Здравствуй Испания! Иберийская могила восьмивековых арабских завоевателей, родина быстроногих коней и ловких наездников, пыточный станок экзальтированного еврея фра Томазо, великий порт великих географических открытий.

Ну, здравствуйте, здравствуйте, так ответила нам Испания, шевеля холодными губами зимних штормов, ветров и дождей. От такого приветствия мы едва не потонули тысячу и два раза, сильно переблевались от качки, а я порадовался отсутствию любезного друга Адама Райсснера. Вот уж кто волны на дух не переносил!

Перед Геркулесовыми Столпами все наши три каракки собрались после чудовищного шторма и нырнули в легендарный бассейн Средиземноморья со всеми его Харбидами, островом Сицилия, которым Афина в своё время прихлопнула какого-то титана и сказочными змеями, что до сих пор усеивали старые карты. Ну а дальше: Малага, Альмерия, Картахена, Аликанте, Валенсия, мыс Тортоса и Барселона, куда нам и нужно было. Привезли шесть сотен свежих тушек для непобедимой испанской армии.

Я помню, как удивился названию Картахена – Новый город. Сколько же было таких! Карфаген ведь тоже «Новый город». В Московии, как рассказывали, Новых городов имелось три. Про один точно знаю, много купцов оттуда видал в Любеке. Об остальных врать не стану, ибо земли там незнаемые и таинственные.

Если подумать, название вполне оправданное и логичное. Построил город, а название уже готово, город-то новый! Но это к слову.

Куда же нацелилась армия на этот раз? Да еще так вовремя для меня, учитывая не вполне мирное прощание с Антверпеном. Никакого секрета, еще просиживая штаны в Любеке, я со дня на день ждал начала войны с Турцией.

Французы активно сносились с Блистательной Портой, сулили помощь и нейтралитет, норовя чужим жалом поразить Карла V. Турецкий паша, в прошлом берберский пират из династии пиратов, Хайраддин Рыжая борода, захватил Тунис. А в Тунисе-то правили дружественные Империи людишки, которые тут же заверещали и потребовали помощи и восстановления законного порядка.

Наш обожаемый кайзер два раза просить не заставил – Турка он люто не любил, да и крестоносная романтика покоя не давала.

И понеслись гонцы по Европе!

Очередной «Вечный мир» благословлён папой. Французы (даже) разрешили своим солдатам наниматься для столь богоугодного дела. Сами, правда, в это время продавали пушки и порох туркам и Хайраддину лично, но прищучить их не удавалось, а на нет, как известно, и суда нет.

Мы же собирали силы. В Испании собиралась огромная армия и еще одна в Италии. В мае объединённый флот, водительствуемый несравненным Андреа Дориа выступал в поход на Тунис.

И я вместе с ним. Тем более, что война – лучший способ «пропасть без вести» под шумок, что мне предстояло проделать.

Как удачно я унёс ноги из Антверпена! Слов нету.

Когда Эрих (в самом деле гауптман, подумать только!), выматерил и послал ко всем чертям жаждавших крови бюргеров во главе с ван дер кем-то, пришлось для острастки пальнуть из мушкетов и выставить алебарды.

Связываться побоялись, и наш маленький отряд счастливо дотопал к дому Артвельде на улице Стрелков за пожитками вашего покорного повествователя. Что меня там держало кроме НЗ, записок, меча (который нельзя было терять ни в коем случае, помните про полисталь внеземного происхождения?) и памятного доспеха? Да ничего.

Попрощались с Артевельде. Жан завздыхал, но с нами не ушел, сказал только:

– Нельзя всю жизнь драться, Пауль. Прощай и да поможет тебе Бог.

Кабан, понятно дело, удивился, это далеко превосходило грань его фантазии, как так, солдат не идет воевать? Я пояснил:

– Свин ты мой ненаглядный, Жан пулю в живот получил, он не боец больше! – На что Эрих долго бурчал что-то вроде: – Так бы сразу и сказал, а то: «нельзя драться, нельзя драться». Конечно можно!

Все плавание от устья Шельды до Барселоны, в промежутках между сеансами вербовки в портах, тошнотными спазмами на волнах и попытками выспаться, были заполнены разговорами и разговорчиками.

Как же мало нас осталось!

От той компании, что я застал в 1522 году под Мюнхеном, осталось человек с пятнадцать, вряд ли больше. Старый Йос дошел до Рима и там умер, сразу после успешного штурма. Курт Вассер погиб в пьяной драке с наваррскими наемниками. Рихард Попиус, всему полку известный матерщинник и хам, пропал где-то и от него ни слуху, ни духу.

Мои лейтенанты, что участвовали в памятном походе Фрундсберга на Рим, погибли все до одного. Точнее, двое погибли, а Петер Трауб подхватил сифилис и благополучно загнулся. Адам при особе Каспара Фрундсберга, стал важный и слишком высоко летает. Его в армии давненько не видели. Конрад Бемельберг – в строю. Кабан в его полку гауптманом.

Вот такой расклад, как говорят картежники.

Армия – мой дом родной, как не крути.

Попал в полковой лагерь, и уютом пахнуло: пот, грязюка, вонизм выгребных ям, материальная ругань, незатейливые подколки – все мое, родное. История вернулась на круги своя, а точнее завершила очередной виток спирали. И я вновь оказался на том же месте, откуда начинал дюжину лет назад, только повыше.

Еще бы! Теперь-то я «умелый солдат», как минимум, а тогда был кусок коровьего помета на штанине старших товарищей.

Я изменился, и все вокруг.

Нет-нет, не подумайте, шуточки и песенки остались прежними. Как прежде маршировали на плацу ландскнехты, как прежде надрывались капралы и сыпались удары фельдфебельских алебард на бестолковые спины новобранцев. А вот лиц знакомых почти не увидишь. И знакомый швабский говор нынче то и дело разбавляется чем угодно, от саксонского наречия, до голландского, чего в тяжелой пехоте раньше и представить нельзя было.

Одежка осталась самой яркой, но рукава теперь шириной с Ла-Манш, что я уже писал, штаны – не штаны теперь, а штанищщи, мордатые же ботинки пропали, уступив место гораздо более скромным туфлям с узким квадратным носом.

Мой доспех – роскошная вещь – весь в мелком рифлении с благородной полусферой кирасы, вызвал завистливой цоканье и причмокивание.

Я было задрал нос, но очень быстро понял, что зависть эта имела природу восхищения перед настоящим антикварным шедевром. Больше никто не стремился ходить на войну в рифленой стали, кроме разнообразных ретроградов, или стильных модников.

А все мушкеты.

В бытность мою, частые ребра замечательно отражали удары клинков и пик, делая ненужным увеличивать толщину пластин. Теперь же тяжелая пуля легко застревала в рифлении и выворачивала лучшие латы наизнанку вместе с владельцем.

Новые германские доспехи все были гладкие с остроконечными тапулями на кирасах. Итальянцы все сплошь принялись сменять пузатые свои латы на яйцевидные конструкции с осиными талиями, тоже гладкие. В армии отныне правил царь Рикошет!

Наклонные листы, причем кирасы в центре доходили до пяти миллиметров, то есть, тьфу, одной пятой дюйма. Я таких толщин ранее и вообразить не мог, нахрена?! А рыцарские шлемы? Весом в пол наковальни?

Да-а-а. Эпоха мечей уходила стремительно.

– Это ничего, – утешил Кабан, поностальгировав над моей кирасой, – мы ж не с французами воевать идем, с турками, а откуда у турок мушкеты? От легкой пули защитит, не бзди!

Да я как-то и не бздел. После счастливого изъятия моей персоны из Антверпена, я даже не знал чего вообще теперь можно бояться. Отбоялся.

Когда мы добрались до лагеря, начались неожиданные встречи.

Первым я встретил, кого бы вы подумали? Моего крестного отца – оберста Конрада Бемельберга, в точности разыгравшего антверпенскую пантомиму Эриха на тему насестки с непомерным яйцом в яйцекладке, или беспросветно какающей мышки. Отзвучали «эй-ге-го», отхлопали чечетку ладони на спинах, вытерлись сопли и слюни с бород, после чего Конрад буркнул:

– И что мне с тобой делать? В фанляйне Эриха рядовым оставить? Позорище! С другой стороны, свободного фанляйна по твоему званию у меня нету. – Он сильно задумался, теребя совсем уже сивую бороду: – Ладно! Зато роты есть свободные! Мы тебя с учетом потери квалификации с понижением зачислим в ротмистры! Будешь служить пока суть да дело в кабанячьем фанляйне, во! Ну, иди сюда, я на тебя погляжу, или пойдем выпьем вообще?

Закономерность и ожидаемость предложения вовсе не подвергли инфляции его приятство. Тем более, что в кантине меня ждала еще одна неожиданная встреча.

За столом сидел, мусолил кружку и что-то писал в книжечке, пользуясь утренним светом, мой любезный друг, собутыльник, товарищ и наставник – Адам Райсснер!!!

– Твою мать! – Только и сумел сказать ваш покорный. – Твою-то мать так! Конрад, что же ты молчал?!

Пока я распинался и придумывал, как ловчее приступить к телу тыщщу лет невиданного задушевника, тело услышало, подняло голову, сыграло ртом и глазами в какающую мышку, после чего мы вознамерились лихо перемахнуть стол, в результате оба попрали его ботинками и принялись обниматься, разнообразно ругаясь и подвывая.

От радости, конечно, а вы как думали?

– Адам, м-мать, ты откуда здесь? – затянул я обычную песенку после долгой разлуки.

– Ты думал я пропущу такое модное собрание?! Сливки общества со всей Европы, а я в стороне, да? Хренушки! – его пальцы очень по-фрундсберговски сплясали перед моим носом танец «нет-нет-нет». – Ты то сам, какими судьбами?

– Случайно, Адам, случайно! Меня, представляешь, хотели сжечь в Антверпене как колдуна, а тут Кабан нагрянул с вербовочным отрядом, ну я и дал деру. – Меня переполняли слова и вопросы, рассказы и еще вопросы. Хотелось столько всего поведать и о стольком узнать, что Бемельберг, опытный со всех сторон, молвил:

– Ага. Я вижу сегодня мы в должность не вступим. Разгильдяй ты Гульди. Как был студентом, так и остался, хотя уже в кирасу поди не влезаешь. Хорошо, в честь давнего знакомства, слушай мою команду: до утра пить! Чтобы авансом на будущее. Потом дел больно много, некогда языком трепать будет. Исполнять!

– Есть исполнять! – гаркнули мы с Адамом, а Конрад хмыкнул, что намерен возглавить лично.

Да со всей нашей радостью.

– Колду-у-ун значит. Значит колду-у-уешь, – протянул Конрад часа через четыре, сидя в отменном кабаке неподалеку от барселонской Аудиенсии. Он катал по лопате своей ручищи бокал подогретого вина и ковырял острейшую местную паэлью. Все мы были уже не вполне того. – Н-н-у, рассказывай, как мы докатились до жизни такой? От честного капитана, до поганого сатаниста?

– Па-а-ашел ты, герр оберст, – отбрехивался я, растекшись локтями по столу.

– Докладывай, а то в будку получишь, – посулил Конрад, не изменивший капральским замашкам за много лет. А с чего бы ему?

– Да-да, докладывай, – подъехидничал пьяненький Адам из пьяненького угла, – а то в будку получишь.

– И ты тоже па-а-ашел ты. У-у-у-у… чем тут поют? Трусит меня чего-то… Да короткий рассказ. Помните у нас служил Жан ван Артевельде в мушкетерах? К Павии уж в лейтенантах ходил, шустрый такой парень? Во-о-от… о чем это я? – Несколько минут мы отдали чтобы точно удостовериться, что все вспомнили Артевельде, а потом чтобы вернуть румпель разговора на изначальный курс. Меня меж тем понесло, вино местное уж очень сносило бошку, моя уже болталась на одном шарнире:

– Слушайте, словом. Любекские паразиты, с которыми я имел пофехтовать, если можно так сказать, о чем я вам уже в общих чертах имел честь рассказать, словом, я их всех почти убил. То есть убил почти всех, а тех, кого убил, тех насмерть, вдребезги, а одного отпустил, чтобы боялись, значит. А город-то захватили крестьяне, те самые, с которыми, некоторыми из которых, я имел пофехтовать, и которых я всех почти убил, то есть убил не всех, так что мне из города пришлось линять нахрен, пока меня не нашли и не сделали, как с ростовщиками: «веселей гори-гори, жидяра, йо-хо-хо», в том смысле, чтобы не завалили меня нахрен жестоким и необычным способом, что было бы справедливо, но лично для меня неприемлемо, ведь так? И вот порубал я их и давай из Любека, только пыль столбом, а куда мне? А за месяц до этого у меня бухал дома тот самый Артевельде, которого мы все хорошо помним и позвал к себе вроде в гости, а то и пожить, вот я и метнулся в Антверпен к Артевельде, ведь тот сам звал, так, это раз, старый товарищ, это три, то есть два, и вообще, какого чёрта, звал – получи, вот я и приехал, потому, как было больше некуда, а мне ж еще год кочумать, сами понимаете до чего, ага, так, ну вот и приехал я в Антверпен. Там мы торговали ружьями и напивались каждую субботу с Жаном, а потом началась у них холера! Вы не знаете что это такое, но гадость жуткая типа чумы, только все дрищут, вроде как при дизентерии, но – это холера. Я, ясно дело, в похоронную команду, потому что мне все по хрену, ведь я ландскнехт, а людишкам помочь треба. Ну и напомогался, пока дочка Жана Артвельде не подхватила холеру и не стала помирать, а тут приходит, сука, доктор Пер-пер-перпиньяк и говорит, давайте ей кровь пускать, а мне, в смысле ему, денег. Я говорю, братишка, какая кровь, пошел на хер, коновал долбанный и дал ему натуральных звиздюлей, все как мы любим, а девочку вылечил, потому что я не сраный коновал, а имперский гауптман, и все умею, причем могу и бесплатно. И звиздюлей выписать и рецепт, значит вот, понимаете? Ну и она, значит, поправилась, я еще в похоронной горбатился, как черт, туда-сюда, трупов-то немеряно, а мне насрать, натурально, однако… и что вы думаете? Стали на меня гнать, что я колдун, что девочку вылечил, и на похоронной не заразился ни разу, хотя какой там «ни разу», там, раз заразился и считай, что уже на том свете. И взялись меня обвинять, что я колдун и еще черт знает что, был там у них один борзый поп-кальвинист, так вот почти под монастырь подвел, когда появился Кабан с вербовщиками и вытащил мою жопу из под этого дела, за что я ему безмерно благодарен, хотя я и сам не лыком… своротил пару рыл оглоблей, вломил тому борзому попу, что чуть меня не угробил и не подвел под монастырь, в нюхальце, я про попа говорю, а не про кого еще, хотя и кому еще тоже досталось, в общем мы утекли. Во-о-от, а я думаю, что вот оно как обернулось, что с козлами этими месяц пахал, землю грыз, а они неблагодарные ублюдки, или как еврейчики в Любеке говорили «барабухи»… – свои излияния я сопровождал ручной пантомимой типа «театр теней», а так же плавным ножным смещением, типа медленный танец соло.

Я так довольно долго вещал, совершенно загипнотизировав своих товарищей, а заодно и себя, пока, наконец, Конрад не захлопал глазами и не сказал, распугав морок:

– Э-э-э… я ничего не понял. Что он говорит?

– Поясню, – ответил Адам, – в Любеке он кого-то убил, сбежал в Антверпен, где его приняли за колдуна, так как он вылечил дочку Жана. Хотели сжечь на костре, а тут Кабан его спас. По-моему, все просто.

В таверне (какая-то очередная испанская «Таррагона», точно не помню) было полно солдатни: ландскнехтов и испанцев, некоторые меня знали и слушали, развесив уши.

Реплику Адама – торжество критического разума, встретили овацией.

Далее отдых, повторное врастание, так сказать, в армейскую атмосферу, прошло в направлении проблескового сознания. Легко догадаться, что чем дальше, тем короче делались проблески.

Один проблеск был достаточно длинным и нёс содержательную составляющую, помимо: «ты-меня-уважаешь-я-тебя-уважаю» и тому подобного кала. Не скажу точно кто её автор, но идея была высказана.

– Камрады, сегодня у нас… у нас… ё-о-о… 22 февраля, во как! А значит, значит… послезавтра 24! – тонкое наблюдение, что и говорить.

– Н-н-у? – спросили все.

– А еще нынче 1535 год, во как! – Еще одно открытие. Мы уж начали покидать пароксизм ясного сознания, когда некто нас просветил и вообще одернул, он, оказывается, толковую вещь пытался донести.

– А 1525 год был десять лет назад! Во как! Стало быть, послезавтра… главное не сбиться, будет ровно десять лет с 24 февраля 1525 года! Во как!!!

Мы, конечно, напились, но дата начала пробивать дымовую завесу алкогольных паров. 1525 год 24 февраля… так ведь это же Павия! Павия, друзья и товарищи! Величайшая битва эпохи! Десять лет минуло!

Первым нашелся Райсснер, который развил в меру возможностей бурную активность:

– Так. Ищем ветеранов. Всех кто выжил и нынче в армии. Испанцев, ландскнехтов, пушкарей, рыцарей, саперов – плевать. Всех. Собираем в кантине вечером 24… и… я не знаю… празднуем! Господи, чуть не прохлопали такую дату!

Не подумайте плохого, мои верные читатели, мы не искали повода, что бы выпить, это мы могли всегда и безо всякого повода. Но не вспомнить такое побоище мы не могли.

Это невозможно объяснить, но мы помнили, как шли в атаку в составе колоссальной военной машины, которая никогда ранее не собиралась, причем, напротив была точно такая же машина. Столкновение было ужасным… забыть такое нельзя. Тем более, что над полем реяли настоящие боги войны: Шарль де Бурбон, маркиз Пескара, Шарль де Ланнуа, Антонио де Лейва, Анн де Монморанси, Франциск Валуа, о Фрундсберге я уж и не говорю.

И кто из них пережил эти десять лет? Монморанси и Франциск I, но – это враги. А наши все поголовно на том свете. С ними легион простых ландскнехтов. Вот их то мы и собирались вспомнить по-простому, по-солдатски.

Домой возвращались уже утром, хоть и затемно. Я шел коренником, подпирая Бемельберга и Адама. Мы гундосили песенку про поход на Рим, ту самую, которая так напугала меня в Любеке.

Выяснилось, что мы трое знаем три разных её варианта. Конрад ругал нас «сукиными детьми» и «проклятыми жопниками» и клялся, что его учил словам сам автор. Когда разобрались со словами, началась неразбериха с мотивом. Так, преодолевая трудности, мы плелись в лагерь, добиваясь симфонической слаженности. Выходила какофония, но мы честно старались. А ревели вообще отменно громко.

Не понимаю, что еще нужно в музыке? Если душа поет, она должна петь без стеснения! А всякие там «фальшиво-нефальшиво», по-моему, придумали зануды и завистники. Ноты какие-то… суета и глупость. Главное – громко чтобы! И слова, что б за печенки хватали.

– Не отвлекайся, лысый удод! – окликнул меня Конрад, который, ха-ха-ха, был образец обладания прекрасными локонами, – пой давай!

А отвлекался я не просто так. Ветер раздернул тучи, и я сквозь пелену близорукости, которой алкоголь сообщил непредсказуемое двоение и троение, наблюдал небо. Там было на что посмотреть: моя любимая звезда, обрастая хвостами пламени с разных сторон, проползла чрез горизонт с востока на запад четверть часа назад.

Как бы тебя назвать, думал я краешком сознания. Любекская звезда, вроде как Вифлиемская, но рангом пониже, да ведь и я не Христос. Жаль только трех волхвов с дарами я в Любеке не дождался, пришлось бежать от гнева тамошнего ирода налегке.

– Ты сбиваешься, родной, – это Адам на чеку, – давай вместе: – вир коммен цу Триест…

Сбиваюсь, сбиваюсь конечно. Трудно не сбиться, если челюсть только что чуть не вышла из зацепления.

Со стороны могло показаться, что я так неудачно зевнул, и это будет правда, но не вся. Я, в самом деле, зевал, но в пиковом состоянии челюсть замерла и чуть не пошла ниже, уже от изумления. Я, кажется, даже протрезвел: любекско-вифлиемская звезда возвращалась! С северо-запада на юго-восток. Теперь это была совсем большая горсть огня с ноготь большого пальца.

Вот паразиты! Мало им на низкой орбите болтаться, так они прямо на глазах у аборигенов развернулись и поползли в обратную сторону! А тут кое у кого уже и телескопы имеются! Это же элементарные правила: НЕ! ДОПУСКАТЬ! АКТИВНОГО! МАНЕВРИРОВАНИЯ! В ЗОНЕ! ВИДИМОСТИ! ПРИМИТИВНЫХ! ПЛАНЕТ! Что же это за уродцы?

– Да, брат, есть на что посмотреть! – мой взгляд перехватил Адам. – Я, если хочешь знать, уже который месяц развлекаюсь ночами. Слежу за кометой. Иногда, кажется что их две или даже три, но нет, это одна, но летает как хочет. Потом она надолго исчезла, а теперь вот снова появилась. Я в приметы не верю, но что это такое, убей меня Бог, не знаю. И выглядит зловеще. Поневоле станешь суеверным.

– А ну хватит! Поём дальше! И-и-и… А ля ми презенте аль востра… – Конрад принялся терзать итальянский припев, уже достаточно истерзанный полуграмотным автором-ландскнехтом.

Как наша братия отпраздновала десять лет Павии, я даже описывать не буду. Легче было рассказать про саму битву, больше порядка. Скажу только, что ветеранов собралось со всего войска человек сто или меньше. Зато потом под шумок набежало народу самое устрашающее количество. Наш начальник – молодой герцог Альба, устрашился и прислал роту испанской пехоты из Барселоны, где держал штаб-квартиру. Решил, что бунт.

Не угадал. И роты временно лишился. Их лейтенант тоже сражался при Павии!

Я пропил за день невероятную для обывателя сумму в двадцать пять гульденов. Согласитесь, копить мне было не с руки. Не с собой же увозить, а так… стоимость очень качественного доспеха за день – в народ! Народ был доволен, я тоже.

Испанских весельчаков возглавлял дон Франциско де Овилла.

Этот высокий молодой человек регулярно забирался на столы и возводил в мутном воздухе сложные лабиринты пространных южных тостов. Я никак не мог вспомнить, где я видел это худое лицо с узкой ленточкой усов. Адам меня просветил:

– При Павии ты его видел. – Я удивился:

– При Павии? Ему сейчас, дай Бог, двадцать пять, ты хочешь сказать, что…

– Да-да, ему было при Павии пятнадцать. Он тогда добрался через все поле от де Ланнуа к Фрундсбергу с донесением, и смог вернуться обратно.

– А-а-а! А я то думаю, – включился Конрад, разворачиваясь на скамье всем телом, припечатав столешницу ладонью. Лицо его наполнилось узнаванием. – Точно! Как сейчас помню: приковылял в центр баталии к нам с Георгом. Весь порубленный, в шлеме вмятина с кулак, ноги заплетаются, руки дрожат, но стоит прямо. По-нашему едва лопотал, хрен разберешь. Заблевал ещё и меня и Фрундсберга… паразит. Мелкий был, совсем тощий. А теперь, гляди – ястреб, прям орел! Э-э-э-й, миляга, тащи сюда свой костлявый испанский зад, есть что вспомнить! – заревел Конрад своим фирменным, неподражаемым басом, которому нипочем была пушечная канонада, не то, что гул солдатской пирушки.

Так я очно познакомился с доном Франциско.

Попойка массовая, всегда раскалывается айсбергами небольших компашек, когда подтаивает основной ледник официальной части. Невозможно, право слово, бухать в три сотни жал одновременно. Десять – куда ни шло, хотя тоже сложновато.

И начали мы постепенно расползаться маленькими группками. А куда солдаты, особенно офицеры, любят идти после доброй пьянки? Конечно же к артисткам! В номера!

Вариантов было два: бордель или натурально артистки с рыночного театра. Бордель отвергли с ходу, ибо опасались разных нехороших болезней амурного свойства. Кроме того, все кто меня знал поближе, помнили, что шлюх я на дух не переношу. А так как платил за все я… Словом, направились к рынку.

Дружная сводная бригада из дюжины единомышленников, в том смысле, что единые мысли могли бы сделать из нас великолепных соучастников чего угодно.

Дюжина военных фрицев в чужом городе – почти всегда вариант неприятностей. Другой вариант возможен, но когда на рынке появились в ночи нетрезвые жлобы с закатанными рукавами и обычным своим: «матка, млеко, яйки», а также «фроляйн, вы не заразная» постоянные обитатели начали давить косяка в нашу сторону. И я их понимаю.

Впрочем, дурных не оказалось, никто не полез выяснять отношения с двенадцатью ветеранами, вооруженными с головы до самых пяток.

До ярмарочного балагана, где квартировали заезжие жонглеры, а что важнее жонглерши, акробатки и танцовщицы, мы не добрались, точнее не добрался я. Из-за прилавочной пустоты раздался голос фатума, моего личного Рока, Фортуны и предначертания в одном. Очень приятный голос, скорее, голосок, нежная песня, чудо воздушной вибрации. Все это сложилось в едином словесном солитоне, чуть хрипловатом и отменно громком:

– Ай, красавчик, ай соколик, дай погадаю, судьбу-правду открою, ай ручку дай не пожалеешь, ай орел, ай удалец, позолоти ручку!

– Ненавижу цыган, – прошипел один из наших по имени Йохан Шредер. Тот самый любитель конины, памятный по разведочному походу перед Бикокка.

– Погоди-ка, – одернул его я и удержал гневный порыв, так сказать, физически. Почему, не знаю. Просто положил руку на плечо и одернул. – Чего надо? – Спросил я, шагнув в темноту навстречу «позолоти-ручку-ай-соколик».

Шагнул… и превратился в непослушную жену старика Лота под городом Содомом. Остолбенел, то есть. Как есть остолбенел.

Из теней под навесом соткалась квинтэссенция женской красоты. Та самая равновесная система, откуда не убавить и куда не прибавить ни одного элемента. И даже это – чушь, потому что красоту описать невозможно, только увидеть. Я увидел и… я даже не знаю, что со мной произошло.

Какой-то девятый вал чувств, восторга, ожидания, любования, гормонов и самого банального свойства немедленного стояка. То есть остолбенел не только я. Собственно, геометрически я состоял из двух базовых столбов, если рассматривать смысловую нагрузку: мое тело, от макушки до пят, и наш любимый половой орган, который звероподобно устремился на двенадцать часов и затикал.

Так в мою жизнь вошла Зара. Лучшее, что случалось в моей жизни. И той и этой.

Так получилось, что я давал исключительно описательные названия главам своей книжки. Но эту главу я назову один словом, причем заглавными буквами: