете нужным.

Этой ночью Цуй Нин и Сю-сю стали мужем и женой.

После четвертой ночной стражи они ушли, взяв с собой деньги и вещи. В пути они останавливались поесть и попить; днем шли, а ночью отдыхали. Так они наконец пришли в Цюйчжоу.

— Отсюда идут пять дорог, — сказал Цуй Нин. — По какой из них нам лучше пойти? Пойдем, пожалуй, на Синьчжоу. Я камнерез, в Синьчжоу у меня есть друзья, и, я думаю, мы сможем там устроиться.

И они отправились в Синьчжоу.

— Здесь много людей, которым приходится ездить в столицу, — сказал Цуй Нин, после того как они прожили в Синьчжоу несколько дней. Если кто-нибудь из них передаст князю, что мы с тобой здесь, он несомненно велит нас схватить. Нам здесь не будет спокойно. Лучше нам оставить Синьчжоу и перебраться куда-нибудь подальше.

И они взяли путь на Таньчжоу. Через некоторое время Цуй Нин и Сю-сю прибыли в этот город. Теперь они были достаточно далеко от столицы. Они сняли дом и вывесили у двери дощечку с надписью: «Здесь работает камнерез из столицы мастер Цуй Нин».

— Мы теперь в двух с лишним тысячах ли от столицы, — говорил Цуй Нин жене. — Я думаю, что здесь все будет благополучно, Мы найдем покой и проживем неразлучно долгие годы.

В Таньчжоу было несколько приезжих чиновников. Когда они узнали, что Цуй Нин — искусный мастер из столицы, они каждый день стали приносить ему большие заказы.

Цуй Нин тайком послал людей в столицу разузнать, что делается в доме у князя. Как ему сообщили, было объявлено, что в ночь, когда в доме князя случился пожар, исчезла одна из служанок и тому, кто ее найдет, было обещано вознаграждение. Ее искали в течение нескольких дней, но так и не нашли. Никто не знал ни того, что она ушла вместе с Цуй Нином, ни того, что они поселились в Таньчжоу.

Время летело как стрела. Дни и месяцы мелькали, словно ткацкий челнок. Так прошло больше года. Однажды утром, когда Цуй Нин только что открыл мастерскую, к нему вошли два человека в черных одеждах: один был одет как телохранитель, другой — как слуга при княжеском дворе.

— Правитель нашего уезда прослышал, что здесь работает мастер из столицы по фамилии Цуй, — обратились они к нему. — Он хотел бы предложить вам работу и поручил нам пригласить вас к нему.

Сказав жене, куда он идет, Цуй Нин отправился вместе с ними в Сянтаньсянь. Они привели его в большой дом и представили правителю уезда. Цуй Нин взял работу и пошел домой. Возвращаясь, он повстречался с каким-то мужчиной. Он был в полотняной куртке с белым воротником, в шляпе из бамбуковой щепы, на ногах — черно-белые обмотки и рогожные туфли с петлями. На плечах он нес узел. Когда они столкнулись лицом к лицу, мужчина очень внимательно посмотрел на Цуй Нина. Цуй Нин не обратил на него никакого внимания, но тот узнал его и поспешил следом за ним. Поистине:

Если в руках у ребят Трещотки гремят — В разные стороны птицы Друг от друга летят.

* * *

Светла луна — Решетчатая тень Бамбуковой ограды На хижину легла. Вино из тростника В прозрачной чаше. На блюде белой яшмы Бобы и сливы. Все огорченья надо позабыть И пить вино — Пусть входят в сердце Радость и веселье. Хоть обойду я три тысячи ли, Друзей не встречу… А были времена, когда в боях Я возглавлял стотысячное войско.

Это цы на мотив «Куропатка в небе» было написано Лю, советником из области Циньчжоу, что к западу от Заставы, военным начальником округа Сюнъу. После сражения при Шуньчане он ушел на покой и поселился в уезде Сянтань, области Таньчжоу, провинции Хунань. Советник Лю не был жаден и никогда не копил богатства. Хотя он и был знаменитым полководцем, жил он в большой бедности. Советник Лю часто хаживал в деревенскую лавку выпить вина. Те, кто мало знал полководца, подшучивали над ним. «Я с легкостью остановил в свое время миллионный отряд чжурчжэней, а теперь деревенские жители относятся ко мне без всякого уважения», — однажды заметил советник Лю, и тогда-то он написал цы «Куропатка в небе». Оно стало известно даже в столице.

Когда князь Ян хэван, бывший тогда начальником императорской гвардии, увидел это стихотворение, он очень растрогался, «Оказывается, полководец Лю очень беден!» — воскликнул он и приказал чиновнику, ведавшему денежными делами, послать с кем-нибудь денег советнику Лю. Князь сяньаньский, прежний хозяин Цуй Нина, услышав о бедственном положении Лю, со своей стороны также отправил к нему посыльного с деньгами. В Таньчжоу посланный встретил Цуй Нина, возвращавшегося из Сянтани. Он узнал Цуй Нина и проследил за ним до самого его дома. Там он увидел Сю-сю, сидящую за прилавком.

— Давно мы с тобой не виделись, мастер Цуй! — сказал он. — Вот ты где живешь! Как же это и служанка Сю-сю здесь оказалась? Князь, мой хозяин, поручил мне доставить письмо князю области Таньчжоу — вот почему я прибыл сюда. Так, значит, служанка Сю-сю вышла за тебя замуж? Очень хорошо! Очень хорошо!

Цуй Нин и его жена, видя, что их тайна раскрыта, испугались до смерти.

Кто же был этот посыльный? Это был один из стражников при дворе князя, служивший у него с детства. Он был честен, и потому именно с ним князь послал деньги Лю. Звали его Го Ли или просто стражник Го.

Цуй Нин и Сю-сю пригласили стражника Го к себе и угостили его вином.

— Когда вы вернетесь в дом князя, — попросили они, — не говорите ему ни слова о нас.

— Князь никогда не узнает о том, что вы находитесь здесь, — заверил их Го. — Меня не касаются чужие дела. Зачем я стану вмешиваться?

Потом он поблагодарил Цуй Нина и Сю-сю и удалился.

Вернувшись в дом князя, стражник Го встретился со своим господином, передал ему ответное письмо полководца Лю и, глядя ему прямо в глаза, стал рассказывать:

— Третьего дня, возвращаясь с письмом, я проходил через Таньчжоу и встретил там двух людей, — начал он.

— Кто это такие? — опросил князь.

— Служанка Сю-сю и камнерез Цуй Нин. Они меня накормили, угостили вином и просили ничего о них вам не рассказывать.

— Как они посмели? — воскликнул князь. — И как ухитрились добраться до самого Таньчжоу?

— Больше ничего мне не известно, — ответил Го. — Я знаю только, что теперь они живут там. Цуй Нин по-прежнему работает камнерезом, и у него даже вывеска есть.

Князь приказал своим приближенным сообщить об этом в Линьаньфу и немедленно послал в Таньчжоу чиновника, поручив ему схватить и привезти Цуй Нина и Сю-сю. Чиновник взял с собой помощников и денег на дорогу. Прибыв в Таньчжоу, он обратился к властям с просьбой помочь ему отыскать беглецов. Это выглядело так же, как если бы

Ласточку сокол в небе гонял Или же тигр ягненка терзал.

Не прошло и двух месяцев, как их обоих схватили и отправили к князю. Узнав об их прибытии, князь тотчас же занял свое место в присутственном зале.

А нужно вам оказать, что, когда князь воевал с чужестранцами и убивал их, в левой руке он держал малый синий меч, а в правой — большой синий меч. Сколько чужестранцев изрубил он этими двумя мечами — сосчитать невозможно! Теперь оба меча были вложены в ножны и висели на стене. Когда князь занял свое место в присутственном зале и все преклонили перед ним колени, стража ввела Цуй Нина и Сю-сю; их тоже поставили на колени. В ярости князь снял со стены левой рукой малый синий меч, а правой — вытащил его из ножен Он в бешенстве скрежетал зубами и сверкал глазами, будто снова убивал чужестранцев.

Жена князя очень испугалась.

— Здесь над нами властвует императорское око, — зашептала она из-за своей ширмы. — Ведь ты сейчас не на границе — там было совсем другое дело. Коль скоро они провинились, их надо отослать в Линьаньфу, и пусть там с ними разберутся. Разве можно рубить им головы лишь потому, что тебе так захотелось?

— Как осмелились эти негодяи убежать из моего дома? — ответил князь. — Теперь они в моих руках. Как же мне их не убить, если я зол! Но раз ты советуешь мне не делать этого, то пусть Сю-сю останется у меня в саду, а Цуй Нина отправим в Линьаньфу, там его подвергнут пыткам.

Затем князь распорядился, чтобы людей, поймавших беглецов, наградили деньгами и угостили вином.

В Линьаньфу перед судом Цуй Нин признался во всем.

— Когда ночью в доме князя случился пожар, — рассказал он, — я пришел туда и увидел, что из дома все вывезено и никого нет. Но вдруг я столкнулся со служанкой Сю-сю, спускавшейся с галереи. Она вцепилась в меня и сказала: «Как ты смеешь лезть ко мне за пазуху? Если ты сейчас же не сделаешь то, что я скажу, тебе будет плохо». Она потребовала, чтобы я бежал вместе с ней. Мне ничего больше не оставалось, как подчиниться и бежать. Я рассказал сущую правду.

Показания, которые на допросе дал Цуй Нин, послали князю сяньаньскому. Князь был человеком суровым, но справедливым.

— Раз дело было так, — сказал он, — то можно ограничиться небольшим наказанием.

Было решено наказать Цуй Нина за побег палками и выслать в Цзяньканфу.

Цуй Нин был отправлен под стражей. Едва он миновал Северные ворота, как вдруг увидел позади себя паланкин, который несли два человека.

— Мастер Цуй, подожди меня! — послышался голос из паланкина.

Цуй Нину показалось, что это голос Сю-сю, но он никак не мог понять, как могло случиться, что она отправилась за ним вдогонку. В душу его запало подозрение. Пуганая ворона куста боится. Потупив голову, Цуй Нин продолжал свой путь. Но скоро паланкин поравнялся с ним; носильщики остановились, и из паланкина вышла женщина. Это действительно была Сю-сю.

— Мастер Цуй! — сказала она. — Ты идешь в Цзяньканфу, а как же я?

— Чего же ты хочешь?

— После того как тебя отправили на суд в Линьаньфу, меня отвели в сад князя и там мне дали тридцать ударов бамбуковыми палками. Потом меня отпустили. Когда я узнала, что ты идешь в Цзяньканфу, я решила тебя догнать и пойти вместе с тобой.

— Ладно, — сказал Цуй Нин.

Они наняли лодку и приплыли в Цзяньканфу. Конвоир, сопровождавший Цуй Нина, вернулся в столицу. Если бы этот конвоир был человеком болтливым, Цуй Нину не избежать бы новых бед. Но конвоир хорошо знал, что у князя характер тяжелый и тому, кто не угодит ему, нелегко придется. Кроме того, он ведь служил не у самого князя, так к чему ему было вмешиваться не в свое дело? Цуй Нин в дороге обходился с ним хорошо, покупал ему вино и закуски. Одним словом, конвоир держал язык за зубами и не болтал лишнего.

Рассказывают далее, что Цуй Нин со своей женой поселился в Цзяньканфу. Поскольку суд над ним уже состоялся, он больше не боялся встречаться с людьми и, как прежде, занимался своим ремеслом.

— Мы живем здесь хорошо, — сказала ему как-то жена. — А мои старые родители натерпелись немало горя с тех пор, как я с тобой убежала в Таньчжоу. В тот день, когда нас схватили и вернули в дом князя, они пытались покончить с собой. Хорошо бы послать кого-нибудь в столицу за ними, чтобы они жили здесь.

— Очень хорошо, — согласился Цуй Нин.

Он, не откладывая, послал в столицу за тестем и тещей человека, подробно описав ему, где живут старики и как они выглядят.

Посланец прибыл в Линьаньфу, нашел по описанию место, где должны были жить тесть и теща Цуй Нина. Соседи указали ему их дом. Он подошел к воротам, но они оказались закрыты на бамбуковый засов и заперты на замок.

— Куда девались старики-супруги из этого дома? — спросил посланец одного из соседей.

— Это печальная история, — услыхал он в ответ. — У них была дочь, прелестная, как цветок. Они отдали ее служить в хороший дом. Однако девушка не нашла там своего счастья и убежала с каким-то мастером-камнерезом. Недавно их обоих поймали в Таньчжоу и вернули в столицу на суд. Девушку князь сяньаньский увел к себе в сад и там подверг наказанию. Когда родители узнали, что дочь их бежала и поймана, они хотели покончить с собой. С тех пор они исчезли, и никому не известно, куда они делись. Вот почему заперты двери их дома.

С тем посланный и отправился обратно в Цзяньканфу.

Рассказывают, однако, что еще до того, как посланец вернулся с ответом, однажды Цуй Нин, сидя дома, услышал, что на улице кто-то спросил: «Вы ищете мастерскую Цуй Нина? Вот она». Цуй Нин попросил Сю-сю выйти и посмотреть, кто его спрашивает. Оказалось, что это ее родители. И она, и старики были очень рады, что наконец удалось собраться всем вместе.

Только через день явился человек, которого Цуй Нин и Сю-сю посылали в столицу. Он рассказал все, как было, и сообщил, что ему не удалось найти стариков, так что ходил он напрасно.

А родители Сю-сю тем временем уже пришли сами.

— Мы весьма благодарны вам за ваши старания! — сказали они ему, а затем обратились к своей дочери:

— Мы не знали, что вы живете в Цзяньканфу. Где только мы ни побывали в поисках вас, прежде чем добрались сюда.

Так они и стали жить вчетвером. Об этом речи больше не будет.

Рассказывают далее, что однажды император любовался хранившимися в его сокровищнице диковинками и драгоценностями. Когда он, чтобы получше рассмотреть, взял в руки нефритовую Гуаньинь, вырезанную Цуй Нином, от фигурки отломился один из бубенчиков.

— Можно ли это поправить? — осведомился император у сопровождавшего его чиновника.

— Какая прекрасная фигурка! — сказал чиновник, тщательно осматривая нефритовую Гуаньинь. — Как жаль, что отвалился бубенчик.

Он взглянул на основание статуэтки и увидел выгравированные на нем три иероглифа: «Сделано Цуй Нином».

— Исправить фигурку несложно, — обрадовался он. — Раз имя мастера известно, то стоит только пригласить его сюда и он ее починит.

Император распорядился, чтобы князь сяньаньский прислал мастера-камнереза Цуй Нина к нему во дворец. Князь доложил императору: «Цуй Нин выслан из столицы за совершенное им преступление и ныне живет в Цзяньканфу».

Император немедленно отправил в Цзяньканфу гонца с приказом доставить Цуй Нина в столицу.

Цуй Нин явился к императору. Император дал ему нефритовую Гуаньинь и велел починить ее как можно лучше. Цуй Нин поблагодарил императора, отыскал кусок такого же нефрита, вырезал бубенчик и прикрепил его к фигурке богини. Когда Цуй Нин вернул готовую статуэтку, император щедро вознаградил его и предложил ему поселиться в столице.

— Я обласкан императорской милостью, и судьба мне опять улыбается, — сказал на это Цуй Нин. — Я постараюсь найти дом у реки Цинхухэ и открою там мастерскую. Тогда я уже не буду бояться никаких встреч.

Но бывают же странные совпадения! Через два-три дня после того, как Цуй Нин открыл мастерскую, в ней появился мужчина. Это был стражник Го.

— Поздравляю вас, господин Цуй! — сказал он, увидев Цуй Нина. — Так вы, оказывается, здесь живете?

Но когда он поднял голову и увидел, что за прилавком стоит жена Цуй Нина — Сю-сю, он вздрогнул от неожиданности и бросился прочь.

— Догони и верни этого стражника, — сказала мужу Сю-сю. — Я хочу спросить его кое о чем.

Поистине

Кто не нанес другому оскорбленья — Тот не боится злобы и презренья.

Цуй Нин догнал стражника Го. Тот только качал головой и бормотал: «Странно! Странно!» Ему пришлось вернуться вместе с Цуй Нином. Сю-сю поклонилась стражнику и спросила:

— Стражник Го! Мы в Таньчжоу обошлись с тобой дружески и угостили тебя вином, а ты, вернувшись домой, рассказал о нас князю и тем причинил нам немалое зло. Теперь мы снискали расположение императора и уже не боимся, что ты расскажешь о нас что-нибудь.

Стражник ничего не мог на это ответить. Он только произнес: «Виноват перед вами!» — и удалился.

Представ перед князем, он заявил:

— Я видел привидение.

— Что ты говоришь? — переспросил князь.

— Милостивый князь, я видел привидение!

— Какое привидение?

— Я шел берегом реки Цинхухэ и вдруг увидел, что Цуй Нин открыл там мастерскую. В ней за прилавком сидела женщина, и это была служанка Сю-сю.

— Что за вздор! — воскликнул князь. — Я забил Сю-сю до смерти и похоронил ее в саду. Ты сам был свидетелем. Как же она могла оказаться там снова? Что ты мне морочишь голову?

— Милостивый князь! — сказал Го Ли. — Смею ли я насмехаться над вами? Она только что подозвала меня к себе и говорила со мной. Если вы не верите, я готов письменно поручиться, что это правда.

— Если ты утверждаешь, что она действительно находится там, — сказал князь, — напиши это и подпишись.

Го Ли рисковал своей жизнью. Он написал и вручил бумагу князю. Князь приказал двум носильщикам паланкина, ожидавшим у дверей его дома, отправиться в мастерскую Цуй Нина.

— Доставьте сюда ко мне эту служанку, — сказал он, обращаясь к Го Ли. — Если она действительно окажется там, я отсеку ей голову, а если нет, ты, Го Ли, пожертвуешь своей головой вместо нее!

Го Ли с обоими носильщиками паланкина отправился за Сю-сю. Есть стихи:

Когда колосья полегли пшеницы, Придется земледельцу потрудиться.

Го Ли, уроженец местности, что на запад от Заставы, был человеком простым и бесхитростным. Он не понимал, что подписывать такую бумагу, какую он подписал, рискованно. И вот все втроем они пришли в мастерскую Цуй Нина. Сю-сю сидела за прилавком. Она заметила, что стражник Го опять обеспокоен, но откуда ей было знать, что он под страхом смерти обещал доставить ее князю.

— Госпожа! — обратился к ней стражник Го. — Князь приказал привезти вас к нему.

— Раз так, подождите меня немного, — ответила Сю-сю. — Я причешусь, умоюсь и отправлюсь с вами.

Она пошла во внутренние покои, причесалась, умылась, сменила платье, затем вышла, села в паланкин и попрощалась с мужем. Носильщики доставили ее к дому князя. Го Ли первым вошел к князю, который ждал его в зале.

— Служанка Сю-сю доставлена, — сказал Го Ли, приветствуя князя.

— Пусть войдет, — велел князь.

Го Ли вышел и произнес, обращаясь к Сю-сю:

— Князь просит вас войти.

Но, когда, не получив ответа, он откинул занавеску и заглянул внутрь паланкина, его словно водой окатили, и он остался стоять с раскрытым ртом. Служанка Сю-сю исчезла! Он спросил носильщиков, куда она делась.

— Мы ничего не знаем, — ответили те. — Мы видели, как она села в паланкин, мы принесли ее сюда и никуда не отлучались.

Стражника Го снова позвали в зал.

— Милостивый князь! — закричал он. — Это бесовка!

— Это невозможно! — вскипел князь. — Я велю схватить тебя! Дай мне только сходить за подписанным тобой документом, и я тотчас же отсеку тебе голову!

И князь уже снял со стены малый синий меч.

Стражник Го много лет служил князю. Князь не раз хотел повысить его в чине, но Го был человек неотесанный, а потому он так и остался простым стражником. Сейчас Го Ли было не до шуток.

— Носильщики могут подтвердить, что я не лгу, — взмолился он. — Пожалуйста, спросите их.

Носильщиков паланкина немедленно позвали к князю.

— Мы видели, как она села в паланкин, — рассказали они, — принесли ее сюда, но она вдруг исчезла.

Носильщики сказали то же, что и стражник Го, и было очень похоже, что Сю-сю действительно бесовка. Оставалось только расспросить Цуй Нина. Цуй Нина вызвали к князю. Он рассказал все, что знал.

— Если все обстоит так, то Цуй Нин, конечно, ни при чем. Отпустите его, — сказал князь.

Когда Цуй Нин попрощался и ушел, разгневанный князь наказал Го Ли пятьюдесятью ударами палок по спине.

Узнав, что жена его была бесовкой, Цуй Нин поспешил домой поговорить с тестем и тещей. Старики сидели друг против друга, тупо уставившись в одну точку. Потом они вышли к реке Цинхухэ, постояли и бросились в воду. Цуй Нин стал звать на помощь и пытался сам вытащить стариков; но они бесследно исчезли, даже трупов их не нашли. А дело-то было так: родители Сю-сю, узнав, что их дочь забита до смерти, бросились в реку и утонули. В Цзяньканфу в их облике пришли бесы.

Цуй Нин вернулся домой подавленный и унылый. Он вошел в комнату и видит: Сю-сю сидит на кровати.

— Сестрица! — взмолился Цуй Нин. — Пощади мою жизнь!

— Ради тебя я подверглась наказанию — князь забил меня до смерти и похоронил в своем саду, — отвечала Сю-сю. — Во всем виноват стражник Го: он слишком болтлив. Но сегодня я отомстила ему — князь дал ему пятьдесят ударов палками по спине. Однако теперь уже все знают, что я бесовка, и мне нельзя больше здесь оставаться.

С этими словами она вскочила и обеими руками вцепилась в Цуй Нина. Он вскрикнул и упал навзничь. Сбежались соседи и увидели:

Сердце не бьется. По жилам Кровь прекратила бег. Значит, вернулся в землю Червь земли — человек.

Так Цуй Нин кончил свою жизнь и стал бесом, как его жена и ее родители.

Потомки говорили о них:

Князь сяньаньский не смог В гневе своем сдержаться. Стражник Го не сумел От болтовни отказаться. Девушка Цюй не смогла С семьей и родными расстаться. Мастер Цуй не сумел С бесами развязаться.

 

ПУСАМАНЬ

{53}

К дверям и выгоды и славы Так ненадежен путь. Вся жизнь, как малой лампы пламя, Что так легко задуть! Земные радости ничтожны, Стремись монахом стать: Лишь в желтом рубище монаха Познаешь благодать.

Рассказывают, что в годы правления Шаосин сунского императора Гаоцзуна в уезде Лэцин области Вэньчжоу был некий студент по фамилии Чэнь, по имени И, по прозванию Кэ-чан. Ему только что исполнилось двадцать четыре года. У него были красивые брови и ясные глаза, к тому же он был умен; не было книги, которой он не изучил бы, исторического сочинения, которого он не постиг бы. Он трижды сдавал экзамены, но степени не получил. Тогда он решил погадать о своей судьбе и обратился к прорицателю на мосту Чжунъаньцяо в городе Линьаньфу. Прорицатель сказал ему: «В жизни тебе уготована благая доля монаха, а карьеры чиновника твоя звезда тебе не сулит; тебе остается только уйти в монастырь».

Студент Чэнь еще в детстве слышал от своей матери, что накануне его рождения она видела во сне, будто золотой архат проник в ее чрево. Поэтому, когда он потерпел неудачу на пути заслуг и славы, да к тому же услышал еще такие слова астролога, он очень опечалился. Вернувшись на постоялый двор, он переночевал там, а рано утром, рассчитавшись за ночлег, нанял носильщика и направился в монастырь Линъиньсы. Там он явился к настоятелю Инь Те-ню и поведал ему о своем решении отречься от мира. Отныне он стал послушником.

Настоятель Инь Те-ню хорошо знал священные книги. Он держал при себе прислужников, которых звали: Первый, Второй, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой, Седьмой, Восьмой, Девятый и Десятый. Каждый из них был начитанным и толковым. Чэнь Кэ-чан благодаря своим знаниям стал Вторым прислужником при престоле настоятеля.

В одиннадцатом году правления Шаосин в четвертый день пятой луны, когда готовили жертвенное угощение цзунцзы, седьмой князь У, брат матери императора Гаоцзуна, дал своему главному управляющему такой приказ: «Завтра я желаю посетить монастырь Линъиньсы и угостить монахов; пусть будут приготовлены жертвенные яства». Получив повеление, главный управляющий сходил за деньгами, купил припасы и проследил, чтобы все было сделано.

На следующий день, после завтрака, князь осмотрел все, что было приготовлено, и сел в паланкин. В сопровождении главного управляющего, его помощника, стражи и телохранителя он выехал из ворот Цяньтан, миновал мост Шиханьцяо и гору Дафотоу и прибыл на Западную гору в монастырь Линъиньсы. Туда уже было сообщено о предстоящем визите. Настоятель монастыря вместе с монахами вышел навстречу князю, и они под звон колоколов и бой барабанов ввели князя в храм, чтобы он зажег там курительные свечи. Настоятель пригласил князя в свою келью и призвал монахов оказать почести гостю. Они подали чай и стали двумя рядами слева и справа. «Каждый год в пятый день пятого месяца, — сказал князь, — я прихожу в монастырь и предлагаю монахам цзунцзы. Вот и сегодня я, как всегда, раздаю милостыню. Пусть слуги принесут еду в жертву Будде, вынесут цзунцзы на больших подносах и раздадут по всем кельям».

Потом князь вышел прогуляться по галерее и увидел на стене четверостишие:

В государстве Ци {63} когда-то    Родился и жил Мэнчан. {64} А Чжэнь-э {65} в эпоху Цзинь    Получил высокий сан. Ну, а мне удачи нету,    Будет ли она когда? Я спрошу у звездочета,    Что сулит моя звезда!

— В этих стихах выражено недовольство судьбой, — подумал князь, — интересно знать, кто их автор?

Когда князь вернулся в келью, настоятель устроил пир в его честь. Князь спросил настоятеля:

— Кто у тебя в монастыре может хорошо писать стихи?

— Милостивый князь, — ответил настоятель, — у меня в монастыре много монахов; при мне состоят десять прислужников — Первый, Второй, Третий, Четвертый, Пятый, Шестой, Седьмой, Восьмой, Девятый, Десятый, — и все они могут писать стихи.

— Позови их ко мне, — сказал князь.

— Милостивый князь, только двое из них находятся сейчас в монастыре, остальные восемь в разных монастырских усадьбах, — ответил настоятель.

И тут же Первый и Второй прислужники предстали перед лицом князя.

Князь подозвал Первого прислужника и попросил: «Напиши-ка мне стихотворение». Первый прислужник попросил назвать тему, князь предложил ему «Цзунцзы». Тогда Первый прислужник сложил такие стихи:

У цзунцзы четыре острых угла. Бурлящего он не минует котла. Коль Танский монах {66} на него набредет — С него он, не медля, обертку сдерет!

Князь выслушал четверостишие и, смеясь, сказал: «Хорошие стихи, но им не хватает изощренности».

Затем он предложил Второму прислужнику сложить стихи. Тот поклонился и спросил тему; ему тоже была дана тема «Цзунцзы». Стихи Второго прислужника звучали так:

Цюй Юаню с любовью из года в год Ароматные цзунцзы приносят. За великую щедрость твою, о князь, Ждет тебя на том свете награда. Чтоб монахам раздать, чтоб досталось всем, Принести надо цзунцзы немало — Но узнать невозможно, кто лучше всех Разбирается в жизни и смерти!

Князь выслушав, пришел в восторг.

— Хорошие стихи, — одобрил он и спросил Второго прислужника: — Не ты ли написал стихи на стене галереи?

— Да, милостивый князь, они написаны мной, — ответил Второй прислужник.

— Раз их написал ты, — сказал князь, — ты и раскрой мне их смысл.

— В государстве Ци был некий Мэнчан-цзюнь, — ответил Второй прислужник. — Он содержал три тысячи дружинников. Родился он в полдень пятого числа пятого месяца. В государстве Цзинь был генерал Ван Чжэнь-э — он тоже родился в полдень пятого числа пятого месяца. Но вот я, родившийся в тот же день и час, как они, страдаю от бедности и горестей. В четверостишии я вздыхаю о своей несчастной судьбе.

— Откуда ты родом? — осведомился князь.

— Я родом из уезда Лэцин области Вэньчжоу, по фамилии Чэнь, по имени И, по прозванию Кэ-чан, — ответил прислужник.

Видя, что слова прислужника чисты и что талант этого человека поистине выдающийся, князь захотел возвысить его. Он в тот же день послал стражника в управление по делам буддийских монастырей в городе Линьаньфу за монашеским свидетельством для Второго прислужника. Прозвище Кэ-чан сохранилось за ним как монашеское имя. Кэ-чан был назначен священнослужителем при дворе князя. К вечеру князь вернулся домой, и больше рассказывать о нем пока нечего.

Время летит как стрела. Незаметно прошел еще год. Наступил пятый день пятого месяца, и князь снова отправился в монастырь Линъиньсы угощать монахов. Настоятель ввел в свою келью Кэ-чана и всех монахов. Не обошлось без угощенья. За трапезой князь подозвал к себе Кэ-чана и сказал:

— Сложи мне цы, из которого я узнал бы историю твоей жизни.

Кэ-чан поклонился и прочел цы «Пусамань»:

Один этот день на всю мою жизнь Бросил мрачную тень. Однако исправлена вся моя жизнь В этот же день. От пятого дня пятого месяца В течение целого года До пятого дня пятого месяца Я ждал твоего прихода. Своей справедливой и щедрой рукой Меня поддерживал ты: Монахом я стал и спокойно живу Вдали от мирской суеты.

Князь остался доволен. Он отправился домой совершенно пьяный и захватил с собой Кэ-чана. Дома он представил его двум своим женам.

— Этот монах родом из Вэньчжоу, по фамилии Чэнь, по имени И, — сказал им князь. — Он трижды сдавал экзамены, но степени не получил, а потому отрешился от мирской суеты и стал прислужником в монастыре Линъиньсы. Он хорошо пишет стихи, поэтому я сделал его своим придворным монахом и дал ему монашеское имя Кэ-чан. Это было год назад. Сегодня я привел его к себе домой, чтобы он нанес вам визит.

Жены очень обрадовались. Домашние князя также были восхищены умом и скромностью Кэ-чана. Князь развернул цзунцзы и, передавая один из них Кэ-чану, предложил ему сочинить цы на тему «Цзунцзы», использовав тот же мотив «Пусамань». Кэ-чан поклонился, попросил бумагу, кисть и написал:

В начале пятого месяца Из нитей шнуры плетут. В тонкие листья бамбука Клейкое просо кладут. Бросают аир {67} благовонный В мясо и в винный сосуд… Милостив ты, о владыка, И справедлив твой суд. Когда в наши горы подняться Возьмешь на себя ты труд — На мальве, согретой солнцем, Два-три цветка расцветут.

Стихи понравились князю, и он приказал позвать певицу Синь-хэ, что значит «Свежий лотос», и велел ей спеть новое цы Кэ-чана. У Синь-хэ были длинные брови и узкие глаза, белое лицо и алые губы, двигалась она легко и грациозно. Взяв в руки сянбань из слоновой кости, она встала перед присутствующими и запела звучным голосом. Все громко выразили одобрение. Князь велел Кэ-чану написать еще цы в честь Синь-хэ, снова на мотив «Пусамань». Кэ-чан взял кисть и написал:

Изящны все ее движенья И голос чист, То нежно он звучит, то резок Как ветра свист. Ты милостив и справедлив, владыка, — В наш круг хмельной Привел наложницу, что может смело Соперничать с луной. А если взор наш беспокойный ищет Прекраснейший цветок — Не нынче — завтра лотосу раскрыться Подходит срок.

Князь обрадовался еще больше. К вечеру, когда кончился пир, Кэ-чану было велено вернуться в монастырь.

На следующий год в пятый день пятого месяца князь снова хотел отправиться в монастырь Линьиньсы угощать монахов. Неожиданно полил сильный дождь. Тогда князь приказал слуге:

— Пойди ты один. Раздай монахам угощенье и возвращайся вместе с Кэ-чаном. Я хочу повидать его.

Слуга отправился в монастырь Линьиньсы и сказал настоятелю, что князь велел ему привести с собою Кэ-чана.

— На днях у Кэ-чана заболело сердце, он не выходит из кельи, — сказал настоятель. — Я пойду к нему вместе с тобой и спрошу его.

Слуга и настоятель пришли в келью Кэ-чана. Кэ-чан лежал на кровати. Он сказал слуге:

— Кланяйся милостивому князю, я заболел и не могу пойти. Вот письмо. Передай его от меня князю.

Слуга вернулся с письмом в дом князя.

— Почему не пришел Кэ-чан? — спросил князь.

— Милостивый князь! — ответил слуга. — У Кэ-чана уже несколько дней болит сердце; он не может прийти. Он велел мне вручить вам письмо. Он сам запечатал его.

Князь прочитал письмо — это опять было цы на мотив «Пусамань»:

Как-то случилось, что весь этот год В келье я просидел. Много судьба препятствий чинит Для добрых и чистых дел, Сердце болит у меня, господин, Милостив ты, справедлив — В пору, как лотос начнет цвести, Кто скажет, буду ль я жив?

Князь тотчас потребовал к себе Синь-хэ, желая прослушать это цы в ее исполнении. Но жена управляющего доложила ему:

— Милостивый князь! В последнее время у Синь-хэ брови опустились, глаза стали ленивыми, груди большими, живот высоким — она не может выйти.

Князь разгневался и отправил Синь-хэ к своей пятой жене, поручив той расследовать дело. Синь-хэ расспросили, и она призналась, что согрешила с Кэ-чаном. Пятая жена сообщила об этом князю. Он пришел в ярость. «Не удивительно, что в цы этого плешивого осла были слова о цветущей Синь-хэ! У него нет никакой сердечной болезни: он болен от любви! Теперь он чувствует за собой вину и не смеет явиться ко мне», — подумал князь и распорядился, чтобы из города Линьаньфу отправили посыльного в монастырь Линъиньсы арестовать монаха Кэ-чана. Посыльный пошел в монастырь к настоятелю Инь и потребовал выдать Кэ-чана. Настоятель, конечно, расставил вино и пищу, подарил чиновнику немного денег. Но, как известно, закон государя, подобно огню, не щадит никого. Кэ-чан не смог отговориться болезнью. Собрав последние силы, он был вынужден подняться с постели и последовать за чиновником в ямынь и стал там на колени. Начальник области вошел в зал.

По барабану из кости слоновой Палочки бьют — бам-бам. Сановники важные в два ряда Встали по сторонам. Как будто здесь башня Восточной горы, {69} Где ловят души людей. Как будто сам Янь-ван {70} появился Из царства теней.

Когда ввели Кэ-чана, начальник спросил:

— Ты монах? Князь так милостиво относился к тебе. Почему же ты совершил такое мерзкое дело? Признавайся!

— Это неправда! — воскликнул Кэ-чан.

Начальник области не стал слушать его объяснений.

— Избейте его хорошенько! — приказал он.

Подчиненные повалили Кэ-чана и били его до тех пор, пока не лопнула кожа и не потекла алая кровь. Тогда Кэ-чан признался.

— Я действительно согрешил с Синь-хэ, — сказал он, — у меня тогда помутилось сознание. Сейчас я говорю правду.

Допросили Синь-хэ. Она утверждала то же. Начальник области Линьаньфу представил князю показания Кэ-чана и Синь-хэ. Князь сперва подумал, не казнить ли Кэ-чана, но, вспомнив, как он образован, отказался от этой мысли. Он велел заключить Кэ-чана в тюрьму.

Тем временем настоятель Инь думал: «Кэ-чан — монах безупречного поведения; обычно он не выходил из монастыря, и все время читал сутры перед статуей Будды. А когда его приглашали в дом князя, он возвращался задолго до наступления вечера и уж никогда не оставался ночевать там. Как же могло случиться, что он совершил это преступление? Тут что-то не так». Настоятель Инь поспешно отправился в город, в монастырь Чуаньфасы, и попросил настоятеля Гао Да-хуэя пойти вместе с ним к князю просить снисхождения для Кэ-чана.

Князь вышел к ним, любезно пригласил настоятелей сесть и велел подать чай.

— Кэ-чан вел себя неприлично! — сказал князь. — Я о нем так заботился, а он совершил порочащий монаха поступок.

— Смеем ли мы оправдывать поступки Кэ-чана? Мы только просим милостивого князя вспомнить его былую, пусть и незаслуженную любовь к этому человеку и проявить снисхождение, — снова и снова взывали к князю оба настоятеля, встав на колени.

Князь попросил обоих настоятелей вернуться в свои монастыри и добавил:

— Завтра прикажу начальнику области Линьаньфу смягчить наказание.

— Милостивый князь, со временем это дело прояснится, — сказал в ответ настоятель Инь.

Эти слова не понравились князю; он удалился во внутренние покои и больше не выходил.

Видя, что князь не появляется, настоятели отправились восвояси.

— Князя разгневали твои слова о том, что дело со временем прояснится, — сказал настоятель Гао. — Он не хочет признать себя неправым и потому не пожелал выходить.

— Кэ-чан — монах безупречного поведения, — ответил настоятель Инь. — Обычно, когда он бывал свободен, он не выходил из монастыря, а только читал сутры перед статуей Будды. И даже когда его звали в дом князя, он возвращался засветло и во всяком случае никогда не ночевал там. Как же мог он совершить преступление? Вот я и сказал, что дело со временем само собой выяснится. Я уверен, его обвинили несправедливо.

— Бедный не спорит с богатым, низкий не состязается с благородным, смеет ли монах рассуждать перед князем о том, где правда, а где неправда? Видно, все, что с ним случилось, Кэ-чан заслужил в предыдущей жизни. Пока надо довольствоваться тем, что ему будет смягчено наказание, а там посмотрим, — заключил настоятель Гао.

Настоятели разошлись по своим монастырям, и пока о них речи не будет.

На следующий день князь написал в Линьаньфу, чтобы Кэ-чану и Синь-хэ смягчили наказание. Начальник области доложил князю: «Было бы лучше решить дело после того, как у Синь-хэ родится ребенок». Но князь приказал вынести приговор и привести его в исполнение не откладывая. Делать нечего, начальник области отобрал у Кэ-чана монашеское свидетельство, наказал сотней ударов палками и отправил в монастырь Линъиньсы, чтобы оттуда он вернулся домой. Синь-хэ дали восемьдесят палочных ударов и направили в уезд Цяньтансянь, откуда она должна была ехать домой. Кроме того, от нее потребовали возвратить князю тысячу связок монет, которые он в свое время уплатил за нее.

Рассказывают, что, когда настоятель Инь принял Кэ-чана, монахи не хотели позволить ему поселиться опять в монастыре, дабы не замарать добрую славу обители. Но настоятель сказал монахам:

— Дело несомненно странное. Но впоследствии все должно выясниться.

По его приказу у подножья горы построили небольшую хижину с соломенной крышей, где Кэ-чан мог отдохнуть и залечить свои раны, прежде чем вернуться в родную деревню.

Рассказывают еще, что князь распорядился отослать Синь-хэ домой и потребовал назад уплаченные за нее тысячу связок монет. Родители Синь-хэ сказали дочери:

— У нас ведь нет денег. Если у тебя есть сбережения, верни князю долг сама.

— Есть человек, который отдаст эти деньги вместо меня, — сказала Синь-хэ.

Тогда отец стал ругать ее:

— Ах негодная! Ты забыла закон и связалась с бедным монахом. Теперь у него даже монашеское свидетельство отобрали, так откуда же он возьмет деньги, чтобы отдать за тебя князю?

— Понапрасну я обвинила этого несчастного монаха! — призналась Синь-хэ. — На самом деле я согрешила с управляющим Цинь Юанем. А он, видя, что я забеременела, и боясь, что дело раскроется, сказал мне: «Явись к князю и скажи, будто ты согрешила с Кэ-чаном. Князь любит Кэ-чана — он обязательно простит тебя; я же буду содержать твоих родственников, снабжать их деньгами и всем необходимым». Я пойду к нему и попрошу денег на расходы и на уплату долга по приговору. Правда, он меня уже один раз обманул, и я не знаю, можно ли полагаться на него. Если он обманет меня снова, отречется от своих слов, тогда я сама о себе позабочусь. Вы отведете меня к князю. Я расскажу ему всю правду и добьюсь, чтобы по крайней мере сняли несправедливое обвинение с монаха Кэ-чана.

Услышав слова дочери, родители пришли к дому князя, дождались, когда вышел управляющий Цянь, и заговорили с ним. Управляющий Цянь стал ругаться.

— Старые негодники! Старые невежды! Бессовестные! — закричал он. — Ваша дочь была любовницей монаха, это суд подтвердил, а вы несете такую чушь, хотите одурачить меня. Если вы задолжали деньги за дочь и вам негде достать их, лучше бы по-хорошему сказали мне о своей нужде, может быть, я пожалел бы вас и помог одной-двумя связками монет. А вы возводите на меня напраслину; ведь если это услышат посторонние, как я смогу жить среди людей?

Он выругал их и ушел. Старик Чжан, подавив гнев, прикусил язык и, возвратясь домой, рассказал обо всем дочери. Когда Синь-хэ услышала его рассказ, слезы полились у нее из глаз.

— Успокойтесь, отец и мать, — сказала она. — Завтра мы все-таки с ним разберемся.

На следующий день Синь-хэ и ее родители пошли к дому князя и несколько раз подряд прокричали: «Несправедливость!» Князь немедленно приказал привести кричавших. Вошли родители Синь-хэ.

— Ваша дочь совершила тяжкий грех, а вы пришли к моему дому и кричите «несправедливость», — раздраженно сказал им князь.

— Милостивый князь, — стоя на коленях, отвечал старик Чжан, — моя дочь попала в беду, она совершила преступление и к тому же несправедливо обвинила одного человека. Надеюсь, вы, милостивый князь, поможете нам.

— Кого она несправедливо обвинила? — спросил князь.

— Я-то не знаю, — сказал старик Чжан. — Но вы спросите негодницу; пусть она расскажет.

— А где она? — спросил князь.

— Ждет у ворот, — ответил старик Чжан.

Князь велел позвать ее, чтобы подробно расспросить. Синь-хэ вошла в зал и встала на колени.

— Подлая женщина! — обратился к ней князь. — Ты совершила поступок, недостойный честного человека. Скажи, кого ты незаслуженно обвинила.

— Милостивый князь, — сказала Синь-хэ, — я совершила преступление да еще безрассудно обвинила монаха Кэ-чана.

— Почему же ты так поступила? — спросил князь. — Скажи правду, и я прощу тебя.

— Я совершила прегрешение, — сказала Синь-хэ, — но Кэ-чан не имеет к нему никакого отношения.

— Почему же ты раньше этого не сказала? — спросил князь.

— Меня соблазнил управляющий Цянь Юань, — сказала Синь-хэ. — Но когда я забеременела, он испугался, что дело раскроется, и сказал мне: «Ни в коем случае не выдавай меня; скажи лучше, что согрешила с монахом Кэ-чаном. Князь любит Кэ-чана — он обязательно простит тебя».

— Ах, низкий человек! — рассердился князь. — Почему же ты согласилась говорить то, что он велел тебе, и погубила монаха?

— Он говорил мне: «Если ты уйдешь домой с миром, я буду кормить всю вашу семью от мала до велика; а если нужно будет отдать деньги князю, я их дам». Теперь я вернулась домой, вы, милостивый князь, потребовали деньги, и я не знала, что делать. Оставалось только пойти попросить Цянь Юаня, чтобы он вернул их вам. Отец пошел поговорить с ним, но он побил и обругал его, отец пострадал ни за что, — рассказала Синь-хэ. — Теперь я сказала все, как есть. Перед лицом милостивого князя я признаю, что заслуживаю смерти.

— Когда Цянь Юань обещал содержать твою семью, дал ли он тебе что-нибудь в подтверждение своих слов? — спросил князь.

— Милостивый князь, — сказала Синь-хэ, — когда Цянь Юань обещал мне содержать нас, я, боясь, как бы он не передумал, взяла у него в доказательство красную табличку, с которой он являлся на службу.

Князь очень рассердился и, топнув ногой, закричал:

— Дрянь! Ты понапрасну обвинила монаха Кэ-чана!

Потом он велел начальнику области Линьаньфу привести Цянь Юаня в присутствие, допросить его и пытать. Тот сознался во всем. По истечении ста дней его наказали восемьюдесятью ударами палок по спине и отправили в тюрьму на остров Шамэньдао и там держали под надзором.

Синь-хэ вернулась домой. Долг в тысячу связок монет ей простили. В то же самое время в монастырь Линъиньсы за монахом Кэ-чаном был отправлен посыльный.

Рассказывают, что Кэ-чан, живя в хижине, как следует отдохнул. И когда вновь наступил пятый день пятого месяца, он взял бумагу, тушь, кисть и написал оду «Расставание с жизнью»:

Пятый день пятого месяца — День, когда я родился. Пятый день пятого месяца — День, когда стал я монахом. В пятый день пятого месяца На меня возвели вину. В пятый день пятого месяца Я из этого мира уйду. Но не кончил я с жизнью расчет — Долг еще остался за мной. Взял чужую вину на себя я, Чтобы не пострадал другой. В пятый день пятого месяца В полдень сижу и пишу, Вмененную мне чужую вину Снять с меня я прошу. В пятый день пятого месяца — В праздник летнего дня — С жизнью я хочу рассчитаться И прошу оправдать меня.

Написав оду, Кэ-чан вышел из хижины. Около нее был источник. Он сбросил одежду, обмыл свое тело, оделся, вернулся в хижину, сел, поджав ноги, и умер. Монахи известили настоятеля. Настоятель положил Кэ-чана в гроб, который берег для себя, и вынес его на вершину горы. Как раз когда он собирался предать тело Кэ-чана огню, он вдруг увидел слугу князя, пришедшего за Кэ-чаном.

— Слуга, — сказал ему настоятель, — пойди доложи милостивому князю, что Кэ-чан умер. Я собирался сжечь его тело. Если князь хочет прийти проститься с ним, мы приостановим сожжение и будем ждать повеления князя.

— Дело уже выяснилось, — сказал слуга. — Кэ-чан не имел к нему никакого отношения. Его обвинили несправедливо. Меня послали за ним, но поздно — он умер. Я пойду доложу милостивому князю, он обязательно придет сам, чтобы присутствовать при обряде сожжения.

Слуга поспешно вернулся в дом князя, передал ему слова настоятеля и оду «Расставание с жизнью». Князь прочел и изумился. На следующий день он с двумя женами отправился в монастырь Линъиньсы предать тело Кэ-чана огню. Монахи встретили гостей и привели к горе позади монастыря. Князь и его жены сами держали курительные свечи. Потом князь сел. Монахи во главе с настоятелем Инь прочли сутру, и настоятель Инь произнес, держа в руке факел:

А сегодня цзунцзы Цюй Юаня Аромат источают на блюде, На драконом украшенных лодках Состязаются весело люди Перерезана нить кармы, {73} Новая жизнь начнется, И завязывать отношенья В ней уже не придется. О покойном монахе Кэ-чане Вспоминаю я с уваженьем. В пятый день пятого месяца Совершает народ омовенье. Этот день поведет за собою Летних дней череду сплошную Цюй Юаня цзунцзы не надо На бумагу класть золотую. Не рубите листья аира На подобные яшме кусочки. Знайте — он Фахуа {74} с махаяной {75} Изучил до последней строчки. Он запретный не трогал лотос, Обвинили его напрасно — Когда спел он «Песнь о разлуке», Все понятно стало и ясно. Дождались мы пятого месяца, День сегодняшний тоже пятый Почему же ты так торопишься, И так рано уходишь на запад? {76} Жизнь и смерть не зависят от времени, Призрачно все в этом мире. Принесли отшельники свечи Из своей обители тихой. А когда все кругом озарили Ярким пламенем свечи эти, Мы увидели облик мира В его истинном свете. «Пусамань» написал тогда он И пропел от слова до слова. А затем, распростившись с нами, Возвратился на небо снова.

И вдруг все увидели, как в огне появился Кэ-чан. Он поклонился и произнес:

— Благодарю князя, его жен, настоятеля и монахов! Только потому, что у меня был старинный долг в прежней жизни и нужно было возвратить его, я появился в этом рождении. Теперь я перешел в мир бессмертных и больше не буду жить среди людей. Я один из пятисот архатов — Архат вечной радости.

Поистине,

Разве было глухо и глупо Небо когда-нибудь? Ни хорошее, ни дурное Скрыть мы не можем. Добрым словом другим указуя Истинный путь, Незаметно мы копим заслуги, Доблести множим.

 

ПЕЩЕРА БЕСОВ НА ЗАПАДНОЙ ГОРЕ

Сегодня я расскажу об одном образованном человеке. Он прибыл в столицу Линьань держать экзамен на чин и написал очень странное сочинение в десяти главах. Теперь я спрошу тебя, читатель, знаешь ли ты, как его звали?

Рассказывают, что в десятом году Шаосин в числе сдававших экзамены был человек родом из Фучжоу. Его звали У Хун. Он покинул родную деревню и отправился в Линьань попытать счастья на пути заслуг и славы. Он надеялся:

Явись он только на экзамен —    В ученый список попадет, А через десять лет, наверно, И к пруду фениксов {79} придет.

Мог ли он знать, что ему не будет сопутствовать удача? У Хун не выдержал экзамена, и огорчение его было велико. Денег на обратный путь у него не было, да к тому же и возвращаться-то на родину было совестно. А потому он решил открыть у нынешнего моста Чжоуцяо небольшую школу, чтобы кое-как перебиться. Он думал протянуть так три года и, когда снова наступит пора экзаменов, еще раз попытать успеха. День шел за днем, и вот у него уже появилось несколько учеников — мальчиков и девочек.

Минул год с тех пор, как У Хун открыл свою школу — время пролетело для него совсем незаметно, — к нему стали посылать детей чуть не со всей улицы. Благодаря этому У Хуну удалось скопить кое-какие деньги.

И вот однажды, занимаясь с учениками, он услышал, как за темной дверной занавеской раздался звон колокольчика и кто-то вошел. Учитель У поднял глаза и увидел, что это его прежняя соседка Ван По, которую он не видел уже лет десять. А должен вам сказать, что старуха занималась сватовством и только этим и кормилась.

— Давно мы с вами не виделись, — сказал ей учитель У, поклонившись. — Где же вы, матушка, теперь живете?

— Я думала, что вы, учитель, уже забыли о моем существовании, — ответила она. — А живу я теперь здесь же в городе у ворот Цяньтан.

— Сколько же вам лет, матушка? — спросил он.

— Я уже совсем старая — мне семьдесят пять. А сколько лет молодому учителю?

— Мне двадцать два года, — отвечал учитель.

— Вам только двадцать два года, а на вид можно дать больше тридцати. Сколько душевных сил вы тратите ежедневно! Мне кажется, вам необходима спутница жизни — жена.

— Я и сам не раз подумывал о женитьбе, но мне не найти подходящей невесты.

— И все потому, что вы относитесь к числу таких людей, которым в обществе тесно, а в одиночестве скучно, — сказала Ван По. — Я хочу предупредить, господин, что у меня есть для вас на примете невеста. У нее тысяча связок монет, и живет она со служанкой. Это женщина талантливая: она хорошо играет на разных музыкальных инструментах, умеет писать, знает счет, да и происхождения она не простого. К будущему мужу у нее одно только требование — она желает, чтобы он непременно был человеком образованным. Так что же вы скажете, учитель?

— Если такая женщина действительно существует, то превосходно! — воскликнул У Хун, расплываясь в улыбке, как будто обрел небесное счастье. — Но где же она?

— Я хочу предупредить вас, учитель, чтобы вы знали, — продолжала Ван По. — Вот уже два месяца, как она ушла от судьи, служившего у циньского сановника. Сколько мужчин за это время к ней сваталось, и не сосчитать! Тут были и чиновники провинциальных учреждений, и служащий ведомства внутренних дел, и лавочник. Но никто ей не подошел: тот для нее слишком важный, этот стоит слишком низко. Она твердит все одно: «Я выйду замуж только за ученого». У нее нет ни отца, ни матери; с ней живет служанка Цзинь-эр. А госпожу все в доме зовут Ли-музыкантша, потому что она владеет разными музыкальными инструментами. Живет она теперь в доме моих старых знакомых у пруда Белого гуся.

Не успели они кончить разговор, как ветер откинул занавеску у входа, и они увидели, что кто-то прошел мимо двери.

— Вы заметили особу, которая только что промелькнула за дверью? — спросила Ван По. — Видно, вам сама судьба велит жениться на девушке, о которой я говорю.

С этими словами она выбежала на улицу и догнала женщину, которая только что прошла мимо. Оказалось, это хозяйка дома, где жила Ли-музыкантша; она носила фамилию Чэнь, и ее звали обычно просто матушка Чэнь. Вместе с Ван По она вошла в комнату и поклонилась учителю.

— Сосватана ли уже девушка, которая живет у тебя? — обратилась Ван По к матушке Чэнь.

— Нет, — ответила та, — и все потому, что нет подходящего жениха. Она измучила всех нас своим упрямством. Твердит без конца, что хочет выйти обязательно за ученого человека. А такого как на зло пока не нашли.

— А вот у меня есть для нее жених! — сказала Ван По. — Но не знаю, как он вам понравится.

— Кого же ты предлагаешь моей госпоже в мужья? — спросила матушка Чэнь.

— Вот этого господина, — сказала Ван По, показывая на учителя У. — Чем нехорош?

— Не надо шутить! — сказала матушка Чэнь. — Если бы этот господин согласился взять ее замуж, о лучшем трудно и мечтать.

В этот день учитель У уже не мог вести уроки. Он отпустил учеников пораньше, запер дверь на замок и вместе с обеими женщинами отправился немного пройтись. Он решил зайти в винную лавку и угостить женщин вином. После трех чашек вина Ван По поднялась и сказала:

— Раз уж вы не прочь жениться на ней, то попросите матушку Чэнь дать вам пригласительную карточку.

— Это я могу, — ответила матушка Чэнь и вынула из-за пазухи карточку.

— Хитрить с искренним человеком так же невозможно, как плавать по суше, — сказала Ван По матушке Чэнь. — Поэтому назначь сейчас же день, когда ты вместе с невестой и ее служанкой Цзинь-эр придешь к винной лавке, что у моста Мэйцзяцяо, и будешь ждать нас. Там мы с учителем встретимся с вами.

Матушка Чэнь назначила день, и обе женщины, поблагодарив учителя, покинули лавку. Учитель расплатился за вино и вернулся домой.

В назначенный день учитель отпустил своих учеников, оделся во все новое и направился к винной лавке у моста Мэйцзяцяо. Ван По повстречалась ему по пути, и в винную лавку они вошли вместе. Когда они поднялись на верхний этаж, их встретила матушка Чэнь.

— Где же девушка? — сразу спросил учитель.

— Моя приемная дочь сейчас вместе со служанкой на женской половине, — ответила матушка Чэнь.

Учитель кончиком языка лизнул бумагу, затягивавшую окно, проделал в ней дырку, заглянул туда и, пораженный, воскликнул: «Неужели это земные существа?»

Почему же он усомнился в этом?

Должен вам сказать, что обе женщины были потрясающе красивы: невеста напоминала собой прекраснейшую богиню, а служанка Цзинь-эр — красавицу из божественного дворца. Вот почему учитель У решил, что это не люди. Когда смотришь на Ли-музыкантшу, взору предстает пленительный образ:

Словно подернуты влагой Глаза. Словно цветок расцветший Лицо. Словно крылья цикады Туча волос. Словно персик румяный Губы нежны. Словно осколки нефрита Два ряда зубов. Словно с высокой террасы Ткачиха сошла, Словно из лунного замка Спустилась Хан-э. {81}

Когда смотришь на служанку Цзинь-эр,

Пленяют душу очи красотой. Зовет прическа: «Полюбуйся мной». Напоминают брови серп луны. Лицо цветет, как персики весной. Цветок одинокий С видом ее не сравнится. Струит аромат Кожа нежнее нефрита. Прекрасна, как лотос, Нежная ножка. Словно изогнутый лук Туфель застежка. Красного золота шпилька Воткнута в узел волос. Будто желая взглянуть за ограду, Влезла красавица на абрикос: Может, гуляет Юноша там красивый? Смотрит украдкой, Ветку откинув сливы.

С этого дня Ли-музыкантша вколола в волосы шпильку. Как положено в таких случаях, невесте были поднесены подарки — жених послал к ней в дом письмо и дикого гуся. Наступил назначенный день, и учитель У женился на этой девушке. Супруги зажили очень дружно:

Если птицы луань и феникс В дружбе живут, Если селезень сизый и утка {84} Рядом плывут, Если всегда они вместе, И ночью, и днем, — Значит и в будущей жизни Быть им вдвоем!

Рассказывают, что однажды — а дело было в середине месяца — рано поутру, когда учитель У еще лежал в постели, к нему явились на поклон ученики.

— Мне придется встать первому и выйти к ним, — сказал учитель жене.

На кухне он столкнулся со служанкой Цзинь-эр. Но в каком она была виде: волосы взъерошены, глаза вылезли из орбит, шея в крови! Учитель громко вскрикнул и, потеряв сознание, упал на пол. Тут подошла жена и стала приводить его в чувство. Вместе с Цзинь-эр, которая все время оставалась на кухне, она помогла ему встать.

— Ты что-нибудь увидел? — принялась она его расспрашивать.

Но учитель был человек благоразумный и заботился о том, чтобы в семье все было в порядке, — разве он мог признаться, что видел привидение? К тому же он и сам допускал, что это ему померещилось. Вот почему он сказал совсем не то, что было:

— Я вышел неодетым, женушка, меня прохватило холодным воздухом, я неожиданно почувствовал слабость и упал.

Цзинь-эр быстро подала на стол, чтобы учитель мог подкрепить свои силы. Он поел, и тем дело кончилось. Но только в душу его вкралось сомнение.

Не будем занимать вас пустыми разговорами. Настал праздник Цинмин. Уроков не было. Учитель У переоделся и пошел погулять, предупредив жену. Он направился к горе Ваньсунлин, к храму Цзинцысы любоваться видами. Когда он уже собирался идти обратно, он вдруг увидел, что какой-то мужчина ему усиленно кланяется. Учитель ответил на приветствие. Оказалось, что это хозяин винной лавки, находившейся напротив храма.

— У меня в лавке сидит один господин, — обратился он к учителю У. — Он просил меня позвать вас.

Войдя вместе с хозяином в лавку, учитель встретил там судью окружного управления Вана, которого звали господин чиновник Ван Седьмой.

— Я увидел вас на улице, учитель, — сказал господин Ван Седьмой, когда они поздоровались, — но счел неудобным кричать вам и попросил хозяина лавки пригласить вас сюда.

— А что вы, господин, намерены теперь делать? — полюбопытствовал учитель.

«Учитель У совсем недавно женился и уже оставляет жену дома одну. Дай-ка я его развлеку», — подумал про себя господин Ван Седьмой, а вслух сказал:

— Я хотел бы пойти с вами, учитель, на кладбище. На днях ко мне приходил могильщик и рассказал, что персиковые деревья уже в цвету и грушевое вино готово. Пойдемте туда и выпьем несколько чашек!

— Хорошо, — согласился учитель.

Они вышли вдвоем из лавки и направились к дамбе Сугунти. Всюду было множество людей, наслаждавшихся весенней природой, совсем как в стихах:

Нынче здесь, словно в столице. Целые толпы людей! Сколько нарядных колясок, Выхоленных лошадей. День все светлее, светлее, Дует чуть-чуть ветерок. Каждая птичка щебечет, Каждый раскрылся цветок. Флейты и барабана Слышится громкий зов — Ждут не дождутся подмостки Танцовщиков и певцов. Смех раздается веселый, Не молкнет кругом разговор, Павильоны, цветные беседки Привлекают невольно взор. Пляшет конь под всадником юным, Золотые звенят стремена. В красном платье, подняв занавеску, Смотрит девушка из окна.

У Наньсиньлу учитель и господин Ван Седьмой взяли лодку и переправились прямо к пристани Маоцзя. Оттуда извилистыми тропинками они пришли к Юйцюани и Лунцзину. Могилы семьи господина Вана Седьмого находились у гряды Тосяньлин в Западных горах. Как были величественны эти горы! Потом они стали спускаться, прошли около одного ли и оказались перед могилами. Здесь их встретил могильщик Чжан Ань. Господин Ван Седьмой заказал вино и закуску. Они сели вдвоем в маленьком саду на склоне горы. Грушевое вино домашнего приготовления было очень крепким, и вскоре они сильно опьянели. Тем временем небо поблекло. Давно уже:

К западу диск склонился. На востоке месяц родился. Красавица свечку зажгла, В покои свои вошла. Продал рыбу рыбак, и теперь Он уже стучит в свою дверь. Пастушок на корове верхом Едет и машет кнутом. А деревня совсем не видна — Вся цветами скрыта она.

Итак, день клонился к вечеру. Учитель У намеревался отправиться в обратный путь.

— Давай, выпьем еще по чашке вина и пойдем вместе, — предложил ему господин Ван Седьмой. — Мы пройдем через гряду Тосяньлин, выйдем на дорогу Цзюлисун и переночуем у певицы.

Учитель У ничего не ответил господину Вану Седьмому, но про себя подумал: «Я ведь совсем недавно женился, и жена ждет меня дома, а я вынужден проболтаться где-то целую ночь. Жена, конечно, будет ждать меня — разве это хорошо? Даже если я сейчас отправлюсь прямо к воротам Цяньтан, я не успею — они уже будут закрыты. Остается только, цепляясь друг за друга, тащиться через гору».

И представьте себе, как нарочно, с северо-востока надвинулась туча, на юго-западе лег туман и пошел такой сильный дождь, словно это Млечный Путь излился на землю или океан вышел из берегов. Вот какой ливень! Спрятаться было негде. Сквозь потоки воды они прошли еще несколько десятков шагов и увидели небольшую бамбуковую беседку.

— Здесь мы и укроемся, пока идет дождь, — сказал господин Ван Седьмой.

Не доведись им прятаться от дождя, они никогда и не заглянули бы в это место. Но говорят ведь:

Мясник барана и свинью ведет Туда, где смерть их неизбежно ждет.

Они подбежали к беседке, чтобы в ней спрятаться. Оказалось, что она стоит у ворот заброшенного кладбища. В ней было пусто. Они сели на камни и стали ждать, когда кончится дождь. Вдруг сквозь струи дождя они заметили, как кто-то, одетый словно владыка ада, перепрыгнул через бамбуковую изгородь на кладбище, вскочил на одну из могил и закричал:

— Эй, Чжу Сяо-сы, негодяй! Я тебя ведь зову! Что ты, такой-сякой, сегодня не показываешься?

— Сяо-сы идет, папаша, — донесся из-под земли ленивый голос.

Вскоре могильная насыпь разверзлась, оттуда вылез какой-то человек и ушел с тем, кто его звал. Учитель и господин Ван Седьмой от ужаса задрожали. Между тем дождь прекратился, и они бросились прочь. Было скользко, да к тому же они тряслись от страха; сердце в груди прыгало, как олененок, ноги подгибались, как у петухов после хорошего боя; но они, не оглядываясь, спешили дальше, будто за ними гнались тысячи пеших солдат и десятки тысяч всадников. Добравшись до вершины горы, они прислушались: внизу, в ущелье, казалось, кто-то рубит дрова. Немного спустя они увидели повелителя ада — он гнался за тем самым человеком, который вышел из могилы. Когда оба скрылись из глаз, учитель и господин Ван Седьмой бросились наутек. На склоне горы им попался заброшенный храм Горного духа, они вбежали туда, поспешно захлопнули за собой дверь и налегли на нее всей своей тяжестью. Вот уж, поистине, они не смели даже громко вздохнуть и только прислушивались к тому, что творилось снаружи.

— Не бейте меня! — донесся до них громкий вопль.

— Оборотень проклятый! — раздалось в ответ. — Ты, мерзавец такой, взываешь к моей доброте, а сам чем мне отплатил? Как же мне тебя не бить?

Господин Ван Седьмой прошептал на ухо учителю:

— Эти голоса принадлежат повелителю ада и тому, кто выскочил из могилы.

Учитель, несмотря на испуг, который заставил его вместе с господином Ваном Седьмым спрятаться в этом храме, не смог удержаться от упреков:

— Это ты заставил меня натерпеться здесь страху, — сказал он. — А жена понапрасну ждет меня дома и не знает, что и подумать!

Не успел он договорить, как вдруг в дверь постучали.

— Откройте! — попросил кто-то снаружи.

— Кто там? — спросили оба разом.

В ответ послышался женский голос.

— Хорош же ты, господин Ван Седьмой! — услыхали они. — Ты заставил моего мужа проторчать здесь всю ночь, и в поисках его я была вынуждена сама явиться сюда. Цзинь-эр, давай откроем дверь и возьмем с собой нашего хозяина.

Учитель понял, что за дверью его жена со своей служанкой Цзинь-эр. «Но как же они могли узнать, что я с господином Ваном Седьмым нахожусь здесь? — подумал он — Не иначе, как они тоже бесы». Ни он, ни господин Ван Седьмой не смели произнести ни звука.

— Если ты не откроешь мне, — послышалось снова, — я проберусь через щель в двери.

От страха все выпитое ими за день вино вышло из них холодным потом.

— Я хочу сказать тебе, госпожа, только не прими это за дерзость, что сейчас нам лучше уйти отсюда, а завтра хозяин сам вернется домой, — донесся другой голос.

— Ты права, Цзинь-эр. Я пойду домой, но ему этого не забуду, — сказал первый голос и громче добавил: — Господин Ван Седьмой! Я ухожу, но завтра утром пришли моего мужа домой!

Смел ли кто-нибудь из обоих мужчин произнести хоть слово в ответ?

— Учитель У, твоя жена и ее служанка Цзинь-эр — бесы! — сказал господин Ван Седьмой, когда все стихло. — Не место здесь людям; пойдем-ка скорее отсюда!

Когда они открыли дверь и выглянули наружу, им показалось, что время подошло к пятой ночной страже; ни одного прохожего не было видно. Спускаться с горы им оставалось еще совсем немного, как вдруг они увидели две выходящие из леса фигуры. Впереди шла матушка Чэнь, а за ней следовала Ван По.

— Учитель У, мы ждали тебя очень долго, — сказали они, приблизившись к учителю и господину Вану Седьмому. — Откуда это ты идешь?

В ответ на эти слова учитель и господин Ван Седьмой воскликнули в один голос:

— Выходит, эти старухи тоже бесовки! Бежим быстрее отсюда!

И вот, мчась, словно сайги, скача, как олени, прыгая, как обезьяны, и летя, словно соколы, они спускались с горы. А за ними гнались старухи. Оба мужчины за ночь страшно переволновались, а к тому же у них не было ни крошки во рту, и они почувствовали сильный голод. В течение ночи они видели столько ужасов, что потеряли надежду встретиться хоть с одним живым человеком. В таком состоянии они спустились к подножию горы, где стоял какой-то домишко с вывеской над дверью.

— Самое большее, что здесь можно достать, — это тростниковое вино, — сказал господин Ван Седьмой. — Давайте купим немного вина, выпьем для подкрепления сил и укроемся от этих старух.

Вбежав в лавку, они увидели виноторговца.

На голове платок зеленый, Как желчь коровы. Живот обвязан кушаком, Как печень, красным. Штаны изношены и стары, А ноги в туфлях из соломы.

— Какое у тебя есть вино, подогретое или холодное? — спросил господин Ван Седьмой.

— Теплого еще нет, — сказал тот.

— Что ж, принеси нам пока по чашке холодного, — попросил учитель У.

Но виноторговец не двинулся с места и не ответил ни слова.

— И этот ведет себя как-то странно; видно, он тоже бес! — воскликнул господин Ван Седьмой. — Идем-ка отсюда!

Не успел он еще договорить, как поднялся сильный ветер.

Не тигра рычанье, не стоны дракона — Звуки зловещие эти. Цветы не раскроются, ивы не склонятся При солнечном свете. Чудовища водные, горные духи Таятся во мраке. Но ветер подул — Раскрылась земля перед адскою бездной И пыль поднялась под горою Фэнду. {88}

Когда ветер стих, винная лавка и ее владелец бесследно исчезли, а учитель и Ван Седьмой оказались стоящими на могиле. От испуга у обоих душа ушла в пятки. Они бросились бежать к Цюйюань, что у Цзюлисун, там наняли лодку и сошли на берег у ворот Цяньтан. Господин Ван Седьмой пошел домой, а учитель У сначала отправился к старухе Ван По, которая жила недалеко от ворот, но нашел дверь запертой. Он принялся расспрашивать соседей и узнал от них, что прошло уже пять с лишним месяцев, как старуха Ван По умерла. От неожиданности и испуга у учителя глаза полезли на лоб и отнялся язык; он не знал, что ему делать. Наконец, от ворот Цяньтан он направился к нынешнему налоговому двору Цзинлингун, пришел мост Мэйцзяцяо и оказался у пруда Белого гуся. Тут он спросил, где живет матушка Чэнь. Подойдя к дому, который ему указали, он увидел, что дверь заколочена крест-накрест бамбуковыми жердями. На дверях под фонарем было написано: «Сердце человека подобно железу, закон государя — жаровне». На вопрос, где матушка Чэнь, ему ответили, что прошло уже больше года, как она умерла. Учитель У ушел от пруда Белого гуся и направился к мосту Чжоуцяо, но двери его собственного дома тоже оказались закрытыми.

— Куда пошли моя жена и служанка? — спросил он у соседей.

— Вчера ваша жена со служанкой Цзинь-эр вышла из дому следом за вами, — отвечали ему. — Она сказала нам, что идет к матушке Чэнь. Они до сих пор еще не вернулись.

Учитель уставился на соседей и не мог произнести ни единого слова. Вдруг он увидел покрытого лишаями даоса, который приближался к нему.

— Я вижу, у вас тут пахнет бесовщиной, — сказал даос, взглянув на учителя. — Давайте, я выгоню бесов, чтобы избавить вас от несчастий.

Учитель тотчас же пригласил даоса войти, приготовил благовонные свечи и наговорную воду. Даос приступил к своему делу — он пробормотал какие-то стихи, а потом крикнул: «Быстрее!», — и вдруг явился дух:

Платок из желтого шелка Повязан вокруг чела. На живот и на стройные бедра Дорогая парча легла. Рукава искусно расшиты, Украшают они халат. Тело сковано крепко, надежно Золотыми тисками лат. Если выхватит меч — заблестит он, Как осеннее зеркало вод. Если встанет — проникнуть сможет Через синий небесный свод. А захочет спуститься вниз он, То очутится сразу в аду. Словно лев, он ступает так тихо, Что не слышно шагов на ходу. Не укрылись чудовища злые — Он нашел их в ущельях гор. И нечистую силу  — дракона Под водой обнаружил взор… Подойдет к алтарю Лю Дина, {90} Скажут: «Маг он, всех тайн властелин». А у трона владыки неба Он получит небесный чин.

— Куда, о святой, ты намерен направить своего слугу? — спросил даоса дух.

— В доме учителя У Хуна поселились оборотни, — сказал даос. — И на склоне Западной горы тоже появились бесы. Приведи всех их ко мне!

Дух подчинился приказу, и сразу же в доме учителя У поднялся ветер

Без формы и без тени В людские проникает души Цвести обильно заставляет И персики, и груши. Он желтые опавшие листы Сгребает в кучи. Поднявшись в горы, хлопья облаков Свергает с кручи.

Когда ветер стих, все бесы предстали перед даосом. Оказалось, Ли-музыкантша — в прошлом жена судьи из управления циньского сановника — умерла в объятиях судьи. Служанка Цзинь-эр была загублена ею из ревности. Старуха Ван По отравилась нечистой водой. Матушка Чэнь, стиравшая одежду всем своим близким в пруду Белого гуся, однажды упала в воду и утонула. Чжу Сяо-сы, дух которого на вершине горы вышел из могилы на зов повелителя ада, был смотрителем кладбища, умершим от тяжелой работы. Хозяин винной лавки на склоне горы умер от простуды. После смерти все они стали бесами.

Даос выяснил обстоятельства их смерти, допросив всех по очереди. Потом он достал из-за пазухи тыкву-горлянку. Людям она казалась обыкновенной, но для бесов это был ад Фэнду. Даос начал читать заклинания, и все бесы один за другим, обхватив голову руками, прошмыгнули в горлышко тыквы и оказались пойманы. Затем даос дал тыкву учителю и велел закопать ее у подножья горы. Потом он подбросил вверх свою палку, и она превратилась в божественного журавля. Даос сел на журавля и хотел улететь.

— Глаза мои никогда не видели бессмертных. Я охотно согласился бы последовать за тобой в монахи, — остановил его учитель, низко поклонившись даосу. — Надеюсь, что ты, бессмертный, спасешь меня, своего ученика!

— Я достиг небесных миров и меня зовут Гань. Ты же когда-то был моим учеником и собирал лекарственные травы, — сказал даос. — Но поскольку твои мирские желания не были чисты и на пути к истине тебе приходили мысли об отступлении и сожаления одолевали тебя, в наказание ты был низвергнут в этот мир бедным ученым, — вот почему тебе пришлось испытать бесовские соблазны и женские обольщения. Теперь ты уже все постиг, поэтому можешь отрешиться от мирской суеты и ступить на путь истины. Когда же пройдут двенадцать лет, я приду и спасу тебя, — с этими словами он превратился в порыв ветра и исчез.

С этих пор учитель У ушел от мирской суеты, стал монахом и пустился странствовать по земле. Через двенадцать лет он встретил в горах Чжуннаньшань святого Ганя и последовал за ним. Стихи говорят:

Он истины нащупал путь. Отбросив все мирское, Он больше бесам не давал Смеяться над собою. Не разумом, а сердцем разгадал, Где доброе, где злое. И бесы с Западной горы Оставили его в покое.

 

ЧЕСТНЫЙ ПРИКАЗЧИК ЧЖАН

О сегодняшних и вчерашних Можно ль судить делах? Час расцвета и увядания Мало значит в моих глазах. Стали белы усы и брови, Словно лебеди в облаках, И румянец, когда-то свежий. Потускнел у меня на щеках, Я два раза назад оглянулся, В сердце вкрались тоска и страх… Грустен лес, когда на закате Ветер бушует в ветвях.

Эти стихи написал Ван Чу-хоу из уезда Хуаян области Чэнду на западе провинции Сычуань, когда ему было около шестидесяти лет. Впервые увидев в зеркале, что усы и борода у него начинают седеть, он огорчился и написал эти строки. Молодое стремится к расцвету, а то, что достигло расцвета, стареет — вот закон, которому подчиняется все в мире, и избежать его никто не в силах. Обычно все белое становится черным, только усы и борода, наоборот, сначала черны, а потом уж белеют. Когда посланник Лю, который носил цветы в волосах, увидел в зеркале свою поседевшую голову, он написал:

Характер нам дан от рожденья. — Я шел по дороге цветов. Ценил я любовные встречи И выпить всегда был готов. Сейчас хоть и стар я годами, Но молод, как прежде, душой. С потертых полей моей шапки Свисают цветы бахромой. Мне иней виски покрывает, Не тает снежок на усах. И с горькой усмешкой вздыхаю Я сам над собою подчас. Одни предлагают покрасить Мне волосы в прежний цвет. Выдергивать нити седые Другие дают совет. Выдергивать или красить, По-моему, ни к чему… Когда-то мне все казалось, Что я молодым умру. Теперь пятьдесят за спиною И мало в кувшине вина — Пускай же последние годы Украсит моя седина.

Рассказ наш пойдет об одном господине из Кайфына, что в Бяньчжоу. Ему было за шестьдесят, и усы и борода у него были седыми. Но он не хотел смириться и признать себя стариком, и увлечение женщинами привело его к тому, что он лишился своего состояния и превратился почти в бездомного бродягу. Как же звали его и что он такое сделал? Как говорится в стихах:

Скоро ль пыль за повозкой уляжется? Нить что сердце связала, развяжется.

Рассказывают, что в Кайфыне, восточной столице, жил некий господин Чжан Ши-лянь, торговец нитками. В шестьдесят лет у него не было ни сына, ни дочери, и после смерти жены он остался один как перст. Обладая состоянием в сто тысяч связок монет, он содержал лавку с двумя приказчиками. Однажды, ударив себя в грудь и тяжко вздохнув, господин Чжан сказал, обращаясь к своим приказчикам:

— Я уже совсем старик, и нет у меня ни сына, ни дочери. На что мне мое состояние?

— Почему бы вам, господин, не жениться снова? — отвечали приказчики. — Жена вам и родила бы того, кто стал бы после вас приносить жертвы на алтарь ваших предков.

Господин Чжан пришел в восторг и тут же послал за свахами Чжан и Ли. Это были такие свахи, о каких говорится:

Лишь рот они откроют — соединят двоих. Едва промолвят слово — и браком свяжут их, Луаней одиноких и фениксов найдут, А если кто покинут, они уж тут как тут! Нефритовая дева и отрок золотой {92} Столкнулись не случайно за трапезой хмельной. Ткачиха {93} заболела тоской по их вине, Они с луны спуститься заставили Хэн-э.

Когда свахи пришли, господин сказал им:

— У меня нет сына, а потому я хочу жениться. Не могу ли я затруднить вас просьбой подыскать мне жену?

Сваха Чжан молча принялась размышлять: «Старый дядюшка дожил до такого почтенного возраста и только теперь надумал жениться! Кто же захочет пойти за него? Что тут ответить?» Но сваха Ли легонько толкнула ее и сказала:

— Это нетрудно.

Свахи собрались уходить, но господин Чжан остановил их и добавил:

— У меня есть три условия.

— Что же в мыслях у господина? — спросили свахи.

И вот эти несколько слов, в которых он изложил свои условия, заставившие его

Хлебнуть страдания на праведном пути, И, ставши призраком, могилы не найти.

— Я хочу сказать вам о трех условиях. Во-первых, я хочу, чтобы эта женщина была способная и красивая; во-вторых, она должна быть равна мне по происхождению и, в-третьих, раз у меня в доме есть сто тысяч связок монет, то и ей следует принести с собой столько же.

— Их нетрудно выполнить. — ответили свахи, в душе смеясь над ним.

Затем они попрощались с господином Чжаном и ушли.

По дороге они посовещались, и сваха Чжан сказала свахе Ли:

— Если нам удастся его сосватать, нам перепадет не одна сотня связок монет. Вот только трудно найти такую невесту, о которой говорил господин. Да разве та, которая отвечает всем его требованиям, не предпочтет выйти замуж за молодого? Неужели она согласится пойти за этакого старика? Не воображает ли он, что седины его сахарные?

— У меня есть для него подходящая невеста! — воскликнула сваха Ли. — Она красива, да и из семьи подходящей.

— Кто же она? — спросила сваха Чжан.

— Одна наложница. Раньше она жила в доме министра Вана, — ответила сваха Ли. — Министр Ван любил ее до безумия, но она сама одной лишь фразой разрушила свое счастье и потеряла сердце господина. Теперь министр очень хочет избавиться от нее, лишь бы нашелся человек из приличного дома, который согласился бы взять ее. У нее должно быть в приданом по крайней мере несколько десятков тысяч связок монет. Боюсь только, что она слишком молода для нашего старика.

— Ты печалься не о том, что молодая чересчур молода, а о том, что слишком стар старый, — сказала сваха Чжан. — Я думаю, что невеста понравится господину Чжану! Только сама она, конечно, будет не слишком-то счастлива. Поэтому нам надо убавить господину Чжану лет десять-двадцать, и тогда обе стороны будут довольны.

— Завтра счастливый день для сватовства, — сказала сваха Ли. — Сначала мы сходим к господину Чжану и договоримся о денежном подарке невесте, а потом отправимся к министру Вану улаживать дело.

Порешив на том, они разошлись по домам.

На следующий день обе свахи встретились и, как было условлено, пошли вместе к господину Чжану.

— Мы нашли женщину, отвечающую всем требованиям, о которых вы вчера говорили, — сказали они ему. — Такие совпадения редко случаются. Во-первых, она красива, во-вторых, она из почтенного дома министра Вана и, в-третьих, у нее есть приданое в сто тысяч связок монет. Мы боимся лишь одного — не показалась бы она вам чересчур молодой.

— Сколько же ей лет? — спросил господин Чжан.

— Она моложе вас, господин, на три-четыре десятка, — ответила сваха Чжан.

Господин Чжан засиял от радости.

— Я надеюсь, вы сделаете все, чтобы дело не сорвалось, — сказал он.

Короче говоря, обе стороны пришли к согласию. Как полагается, обменялись подарками, жених послал невесте гуся, а затем среди украшенных цветами свадебных свеч их поженили.

На следующее утро они посетили домашний храм и принесли жертвы предкам. Господин Чжан надел шелковую одежду пурпурного цвета, новую шапочку, новые носки и туфли. Новобрачная была одета в красное шелковое платье с широкими рукавами, затканное золотыми цветами; золотыми нитками были расшиты ее головной убор и вуаль.

Темные тонкие брови Выгнуты лунным серпом. Щеки ее, как персик, Легким покрыты пушком. Облик ее прекрасен, Как незнакомый цветок. Кожа подобна яшме, Света струит поток. Чтоб описать ее чары, Слов подходящих нет. Прелесть ее обаянья Не передаст портрет. С Чуских ли гор облака мы Будем искать без конца, Если она спустилась К нам из святого дворца!

Господин Чжан оглядел ее с головы до ног и в душе поздравил себя. Когда же новобрачная подняла вуаль и увидела седые усы и брови господина Чжана, она почувствовала себя глубоко несчастной и прокляла свою судьбу. Прошла брачная ночь. Господин Чжан был счастлив, а на душе у молодой жены было безрадостно.

Через месяц в дом явился какой-то человек, поклонился и сказал:

— Сегодня день рождения господина. Я принес его гороскоп.

Надо сказать, что господин Чжан очень заботился о своей судьбе. Поэтому первого и пятнадцатого числа каждого месяца, а также в день своего рождения он обязательно заказывал гороскоп. Как только молодая жена раскрыла гороскоп и заглянула в него, слезы ручьем полились у нее из глаз: она впервые узнала, что ее мужу уже за шестьдесят. «Погубили вы мою жизнь!» — укоряла она в душе обеих свах. Потом посмотрела на мужа и увидела, что за последние несколько дней он совсем одряхлел, как говорится:

Слепну. Болит поясница. Туго я слышу речь. Плохо ночами спится, Из носу стало течь.

Однажды господин Чжан сказал жене:

— Мне нужно уйти по делам, а ты побудь дома и не беспокойся.

— Постарайся, господин, поскорее вернуться, — скрепя сердце ответила жена.

Но когда муж ушел, она подумала: «С такой внешностью и таким приданым, как у меня, — и выйти замуж за седовласого старца! Какая досада!» Между тем стоявшая рядом служанка предложила:

— Почему бы вам, госпожа, не погулять, чтобы немного рассеяться?

И госпожа со служанкой вышли из своих покоев.

В передней части дома находилась лавка — там торговали нитками и румянами. В лавке с обеих сторон стояли шкафы, а посередине между шкафами висела бамбуковая занавеска с пурпурной шелковой бахромой. Служанка подошла к занавеске и раздвинула ее. Оба приказчика — Ли Цин, которому было за пятьдесят, и Чжан Шэн, которому шел четвертый десяток, — были в лавке.

— Почему ты раздвинула занавеску? — спросили они служанку.

— Госпожа желает зайти сюда полюбоваться на улицу, — отвечала она.

Оба приказчика поклонились молодой хозяйке. В ответ она приоткрыла свои ярко-красные губы, обнажив два ряда блестящих, как яшма, зубов, и произнесла несколько слов. Чжан Шэн был поражен до глубины души.

Как синее море, тоска глубока, Как Шамо — пустыня — бескрайна тоска, Тяжка словно горные цепи она, И словно дорога по кручам трудна.

Госпожа подозвала к себе Ли Цина и спросила его:

— Давно ли вы служите у господина Чжана?

— Я здесь служу больше тридцати лет.

— Всегда ли господин был к вам благосклонен?

— Я получаю от хозяина все, что мне нужно, — ответил приказчик Ли.

Потом хозяйка задала те же вопросы приказчику Чжану.

— Мой отец работал у господина больше двадцати лет, — ответил Чжан Шэн. — Я приходил служить господину еще когда отец был жив. Вот уже десять лет, как я служу у него.

— Хорошо ли он обращается с вами?

— Благодаря господину вся моя семья сыта и одета.

— Подождите немного, — сказала тогда приказчикам молодая хозяйка, повернулась и ушла во внутренние покои.

Очень скоро она вышла снова и что-то протянула приказчику Ли. Он обернул ладонь рукавом, принял подарок и поклонился в знак благодарности. Затем госпожа подозвала к себе приказчика Чжана и сказала:

— Раз я одарила его, то должна одарить и тебя. Эта вещь не дорога, но она тебе пригодится.

Чжан, как и Ли, принял подарок и поклонился, чтобы выразить ей свою благодарность. Госпожа еще раз взглянула на улицу и удалилась к себе, а приказчики вернулись к прилавку и опять занялись своим делом.

Но я должен сказать вам, что Ли Цин получил десять серебряных монет, а Чжан Шэн — десять золотых. И при этом Чжан Шэн не знал, что Ли получил серебро, а Ли Цин не знал, что Чжану досталось золото.

День подходил к концу.

Темнеет. Птицы на ночлег В лес улетели, Красавица с свечой в руках Идет к постели. На постоялый двор усталый путник С дороги повернет. Рыбак сквозь заросли бамбука Улов домой несет, Пастух на буйволе верхом, В деревню гонит скот.

Вечером приказчики подвели итог торговле и представили господину Чжану счетную книгу: сегодня продано на столько-то вэней, куплено товаров на столько-то вэней и столько-то вэней отдано в долг — все было записано.

А надо сказать, что по ночам оба приказчика поочередно дежурили в лавке. В эту ночь была очередь Чжана. За лавкой помещалась маленькая комнатка. Приказчик Чжан долго сидел там при лампе и стал устраиваться на ночь. Вдруг он услышал, как кто-то постучал в дверь.

— Кто это? — спросил он.

— Открой скорее, — послышался голос, — и я скажу тебе.

Едва Чжан Шэн открыл дверь, как кто-то прошмыгнул в комнату и укрылся в тени от лампы. Приказчик все же успел заметить, что это была женщина. В испуге он поспешно спросил:

— Госпожа, что привело вас сюда в такую пору?

— Я пришла сюда не по своей воле, — ответила женщина. — Меня послала госпожа, которая одарила тебя.

— Госпожа дала мне десять золотых монет. Верно, она послала вас потребовать их обратно.

— Нет, ты ошибаешься. В тот раз госпожа одарила и Ли Цина — дала ему тоже десять монет, но серебряных. А сегодня она попросила меня отнести тебе еще вот этот подарок.

Женщина сняла со спины узел, развязала его и сказала:

— Она посылает немного одежды тебе и платья — для твоей матери.

Оставив одежду, служанка поклонилась и вышла, но тотчас вернулась и со словами: «Я забыла самое важное», — достала из рукава слиток серебра в пятьдесят лян. Она положила его перед Чжан Шэном и удалилась.

Чжан Шэн всю ночь не мог сомкнуть глаз. Он ломал себе голову, почему это вдруг ему сразу привалило столько подарков.

Наутро Чжан Шэн как всегда открыл лавку и принялся торговать. Когда Ли Цин пришел сменить его, Чжан Шэн оставил лавку и пошел домой. Он показал платья и серебро своей матери.

— Откуда у тебя все это? — спросила она.

Когда Чжан Шэн рассказал обо всем, что произошло накануне, мать сказала ему:

— Молодая хозяйка дала тебе золото, одежду, слиток серебра. Что все это значит, сын мой? Мне пошел уже седьмой десяток, и, с тех пор как умер твой отец, ты моя единственная опора и надежда. Куда мне, старой, деваться, если с тобой что-нибудь приключится? Лучше не ходи туда завтра.

Чжан Шэн был почтительным сыном и всегда считался с советами матери, и на этот раз он поступил так, как она ему велела, и не пошел в лавку. Видя, что приказчика Чжана нет на месте, хозяин послал к нему человека узнать, почему тот не пришел. Мать Чжан Шэна ответила посланному:

— Мой сын немного простужен. Последние несколько дней ему нездоровится — вот почему он не пошел в лавку. Передайте господину Чжану, что он придет на работу, как только ему станет лучше.

Прошло еще несколько дней, а Чжан Шэн так и не появлялся в лавке. Тогда к нему пришел приказчик Ли.

— Почему приказчик Чжан не приходит на работу? — спросил он. — В лавке я один, и некому мне помогать.

Мать Чжан Шэна снова сослалась на то, что ее сын нездоров, и добавила, что в последние дни его состояние даже ухудшилось. С тем приказчик Ли и ушел. Господин Чжан снова и снова посылал людей за Чжан Шэном, но всякий раз мать приказчика отвечала, что он еще не поправился. Видя, что Чжан Шэн так и не приходит, сколько за ним ни посылают, господин Чжан заподозрил, что его приказчик нашел себе другую работу. Но Чжан Шэн все это время был дома.

Время шло быстро. День за днем летели незаметно, как снует ткацкий челнок. Не успел Чжан Шэн оглянуться, как прошло больше месяца. Но ведь известно: когда человек только ест, но не работает, он может проесть целую гору. Чжан Шэну досталось от молодой хозяйки немало вещей и большой слиток серебра, но он не смел разменять этот слиток и не хотел продавать полученную в подарок одежду. Он все сидел дома без дела, а проходили дни, месяцы, и скоро денег у него совсем не осталось. Тогда он спросил свою мать:

— Ты не велела мне ходить к господину Чжану, и я лишился работы. Как же теперь, сидя дома без дела, я смогу покрывать наши расходы, которые растут с каждым днем.

В ответ мать показала на потолок и спросила:

— Ты видишь это?

Чжан Шэн взглянул вверх — на потолочной балке висело что-то, завернутое в бумагу.

— Благодаря этому отец тебя вырастил, — сказала мать, снимая сверток.

Они вместе развернули бумагу, и Чжан Шэн увидел ивовую корзину, которая служила его отцу, когда тот занимался торговлей вразнос.

— Следуй пути, который проложил твой отец, — сказала мать. — Вспомни ремесло, которым он занимался, и носи придавать румяна и нитки.

Между тем подошел праздник фонарей. «Сегодня у дворцовых ворот будут выставлены фонари», — подумал Чжан Шэн и попросил свою мать:

— Можно мне пойти посмотреть фонари?

— Сын мой! — сказала мать. — Если ты пойдешь к дворцовым воротам, тебе придется пройти мимо дома господина Чжана, где ты давно уже не был. Как бы чего не случилось при этом.

— Но ведь все идут смотреть фонари. Говорят, что в этом году зрелище будет великолепное. А я постараюсь вернуться пораньше и не пойду мимо дома господина Чжана. Уверяю тебя, все обойдется благополучно.

— Если тебе так хочется пойти, то уж ладно. Только один не ходи, возьми с собой кого-нибудь из своих друзей.

— Я пойду вместе со вторым из братьев Ван.

— Если вы пойдете вдвоем, я возражать не стану. Но обещайте мне не пить и вернуться вместе.

На том и порешили, и оба молодых человека отправились к дворцовым воротам смотреть фонари. Они пришли туда как раз к тому моменту, когда начали подносить императорское вино и рассыпать золотые монеты. Здесь была несусветная сумятица и стоял страшный шум.

— Отсюда нам трудно что-нибудь увидеть, — сказал Ван. — Ведь мы с тобой ростом не вышли и силы у нас не так много, чтобы лезть в давку. Да и к тому же нас здесь затолкают и сомнут. Лучше пойти куда-нибудь в другое место, где тоже горят фонари в виде большой морской черепахи, у которой панцирь словно гора.

— А где это? — спросил Чжан Шэн.

— Ты разве не знаешь? У министра Вана есть один такой фонарь, и сегодня вечером его должны выставить перед домом.

Они повернули обратно и направились к дому министра Вана. И должен вам сказать, что там было такое же столпотворение, как у дворцовых ворот. Здесь, перед самым домом министра, Чжан Шэн потерял своего друга в толпе, и его охватило страшное беспокойство. «Как мне теперь возвращаться домой? — думал он. — Ведь когда мы уходили, моя мать так просила, чтобы мы все время держались вместе. Как же это я мог с ним разлучиться? Если я вернусь домой первым, моей матери не придется обо мне беспокоиться, но если дома раньше появится Ван, она места себе не найдет, гадая, что случилось со мной».

Фонари сразу же потеряли для него интерес. Он бесцельно слонялся взад и вперед и вдруг подумал: «Совсем недалеко отсюда дом моего старого хозяина господина Чжана. Каждый год в эту ночь он закрывал лавку пораньше и устраивал фейерверк. Наверно, сегодня у них еще не все кончилось». Он, не торопясь, пошел к дому господина Чжана. Каково же было, однако, его удивление, когда он увидел, что двери дома закрыты и крест-накрест заколочены двумя бамбуковыми палками. Керосиновая лампа, висевшая рядом, освещала приклеенную к двери бумажку. Чжан Шэн был ошеломлен, он не мог представить себе, что случилось. Подойдя поближе, он прочитал объявление. На бумажке было написано: «Отдел расследований города Кайфына установил, что Чжан Ши-лянь виновен…» Только Чжан Шэн прочитал слово «виновен» и не успел даже узнать, в чем вина его прежнего господина, как кто-то закричал рядом:

— Ишь какой смелый! Чего это ты тут околачиваешься?

Приказчик Чжан в испуге бросился прочь. Но человек, который кричал, мигом догнал его и снова спросил:

— Кто ты такой? Ишь какой смелый! Почему ты читал объявление в такой поздний час?

Обескураженный Чжан Шэн поспешил удалиться. Была полночь, светила луна. Чжан Шэн собирался свернуть в переулок и направился к дому, как вдруг кто-то догнал его и сказал:

— Приказчик Чжан! Вас просят зайти!

Чжан Шэн обернулся и увидел продавца из винной лавки. «Наверно, Ван послал за мной, — подумал он. — Это очень кстати. Мы выпьем немного вина, а потом вернемся домой». Следуя за продавцом, он пошел в винную лавку, поднялся по лестнице и подошел к дверям какой-то комнаты.

— Здесь! — сказал продавец.

И когда Чжан Шэн откинул занавеску, он увидел небрежно одетую женщину с растрепанными волосами.

Копна растрепанных волос, Как туча грозовая. А помнится, сияла красотой Она когда-то. Теперь же слезы льются, пудру С лица смывая… Она в былые времена Слыла богатой. Теперь она — осенняя луна, Что скрыта облаками. Или пиона пышного цветок, Растоптанный ногами.

— Приказчик Чжан! — воскликнула женщина. — Это я просила тебя прийти сюда.

Чжан Шэн взглянул на нее. Лицо показалось ему очень знакомым, но он не мог вспомнить, кто это.

— Приказчик Чжан, неужели ты не узнаешь меня? — сказала женщина. — Я жена господина Чжана.

— Как вы попали сюда, госпожа? — спросил Чжан Шэн.

— Разве можно коротко изложить все, что случилось, — отвечала она.

— Почему же вы, госпожа, в таком виде? — спросил снова Чжан Шэн.

— Мне не следовало верить свахам и выходить замуж за господина Чжана. Оказалось, что он занимался недозволенным делом — чеканил фальшивые монеты. Когда это открылось, господина Чжана арестовали и увели; мне до сих пор неизвестно, где он. Все наше богатство конфисковали. Я осталась совсем одна, и мне не к кому обратиться за помощью. Вот я и решила искать прибежища у тебя. Ради наших прежних добрых отношений разреши мне пожить у вас в доме.

— Это невозможно! — ответил Чжан Шэн. — Во-первых, моя мать очень строга, а во-вторых, разве вам неизвестно, что на бахче не следует вытряхивать туфли, а под сливовым деревом — поправлять на голове шляпу? Вам нельзя жить у меня.

— Ты говоришь по пословице: «Легко накликать змею, но трудно прогнать», — ответила госпожа. — Ты боишься, что я долго задержусь в твоем доме и ты потратишься на меня. Так посмотри!

Госпожа достала что-то из-за пазухи и показала Чжан Шэну.

Лишь колокол услыша, узнаю я, Что на горе буддийский храм. И чую, что деревня близко, Когда причалю к берегам.

В руках у госпожи было ожерелье из ста восьми жемчужин, чистых и блестящих, крупных, словно бобовые зерна. Чжан Шэн пришел в восхищение.

— Никогда в жизни глаза мои не видали такой красоты! — воскликнул он.

— Все мое богатство, которое я получила в приданое, досталось властям. Это единственное, что мне удалось спасти. Если ты возьмешь меня к себе в дом, мы станем время от времени продавать по жемчужине и проживем на это какое-то время, — сказала госпожа.

Приказчик Чжан почувствовал себя, как говорится в стихотворении:

Домой спешишь ты — а солнце низко    Спустилось к ивам, Тебе сдается — едва плетется    Твой конь ленивый. Красотка, деньги, в цветах беседка    С хмельною влагой — Такой найдется ль, что презирает    Три эти блага?

— Если вы действительно вознамерились войти ко мне в дом, — сказал он, — то мне следует прежде всего получить разрешение матери.

— Я пойду вместе с тобой, — ответила госпожа. — Пока ты будешь разговаривать с матерью, я подожду на другой стороне улицы.

Чжан Шэн вернулся домой и подробно рассказал матери обо всем, что с ним произошло. Мать его немало видела в жизни, и у нее было доброе сердце. Услышав, что с молодой женщиной стряслась такая беда, она воскликнула:

— Какая жалость! Какая жалость! Так где же она?

— Она ждет на той стороне улицы, — ответил Чжан Шэн.

— Пригласи ее скорее сюда, — велела мать.

Госпожа вошла в дом и, раскланявшись с матерью Чжана, рассказала ей свою историю, закончив ее словами:

— У меня нет никого из близких, к кому бы я могла обратиться. Вот я и пришла к вам искать пристанища и прошу разрешить мне остаться у вас!

Старуха отвечала:

— Вам ничто не помешает остаться здесь на несколько дней. Только боюсь, что при нашей бедности вам будет у нас недостаточно хорошо и удобно. Но может быть, впоследствии вы найдете, куда перебраться.

Госпожа вынула из-за пазухи жемчуг и передала его матери Чжан Шэна. Старуха поднесла жемчужины к свету лампы, рассмотрела их хорошенько и еще раз повторила госпоже свое предложение.

— Вы можете завтра же отрезать и продать одну из них, — сказала в ответ госпожа. — На вырученные деньги откроете лавку и станете торговать в ней нитками и румянами, а ивовую корзину повесьте над дверью — на счастье.

— За такие драгоценности, если даже придется их продавать не торгуясь, мы всегда получим хорошие деньги, — сказал Чжан Шэн. — А кроме того, у меня сохранился в неприкосновенности еще слиток серебра в пятьдесят лян. Вот на него мы и накупим товаров для лавки.

И Чжан Шэн открыл лавку, став, таким образом, продолжателем дела своего прежнего хозяина — господина Чжана. Поэтому люди прозвали Чжан Шэна младшим господином Чжаном. Между тем его бывшая госпожа постоянно пыталась соблазнить его, но сердце Чжан Шэна было твердым как камень. Он ставил ее настолько выше себя, что чары ее на него нисколько не действовали.

Наступил праздник Цинмин — праздник Весны. Можно ли было не заметить его?

В праздник Цинмин отыщи уголок, Где бы не вился дымок. Где б на могилах бумажные деньги {99} Не шевелил ветерок. Сидя на мягкой траве, песни заводят люди Или же слезы льют. Птицы на ветках японской айвы Прыгают и поют. Время цвести абрикосам пришло — Солнце и ливень. Пьяный прохожий Крепко заснул под ивой. Девушки, перегоняя друг друга, Спешат к узорным качелям, Вот уж они на канатах цветных Вверх словно феи взлетели.

Все жители Кайфына вышли к пруду Цзиньмин на прогулку. Младший господин Чжан тоже пошел погулять. Вечером, у ворот Ваньшэн, когда он возвращался домой, кто-то его окликнул:

— Приказчик Чжан!

«Нынче меня все зовут младшим господином Чжаном, — сразу подумал Чжан Шэн. — Кто бы это мог быть, что он зовет меня приказчиком?» Он обернулся и узнал своего старого хозяина, господина Чжана. Чжан Шэн всмотрелся в его лицо и заметил на нем четыре иероглифа, вытатуированные золотом. Господин Чжан был неумыт, непричесан и одет неопрятно. Чжан Шэн пригласил своего хозяина в винную лавку и, когда они там уселись вдвоем, спросил:

— Что с вами случилось, хозяин?

— Мне не следовало жениться на этой женщине из дома министра Вана, — отвечал старый господин Чжан. — В первый день Нового года она стояла за занавеской и смотрела на улицу. Мимо проходил мальчик-слуга с какой-то коробкой. Она остановила его и спросила: «Что нового в доме министра?» — «Ничего особенного, — ответил мальчик. — Только вот третьего дня министр принялся искать ожерелье в сто восемь жемчужин, но нигде не мог найти. Он обвинил в пропаже всех домашних, и никто не избежал наказания». Когда жена услышала это, она стала меняться в лице — то бледнела, то заливалась краской. Вскоре ко мне в дом явилось человек двадцать. Они унесли все — и мое имущество, и приданое жены, а меня схватили и доставили ко двору, допрашивали и пытали: требовали эти сто восемь жемчужин. Но я их в глаза не видел, ну и отвечал, что их у меня нет. Тогда меня избили отравленными ядом палками и заключили в тюрьму. К счастью, жена в тот же день повесилась у себя в комнате. Суд не мог найти улик, и меня оставили в покое. До сих пор ничего не известно о том, куда девалось ожерелье в сто восемь жемчужин.

«Как же так? — изумился Чжан Шэн. — Ведь его жена живет у меня, и при ней это ожерелье. Да нас еще угораздило отрезать и продать несколько жемчужин». В полном смятении Чжан Шэн расплатился за вино и закуску и расстался со своим бывшим хозяином. Всю дорогу Чжан Шэн размышлял: «До чего же подозрительная история!» Вернувшись домой и увидя госпожу, он остановился в нескольких шагах от нее и взмолился:

— Смилуйся надо мной!

— Что это значит? — спросила она.

Чжан Шэн повторил ей все, что услышал от господина Чжана.

— Ничего тут нет странного! — ответила на это она. — Посмотри на меня! Одежда на мне такая же, как на всех людях, голос мой чист. Ты разве не понимаешь? Он узнал, что я живу у тебя, и нарочно все это выдумал, чтобы ты меня выгнал.

— Может быть, ты и права, — согласился Чжан Шэн.

Прошло несколько дней. Вдруг как-то раз Чжан Шэн услышал, что с улицы кто-то кричит:

— Младший господин Чжан, тебя ищут!

Чжан Шэн вышел и столкнулся со старым господином. «Что ж, — подумал он, — вызову-ка я сюда госпожу. Пусть она встретится с мужем, и тогда станет ясно, человек она или бес». С этой мыслью Чжан Шэн велел служанке попросить госпожу выйти к ним. Но когда служанка вошла во внутренние покои, госпожи там не было — она бесследно исчезла. Тут Чжан Шэн понял, что в ее облике действительно скрывалась бесовка, и обо всем рассказал старому господину Чжану.

— Где же жемчуг? — спросил тогда господин Чжан.

Чжан Шэн пошел в комнату и принес ожерелье. Господин Чжан попросил его пойти вместе с ним к министру Вану и возвратить ожерелье. За те жемчужины, которые были отрезаны и проданы, он заплатил из собственных денег. Министр помиловал господина Чжана и возвратил ему все его имущество, повелев ему опять открыть лавку и по-прежнему торговать в ней нитками и румянами. Господин Чжан пригласил монахов из даосской обители Тянь-цингуань принести жертвы духу его умершей жены, дабы он больше не беспокоил людей. Видно, любовь, которую госпожа при жизни питала к Чжан Шэну, не покинула ее и после смерти — потому-то ее дух и явился к нему. К счастью, Чжан Шэн был человеком добродетельным и не поддался никаким искушениям; это спасло его от беды. Кто в наше время не соблазнится богатством и устоит против женских чар? — А таких, как Чжан Шэн, и одного на тысячу не встретишь. Это о нем сложили стихи:

Кто не любит разврата, И того, что приятно для глаза? От богатства и власти Откажется кто и когда? Но все козни людей И бесовские злые проказы Тем, кто сходен с приказчиком Чжаном, Никогда не приносят вреда.

 

УПРЯМЫЙ МИНИСТР

Прежде чем начать свой рассказ об упрямом министре, я познакомлю вас с четырьмя строчками танских стихов:

Было время, когда Чжоу-гун    Людской молвы избегал. Было время, когда Ван Ман {100}    Низших не обижал. Если б в ту пору они и скончались,    Кто бы мог дать ответ: Была добродетель их непритворной    Или же нет?

Эти стихи говорят о том, что люди по своему характеру могут быть искренни, а могут и притворяться. Известно, что нужно уметь видеть хорошее в том, кого ненавидишь, и видеть дурное в том, кого любишь.

В первой строке стихотворения говорится о Чжоу-гуне, носившем имя Цзи Дань, младшем сыне чжоуского Вэнь-вана. Будучи одарен всеми высокими качествами, присущими государям, он помогал своему брату У-вану в войне против Шан, и дом Чжоу утвердился на восемьсот лет. Но У-ван заболел. Тогда Чжоу-гун написал грамоту, в которой он обратился к небу с просьбой взять в тот мир его самого вместо брата. Он спрятал эту грамоту в золотой ларец, и никто не подозревал о ее существовании. Когда У-ван умер, престол унаследовал его сын Чэн-ван. Но он был еще слишком мал, чтобы править самостоятельно, и Чжоу-гун держал его на коленях, когда давал аудиенцию удельным правителям. Глядя на это, братья У-вана Гуань-шу и Цай-шу задумали обвинить Чжоу-гуна в нарушении законов престолонаследия. Завидуя Чжоу-гуну, они пустили слух, будто он обманывает и унижает юного государя и недалеко то время, когда он открыто узурпирует трон. Чэн-ван стал сомневаться в верности Чжоу-гуна, и тогда Чжоу-гун вынужден был отказаться от поста министра, удалился в Дунго и жил там в постоянном страхе.

Но однажды небо ниспослало грозу с сильным ветром, золотой ларец внезапно раскрылся, и Чэн-ван увидел в нем дощечку с письменами. Только тогда он узнал всю глубину преданности Чжоу-гуна. Он приветствовал возвращение своего министра, а Гуань-шу и Цай-шу казнил. Предки Чжоу, честь рода которых была в опасности, снова обрели покой. Но подумайте, кто бы сумел разобраться во всем этом, случись Чжоу-гуну заболеть и скончаться в ту самую пору, когда Гуань-шу и Цай-шу только начали распространять слухи о том, что он изменник, а золотой ларец с посланием оставался бы закрытым и сомнения Чэн-вана еще не разрешились? Разве последующие поколения не сочли бы этого хорошего человека дурным?

Во второй строке стихотворения говорится о Ван Мане. Ван Ман, по прозвищу Цзюй-цзюнь, был дядей императора Пин-ди династии Западная Хань. Он был лицемером. Пользуясь расположением и влиянием императрицы-регентши, он присвоил себе власть и величие государственного министра и втайне замышлял завладеть престолом династии Хань. Стремясь снискать расположение подданных, он старался держаться покорно и скромно, соблюдать установленные порядки и вести себя добродетельно. Он делал вид, что действует справедливо, и притворялся, будто стремится к высоким идеалам. Сотни тысяч людей в областях и уездах Поднебесной толковали о добродетелях Мана. Видя, что подданные настроены в его пользу, он отправил императора Пин-ди, сослал вдовствующую императрицу-мать и провозгласил себя императором, назвав свою династию «Новой». Он держался у власти восемнадцать лет, пока его не убили, когда Лю Вэнь-шу из Наньяна поднял восстание. А если бы Ван Ман умер на восемнадцать лет раньше, разве он не был бы признан добродетельным министром с незапятнанной репутацией? Таким бы его и описали в истории, и потомки считали бы этого дурного человека хорошим. Вот почему с давних пор говорят: «Лишь время может открыть до конца то, что кроется в душе человека». Говорят еще так: «Репутация человека утвердится бесповоротно не раньше, чем над ним опустится крышка гроба». По кратковременной славе нельзя судить, благороден ли человек, а по случайной хуле нельзя считать его низким. И стихи подтверждают:

Не доверяй потоку лживых слов, Ведь все откроется в конце концов. Средь слов пустых покажутся порой Неправдою и речи мудрецов.

Сегодня я расскажу об одном министре, служившем прежней династии. Пока он не занял высокий пост, он имел очень хорошую репутацию. Но когда в руки к нему пришла власть, он дал себе волю, стал действовать безрассудно и вызвал всеобщее недовольство. Десятки тысяч людей встречали его имя бранью и поношениями. И многие затаили в душе злобу против него. Так вот, если бы этот человек уснул навеки в ту пору, пока он пользовался доброй славой, люди и по сей день тысячи и десятки тысяч раз выражали бы о нем сожаление и говорили бы, что государство постигло несчастье, раз такой замечательный человек не успел занять высокой должности и полностью проявить свои способности. Случись так, в веках сохранилось бы его доброе имя. Но смерть поздно пришла к нему, и он дожил до того времени, когда его стали ругать и поносить в десять тысяч голосов. Вся беда была в том, что он прожил на несколько лет больше!

Кто же был этот министр и при какой династии он жил? Династия эта не близкая нам, но и не очень давняя: дело было в годы правления императора Шэньцзуна из династии Северная Сун, а министром при нем был тогда некто, по фамилии Ван и по имени Ань-ши, из Линьчуани. Этот человек мог охватить одним взглядом сразу десять строк на странице и прочитывал в один прием по нескольку томов книг. Известные сановники Вэнь Янь-бо, Оуян Сю, Цзэн Гун, Хань Ци — все изумлялись его способностям и превозносили его. Едва ему исполнилось двадцать лет, он успешно выдержал экзамен на чин и стал известен. Сначала он получил должность начальника уезда Иньсянь в провинции Чжэцзян. Он поддерживал все полезное и уничтожал вредное, и это принесло ему популярность. Затем его назначили инспектором и судьей в округе Янчжоу. Обычно он занимался делами всю ночь напролет и не ложился спать до наступления утра. Когда же всходило солнце и до Ань-ши доносились шаги правителя округа, входившего в зал заседаний, он в большинстве случаев, не успев даже умыться и прополоскать рот, направлялся туда же. И когда Хань Ци, правитель округа Янчжоу, носивший титул вэйгуна, видел Ань-ши растрепанным и неумытым, к нему являлось сомнение, не пропьянствовал ли тот всю ночь. И поэтому вэйгун постоянно советовал Ань-ши быть прилежным в делах. Ань-ши благодарил его, но ничего не объяснял. Но потом, когда Хань вэйгун узнал, что Ань-ши до рассвета сидит над делами, он очень удивился и принялся повсюду его расхваливать. Ван Ань-ши получил повышение и стал правителем области Цзяннинфу. Слава о его способностях распространялась все шире и достигла ушей самого императора. А затем получилось совсем как в стихах:

Ошиблись в нем — он был хорош вначале. Вот и потом его таким считали.

Император Шэньцзун много сил и времени тратил на составление планов по управлению страной. Услышав о талантах Ван Ань-ши, он призвал его ко двору и пожаловал ему звание ханьлиня. «Какими методами следует управлять страной?» — спросил император. Ван Ань-ши высказался за методы Яо и Шуня. Император был очень доволен таким ответом.

Не прошло и двух лет, как Ван Ань-ши получил пост министра и ему был пожалован удел Цзин. Весь двор считал, что в нем возродился Гао Яо, что вновь пришли времена И и Чжоу, и все в один голос превозносили его. Один Ли Чэн-чжи заметил, что у Ван Ань-ши слишком высокомерный взгляд. Он говорил, что Ван Ань-ши — министр неискренний и ненадежный и что рано или поздно он непременно доведет Поднебесную до больших потрясений. Да еще Су Лао-цюань, видя, что Ван Ань-ши ходит в потрепанной, неопрятной одежде и не умывается целыми месяцами, считал, что он не заслуживает уважения. «Рассуждение о распознавании ложного» Су Лао-цюаня было направлено против Ван Ань-ши. Кто бы подумал, что Ли Чэн-чжи и Су Лао-цюань пришли к единому мнению независимо друг от друга? Но не будем больше говорить об этом.

Раз уж Ань-ши был назначен первым министром, он общался с самим императором Шэньцзуном и во всем безропотно повиновался ему. Он провел ряд новых законов. Какие же это были законы? Закон о землевладении, о работах по орошению полей, о ссудах крестьянам под будущий урожай, о системе баоцзя, о регулировании цен, об освобождении от трудовых повинностей, об организации торговли, о конной повинности, об обмере полей с целью равномерного обложения налогом, о прекращении смены гарнизонов и постоянном командовании.

Ван Ань-ши прислушивался только к словам низкого человека Люй Хуэй-цина да еще своего сына — Ван Пана. С ними-то он и обсуждал все эти дела. Он отвергал преданность, разум и прямоту. Голос народного недовольства зазвучал на всех дорогах, небесные знамения участились. Но Ван Ань-ши считал себя правым и на все отвечал тремя «не стоит»:

Не стоит знамений неба бояться. Не стоит сплетням людским поддаваться. Не стоит с законами предков считаться.

Он был очень упрям: стоило ему утвердиться в собственном мнении и принять решение по какому-либо делу, и уже ни Будда, ни бодисаттвы не смогли бы убедить его изменить это решение. Поэтому все называли его «упрямым министром». Вэнь Янь-бо, Хань Ци и многие другие известные сановники, прежде восхвалявшие и превозносившие его, теперь тоже увидели, что они ошиблись в нем, горько сожалели об этом, и один за другим подали императору петиции, в которых оспаривали нововведения Ван Ань-ши. Но государь не желал никого из них слушать, и они отказывались от должности. С тех пор Ван Ань-ши еще упорнее отстаивал свои новшества. С законами предков не считались, и народ лишался средств жизни.

И вот однажды любимый сын министра Ван Пан заболел и вскоре умер. Ван Ань-ши очень горевал. Он пригласил известного монаха, просил провести поминальный пост, который длился семь раз по семь дней, а всего сорок девять, чтобы вызволить душу умершего из ада. Ван Ань-ши сам воскуривал благовония и изливал свои благоговейные чувства перед верховным владыкой. На сорок девятый день, в четвертую стражу, когда поминальный обряд подходил к концу, Ван Ань-ши воскурил благовония перед статуей Будды и вдруг упал без сознания на войлочную подстилку. К нему бросились со всех сторон и громко кричали, но он не приходил в себя. К пятой страже он словно бы начал пробуждаться от сна и произнес: «Удивительно! Удивительно!» Ему помогли войти в дом. Госпожа У Го, его жена, велела служанке проводить его во внутренние покои и стала расспрашивать, что с ним случилось.

— Когда я упал в обморок, — сказал со слезами на глазах Ван Ань-ши, — мне показалось, будто я очутился в каком-то месте, напоминавшем дом большого чиновника. Двери были закрыты. Внутри я увидел нашего сына Ван Пана с громадной колодкой весом примерно в сто цзиней на шее. Он выбивался из сил; волосы у него были взлохмачены, лицо покрыто грязью; кровь сочилась из ран. Он стоял у дверей и со слезами рассказывал мне о своем горе: «Ты долгое время занимал высокий пост, но не думал о том, чтобы творить добро, — говорил он. — Ты всегда все делал по-своему и упорствовал в этом; ты вводил новые законы и тем губил государство, вредил народу. Ропот народный вознесся до неба. Судьи загробного мира все это учли. Увы, моя жизнь оборвалась слишком рано, и мне вменены столь тяжкие грехи, что их не искупить поминками. Тебе, отец, надо бы прозреть своевременно и не быть столь привязанным к богатству и почестям». Он еще не кончил говорить, как дверь открылась и раздался громкий крик. Тут я в испуге очнулся.

— Хотя трудно поверить, что так и было, но не верить тоже нельзя, — сказала госпожа. — Я сама слышала, как разговаривали люди на улице — они поминали вас с ненавистью. Почему же вы вовремя не отказались от своих планов? Чем раньше вы это сделали бы, тем меньше проклятий и брани досталось бы на вашу долю.

Ван Ань-ши согласился с женой. Он раз десять являлся к императору с прошением об отставке под предлогом болезни. Император уже слышал, что говорили в народе о Ван Ань-ши, и ему тоже все это надоело. Он удовлетворил его просьбу и назначил его судьей в Цзяннинфу — во времена династии Сун было принято давать министру, уходящему со своего поста, должность в провинции, чтобы он мог на свое жалованье кормиться в старости, не слишком утруждая себя делами. Ван Ань-ши рассудил, что Цзяннин один из старейших городов в краю Цзиньлин, прежняя столица государей Лючао. Места там цветущие и люди прекрасные, там вполне можно спокойно жить. Он был очень доволен. Перед отъездом госпожа собрала головные булавки, браслеты, наряды, а также драгоценные безделушки, которые у нее были припрятаны — всего на несколько тысяч золотом, — и пожертвовала все это буддийским и даосским монастырям на воскурение благовоний и молебны о ее покойном сыне Ван Пане. Выбрав день, супруги расстались с двором и собрались в дорогу. На прощание чиновники хотели устроить им угощение, но Ван Ань-ши, сказавшись больным, не встретился с ними. Был у него приближенный чиновник Цзян Цзюй, который очень ловко умел ему угождать. Ван Ань-ши взял с собой, кроме слуг, только этого человека и вместе с семейством двинулся в путь.

От Дунцзина до Цзиньлина можно было добраться водой. Ван Ань-ши не захотел воспользоваться лодкой, которая полагалась чиновникам. Он вышел из дому, переодетый в простое платье, выбрал небольшую лодчонку и поплыл на ней вниз по течению реки Хуанхэ с семьей и слугами. Как только они немного удалились от берега, Ван Ань-ши сказал Цзян Цзюю и слугам:

— Хотя я и был министром, но теперь я вышел в отставку и возвращаюсь домой. Если на пристанях, где мы будем останавливаться в пути, кто-нибудь станет спрашивать, кто я, как меня зовут, какой у меня чин и какова должность, не говорите ничего и отвечайте одно — что мы проезжие путешественники. Иначе, боюсь, как бы жители не перепугались, узнав, что у них остановился высокий чиновник, и не вышли встречать нас. Они либо начнут нам всячески угождать и приставать с уговорами, что нам не подобает останавливаться на ночлег там, где ночуют простолюдины, или же, наоборот, если до них уже дошли слухи обо мне, они непременно начнут кричать, что мы, как все местные чиновники, вымогаем у народа добро. И если я узнаю, что вы болтаете лишнее, непременно всех накажу без всякой жалости.

— Мы почтительно исполним все, что вы изволили приказать, — ответили слуги.

— Ваша одежда, подобно чешуе дракона, скрывает вашу фамилию и прячет ваше имя, — добавил Цзян Цзюй. — Но как нам поступить, если мы встретим в дороге людей, которые, не зная, кто вы такой, начнут при вас хулить министра?

— Известно, что человеку, который вершит большие дела, не должна быть свойственна мелочность, — сказал Ван Ань-ши. — К тому же о людских толках никогда не стоит печалиться. Тех, кто говорит, что я добр, не стоит хвалить, а на тех, кто говорит, что я зол, не стоит сердиться, — нужно пропускать все это мимо ушей. Так что вы не вмешивайтесь в подобные разговоры.

Цзян Цзюй выслушал приказ и предупредил о нем лодочника, чтобы тот не попал впросак.

Дальше они плыли не разговаривая. Незаметно прошло больше двадцати дней, и они добрались до местности Чжунли. У Ван Ань-ши давно была чахотка, теперь же, когда он провел столько времени в маленькой лодке и был подавлен последними событиями, болезнь его обострилась. Он захотел сойти на берег, полюбоваться видами города и хоть немного отвлечься от своих грустных мыслей.

— Отсюда до Цзиньлина уже недалеко, — сказал Ван Ань-ши своему управляющему. — Поручаю тебе сопровождать мою жену и домочадцев и заботиться о них. Вы поплывете водным путем через Гуабу и Хуайян, а я двинусь по суше. Встретимся в Цзиньлине у реки.

Ван Ань-ши отправил семью дальше на лодке, а сам с двумя слугами и доверенным чиновником Цзян Цзюем остался на берегу.

В повозке и в лодке, на суше, в воде — Путник всегда в тревоге. Куда бы ни шел он, гибель везде Ждет его на дороге.

— Поскольку вы, господин министр, решили двигаться по суше, нам необходимы носильщики, — обратился к Ван Ань-ши Цзян Цзюй. — Пошлете ли вы на почтовую станцию требование, чтобы вам дали носильщиков, или же предпочтете нанять их на свои средства?

— Я уже говорил вам, что не хочу поднимать переполох, — сказал Ван Ань-ши. — Наймем сами.

— Если мы хотим сами нанять носильщиков, нам следует обратиться к посреднику, — сказал Цзян Цзюй.

Слуги взвалили узлы на спину, и Цзян Цзюй повел Ван Ань-ши на постоялый двор, хозяин которого занимался посредничеством. Тот почтительно встретил их и усадил.

— Куда вы намерены ехать, господин проезжий чиновник? — спросил он.

— Мы направляемся в Цзяннин, — ответил Ван Ань-ши. — Я хочу, чтобы вы подыскали мне паланкин и трех лошадей или мулов. Тогда мы могли бы сразу же двинуться в путь.

— Теперь не то, что прежде, — сказал хозяин. — Достать все, что вы просите, невозможно.

— Почему же? — удивился Ван Ань-ши.

— Это долго рассказывать, — ответил хозяин. — С тех пор как упрямый министр стал у власти и ввел новые законы, губительные для государства и населения, весь народ разбежался. Хотя здесь и осталось несколько бедняков с семьями, которые живут лишь тем, что прислуживают местным чиновникам, но найти свободных людей, которых можно было бы нанять, негде. А кроме того, когда народ беден, хозяйство пришло в упадок, люди сами не едят досыта и у них нет лишних денег, — кто станет кормить лошадей или мулов? Если и найдем одного-двух, то ведь вас это не устроит. Посидите пока здесь, а я пойду поищу. Достану — не радуйтесь, не достану — не обессудьте. Только платить теперь придется вдвойне против прежнего!

— А кто тот упрямый министр, о котором ты говорил? — спросил Цзян Цзюй.

— Его зовут Ван Ань-ши, — сказал хозяин. — Я слышал, что он привык смотреть на всех свысока. Что ж, это естественно — дурные черты человека отражаются в его поведении.

Ван Ань-ши опустил глаза и велел Цзян Цзюю прекратить этот разговор. Хозяин удалился. Прошло немало времени, пока он вернулся и сказал:

— Мне обещали только двух носильщиков для паланкина, третьего, оказалось, невозможно найти — так что смены у них не будет, но платить им придется за четырех. Лошадей совсем нет, я достал только одного мула да еще осла. Завтра в пятую стражу все соберутся у меня на постоялом дворе. Перед самым выступлением в путь дайте им немного серебра.

Ван Ань-ши, которому довелось здесь услышать столько неприятных вещей, чувствовал себя очень неловко и готов был ехать на чем угодно, лишь бы поскорее оставить это место. «Есть двое носильщиков — и хорошо, — подумал он. — Поедем медленней. Вот только не хватает одного верхового животного. Но ничего не поделаешь, придется отдать осла Цзян Цзюю, а слуги пусть едут по очереди на муле». Он велел Цзян Цзюю, не торгуясь, уплатить хозяину постоялого двора сколько тот запросил, и Цзян Цзюй тут же отсчитал серебром эту сумму.

До отъезда оставалось еще порядочно времени. Ван Ань-ши было очень тоскливо на постоялом дворе, а потому он позвал одного молодого человека пойти побродить вместе с ним. Они вышли на торговую улицу. Рынок и в самом деле был пуст, очень мало лавок было открыто. Ван Ань-ши в душе опечалился. Вскоре они подошли к чайному домику. Ван Ань-ши вошел, но только он хотел попросить чаю, как вдруг бросилось ему в глаза четверостишие, написанное на стене:

Доволен был народ законами отцов — Сто ясных лет царил покой кругом. Но вопреки и разуму и чувству Упрямец все перевернул вверх дном.

Далее следовала приписка: «Написано неизвестным автором, скорбящим о том, что творится вокруг». Ван Ань-ши не находил слов выразить свои чувства. У него сразу пропало желание пить чай, и он поспешно вышел. Пройдя несколько сот шагов, он очутился перед даосским монастырем.

— Давайте зайдем осмотрим монастырь и тем скоротаем время, — предложил он своему спутнику.

Они миновали главный вход и очутились во внутреннем помещении. И как раз в тот момент, когда Ван Ань-ши решил помолиться, но еще не успел войти в зал, где приносят жертвы предкам, он увидел приклеенную к красной стене полоску желтой бумаги. На ней были написаны следующие стихи:

Пять честных поколений неизменно Вели страну к порядку и покою. Но власть попала в руки человеку, Что все по-своему старался изменить. Как будто верил он в премудрость И и Чжоу, Как будто правил он, как Яо и как Шунь! Изгнал сановников, что до него служили, Народ законами жестоко угнетал. И думал, что ему готов под старость В «Гнезде спокойствия и радости» приют… Не знал он, что тяньцзиньская кукушка Ему гораздо раньше прокукует.

Последние строки этого стихотворения говорили о знаменитом ученом Шао Юне, или Яо-фу, который выдвинулся во времена прежнего императора Инцзуна. Шао Юн был очень сведущ в математике и познал ее от начала и до конца. Свое жилище он именовал «Гнездом спокойствия и радости». Однажды вместе со своим гостем он проходил по Тяньцзиньскому мосту в Лояне. Вдруг до них донесся голос кукушки, и Яо-фу печально произнес: «Ныне в Поднебесной беспорядок!» Гость спросил, что это значит, и Яо-фу объяснил ему:

— Когда в Поднебесной все идет как положено, то воздух движется с севера на юг, но когда в Поднебесной возникают беспорядки, воздух начинает двигаться с юга на север. В Лояне давно уже не было кукушек, теперь они вдруг появились, и это свидетельствует о том, что воздух движется ныне с юга на север. Не так давно император, как всем известно, назначил министром южанина, и тот так перепутал законы, принятые прежними императорами, что династия Сун до конца своих дней не вернет стране былого спокойствия.

Все это относилось к Ван Ань-ши.

Ван Ань-ши, прочитав стихотворение, спросил у даоса, курившего благовония:

— Кто написал эти стихи? Почему он не оставил подписи?

— Несколько дней назад здесь проходил один человек, — сказал даос. — Он потребовал листок бумаги, написал это стихотворение и приклеил его к стене. Он сказал нам, что порицает в нем какого-то упрямого министра.

Ван Ань-ши сорвал листок со стихами, сунул его в рукав и молча вышел. Он вернулся на постоялый двор и всю ночь провел в тоске.

К пятой страже, когда прокричали петухи, явились носильщики паланкина и с ними погонщик, который тянул за собой на веревке мула и осла. Ван Ань-ши, как всегда непричесанный и неопрятный, сел в паланкин, Цзян Цзюй оседлал осла, а мула уступили двум слугам, чтобы они ехали на нем по очереди. Так они проехали более сорока ли. Когда время близилось к полудню, они въехали в какое-то селение. Цзян Цзюй сошел с осла и, поровнявшись с паланкином, сказал:

— Пора обедать, господин министр.

Ван Ань-ши нездоровилось, а потому он вез с собою пилюли, сухое печенье, плиточный чай.

— Принесите мне чашку кипятку, — сказал он подчиненным, — а сами идите обедать.

Ван Ань-ши заварил себе чай, выпил его и съел немного печенья. Остальные еще обедали, когда Ван Ань-ши, наскоро закусив, вышел во двор. На глинобитной стене он увидал написанное мелом восьмистишие:

Правителем скромным уезда Инь    Он начал свой жизненный путь. Затем постарались значенье его    Как можно сильнее раздуть. «Фальшивого распознаватель» — Су    Всех раньше его разгадал. Немало о нем написавший Ли    Изнанку его показал. Он тем, кто талантлив и честен был,    Внушал недоверье и страх. Ничтожные люди, пустые льстецы    Носили его на руках. Всего ненавистнее были для всех    Порочные три «не стоит»! А память о темных и злых делах    И время нескоро смоет.

Сняв туфли с левой ноги, Ван Ань-ши принялся затирать подошвой стихи. Он тер до тех пор, пока иероглифы не стали совсем неразборчивы.

Когда все пообедали, Ван Ань-ши снова сел в паланкин, и они отправились дальше. Через тридцать ли им встретилась почтовая станция.

— Здесь можно остановиться на ночлег, — доложил Цзян Цзюй. — Эта станция очень просторна и устроена специально для чиновников.

— Вы забыли, что я говорил вам вчера? — сказал Ван Ань-ши. — Если мы остановимся на этой станции, мы возбудим любопытство и начнутся расспросы. Нам надо вернуться в деревню, которую мы миновали, и остановиться в обычном доме — только тогда мы сможем провести ночь спокойно.

Они снова пустились в путь и прошли еще пять с лишним ли. Солнце уже совсем клонилось к закату, когда они очутились перед деревенским домом. То была крытая соломой жалкая хижина с бамбуковой оградой. Дверные створки из палок были наполовину закрыты. Ван Ань-ши велел Цзян Цзюю пойти одному и попроситься на ночлег. Цзян Цзюй толкнул дверь и вошел в дом. Там был только один старик. Он вышел навстречу, опираясь на палку, и спросил, что нужно проезжим.

— Мы путешественники, — сказал ему Цзян Цзюй, — хотели бы остановиться у вас на ночь. Мы хорошо заплатим.

— Но понравится ли господам у меня? — усомнился старик.

Цзян Цзюй ввел Ван Ань-ши. Старый хозяин встретил его и предложил ему сесть. Увидев, что Цзян Цзюй и оба слуги продолжают стоять, старик понял, что они не смеют садиться в присутствии господина, пригласил их в соседнюю комнату, а сам пошел готовить ужин. На недавно побеленной стене Ван Ань-ши прочитал стихи, написанные крупным почерком:

Он лгал, что ему от неба Было дано порученье. Знающие презирали Неправедное ученье. Казнить ли за кражу перепелов? — Не мог он решить справедливо. Кто съел по ошибке приманку для рыб, Того все помыслы лживы. Пусть планов коварных задумал он В жизни своей немало, Но после него ненавистное имя Звуком пустым осталось. Когда же узнал он про муки, Что принял сын на том свете, То понял он: есть правосудье, Придется за все ответить.

Ван Ань-ши прочитал, и ему стало горько и больно. Между тем старик подал еду; подчиненные Ван Ань-ши поужинали, и сам он тоже поел немного.

— Кто написал эти стихи на стене? — спросил он затем хозяина.

— Проезжий путешественник, — отвечал тот. — Я не знаю ни имени его, ни фамилии.

Ван Ань-ши сидел, склонив голову, и размышлял: «Когда-то я рассуждал, казнить ли человека за кражу перепелов, и по ошибке съел рыбью приманку, — слух об этом легко мог распространиться. Но о том, каким мукам подвергается мой сын на том свете, я рассказал только жене, и никто другой не мог знать об этом. Каким же образом это попало в стихи? Странно! Очень странно!» Вот почему последние строки стихотворения больно кольнули его сердце. Сомнения одолевали его.

— Сколько вам лет? — спросил он у старика немного спустя.

— Семьдесят восемь.

— А сколько у вас сыновей?

— Было четверо, но все они умерли! — пожаловался старик, и на глаза его навернулись слезы. — Мы с женой живем здесь одни.

— Почему же все они умерли?

— Уже десять лет нас губят новые законы. Моим сыновьям пришлось искать себе службу. Одни из них умерли, служа у чиновников, другие погибли в странствиях. Меня спасло только то, что я стар, — это дало мне возможность хоть как-то продержаться. Будь я моложе и сильнее, меня уже не было бы в живых.

— Чем же так плохи для вас новые законы? — осторожно спросил Ван Ань-ши.

— Стоит причитать стихи на стене, и вам станет ясно, — сказал старик. — С тех пор как волею императора Ван Ань-ши назначен министром, он изменил законы прежних государей и направил все свои усилия на то, чтобы обирать население, считая это важнейшим и неотложнейшим делом. Он отвергал добрые советы и упорствовал в своих ошибках, он изгонял искренность и утверждал лесть. Чтобы погубить земледельцев, он ввел закон о предоставлении крестьянам ссуд под будущий урожай. Один за другим появлялись законы о системе баоцзя, об освобождении от трудовых повинностей, о конной повинности, о регулировании цен и другие — их было так много, что о каждом не стоит и говорить. Представители власти угождали вышестоящим и губили тех, кто им подчинен. Днем народ одолевали поборами, а ночью стражники врывались в дома, так что никто не мог даже спать спокойно. Люди бросали хозяйство и, забрав жен и детей, скрывались в далеких горных ущельях. Они десятками уходили каждый день. В нашей деревне было сто с лишним семей, а теперь не наберется и десяти. У меня в семье когда-то было шестнадцать детей, а потом осталось только четверо!

Он сказал это, и слезы дождем полились из его глаз. Ван Ань-ши был сильно огорчен.

— Некоторые утверждают, что новые законы хороши для народа, но вот вы говорите, что они плохи, — сказал он. — Я желал бы узнать об этом подробнее.

— Ван Ань-ши очень упрям, — сказал старик. — В народе его так и зовут упрямым министром. Тому, кто скажет, что его законы плохи, грозят неприятности, а тот, кто их хвалит, может рассчитывать на повышение. Поэтому те, кто говорят, что новые законы благоприятны для народа, просто угодничают и лицемерят. На самом деле вред, который приносят народу эти законы, велик, и корни его лежат глубоко. Взять к примеру закон о баоцзя. Он требует, чтобы один мужчина из каждой семьи обучался военным приемам. Рекрутов должны собирать вместе и учить с утра до вечера. Хотя в законе и говорится, что надо учиться раз в пять дней, но на деле, когда рекруты собираются, с них начинают требовать взятки, и тех, кто дает, отпускают, а про тех, у кого денег нет, говорят, что они не освоили военных приемов, и не пускают домой. И вот в самый разгар полевых работ человек оказывается оторванным от дела, а потом вся семья умирает от голода и холода.

Старик рассказал это и спросил сам:

— А где он нынче, этот упрямый министр?

— Он, должно быть, при дворе, — солгал Ван Ань-ши.

— Как это вышло, что такого лицемера не только не отстранили от дел, но даже назначили министром? — вздохнул старик. Он плюнул, крепко выругался и продолжал: — Где же справедливость? Почему правительство не избрало министра из таких благородных людей, как Хань Ци, Фу Би, Сыма Гуан, Люй Хуэй, Су Ши, а предпочло поручить такой важный пост этому низкому человеку?

Тут в комнату, где хозяин принимал гостя, вошли Цзян Цзюй и слуги, до которых донеслись крики и брань. Видя, что старик слишком разгорячился, они остановили его, говоря:

— Как ты смеешь болтать такие вещи! Если бы министр Ван услышал твои слова, ты получил бы по заслугам.

— Мне скоро восемьдесят, и смерть в моем возрасте уже не страшна! — сердито ответил старик. — Доведись только мне встретить этого кровопийцу, я, не задумываясь, своими руками отрезал бы ему голову, вырвал сердце и печень и съел бы их. Пусть меня за эти слова отправят в котел, под меч или под пилу — все равно не пожалею, что их произнес!

В изумлении все стояли с раскрытыми ртами.

Лицо Ван Ань-ши покрылось мертвенной бледностью, но он ничего не сказал и вышел во двор. Там он обратился к Цзян Цзюю:

— Ночь лунная, светло как днем, и нам следует торопиться.

Цзян Цзюй сразу же понял. Он расплатился со стариком за угощение и велел слугам собираться в дорогу. Когда Ван Ань-ши стал прощаться с хозяином, тот, улыбаясь, сказал:

— Я, глупый, ругал кровопийцу Ван Ань-ши, но какое это имеет отношение к вам, господин? Почему вы обиделись и уезжаете? Может быть, господин, этот Ван Ань-ши вам родственник или друг?

— Нет, нет! — не раздумывая ответил Ван Ань-ши.

Он поспешно сел в паланкин и велел быстрее трогаться в путь. Они продвигались вперед, и луна освещала им дорогу.

Пройдя с десяток ли, они оказались у опушки леса. Здесь одиноко стояла крытая камышом хижина с двумя пристройками. Никаких других домов поблизости не было видно.

— Вот уединенное и спокойное место, — сказал Ван Ань-ши. — Здесь мы найдем покой.

Цзян Цзюю было приказано постучаться. Дверь открыла старая женщина. Цзян Цзюй сказал ей, как говорил везде, что они путешественники и очень любят странствовать по дорогам, но на сей раз не нашли постоялого двора и просят пустить их переночевать, а завтра утром они с ней расплатятся.

— У меня свободно, — сказала старуха, приглашая их в комнату. — Если вам нужно только переночевать, то пожалуйста. Но хозяйство мое маленькое, и ни для паланкина, ни для животных места нет.

— Ничего, — сказал Цзян Цзюй. — Я уже придумал, как быть.

Ван Ань-ши вышел из паланкина и прошел в комнату. Цзян Цзюй распорядился, чтобы паланкин поставили у стены под скатом крыши, а мула и осла пустили в рощу. Тем временем Ван Ань-ши рассматривал старуху хозяйку — вместо платья на ней были лохмотья, и волосы были растрепаны. Но жилище, хотя и бедное, с глинобитными стенами, отличалось чистотой. При свете лампы хозяйка приготовила гостю постель и отправилась спать. Тут Ван Ань-ши заметил на окне иероглифы. Он поднес лампу поближе и посмотрел — это опять оказались стихи:

Он золотом, ложью и властью При жизни купил себе славу; Оставит он после смерти Губительную отраву. Хотя не нашел он слова Хорошего для У Го, Зато для Е Тао недоброе слово Легко нашлось у него. В ужасе люди бежали, Покинув свои жилища — Законы цинмяо {139} на многие годы Будут для гнева пищей… Когда наконец он очнется И с глаз упадет пелена, Тоска ему станет подругой И тронет виски седина.

Ван Ань-ши прочитал, и ему стало не по себе — словно тысячи стрел вонзились ему в самое сердце. «На всем пути, — подумал он, — от чайной и монастыря до бедных деревенских домов — всюду стихи, в которых меня осуждают. Эта старая женщина живет одна, но даже тут кто-то написал стихи. Видно, недовольство распространилось в народе повсюду. В этом стихотворении говорится о моей жене У Го и моем друге Е Тао, но смысл сказанного мне непонятен».

Он хотел было позвать хозяйку и расспросить ее, но из-за стенки до него донесся только храп — Цзян Цзюй и остальные слуги настолько измучились, что все уже спали. Ван Ань-ши ворочался с боку на бок и размышлял. Он хватался рукою за сердце, негодовал и бесконечно сожалел: «Я слишком верил словам фуцзяньца. Он утверждал, будто новые законы хороши для простых людей, и поэтому я наперекор всем проводил их с таким рвением. Мог ли я думать, что недовольство и злоба в Поднебесной достигли таких размеров? Это фуцзянец навлек на меня такую беду!»

Фуцзяньцем Ван Ань-ши называл своего прежнего советчика Люй Хуэй-цина, выходца из Фуцзяни.

Всю ночь Ван Ань-ши пролежал одетый, не переставая вздыхал и ни на минуту не сомкнул глаз. Он плакал, сжав зубы, и оба рукава насквозь промокли.

Наутро хозяйка, неодетая и непричесанная, вышла во двор и вместе с босоногой служанкой выгнала двух свиней. Служанка принесла отруби. Наливая в них воду и перемешивая деревянной лопаткой в корыте, старуха звала:

— Хрюшки, хрюшки! Упрямые министры! Идите сюда!

Свиньи, услыхав этот зов, подошли к корыту и стали есть. А служанка принялась сзывать кур:

— Цып-цып-цып! Ван Ань-ши! Идите сюда!

Куры мигом сбежались.

Ван Ань-ши и все остальные, наблюдавшие это, были поражены. Отставному министру было неприятно, и он спросил у хозяйки:

— Почему вы так странно кличете кур и свиней?

— Разве вы, господин, не знаете, что Ван Ань-ши — наш министр? — ответила старуха. — А «упрямый министр» — его прозвище. С тех пор как Ван Ань-ши стал министром и ввел свои новые законы, чтобы мучить народ, — а тому уже двадцать лет, — я лишилась семьи. У меня нет теперь ни сыновей, ни невесток. Живем мы вдвоем со служанкой, а с нас еще требуют деньги за освобождение от трудовых повинностей и за многое другое. Но ведь раз они тянут с нас деньги, то это все равно, что прежние повинности. У меня были тутовые деревья, но шелковичные черви еще не успевали свить кокон, как с меня уже брали вперед налоги с шелка. Я сеяла коноплю, но еще за ткацкий станок не садилась, как с меня уже требовали налог с ткани. Ни с тутовыми деревьями, ни с коноплей дело не вышло, так что нам оставалось одно — разводить кур и свиней. И когда чиновник или деревенский старшина приходит ко мне брать налоги, я, кроме денег, даю ему еще и мясо или угощаю его. А самой давно уже не приходилось брать в рот ни кусочка мяса. Вот почему в сердцах простых людей злоба и ненависть к новым законам, и все, кто разводят свиней, или кур, зовут их «упрямыми министрами» или «Ван Ань-ши», чтобы показать, за кого они считают этого самого министра. Если в этой жизни мы не в силах ничего с ним поделать, то в будущем перерождении, когда он нашими проклятиями превратится в скотину, мы зарежем его, изжарим и съедим. Только это и сможет утолить ненависть, которая бушует у нас в груди!

Ван Ань-ши не мог сдержать слез, но ничего не сказал. Окружающие были потрясены переменой, которая произошла с ним. Взглянув в зеркало, Ван Ань-ши и сам вдруг увидел, что он за ночь совсем поседел, а глаза у него опухли. Он чувствовал себя скверно, его одолевала тоска. «Вот и сбылось пророчество стихотворения о том, что за ночь я совсем поседею», — подумал он. Приказав Цзян Цзюю расплатиться с хозяйкой, Ван Ань-ши стал собираться в дорогу. Перед выездом Цзян Цзюй подошел к паланкину и сказал:

— Господин министр, вы прекрасно правили Поднебесной, но невежественный люд не понимает вас и способен только роптать. Нам больше не следует останавливаться на ночлег в деревенских домах. Сегодня нам лучше переночевать на казенной почтовой станции, там меньше будут раздражать вас пустяками.

Ван Ань-ши ничего не ответил, только кивнул головой в знак согласия.

Ехали они долго и наконец добрались до станции. Цзян Цзюй слез с осла и помог Ван Ань-ши выйти из паланкина. Ван Ань-ши вошел в комнату для проезжих. Ему должны были подать закусить. В ожидании еды он вдруг увидел, что и здесь на стене написаны два четверостишия В одном из них говорилось:

Мало таких, как Фу, Хань и Сыма, {140}    Преданных, честных людей Но, к сожаленью, их мудрые речи    Не коснулись его ушей. Верил он одному Хуэй-цину, {141}    И вовсе не думал о том, Что стрелок И убит был Фэн Мэном, {142}    Его собственным учеником.

А в другом вот что было написано:

Рассуждал он о дао и дэ, {143}     За законом закон менял. Много этих законов было!..     Он и сам им счет потерял. А когда потерпел пораженье —     И совсем уже одряхлел — Его дух был призван к ответу,     Но никто о нем не жалел.

Ван Ань-ши прочитал эти стихи и пришел в ярость. Он позвал смотрителя станции.

— Какой сумасшедший посмел здесь так опорочить действия императорского двора? — спросил он.

— Такие стихи вы найдете не только на этой станции, — ответил старый смотритель. — Они есть повсюду.

— Но почему они здесь появились?

— Ван Ань-ши учредил новые законы и тем самым причинил много вреда простому народу, — стал объяснять смотритель. — Поэтому народ в глубине души ненавидит его. Недавно до нас дошли слухи, что Ван Ань-ши лишили прежней должности и он должен теперь жить в Цзяннине. Туда ему не проехать иначе, как по этой дороге. Сотни крестьян из соседних деревень поджидают его день и ночь.

— Они ждут, когда он проедет, чтобы приветствовать его? — спросил Ван Ань-ши.

— Народ ненавидит его, — сказал, смеясь, старый смотритель. — Кто станет его приветствовать! Люди запаслись палками; они только и ждут, чтобы убить его и растерзать на куски.

Ван Ань-ши был так встревожен, что не стал дожидаться, пока будет готова еда, а тотчас же вышел и сел в паланкин. Цзян Цзюй позвал слуг, и они тронулись в путь. Они закусили на ходу всухомятку, чтобы хоть как-то утолить голод. Ван Ань-ши больше не выходил из паланкина. Он велел носильщикам и провожатым поторапливаться и двигаться как можно быстрее, направляясь прямо в Цзиньлин, — он хотел скорее встретиться с госпожой У Го. Входить в Цзяннин ему было стыдно, и потому они выбрали место для стоянки на полпути от горы Чжуншань.

Дома Ван Ань-ши только и делал, что читал сутры и усердно молился, надеясь искупить этим свои прегрешения. Он был человеком весьма одаренным, и все, что он когда-либо читал, запечатлевалось в его памяти, словно заученное наизусть. Все стихи, которые ему довелось увидеть по дороге, он запомнил до последнего слова и сам записал их по памяти, чтобы потом показать госпоже У Го. Только тут он осознал, что жестокое наказание, ниспосланное его покойному сыну Ван Пану, было не случайным, и горевал целыми днями. Его болезнь снова обострилась: ему было трудно дышать, он не пил и не ел. Такое состояние длилось более года — он еле дышал и ждал смерти. От него остались лишь кожа да кости, и он мог сидеть только на подушках.

Однажды госпожа У Го подошла к нему вся в слезах и спросила:

— Что бы вы хотели мне завещать?

— Чувства мужа и жены недолговечны, — сказал Ван Ань-ши. — Поэтому после смерти не стоит вспоминать обо мне. Я хотел бы лишь одного — чтобы все мое богатство употребили на добрые дела.

Он не кончил еще говорить, как вдруг доложили, что Е Тао, старый друг Ван Ань-ши, пришел справиться о его здоровье. Госпожа удалилась, чтобы не мешать встрече. Ван Ань-ши попросил Е Тао подойти к изголовью постели и, взяв его руку в свою, сказал ему нечто вроде напутствия:

— Вы, превосходящий умом прочих людей, должны бы были больше читать буддийские книги. Не теряйте времени на ненужные писания, которые требуют много труда, но не принесут вам никакой пользы. Я всю жизнь тратил попусту силы, стремясь выделиться среди других своим сочинительством. А теперь, когда пришла пора умирать, жалеть уже поздно.

— Зачем вы так говорите! Вам еще далеко до завершения вашего счастливого долголетия, — стал утешать его Е Тао.

— Ни жизнь, ни смерть не имеют определенного срока, — сказал Ван Ань-ши, тяжко вздохнув. — Боюсь только, как бы в свой смертный час я не потерял дара речи, — вот почему я завел с вами сегодня разговор об этом.

Е Тао распрощался и ушел, а Ван Ань-ши вдруг пришли на память стихи, которые он видел в хижине у старухи:

Хотя не нашел он слова Хорошего для У Го, Зато для Е Тао недоброе слово Легко нашлось у него.

Сегодня это предсказание сбылось.

— Все заранее предопределено. Это не может быть простой случайностью, — произнес Ван Ань-ши и тяжко вздохнул. — Тот, кто оставил эти стихи, был если не демон, то, наверное, дух. Иначе откуда бы ему заранее знать, что со мной случится в грядущем? Могу ли я надеяться долго прожить в мире людей, если даже духи порицают меня!

Через несколько дней его состояние резко ухудшилось. Он начал бредить и все время бил себя по щекам и ругал.

— И императора я обидел, и народ я обидел, и так нагрешил, что казнить меня мало, — бормотал он. — С каким лицом предстану я на том свете перед Тан Цзы-фаном и другими вельможами?

Так он бранил себя три дня подряд. Потом у него обильно пошла горлом кровь, и он умер.

Тан Цзы-фан, которого вспоминал Ван Ань-ши и настоящее имя которого было Тан Цзе, в свое время решительно противился принятию новых законов. Этот честный сановник считал их вредоносными, но Ван Ань-ши не желал его слушать. Как и Ван Ань-ши, Тан Цзы-фан скончался от горлового кровотечения. Оба они умерли одинаковой смертью, но Тан Цзы-фан, не в пример Ван Ань-ши, сохранил доброе имя. Ведь до сих пор немало людей на свете называют свинью «упрямым министром», а когда потомки заводят беседу о временах Сун, все сходятся на том, что несчастья, постигшие страну в год цзинкан, были следствием новых законов Синин, введенных Ван Ань-ши.

Стихи подтверждают это:

Подавали записки просили не раз Отказаться от новых законов, Но упрямец ко всем нашим просьбам был глух И законы Синин вводил снова. Если б мы не истратили в этой борьбе Силы, данные нам от природы, Чужеземцев войска {147} не смогли б перейти Хуанхэ беспокойные воды.

И еще есть стихи, проникнутые сожалением о загубленных талантах Ван Ань-ши:

Был, как никто, Цзе-фу {148} Талантлив и умен, Легко обязанности нес, А было их немало. Но кажется, что важный пост Ему напрасно был вручен — Среди мужей ученых жить Ему бы надлежало.

 

ФЭН ЮЙ-МЭЙ ВОЗВРАЩАЕТСЯ К МУЖУ

Приподнят занавес,    Блестит река. Простая песнь    Звучит издалека. Дожди заснули,    Дремлют облака. Не надо петь,    Душа и так полна! Дарованный судьбой    Кувшин вина Сегодня ночью я с друзьями    Допью до дна. А завтра снова закачает лодка    Нас по волнам. В чужом краю, бездомным и усталым,    Не рады нам. Но не грусти! Луна повсюду светит —    И тут и там.

Последняя строчка этого стихотворения целиком взята из известной песни времен династии Сун, в которой поется:

О, не грусти! Луна повсюду светит —     И тут и там. В одних домах нет счета звонким песням.     В других — слезам. В одних домах под пологом кисейным     Супруги спят, В других — сердца, изранены разлукой,     Кровоточат!

Эта песня возникла в годы Цзяньянь, и говорится в ней о страданиях людей, потерявших родной дом в пору смуты. Случилось так, что власть ушла из рук императора, правившего под девизом Сюаньхэ, и ее захватили лжецы и льстецы.

В год цзинкан чжурчжэни вторглись в столицу, взяли в плен обоих сунских императоров — Хуэйцзуна и Циньцзуна — и ушли на север. Кан-ван, младший брат Циньцзуна, покинул столичный город Бяньцзин, на измученной лошади переправился через реку Янцзыцзян и установил свою власть над небольшой областью, избрав девизом царствования Цзяньянь. Простой люд из столицы в страхе перед варварами, преследуемый враждебной конницей, перебирался на юг вслед за Кан-ваном. Спасаясь от набегов и пожаров, люди разбегались и прятались где только могли. Можно ли сосчитать, сколько людей оторвалось от своих близких! Множество отцов и сыновей, мужей и жен так и не встретились до конца дней своих. Иногда супругам, потерявшим друг друга, удавалось соединиться вновь, и о них в народе слагались предания. Совсем как:

Меч пополам раскололся, Но вот уже снова служит. Разбился и снова стал целым Редкостный лотос жемчужный. Все судьбой решено наперед. На небе всему ведется счет.

Рассказывают, что в Чэньчжоу жил некий человек, которого звали Сюй Синь. Еще в детстве он приобрел одну необычайную способность, о которой вы узнаете после. Он взял себе жену из рода Цуй, и жили они в полном согласии. У них было в изобилии все, что нужно, супруги проводили дни свои в довольстве и не знали никаких забот.

Но вот вторглась чжурчжэньская армия, и обоих императоров увели на север. Сюй Синь посоветовался со своей женой. Они решили, что оставаться на месте было бы рискованно, собрали кое-что из одежды и домашних вещей, связали в узлы, взвалили себе на плечи по узлу и на рассвете вместе со всеми покинули город. Когда они достигли Юйчэна, за спиной их раздались крики, потрясшие небо. Они решили, что их преследуют варвары, но это оказались волны разбитой императорской армии, бежавшие после поражения. Военное обучение было заброшено, в армии не стало ни порядка, ни дисциплины. Воинов посылали сражаться с противником, но они трусили и без боя бежали один за другим. Зато при встрече с мирным населением они могли блеснуть воинской доблестью — грабили, уводили сыновей и дочерей. Хотя Сюй Синь был не робкого десятка, он один не мог противостоять натиску бегущих воинов, которые надвигались, словно гора. Чтобы спасти жизнь, Сюй Синю пришлось бежать. Со всех сторон слышались крики и плач. Когда Сюй Синь пришел в себя, оказалось, что госпожа Цуй исчезла, среди беженцев ее нигде не было; ему оставалось дальше идти одному.

Прошло несколько дней. Сюй Синь повздыхал, но ему пришлось примириться с тем, что жены нет. Когда он пришел в Суйян, его мучили голод и жажда. В надежде купить вина и какой-нибудь закуски Сюй Синь зашел в лавку. Оказалось, что и в лавках теперь не так, как бывало прежде, — вина не было и в помине, а из съестного продавалась только чумиза. К тому же лавочник опасался, как бы его не обманули посетители, и потому ничего даже не показывал, не получив сполна денег.

Как раз когда Сюй Синь принялся отсчитывать деньги, он вдруг услышал на улице женский плач. В беде человек делается отзывчивее. Бросив счет, Сюй Синь выбежал из лавки. Его взору предстала растрепанная, полуодетая женщина. Она сидела прямо на земле посреди улицы. И возрастом, и своей внешностью эта женщина походила на жену Сюй Синя, хотя это была не она. У Сюй Синя дрогнуло сердце от жалости.

«Вероятно, эта женщина попала в беду», — подумал он, и ему захотелось помочь ей.

Подойдя к ней, он принялся ее расспрашивать.

— Я родом из Чжэнчжоу, и зовут меня Ван Цзинь-ну, — сказала она, — Мы с мужем спасались от солдат, и в пути потеряли друг друга. Оставшись одна, я попала в руки к мятежникам. Потом я шла день, ночь и еще день и вот пришла сюда. Мои ноги опухли, и я больше не в состоянии сделать ни шагу. Мятежники обобрали и раздели меня, все, что у меня осталось, — на мне. Мне нечего есть. Я гляжу во все глаза, но не могу встретить никого из знакомых. Лучше бы умереть! Вот почему я так горько плачу.

— Я тоже потерял жену, спасаясь от мятежников, — рассказал Сюй Синь. — Мы можем только посочувствовать друг другу! К счастью, у меня сохранились деньги, которые я взял на дорогу. Вам, госпожа, лучше всего остановиться здесь на постоялом дворе отдохнуть несколько дней. А я, разыскивая свою жену, буду справляться и о вашем муже. Что вы на это скажете?

— Благодарю вас, это было бы очень хорошо, — сдерживая слезы, произнесла женщина.

Сюй Синь развязал свой узел, вынул несколько платьев и дал их женщине. Затем они закусили, сняли на постоялом дворе помещение и поселились там. Сюй Синь заботливо делился с женщиной пищей и чаем, и она чувствовала его доброе отношение. «Мне вряд ли удастся вернуться к мужу, — размышляла она, — да и этому человеку трудно будет отыскать свою жену. А пока выходит, что оба мы одиноки, словно вдовцы, и, видно, союз наш предопределен небом». Так и получилось, что они не смогли противостоять судьбе.

Через несколько дней, когда женщина оправилась от перенесенных лишений, они поженились и затем отправились в путь. Они пришли в Цзянькан. Это было как раз в то время, когда император Гаоцзун переехал на юг и вступил на престол, избрав девизом царствования Цзяньянь. Он набирал себе армию, и Сюй Синь решил поступить писарем на военную службу и поселиться в Цзянькане.

Дни и месяцы бегут словно поток. Сюй Синь и его новая жена и не заметили, как наступил второй год Цзяньянь. Как-то однажды они возвращались из-за города, где они побывали в поисках своих близких. День подходил к концу. Женщине очень хотелось пить, и Сюй Синь повел ее в чайную. Там уже сидел какой-то посетитель. Увидев вошедшую женщину, он стал украдкой сбоку поглядывать на нее. Женщина насупила брови и опустила глаза. Разве она смела обращать внимание на постороннего мужчину? Сюй Синь нашел все это очень странным.

Напившись чаю, они расплатились и вышли. Мужчина из чайной последовал за ними на некотором расстоянии. Когда Сюй Синь с женой подошел к дому, мужчина остановился у двери и явно не хотел уходить.

— Кто ты такой? — спросил тогда в гневе Сюй Синь. — Почему ты засматриваешься на чужую жену?

— Не сердитесь, уважаемый брат, — покорно ответил незнакомец, приветствуя Сюй Синя сложенными руками. — У меня есть к вам один вопрос.

— Если у тебя есть что сказать, говори, — сказал Сюй Синь, едва сдерживая гнев; он все еще не мог успокоиться.

— Уважаемый брат, — снова обратился к нему мужчина, — если бы вы сменили гнев на милость, то мы могли бы найти уединенное место и я рассказал бы вам все, как есть. Но если вы будете сердиться, я не посмею сказать вам ни единого слова.

Сюй Синь последовал за мужчиной в безлюдный переулок. По лицу незнакомца было видно, что ему очень трудно говорить, и он никак не мог начать.

— Меня зовут Сюй Синь, человек я простой, — начал тогда сам Сюй Синь. — Если ты хочешь что-то сказать, говори все, я не помешаю.

Только после такого приглашения мужчина осмелился задать вопрос.

— Кто эта женщина, которую я видел с вами?

— Моя жена, — ответил Сюй Синь.

— Сколько же лет вы женаты?

— Уже три года.

— А не из Чжэнчжоу ли она родом и не зовут ли ее Ван Цзинь-ну? — продолжал расспрашивать мужчина.

— Откуда вы это знаете? — изумился Сюй Синь.

— Эта женщина — моя жена, — сказал мужчина. — В огне войны и пожаров мы потеряли друг друга, и, видимо, она каким-то образом попала к вам.

От этого неожиданного известия Сюй Синю стало не по себе, и он подробно рассказал о том, как он сам потерял в Юйчэне жену и как встретил затем эту женщину на постоялом дворе в Суйяне.

— Она показалась мне тогда совсем одинокой, ей не на кого было опереться, и мне стало ее очень жалко, — закончил Сюй Синь. — Я ведь не знал, что это ваша жена. Что ж теперь делать?

— Не расстраивайтесь, — сказал мужчина. — Я женат на другой, и о моем прежнем супружеском союзе можно больше не говорить. Жаль только, что мы с нею расстались среди настоящего столпотворения и не успели ни слова сказать на прощание. Если бы я смог ненадолго встретиться с ней и рассказать ей о пережитых страданиях, у меня в душе не осталось бы никакой горечи.

Сюй Синь очень сочувствовал ему и сказал:

— Люди, бывшие близкими, должны хорошо понимать друг друга, так почему бы вам с ней не объясниться? Завтра я буду ждать вас у себя дома. Раз вы уже снова женаты, приходите, пожалуйста, вместе с женой — вот мы и познакомимся семьями, да и соседи не будут так любопытствовать.

Мужчина очень обрадовался и стал благодарить Сюй Синя. Прощаясь, Сюй Синь спросил, как его зовут.

— Я Лю Цзюнь-цин из Чжэнчжоу, — ответил тот.

В ту же ночь, не откладывая, Сюй Синь рассказал обо всем, что услышал, жене. Цзинь-ну вспомнила любовь и верность первого мужа и потихоньку всплакнула. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз. На следующий день, едва они успели привести себя в порядок, пришел Лю Цзюнь-цин с женой. Сюй Синь вышел навстречу гостям, но когда он увидел жену Цзюнь-цина, оба они — и он и она — вздрогнули от неожиданности и горько заплакали. А надо вам сказать, что нынешней женой Цзюнь-цина оказалась прежняя жена Сюй Синя. После того как они потеряли друг друга в Юйчэне, она долго искала своего мужа, но не могла найти, и тогда вместе с какой-то старухой отправилась в Цзянькан. Там она продала головную булавку и серьги и на вырученные деньги сняла комнату и поселилась в ней. Прошло три месяца, но никаких известий о муже не было. Старуха стала внушать госпоже Цуй, что, быть может, та до конца своей жизни ничего не узнает о муже, и стала сватать ее за Лю Цзюнь-цина. Кто бы подумал, что сегодня всем им выпадет такая удача — вновь встретиться. Поистине, это счастливое совпадение было ниспослано небом!

Оба мужчины бросились к своим старым женам, и те тоже признали прежних мужей, обнялись с ними и заплакали. Сюй Синь и Лю Цзюнь-цин побратались, и Сюй Синь угостил названного брата вином. К вечеру они обменялись женами и зажили по-прежнему. С этих пор их семейные узы никогда уже больше не разрывались. Все это случилось совсем как в стихах:

Муж взял себе другую жену, Жена нашла нового мужа. По правде сказать, подобный обмен Никому из них не был нужен. Когда же велением неба Пути их снова скрестились — Радость наполнила их сердца, Улыбкой лицо озарилось.

Рассказанная нами история называется «Брачные узы». То, что описано в ней, случилось в Цзянькане в третий год Цзяньянь.

В ту пору была распространена и другая история, которая называлась «Половинки зеркала снова соединились». И хотя рассказ в ней ведется не очень искусно, однако эта история, повествующая о верности мужа и целомудрии жены, своей поучительностью во много раз превосходит первую. Поистине ведь:

Лишь понятные людям слова Разнесет по дорогам молва. Лишь разумная речь мудреца Путь отыщет в людские сердца.

Рассказывают, что в четвертый год правления императора Гаоцзуна под девизом Цзяньянь один чиновник родом из местности, что на запад от Заставы, по имени Фэн Чжун-и, получил назначение в Фучжоу на должность налогового инспектора. В то время эта область еще весьма процветала. Чжун-и взял с собой семью и отправился к месту службы. «С одной стороны, — рассуждал он, — город Фучжоу — столица юго-восточного края, который лежит между горами и морем, и места там богатые и населенные, а с другой — здесь, на центральной равнине, столько всяких неприятных дел, что лучше вовремя уйти подобру-поздорову».

Они тронулись в путь в том же году, когда было получено назначение, а весной следующего года проезжали через Цзяньчжоу. В «Описании земли» написано, что Цзяньчжоу с его лазурными морями и красными горами — лучшее место на юго-востоке. Но путешественники попади сюда в такую пору, о которой говорится в следующих двух фразах древнего изречения:

Вот третий месяц — словно из парчи, Цветы в Лояне. Но мне не повезло — я опоздал С весною на свиданье.

Понятия «война» и «голод» исстари связаны между собой. Когда чжурчжэни переправились через реку, они жестоко разрушили и западную, и восточную части провинции Чжэцзян. Хотя на юго-востоке и не было войн и пожаров, но на долю этого края выпал голодный год. Вот какая судьба!

Рассказывают, что в тот год, когда в Цзяньчжоу был голод, доу риса стоил там тысячу монет и народ бедствовал. То было время, когда государство нуждалось в надежной армии. А армию нужно было обеспечить и провиантом, и жалованьем. Местные власти только о том и думали, как бы побыстрее собрать налоги, где уж им было побеспокоиться о том, что народ обнищал и все запасы иссякли. Известно ведь: самая искусная хозяйка не сварит похлебки, если нет риса. Людям нечем было вносить налоги — у них не осталось ни денег, ни продуктов, но власти наказывали недоимщиков плетью и силой отбирали последнее. Крестьяне не могли больше терпеть; один за другим они шли в горы и собирались там в разбойничьи шайки. Известно: змея без головы не поползет — и вот у разбойников появился предводитель. Имя этого человека было Фань Жу-вэй, а прозвали его «Соломенной головой». Он был справедлив и крепко держал свое слово: вызволял людей из воды и огня.

Он вел за собой целую лавину разбойников — их собралось больше ста тысяч. Вот как они действовали:

Поджигали мы дома, когда ветер дул сильней. Когда не было луны, убивали мы людей. Если хлеба не хватало — голодали вместе. Если мясо добывали — так делили честно.

Правительственные войска не в состоянии были им противостоять и терпели поражение за поражением. Фань Жу-вэй овладел городом Цзяньчжоу и провозгласил себя главнокомандующим; его воины рассыпались на все четыре стороны и начали грабить. Люди из рода Фань наделили себя высокими титулами и встали во главе крестьян.

В ту пору в роду Жу-вэя был двадцатитрехлетний молодой человек по имени Фань Си-чжоу. Он с детства научился чувствовать себя в воде совершенно свободно и мог погружаться на морское дно на трое-четверо суток, а потому его и прозвали Фань «Вьюн». Сначала он хотел стать чиновником, но заслуг и славы на этом пути не добился. А тут вышло так, что его привлек к себе Фань Жу-вэй. Си-чжоу ни за что бы не согласился добровольно вступить в разбойничью шайку. Но разбойники грозились для острастки отрубить ему голову при всем народе. Си-чжоу слишком любил жизнь, и ему ничего не оставалось, как покориться. Но и оказавшись в разбойничьем отряде, Фань Си-чжоу старался всячески помогать людям и никогда не участвовал в грабежах. Видя, что Си-чжоу труслив и не склонен отличаться в их обычных делах, разбойники стали называть его не просто Фань «Вьюн», а Фань «Слепой Вьюн», подчеркивая этим его непригодность к делу.

Рассказывают еще, что у чиновника Фэн Чжун-и была дочь, которую звали Юй-мэй. Ей было всего шестнадцать лет. Она была хороша собой и изящна и отличалась кротким и мягким характером. Вместе с родителями она отправилась в Фучжоу к месту службы своего отца. У самого Цзяньчжоу они столкнулись с летучим отрядом разбойников Фаня. Разбойники отняли у них деньги и вещи и так их напугали, что они бежали и потеряли друг друга. Как потом ни искал Фэн Чжун-и свою дочь, найти ее так и не смог. Оставалось только вздохнуть и отправиться дальше, к месту новой службы.

Расскажу далее, что Юй-мэй осталась совершенно одна. Она не могла уйти далеко на своих маленьких, смятых в детстве бинтованием ногах. Разбойники схватили ее и доставили в Цзяньчжоу. Юй-мэй горько плакала. Фань Си-чжоу увидел, как ее вели, и проникся к ней жалостью. Он спросил ее, из какой она семьи. Юй-мэй рассказала, что она дочь чиновника. Тогда Си-чжоу разбранил разбойников, собственноручно развязал веревки, которыми она была связана, и оставил ее у себя. Он всячески старался успокоить ее добрыми речами и однажды излил ей свою душу.

— Сам-то я не разбойничаю, — говорил он. — Меня затянул сюда насильно мой родственник. В тот день, когда власти помогут мне вернуться к мирным занятиям, я снова стану честным человеком. Если вы не покинете меня, мы с вами могли бы связать наши судьбы. Вы осчастливили бы меня на три жизни!

Конечно, Юй-мэй сперва и не думала соглашаться, но в конце концов ей пришлось принять его предложение — ведь, так или иначе, она попала к разбойникам и лучшего выхода у нее не было.

На следующий день Си-чжоу сообщил о своем намерении главарю разбойников Фань Жу-вэю. Жу-вэй принял эту весть с радостью. Си-чжоу отправил Юй-мэй на казенное подворье, выбрал счастливый день и послал свадебные подарки. У Си-чжоу было драгоценное зеркало, унаследованное их семьею от предков. Оно состояло из двух половинок, соединенных воедино, и поражало своим блеском. Половинки могли складываться и раскрываться. На оборотной стороне зеркала было два слова: «Нежные супруги», а потому оно так и называлось «драгоценное зеркало нежных супругов». Вот это-то зеркало Си-чжоу и послал в качестве свадебного подарка. Потом Си-чжоу пригласил всех членов рода Фань, зажгли цветные свечи, и свадьба совершилась.

Он, как вельможа, пышно разодет И в обхождении приятен. Она — в расцвете красоты, И род ее богат и знатен. Пусть в шайку он разбойничью попал — В нем сила духа не скудеет. Она в плену, но нежное лицо, Подобно яшме, не тускнеет. Разбойник к гостье подошел — Красавица его пленила. С талантом этой ночью вступят в брак Румяна и белила.

Супруги стали жить мирно и почитали друг друга, как почитают дорогого гостя.

Но ничто не вечно. Говорят: глиняный кувшин разбивается у колодца. Фань Жу-вэй совершил столько преступлений, что потряс само небо. Он злоупотреблял тем, что правительство было занято другими делами, и его военная сила ослабла. Тем временем замечательные полководцы Чжан Со, Юэ Фэй, Чжан Цзюнь, У Цзе и У Линь нанесли чжурчжэням немало сокрушительных ударов. Власть государства понемногу окрепла. Гаоцзун провозгласил столицей город Линьань и изменил девиз правления на Шаосин. Зимой этого года Гаоцзун приказал цискому вану Хань Ши-чжуну взять на себя командование армией в сто тысяч солдат и переловить всех разбойников. Разве мог Фань Жу-вэй открыто противостоять такой силе? Ему оставалось только укрыться за стенами города и обороняться. Полководец Хань обнес город валом и окружил его своими войсками, надеясь взять врага измором. А должен вам сказать, что еще задолго до того в Кайфыне полководец Хань был в дружбе с Фэн Чжун-и. И на этот раз, отправляясь с войском в карательный поход против разбойников, полководец Хань не забыл, что Фэн Чжун-и служит в Фучжоу инспектором по налогам и должен хорошо знать нрав и настроения фуцзяньцев. В те времена полководцы, выходя надолго в поход, всегда брали с собой подписанные, но незаполненные бланки императорского указа, чтобы, встретив на месте подходящего человека, они могли бы по собственному усмотрению назначить его на должность. Так полководец Хань предложил Фэн Чжун-и должность начальника отдела расследований в своей армии, и тот ее принял. Когда армия собралась под Цзяньчжоу, начальники распорядились окружить город и готовиться к атаке.

В городе и днем и ночью слышался плач. Фань Жу-вэй неоднократно пытался прорваться через ворота и выйти из кольца врагов, но всякий раз правительственные войска отбивали вылазки. Положение осажденных стало очень тяжелым.

— Я слышала, что честный министр не станет служить двум государям, а преданная жена не выйдет замуж вторично, — сказала Юй-мэй своему мужу. — Когда меня схватили разбойники, я поклялась умереть; но ваше благородное участие спасло меня от смерти, и я стала вашей женой. Теперь я принадлежу только вам. Нынче к городу подступила огромная армия, она несомненно одержит верх над разбойниками. Поскольку город будет взят, вам, связанному с разбойниками, конечно, не удастся избежать гибели. А потому я хочу умереть раньше вас — я не смогу смотреть на то, как вас казнят.

Она вытащила из-за изголовья кровати острый меч и хотела покончить с собой. Си-чжоу бросился к ней, схватил ее за руку и отнял меч.

— Я попал к разбойникам вовсе не потому, что сочувствовал им, — сказал он. — Тем не менее теперь у меня нет выхода. Яшма погибнет вместе с простыми камнями — кто станет искать добро среди зла, — а потому я препоручил свою жизнь судьбе. Но ты дочь чиновника. Тебя ведь похитили и заставили жить здесь насильно, так какое отношение ты имеешь к разбойникам? Воины полководца Ханя — все северяне, и ты сама северянка, язык у вас общий, так разве они не признают в тебе своего человека? Может быть, ты еще встретишь родных и друзей, и каким-нибудь окольным путем до тебя дойдет весть и об отце, и тогда кровные родственники встретятся снова. Так что ты не отчаивайся. Человеческая жизнь дорога, разве можно жертвовать ею напрасно?

— Даже если бы я родилась снова, — сказала Юй-мэй, — клянусь, я не вышла бы второй раз замуж. И, боюсь, если меня схватят, я предпочту умереть под мечом, но ни за что не нарушу своего супружеского долга.

— Раз ты соизволила пообещать, что будешь хранить верность мне и после моей смерти, глаза мои закроются спокойно, — ответил Си-чжоу. — Но если паче чаяния мне удастся, как рыбе, выскользнуть из сетей и уйти от погибели, то, клянусь, я тоже больше никогда не женюсь, чтобы быть достойным высоких чувств, которые ты мне сегодня открыла.

— В день нашей свадьбы ты преподнес мне в подарок зеркало, — сказала Юй-мэй. — Сегодня мы разделим его на половинки; каждый из нас возьмет по одной из них и будет всегда носить ее при себе. В тот день, когда обе половинки зеркала сомкнутся, как прежде, мы с тобой снова соединимся.

Потом Юй-мэй подошла к мужу и залилась слезами.

Все это произошло зимой, в двенадцатый месяц первого года Шаосин.

А на второй год Шаосин, весной, в первый месяц, полководец Хань со своей армией ворвался в Цзяньчжоу. Положение Фань Жу-вэя было безвыходным, он бросился в огонь и так покончил с собой. Полководец Хань водрузил над городом желтый флаг, предлагая уцелевшим разбойникам сдаться и вернуться к своим мирным занятиям.

И только род Фань не получил помилования. Половина этого рода погибла в бою, остальные были захвачены в плен и отправлены в Линьань. Юй-мэй понимала всю безвыходность их положения. Она решила, что Си-чжоу непременно погибнет, и тогда, не раздумывая, вбежала в заброшенный дом, сняла с себя платок и повесилась. Она поступила так, как говорится в стихах:

Лучше юным умереть, Верность долгу сохраня, Чем позорно жизнь влачить, Долгу чести изменя.

Но земная жизнь ее не смогла оборваться. Как раз в это время мимо проходил вместе с солдатами начальник отдела расследований Фэн Чжун-и. Он увидел, что кто-то повесился в разрушенном доме, и тут же приказал одному из солдат вынуть тело из петли. Приблизившись, он увидел, что это его дочь — Юй-мэй. Все произошло очень быстро, и к Юй-мэй вернулась жизнь, но лишь спустя некоторое время она смогла говорить. Отец и дочь снова встретились — они и плакали, и смеялись от радости. Юй-мэй рассказала отцу, как она попала к разбойникам как ее спас Фань Си-чжоу и как он женился на ней. Отец не проронил в ответ ни слова.

Рассказывают далее, что полководец Хань усмирил Цзяньчжоу. И когда установилось спокойствие, он вместе с начальником Фэном отправился в Линьань и лично доложил государю о победе. Государь признал их заслуги и повысил их в чине. Но об этом больше говорить не стоит.

Однажды отец Юй-мэй стал советоваться с женой.

— Дочь молода, — говорил он, — а ведет одинокую жизнь. В конце концов это непонятно.

И родители принялись в два голоса уговаривать Юй-мэй выйти замуж. Юй-мэй рассказала, что они с ее прежним мужем поклялись друг другу в вечной верности и что она намерена сдержать эту клятву.

— Дочь порядочных родителей замужем за разбойником! — возмутился отец. — Понятно, что тогда у тебя не было иного выхода, но, на наше счастье, он умер, и теперь ты свободна. К чему тебе еще думать о нем?

— Он был образованный человек, — сдерживая слезы, сказала Юй-мэй. — Примкнуть к разбойникам его вынудил родственник, и он действительно не мог поступить иначе. Но хотя он и жил среди разбойников, он был всегда справедлив. Он не делал ничего такого, что могло бы противоречить небесному правосудию. Если бы у владыки небес были глаза, такой человек безусловно избежал бы пасти тигра. Мы лепестки на волнах океана, но все же может случиться, придет день, когда мы с ним встретимся. А пока я намерена прислуживать дома родителям, ухаживать за ними и кормить их. Я останусь верна мужу до конца своих дней и, умирая, не буду роптать! Если же вы желаете непременно выдать меня замуж, так лучше позвольте мне покончить с собой, уж тогда-то я наверняка останусь до конца преданной женой!

Видя, что дочь не изменит своего решения, отец не стал больше настаивать.

Время летит словно стрела. Настал незаметно и двенадцатый год Шаосин. Господин Фэн продвинулся в своей карьере до главнокомандующего и возглавил войско, которое охраняло Фэнчжоу.

Однажды военный начальник, возглавлявший войска в Гуанчжоу, послал одного из своих командиров по имени Хэ Чэн-синь, с поручением в Фэнчжоу. Тот принял бумаги и отправился в путь. Прибыв в Фэнчжоу, он явился к главнокомандующему и вручил ему эти бумаги. Господин Фэн пригласил Хэ Чэн-синя в зал и долго беседовал с ним, расспрашивая, как обстоят дела в тех местах, откуда он прибыл. Потом они оба вышли. Все это время Юй-мэй, находившаяся в соседнем зале, украдкой из-за занавески следила за ними. Когда господин Фэн вернулся, Юй-мэй спросила его:

— Кто этот мужчина, который только что доставил тебе бумаги?

— Это посланец командующего из Гуанчжоу — Хэ Чэн-синь, — ответил отец.

— Как странно! — сказала Юй-мэй, — И речь его, и походка очень напоминают мне молодого человека по фамилии Фань, из Цзяньчжоу.

— Цзяньчжоу разрушен, — засмеялся отец, — и ни один человек из рода Фань не остался в живых. В этом роду одни мертвецы, откуда там быть живому? Человек, прибывший из Гуанчжоу, носит фамилию Хэ, к тому же он правительственный чиновник. Какое он может иметь отношение к тому, о ком ты говоришь? Мысли о нем не должны тебя волновать. Это сплошная фантазия! Не смешно ли, когда влюбленной женщине в каждом встречном чудится возлюбленный?

Отец побранил Юй-мэй. Ей стало стыдно, и она больше не смела об этом заговаривать. Вышло так же, как говорится в стихах:

Чем крепче чувство любящих супругов, Тем дочь с отцом все дальше друг от друга.

Прошло полгода, Хэ Чэн-синь снова явился в Фэн-чжоу с военными документами и вручил их господину Фэну. И опять Юй-мэй тайком наблюдала за ними из-за занавески. Сомнениям в ее душе не было конца.

— Я ведь отреклась от мира и посвятила себя служению вам, моим родителям, — сказала Юй-мэй отцу. — Так разве могут теперь у меня возникнуть какие-то чувства к чужому мужчине? Но вот уже второй раз я гляжу на этого человека из Гуанчжоу, носящего фамилию Хэ, и он кажется мне очень похожим на молодого Фаня. Почему бы вам не пригласить его к себе во второй зал. Там вы могли бы угостить его вином и закуской и исподволь расспросить. У молодого Фаня было прозвище Вьюн. Когда мы оказались в осажденном городе, мы отчетливо представляли себе, что гибели не миновать. У нас тогда было зеркало, которое называлось «Нежные супруги» и состояло из двух половинок. В эти последние минуты мы разделили зеркало пополам, и каждый из нас взял на память одну половинку. Отец, обратись к нему с прозвищем, которое я назвала, и попроси показать это зеркало — он ни в коем случае тебе не откажет.

Господин Фэн согласился. На следующий день, когда Хэ Чэн-синь пришел за ответом, господин Фэн пригласил его во второй зал, угостил вином и спросил гостя, откуда он родом. Чэн-синь отвечал уклончиво и даже как будто смутился.

— Не вас ли прозвали Вьюном? — прямо спросил тогда господин Фэн. — Я уже все знаю о вас, так что говорите, не бойтесь — я вам ничего худого не сделаю.

Чэн-синь попросил господина Фэна закрыть двери и окна, чтобы никто не подсмотрел и не подслушал, потом опустился перед ним на колени и произнес:

— Я совершил преступление и заслуживаю казни!

— Зачем это вы! — сказал господин Фэн, поднимая его.

Тогда Чэн-синь осмелился раскрыть ему свою душу и рассказал все о себе начистоту.

— Я родом из Цзяньчжоу, а моя истинная фамилия Фань, — сказал он. — В четвертый год Цзяньянь мой родственник Фань Жу-вэй поднял голодный люд на мятеж и овладел городом. Я оказался среди разбойников, но это вышло против моего желания — я был не в силах противостоять им. Впоследствии, когда правительственные войска взяли город, пришлось давать ответ, и весь наш род был истреблен. Но поскольку я никому не причинял зла, меня спасли. Я сменил прежнюю фамилию и имя, стал называть себя Хэ Чэн-синь и обратился к мирным занятиям. В пятый год Шаосин меня послали в отряд Юэ Шао-бао, и я вместе с ним отправился против разбойника Ян Яо, который действовал у озера Дунтинху. Армия Юэ вся состояла из северян, и они не умели воевать на воде; а я южанин, с детства научился чувствовать себя в воде совершенно свободно и могу скрываться под водой трое суток, за что меня и прозвали Вьюном. Сам Юэ Шао-бао включил меня в отборный передовой отряд, и в каждом сражении я был первым. Когда нам, наконец, удалось усмирить злодея Яо, Юэ Шао-бао за мои заслуги представил меня к повышению, и я получил военную должность — меня назначили командиром в армии Гуанчжоу. Десять лет я об этом никому не рассказывал, но сегодня, когда вы соизволили обратиться ко мне, я не посмел таиться от вас.

— А как звали вашу жену? — снова спросил господин Фэн. — Вы остались верны ей или женились вторично?

— Когда я был у разбойников, я встретил там дочь какого-то чиновника и женился на ней, — сказал Чэн-синь. — Через год, когда город был окружен правительственными войсками и нам предстояло спасаться врозь, кто как может, мы с ней порешили, что, если мне или ей удастся как нибудь сохранить жизнь, я больше уже не женюсь, а она не выйдет замуж вторично. Потом я пришел в Синьчжоу и там нашел свою мать. С тех пор мы живем с ней вдвоем, да еще у нас есть служанка, которая нам стряпает, но я так и не женился.

— Осталось ли у вас что-нибудь на память о вашем уговоре с женой? — продолжал выспрашивать господин Фэн.

— У нас было драгоценное зеркало «Нежные супруги». Оно состояло из двух половинок, которые могли разлетаться. Каждый из нас взял себе по половинке.

— Эта половинка при вас? — спросил господин Фэн.

— Она всегда со мной, — ответил Чэн-синь. — Я никогда не расстаюсь с ней даже ненадолго.

— Нельзя ли мне взглянуть на нее?

Чэн-синь засучил рукав и вытащил из-за парчового кушака, стягивавшего его поясницу, какую-то сумочку. В этой сумочке и было спрятано драгоценное зеркало. Господин Фэн взглянул на него, достал из своего рукава еще одну половинку и соединил их — они составили одно целое. Увидев, что обе половинки так тесно совпали, Чэн-синь горько заплакал. Господина Фэна растрогала такая верность Чэн-синя, и он сам не заметил, как у него на глаза навернулись слезы.

— Женщина, на которой вы были женаты, — моя дочь, — сказал он. — Она сейчас здесь.

С этими словами господин Фэн повел Чэн-синя в средний зал. Чэн-синь встретил свою жену, и они оба расплакались. Господин Фэн стал их успокаивать. Он поздравил их и устроил пир. В эту ночь он оставил Чэн-синя у себя.

Прошло несколько дней. Господин Фэн отправил зятя в Гуанчжоу с ответом и велел дочери ехать за мужем к месту его службы и жить там вместе с ним.

Через год служба Чэн-синя в Гуанчжоу закончилась, и он с женой переехал в Линьань. Вместе с Юй-мэй Чэн-синь отправился в Фэнчжоу проститься с господином Фэном. Господин Фэн дал в приданое дочери тысячу лян и даже послал с ними чиновника, который сопровождал их на обратном пути. Прибыв в Линьань, Чэн-синь задумался о своих прежних делах. «С тех пор прошло уже много лет, — размышлял он, — никто теперь не станет с меня взыскивать. Нельзя же допустить, чтобы род Фань не оставил потомков!» Он направил в ведомство церемоний прошение, чтобы ему вернули прежнюю фамилию, а имя оставили нынешнее, и он стал называться Фань Чэн-синь. В своей карьере он продвинулся до должности наместника Лянхуай. Супруги вместе дожили до старости. А об их зеркале «Нежные супруги» из поколения в поколение рассказывали как о великой драгоценности.

Потомки говорили, что Фань «Вьюн» хотя и попал в разбойники, но ничем себя не запятнал. Он творил только добро и спас много человеческих жизней. Потому-то ему и удалось избежать смерти, и супруги встретились вновь. Это было ему воздаянием за добрые дела, которые он не выставлял напоказ. Это подтверждают такие стихи:

Супруги десять лет в разлуке жили, В уединении печальном. Но срок настал, и оба отразились В стекле зеркальном. Не думайте, что два листка случайно В воде друг друга встретят. Благодеянья, что свершают тайно, На небесах отметят.

Ссылки

[1] За последние годы рассказы неоднократно переиздавались, например: «Популярные рассказы, изданные в столице» (Цзин бэнь тунсу сяошо), Шанхай, 1954; «Сунские и юаньские хуабэни» (Сун юань хуабэньцзи), Шанхай, 1955. Отдельные рассказы издавались в сборниках: «Старинные рассказы на байхуа» (Гудай байхуа дуаньпянь сяошо сюань), Пекин, 1956; «Сборник хуабэней» (Хуабэнь сюань), Пекин, 1959, и др. Настоящий перевод сделан с издания 1954 г.

[2] Стихи здесь и далее в переводе Н. М. Подгоричани.