«Эти записи сделаны на основе бесед с Георгом фон Фрундсбергом, маркизом делль Васто, герцогом Шарлем де Бурбоном, многими простыми солдатами и офицерами, сражавшимися в великом походе, и некоторыми французскими командирами, попавшими в плен, чьи имена я не могу назвать даже по прошествии стольких лет.

Некоторые сведения могут показаться общеизвестными и не заслуживающими упоминания. Другие, совершенно наоборот – заметно расходятся с общепринятыми мнениями, которые каждый может почерпнуть в официальных хрониках или исторических произведениях. Один Господь ведает всю правду, я же не смею претендовать на истину и посягать на авторитетные суждения людей куда более осведомленных, тем более, что записки сии в немалой мере приватные и, скорее всего, никогда не увидят свет.

Листки, что я пачкаю сейчас чернилами своего трепетного пера – не более чем совокупные воспоминания честных солдат, которые храбро сражались бок о бок со мною, а так же и против нас, отчего мое уважение к ним никак не умаляется.

Я почти вижу, как некий господин, который ныне еще может быть даже не родился, брезгливо отряхнет руки, прочитав представленные строки, и скажет: „Что за бред и враньё написал этот безумный старик!“. И мне нечего возразить ему. Наверное, взгляд со стороны окажется более правильным и не затуманенным неверною дымкой личного опыта, личных воспоминаний и личной боли, что в полной мере напитали меня в те далекие годы.

Носить в себе эту память я более не могу, как не имею права укрывать чужие впечатления, что доверили в свое время мои товарищи и мои враги. Таким образом, я передоверяю их бумаге, и будь что будет. Все равно, большинство достойных людей, творивших историю много лет назад, почили и простят мою выходку. Когда-нибудь записки могут попасть стороннему читателю. Надеюсь, что к тому времени я окажусь среди когорты участников тех великих событий и смогу лично держать перед ними ответ, а так же перед Господом Вседержителем, да не оставит он меня своею милостию.

Я постараюсь честно и без прикрас описать наши действия, действия противной стороны, расположив героев пьесы так, как они стояли на сцене истории, и как я это запомнил. Рука моя более привыкла к рукояти меча, посему рассчитываю, что вы отнесетесь к косноязычию моего пера снисходительно, тем более, что записки эти для ваших глаз вовсе не предназначены.

Не смею более медлить и, помолясь, приступаю во Славу Божию».

Примечание Пауля Гульди:

«Данные записки передал мне Адам Райсснер в Испании в 1535 году. К сожалению, он не пожелал раскрыть автора этих строк, но это точно не Адам, ибо его почерк и его стиль я знаю слишком хорошо. Кроме того, он вряд ли стал бы именовать себя „стариком“, ведь лет этому достойному мужу еще совсем немного.

Считаю нужным присовокупить их к рассказу о битве, в которой я принимал непосредственное участие, из-за чего моё собственное поле зрения, а значит и мои суждения, были предельно сужены. Беседовать же после битвы с пленными командирами французов высшего звена я не имел возможности.

Таким образом, картина, нарисованная безвестным воином, должна органично дополнять мои собственные сведения, и я намерен цитировать его записи, показывая панораму событий на политической арене и на поле боя. Тем более, что, вопреки уверениям, перо вовсе не так косноязычно. Позволю только себе самовольно разбить текст на абзацы, для удобства чтения.

Кроме того, я обращаюсь к дневникам Адама Райсснера, который куда больше моего был осведомлен об общем ходе баталии. Его записи приведены в моем пересказе.

Надеюсь, что подробное описание этого грандиозного столкновения позволит с максимальной точностью определить картину развития наблюдаемого общества и послужит полезным дополнением к моим ежегодным отчетам.

Э.А.»

Из анонимных записок:

«В год 1524 от Рождества Христова в середине октября армия наша вынужденно отступила в Италию перед лицом грозной силы, что привел на помощь осажденному Марселю король Франции Франциск I.

Пылкий сердцем монарх повел свои легионы вослед нам, надеясь догнать и одним ударом решить затянувшуюся войну, что начал еще Карл VIII. Дело оборачивалось скверно для имперских войск. Один за другим Франциск сметал наши хилые заслоны и, перейдя Альпы, устремился к Милану, который и взял решительным натиском. Герцогское кресло Франческо Сфорца занял французский губернатор Луи де ля Тремуй.

Мы же отступили к Лоди, где укрепился наш командующий Шарль де Ланнуа с двенадцатитысячным войском. Девять тысяч ландскнехтов и испанцев он отрядил под команду удачливого воина Антонио де Лейва, которые заняли городок Павию, чтобы обеспечить дороги к Милану, который мы не теряли надежды в скором времени отбить.

Положение ухудшалось с каждым днем, ведь французы в Милане не остановились и, развивая успех, бросились в драку. Павия стала ключевой позицией. Валуа ударил по ней со страшной силой своего тридцатипятитысячного корпуса. Слава Богу, что часть воинов он вынужден был оставить в Милане гарнизоном, а так же разослать по всей Ломбардии, так что не смог привести всю пятидесятитысячную армаду.

Опытные военачальники уговаривали его блокировать Павию малой силой, а главные части послать дальше, но король был настроен на быстрый успех и решился на осаду и штурм.

2 ноября Анн де Монморанси разбил наши разъезды и пересек реку Тичино. С тех пор кольцо блокады замкнулось и храбрые защитники могли рассчитывать только на свои силы. Контрвалационная линия была возведена с похвальною быстротою, на ней установили пушки, и до 21 ноября продолжалась бомбардировка. Крепкие стены Павии уступили совокупной мощи семи десятков орудий. И тогда начался штурм, который наши солдаты сдерживали трое суток подряд.

Кто бы мог подумать, что изнуренные осадным сидением люди смогут отразить вчетверо превосходящего противника?! Но, благодарение Господу, так и случилось. Много подвигов совершили наши воины и заставили Валуа прекратить приступ и продолжить блокаду, которая и длилась до памятного февраля 1525 года.

За это время мы сделали гораздо меньше чем было необходимо, но гораздо больше, чем было в силах человеческих, чтобы помочь нашим товарищам и спасти судьбу всей войны.

Фрундсберг навербовал новую армию из пятнадцати тысяч ландскнехтов и атаковал швейцарские кантоны, что принудило райслауферов покинуть армию Франциска и вернуться домой для обороны родных стен.

Валуа не дремал тоже. Тайные переговоры с папой Климентом VII развязали ему руки на юге Италии и он направил в сторону Неаполя экспедиционный корпус под командованием Джона Стюарта, герцога Албани – шотландского наёмника, чтобы занять этот вожделенный край, принадлежавший испанской короне, а значит и нашему, милостию Божьей императору Карлу Габсбургу. К счастью, Господь ослепил его и вскружил голову частыми успехами, так что он не послушал голоса разума и раздробил свои силы, ввязавшись в это авантюрное наступление.

Шарль де Ланнуа стремительно вышел наперерез и разгромил шотландского искателя приключений под Фьоренцуолой. Страшные потери, что понесла армия де Ланнуа, а так же наступление отряда Медичи, заставили его спешно вернуться в Лоди. Неаполь, как видите, мы отстояли, но воспользоваться плодами победы не смогли.

Сеньор Джованни ди Медичи со своими ротами вернулся к Павии, встретив по дороге пороховой и артиллерийский поезд, что выслал для Франциска Альфонсо д`Эсте, герцог Феррарский.

Тут в полотно нашего повествования вторгается мотив личный, что так часто и неожиданно перекраивает самые тщательно подготовленные лекала большой политики.

Медичи был славным кондотьером и обходительным молодым кавалером, так что победы на свой счет он записывал не только на полях сражений, но и в аристократических альковах. Всем, кто только не глух и не слеп, было известно о любовной связи жены герцога д`Эсте и названного кондотьера, что естественно, не добавляло симпатии первого к Медичи.

Я думаю, что именно это обстоятельство, а не одни только имперские гульдены и возможные политические выгоды, подтолкнуло герцога Ферраского к тайным поставкам своих несравненных пушек и порохового припаса Фрундсбергу. Видимо, он надеялся немного сточить развесистые рога об острую щетку имперских пик. Насколько это задумка удалась, судите сами, но об это позже, ибо ткань повествования не любит, когда её рвут.

Итак, осада Павии шла своим чередом, а на великой шахматной доске началась новая рокировка. Пока Фрундсберг сотрясал Швейцарские Альпы, Уго де Монкада высадил испанский десант под стенами Генуи, надеясь поддержать прогабсбургские силы в их споре со сторонниками Валуа. Но там его уже ждали. С одной стороны десант встретили превосходящие силы французов, а на море появился генуэзский флот под водительством грозы турок – несравненного сеньора Андреа Дориа, что впоследствии оказал столь ценные услуги делу Империи. А пока его корабли оказались последней песчинкой на чаше весов воинской удачи, которая отвернулась от испанцев, так что Монкада принужден был сдаться.

Примерно в те же дни Франциск сумел убедить швейцарцев вернуться на войну, и они выставили двадцать тысяч райслауферов, прекрасно вооруженных и отменно обученных.

Наступил январь 1525 года, когда армия Георга фон Фрундсберга перешла через Альпы и вторглась в Ломбардию. Восемнадцать тысяч ландскнехтов соединились с войсками де Ланнуа, а так же кузенов д`Авалос: маркиза Пескары и маркиза делль Васто.

Только зимние холода и истощение казны, которое вызвало брожение в войсках, помешали немедленно атаковать Валуа. Частные действия все же были предприняты.

Отдельный полк ландскнехтов перерезал коммуникации французского войска, заняв город Бельгийосо. Вездесущий Медичи и адмирал Бонниве вынуждены были отправиться туда и освободить местечко. Тогда-то, прикрываясь маневром на вспомогательном направлении, де Ланнуа и подошел к Павии. Часть сил Медичи и Бонниве в спешке вернулись в лагерь французского войска, пред лицом надвигающейся угрозы.

Дело было сделано – огромная армия Франциска оказалась раздергана по разным участкам фронта, что основательно уменьшило основную группировку под Павией. Король приказал основным силам выдвинуться на север города под защиту стен охотничьего парка Мирабелло, чтобы отрезать гарнизон Павии от соединенного имперского войска. Для продолжения осады он выделил три тысячи швейцарцев.

2 февраля произошла крупная стычка, которую поддержал гарнизон Павии смелой вылазкой. Де Лейва сражался храбро, но его вынудили отступить в город. Мало толку было и от схваток у парковых стен. При этом, правда, феррарская кулеврина, которую отменно нацелил феррарский же канонир, раздробила голень Джованни ди Медичи нелль Бандонегро, который лично возглавлял атаку своего отряда.

Этот славный отряд так измучился во время беспрестанных боев осени и зимы, что тяжкое ранение командира заставило его отойти к Пьяченце. Там и скончался прославленный кондотьер из-за запущенной гангрены. Смерть его была ужасна. Будучи в сознании, он запретил ампутацию голени, понадеявшись на волшебную силу лекарств, втираний и лечебных пиявок. Но кровь его уже была заражена, и день ото дня ему становилось всё хуже. Когда сознание оставило Медичи, врачи решились, все таки на ампутацию, что и было сделано, но поздно. Решать вам, любезный читатель, смог ли обесчещенный муж сеньор Альфонсо д`Эсте отомстить своему обидчику.

Впрочем, к делу это имело маленькое отношение, ибо, что есть жизнь одного, пусть и выдающегося человека, перед лицом грандиозных сил, которые пришли тогда в движение?

Де Ланнуа отступил от стен Мирабелло, но совсем недалеко. Военный совет постановил отвести войска восточнее и ударить с того направления, где французы менее всего ожидали атаки. Армия собралась воедино в назначенном месте 21 февраля и начала выдвижение к Павии.

Воспользовавшись оперативной паузой после ухода авангарда имперской армии, Франциск самым срочным образом вызвал из Милана большую часть гарнизона, справедливо надеясь возместить силы потерянного отряда Медичи.

Для сравнения я намерен привести силы сторон, что столкнула лбами злая военная судьба. Кто-то может не согласиться с моими выкладками, но я всего лишь пересказываю слова людей, которые эти самые силы привели на поле.

Франциск Валуа располагал десятью тысячами конницы как итальянской, так и из числа французских кавалеров. Сила пехоты состояла из двадцати тысяч швейцарцев и шести тысяч ландскнехтов Чёрной банды, что привел Франсуа герцог Лотарингский. Итого двадцать шесть тысяч, из которых не менее шести тысяч являлись стрелками. От этого числа следует отнять три тысячи, которые, как мы помним, были выделены для блокады Павии. Саперы и пушкари – около трех тысяч, причем пушкари располагали семьюдесятью восемью орудиями, из которых двадцать пять были оставлены под стенами Павии, включая тяжелые единороги и мортиры, а пятьдесят три отведены для генерального сражения.

Имперская конница состояла из двух тысяч германских рыцарей и полусписс. К ним следует добавить шесть тысяч испанской и итальянской конницы из неаполитанского королевства. Пятнадцать тысяч ландскнехтов и восемь тысяч испанцев образовывали ядро пехоты, из которой четыре тысячи испанцев и три тысячи ландскнехтов были стрелками. Причем, не менее двух третей были вооружены новомодными мушкетами, вместо привычных аркебуз. Пушек у нас было всего семнадцать, ведь никто не планировал осадных работ, да и скорость передвижения, которую так тормозил тяжелый обоз, была чрезвычайно важна.

Поле великой битвы представляло собой огромное охотничье угодье, обнесенное с трех сторон невысокими каменными стенами, а с запада ограниченное течением реки Тичино. Внутри были живописно разбросаны рощицы, луга и небольшие холмы. Восточная сторона считалась самой неудобной для атаки, ибо всю эту часть покрывал густой кустарник и частая россыпь деревьев, но именно оттуда мы и намеревались атаковать».

Холодное февральское солнце еще не взошло. Небеса были покрыты низкими тучами, которые словно раздумывали, а не посыпать ли пейзаж снежком. Безветрие лишь немного облегчало хрусткий утренний заморозок, укрывший всю округу глубокой, гулкой тишиной. Каждый шаг, каждый всхрап неразумного коня звонко разносились, как казалось, на многие мили. Иллюзия, конечно, но иллюзия пугающая.

Четверо людей в темных суконных плащах с надвинутыми на лица капюшонами, что воровато крались вдоль парковой стены, производили впечатление основательно напуганных. Они поминутно останавливались и заглядывали через невысокую каменную преграду, которая в более спокойные времена охраняла охотничий заповедник от браконьеров. Молчание они нарушали изредка, перебрасываясь неслышимыми словами только придвинув головы вплотную. Да еще позволяли себе подышать на озябшие руки. Не трудно догадаться даже неискушенному наблюдателю, что намерения у них были далеки от благостных.

Таким манером вся маленькая группа, назовем её по военному отрядом, прошла около мили, после чего темные фигуры присели под стеною и стали чего-то дожидаться. Чего-то? Скорее кого-то, ибо, спустя самое малое время, через ограду с той стороны тихо и ловко перемахнули еще двое, которые тут же принялись втолковывать остальным нечто важное.

– Спят. Как есть спят. Полный бонсуар.

– Часовые? Наблюдатели? Разъезды? – раздался свистящий шепот одного из отряда, видимо, старшего.

– Никого.

– Точно?

– Мамой клянусь. Никого. Посты только на северной стороне. И в самом лагере. Старший проворчал себе под нос что-то вроде: «ну если кого проворонили, головы откручу», после чего повелительно взмахнул рукой, и добавил для ясности:

– Веди! Быстро!

Пришелец, столь сноровисто преодолевший стену, хотел было спросить: «сюда вести?», но прочел в глазах старшего такой недвусмысленный матерный ответ, что счел за лучшее без лишних слов раствориться в темноте.

Вот овцы, думал про себя старший, глядя, как густой утренний сумрак сомкнул невидимые крылья за спиной его подопечного. Бар-р-раны. Ни черта сами не могут. За каждым ходить и подтирать, потому что если обосрутся, а они обязательно обосрутся без пригляда, начальство снимет голову именно с него. Сначала оттрахает во все дыры, а потом снимет. Фрундсберг – мужик резкий.

– Слышь, Рихард, а нам-то как быть? – прервал его невеселые думы даже не шепот – свист на грани слышимости.

– Заткнуться и сидеть на жопе ровно! – так же тихо, но совершенно непререкаемо отрезал тот.

– Так жопе-то холодно!

– Твою мать! – Рихард ухватил болтуна за край капюшона и подтянул к себе, – еще хоть пикнешь, и я тебя приколю, понял? Лош-ш-шак геморройный. – С этими словами он с силой шваркнул подчиненного затылком об стену. Видимо для понимания.

Понимание воцарилось абсолютное, соперничающее даже с божественной тишиной февральской заутрени.

Kazendrek, с кем приходится служить, подумал Рихард Попиус – ни много ни мало лейтенант роты мушкетёров, лично возглавивший разведку. Шайсе, дорогие камрады. Шайсе. При работе с человеческим материалом часто попадается полный шлак. И что печально, чем дальше, тем больше.

Рихард Попиус – исправный служака, тянувший трудную лямку наёмника уже второй десяток лет, умел ценить послушание и дисциплину. Оно конечно, можно и погулять, особенно, когда дело сделано, а в кошельке весело и серебристо звенит. Но что бы вот так на службе, да еще на задании препираться с командиром… в голове не укладывалось.

Надо сказать, что в голове у него вообще укладывалось немного. Кругозор его ограничивался безупречными ружейными приемами, искусной маршировкой в строю и отличной стрельбой с одной стороны, кабаком и борделем с другой. Любимыми словами, помимо обязательных «шайсе, катцендрек», были «Смирно! Ма-а-а-лчать! Марш!», а так же «Слушаюсь! Так точно! Отставить!». При помощи этого немудреного вокабуляра он ухитрялся образцово нести службу, образцово командовать ротой, образцово разбираться с жизненными неурядицами. Боялся он только профоса и оберста Георга фон Фрундсберга. Трепетал только перед полковым знаменем и словом «служба».

А вот теперь этот идеальный солдат тосковал по былым временам, когда ландскнехт на войне слова поперёк командира сказать не смел, не то что теперь, когда в войска набралось столько отбросов и всяческой шелупони. Если в тяжелой пехоте еще наблюдался определенный порядок, то в стрелки нынче набирали любое дерьмо. Страшно подумать, даже французов и итальяшек, которые, как известно, умеют только жрать и трахаться.

Между тем, даже исполнительная задница Рихарда Попиуса начала подмерзать вполне ощутимо, так что он невольно задумался, а где же, чёрт возьми, все? И не обосрался ли все-таки его солдат, и не привел ли «всех» куда-нибудь не туда? К счастью, Господь обделил его фантазией, так что муками ожидания он терзался слабо.

Герр Попиус как раз начал размышлять над тем, что он сделает с тем недоноском, если он облажается, когда сумрак шевельнулся, а тишина подалась под напором топота нескольких сотен башмаков.

Живи пока, удовлетворенно решил он и встал навстречу вышедшему вперед чёрноколетному строгому испанцу в простой фетровой шляпе, под которой угадывались очертания каскета. Это был командир саперов.

Между тем, тишины как не бывало. К восточной стене парка Мирабелло подползала невиданных размеров человеческо-лошадиная многоножка. Не было слышно песен, никаких лающих громких команд, никаких барабанов, труб и свистков. Но все- таки, судите сами, когда тридцать тысяч человек в доспехах и с оружием начинают одновременно «подкрадываться», шум образовывается изрядный, причем сам собой, даже без особых стараний.

Попробуйте напялить латы, перевязь с мечем и кинжалом, взять в руки пику или аркебуз и куда-нибудь «подкрасться», а мы посмотрим. Нет, нет, да лязгнет пластина о пластину, тяжелый башмак сокрушит сухую ветку на земле, пика или меч зацепится за что-нибудь. Кажется, что перемещаешься ты вполне тихо, но когда такие вот проблемы посещают тридцать тысяч человек одновременно, что тут начинается!

А добавьте лошадей, которым не втолкуешь ни черта, потому что они тупые и волосатые, командиров, которым приходиться управлять всем этим столпотворением, пусть и шепотом, скрипучие лафеты пушек и несмазанные оси зарядных ящиков, и вы поймете, насколько тихо может подкрадываться армия, растянувшаяся во все стороны на мили.

Попиуса и его разведчиков после короткой команды испанца унесло в сумрак, как сухие литься на ветру. Видимо, побежали к своей роте сочно напяливать снаряжение. Было на дворе пять утра 24 февраля.

Под стеной началась возня и суета. Скрипели вороты, стучали кирки, сыпался изнуренный временем камень. Минут через пять от саперов отделился солдат, который бегом направился туда, где в темноте угадывались зачехленный древки главных знамен. Быстро определив начальственные фигуры на конях, он подбежал, уважительно вытянулся и доложил:

– Стена очень толстая. Два-два с половиной фута. Отличная кладка. Если разбирать вручную, на три бреши нужного размера уйдет не меньше полутора часов.

Делль Васто, Фрундсберг, Ланнуа и де Бурбон а это были именно они, мрачно переглянулись.

– Везет как утопленникам, – проворчал Ланнуа, – стенка – тьфу, а попробуй перетащить на ту сторону всю нашу братию? Да еще незаметно?

– Шарль, я ведь предупреждал, – отозвался дель Васто. На «Шарля» командующий имперской армией в Италии заметно сморщился. Он терпеть не мог манеру маркиза, которому не так давно стукнуло двадцать три года, называть его по имени, упуская все имеющиеся титулы и звания. Тем более, что Шарль был старшего его на пятнадцать лет и справедливо почитал себя умудрённым ветераном.

– Нечего болтать – подал голос Фрундсберг, – взрывать надо! И так и так, прощай скрытность. Но полтора часа чесать сраки под стеной – не здорово. Держу пари, что французы нас уже заметили или вот-вот заметят. Так что, хватит жевать сопли, строим людей, взрываем к такой-то матери стену и вперед!

Эта тирада перекосила лица обоих его коллег. Аристократическая натура с трудом переносила манеру Фрундсберга выражать свои мысли.

Только де Бурбон молча ухмылялся.

Но сколь они не куксились, а Георг был прав, и попрекать его грубостью не стали. Он был старше и опытнее их всех, и, хоть не командовал армией официально, всегда оставлял за собой последнее слово. Так что дело пошло по-фрундсберговски.

Заиграли дудки, рассыпались трели капральских свистков, развернулись знамена и вся огромная армия с похвальной быстротой распалась на три эшелона. Впереди мушкетеры делль Васто и легкая испанская конница, потом пушки, позади четыре баталии пехоты и тяжелая конница на флангах. Ну и саперы под стеной, как же без них. Открыватели путей, туда их растуда.

Три дымных столба выросли разом, пощекотав клокастыми бородами низкое брюхо зимнего неба. Недолгое сверкание огня. Фонтаны обломков. К чёрту стену! Под сорванным покрывалом утренней тишины родились три бреши, грохот и жуткий переполох в лагере французов, где, наконец, сообразили, что атаковать их будут вовсе не с севера, как ожидалось, а с востока.

O-la-la, и так тоже бывает, господа военные.

Над расположением французского воинства повис вопль «Alarm!». Вооружались солдаты, разворачивались орудия, ржали перепуганные кони. Матерились командиры, ведь им еще предстояло угадать, откуда именно выйдет имперская армия – покров рощ и кустарника теперь играл на стороне врагов, так как перехватить их в невыгодной позиции они не успевали.

– Мон дьё, – сказал тогда король Франциск в своем шатре, – Господа! А вот и гости, я начал бояться, что они проигнорируют наше любезное приглашение. Но нет, все в порядке. Бал состоится. – Теперь уже не узнать, играл ли он в холоднокровие, или искренне радовался предстоящей битве, но лицо его описывали, как веселое, а голос уверенный.

– С Богом, господа. Вооружайтесь, идите к своим людям. Сегодня мы взвесим удачу имперских шавок на наших весах.

Мгла войны упала и вперед выступила роковая определенность неизбежного кровопролития. В проломы двинулись конница, мушкетеры и пушки. Было шесть часов утра. Вставало солнце.

Из анонимных записей:

«Первым в бой вступил авангард, как и положено. Мушкетеры со всей скрытностью вышли к опушке рощи и укрылись за кустарником, так что французская конница попала под смертоносный залп и вынуждена была отойти. В это время легкая конница испанцев атаковала их, а пушки принялись стрелять в сторону лагеря. Французы беспорядочно отвечали, но в темноте никуда не могли попасть. Наши выстрелы были не многим успешнее, так как расстояние оказалось весьма значительным.

На поле начиналось кровавое дело. Эскадроны конницы налетали друг на друга и раз за разом расступались. Бросаться в решительную атаку в самом начале командиры не рисковали, ибо благоволение судьбы было более чем туманно.

В конце концов, испанцы вынудили французских кавалеров отойти. Отдадим должное, сражались они храбро и превосходно, но постоянный огонь мушкетеров, до которых невозможно было добраться из-за густого кустарника, здорово проредил им левый фланг, так что убраться из под прицела было решением более чем разумным.

Мушкеты полностью оправдали возлагаемые надежды. Тяжелый и длинный ствол с толстыми стенками позволял засыпать столько пороху, что дюймовая пуля вылетала с неописуемую силой, производя адские опустошения в рядах рыцарей. Их легкие доспехи почти не спасали от этого смертоносного оружия, особенно накоротке. Поистине, мушкет оказался сатанинским изобретением, далеко обогнав в этом сомнительном качестве даже арбалет».

Что же происходит, во имя Господа?! – так думал капитан жандармов Гийом де ля Круа. Что-то испортилось, что-то подгнило, не иначе. Он отводил своих пьемонтцев для новой атаки, оглядывая через поднятое забрало поле, медленно светлеющее под лучами восходящего солнца.

Пол часа прошло с тех пор, как они построились перед лагерем, и пошли на рысях навстречу испанским знаменам.

Еще вчера он скептически разглядывал приготовления в лагере и разъезды, что высылались в северном направлении. Он даже здорово повздорил со своим приятелем Пьером де Бомануаром, доказывая, что имперцы далеко не дураки и, обломав зубы один раз, не полезут вновь с севера. Бомануар горячился и доказывал, что с востока атаковать невозможно, ведь там такой кустарник, что, мол, только идиот попрется в непролазные заросли.

Вариантов было немного, всего два. С юга – осажденная Павия – не пройдешь, с запада – река Тичино с единственным узким мостом – то же самое. Восток или север? Сегодня три могучих взрыва раскрыли игру, чётко указав направление. И что? Пока продирали глаза и суетились в темноте, пожаловали испанцы. Успели, мерзавцы, пролезть через хмызник. Вот они, по широкой дуге огибают небольшую рощицу, что стоит между лагерем и восточной стеной.

Гийом с сожалением подумал, что он оказался прав, а Бомануар ошибся. Но дьявол бы с ним, прав не прав, какая разница, когда враг перед тобой в чистом поле и готов скрестить копья! Это бой, это слава, это их жизнь!

Пьемонтские жандармы были прекрасным полком, отлично обученным и вооруженным. Служить в полку было честью, привилегией. Собрались и построились быстро. Тысяча всадников устремилась на тёмную массу вражеской конницы. Три эскадрона – два впереди, один в резерве, в полном порядке рысили вперед. Гийом даже разочаровано присвистнул, когда увидел, кто им противостоит.

Испанская легкая конница – хинете.

Бронированный вал жандармов сметёт их, не задержав бега коней, как уже бывало на его памяти при Равенне тринадцать лет назад. Никакой чести и никакого упоения в таком бою, но что делать? Сами напросились.

Он оглянулся напоследок, перехватил унылый взор Пьера и отделил себя от мира стальным клювом забрала. Поднятое копье капитана с ярким квадратным прапором взлетело вверх, приветствуя храброго неприятеля, труба отозвалась радостным гудом и эскадрон сорвался в галоп вслед за своим командиром.

Поначалу он не обратил никакого внимания на частые хлопки, что раздались в кустарнике с левого фланга. Чертовы аркебузиры. Что они могут сделать с четырёх сотен шагов? Потом ими займутся. Они еще пожалеют, что так опрометчиво выдали позицию. Сейчас стальной серп посечет испанчиков на их невысоких лошадках незащищенных латами, а потом Господь примет души стрелков, ни один не уйдет!

Могучий гнедой жеребец, яростно фыркая, набирал ход. Очень скоро его широкая грудь в стальном фартуке сшибет с ног мелкого хинете, а копыта – оружие пострашнее меча – станут вышибать дух из зазевавшихся врагов.

Копье привычно легло на фокр. Глаза выбрали первую жертву – испанец в открытом бургиньоте и бригандине – его силуэт прочно попал в рамку узкой глазной щели, никуда не денется со своей легкой пикой. Зад намертво прилипает к луке седла, стальные башмаки до скрипа вдавливаются в арки стремян, глотка издает торжествующий рев: «Монжуа, Сен Дени!» Рядом надсаживаются боевые товарищи, тесный ряд копий готов испить первой крови, еще три секунды и…

Посвист пуль, обычно бессильных на таком расстоянии.

Но что это?

Ясная картинка в прорези армэ сбивается, его конь прыгает через упавшего под ноги соседа по строю, Гийом видит, как один за другим жандармы вылетают из седел, подхваченные невидимой силой, кувыркаются лошади, ломая ноги и шеи, давя всадников… он едва успевает выровнять своего гнедого.

Вместо сплоченной шеренги, разогнавшейся как горная лавина, в испанцев врезается какая-то пьяная, кривая сороконожка. Сам командир последние футы делает спотыкающимся шагом вместо всесокрушающего, грохочущего галопа.

Удар. Одно название.

Непреломленное копье, какой стыд, летит наземь. Он вздымает в железной клешне клевец и гвоздит ненавистные фигуры испанцев. Что-то бьет его с разных сторон, но славный рыцарь не обращает внимания, доверившись превосходной аугсбургской броне. Короткая пика безвредно скользит по забралу, и он всаживает граненый клюв испанцу между глаз. Готов!

Что же случилось? Черт возьми, как?! Что за стрелки засели в кустах, что за дьявол несет их пули? Атака захлебнулась. Де ля Круа был слишком опытен, что бы продолжать беспорядочную сечу, и он вырывался из свалки, отводя своих людей, пока еще есть возможность командовать, пока хоть кто-то слышит зов трубы.

Испанцы не осмеливаются преследовать, опасаясь копий третьего эскадрона. Зато из кустарника вновь раздается тр-тр-тр и свистят пули. Страшно, как оказалось, свистят. Еще двое падают, пораженные в спины. Гийом увидел, что второй эскадрон тоже отходит. Третий – даже не окровавив копий, разворачивает коней назад. Что же это?

Далеко слева начинает бухать артиллерия.

За долгую и кровавую свою карьеру ничего подобного он не видел. И ничего не понимал. На поле нет места лёгкой коннице, когда в дело вступает его полк! Один натиск и всё кончается! Всегда, слышите, господа, всегда – это закон!

Эскадрон поредел, а ведь и драки-то нормальной не было. Пьер рядом, слава Богу жив. Страшно сквернословит и требует нового наступления. Ну что же, такое удовольствие он предоставить может. В душе его поднималась бурлящая волна ярости, конь чувствовал своего седока, так же как тот коня. Оба рвались в бой. Эскадрон атаковал вновь.

И вновь откатился.

И еще раз.

После каждого неудачного соступа полк вынужденно отходил назад, медленно, но верно, уступая поле презираемому легко вооруженному противнику. Каждая попытка заканчивалась, когда могучее «Монжуа» натыкалась на невидимую паутину свистящих росчерков, что сплетали с фланга проклятые стрелки.

Падали жандармы, падали их холеные кони, сминались латы, будто под ударами самых тяжелых алебард. Невредимые всадники перескакивали через упавших, кони спотыкались и четкий строй пропадал. До испанцев неизменно доходили истаявшие, рыхлые ряды, которые легко отражались сплочённой силой лёгкой кавалерии.

Третий эскадрон попытался выбить стрелков из кустарника, но безуспешно, только потерял людей, скошенных невероятной мощности пулями.

Итак, Гийом де ля Круа поднял забрало и в четвертый раз оглядел поле. Ярость стремительно уступала место недоумению. Казалось, еще миг и победа наша, но нет. Лёгкие короткие пики испанцев и ненавистные стрелки отбили не меньше половины луга, который располагался между кустарником (будь он проклят) и рощицей.

Победительная волна, что соединяла эскадрон в единое целое перед боем, куда-то исчезла, превратив его в скопление перепуганных людей, чудом сохранявших видимость порядка.

– Клянусь преисподней, – пробормотал Гийом, – с таким настроем нам не выиграть. Но это не мое дело.

В самом деле, долг есть долг. И он снова повел жандармов вперед.

А между тем на поле появилась новая сила.

Под грохот барабанов, который соперничал даже с орудийной канонадой, шеренга за шеренгой из-за кустов и деревьев выходили ландскнехты. Колыхались пики и алебарды, вились знамена. Чёрный орел вёл своих сыновей.

Им на встречу двигалась густая масса швейцарской пехоты. Войска бросили в бой ферзей. Далеко-далеко на фланге виднелись знамена Лотарингии – это шла германская банда герцога Франсуа, чтобы померяться пиками с испанской пехотой.

Всего этого Гийом де ля Круа уже не видел, с головой окунувшись в смертельную круговерть кавалерийской атаки.

Было около семи часов утра.

Адам Райсснер неотлучно находился при Фрундсберге. Ночной марш, взрыв стен, мучительное продирание через кустарник – всё это он воспринял стоически, хотя было очень страшно. Кто знает, может быть там, в поле, их уже поджидают швейцарские пики? Тогда можно было быстро сворачиваться и уходить. Вот так: не построившись, в полном беспорядке на райслауферов не полезешь – глупость, причем, самоубийственная.

Обошлось. Грохот и звон сшибавшейся кавалерии на левом фланге, дружные залпы мушкетеров и пушечных батарей говорили всем, кто умел слушать, что поле пока свободно.

Пехота выбралась из-за живой изгороди, и полки начали строиться, приводя в порядок линии. Сердце Адама затрепетало, когда он обозрел поле. Подобной мощи он никогда не видел, да что там! Без преувеличения, никто не видел! Со времен Александра Великого и древних Кесарей в бой не выходило столько прекрасной пехоты.

Одно дело видеть армию на походе. Огромная вереница: полки, отряды, обозы, пушки. Много миль занимает эта змея. Но войско в поле – это совсем другое дело.

Тем более, что поход выдался тот еще. Холодно, голодно, без жалования… каждую секунду солдаты были готовы поднять бунт, так что только непререкаемый авторитет Фрундсберга удерживал их в узде. Но теперь всё по-другому. Если уж ландскнехты вышли на битву, ничто их не остановит, кроме смерти.

Адам видел, как три германских полка двигаются вперед, и он вместе с ними. Как испанская пехота уходит правее вслед кавалерии, что всей массой двинулась в сторону французского лагеря. Он слышал, как встретила кавалеров орудийная пальба, как в дыму сошлись массы французских и имперских эскадронов. Что там творилось!

Но это их непосредственно не касалось. Навстречу шли швейцарцы! Вот сейчас они коснуться! С Биккока райслауферы накопили такой счёт ландскнехтам, что и подумать страшно. После битвы они насочиняли песен и анекдотов, про то как те зарылись в землю, подобно кротам, вместо того, чтобы выйти в поле. Опозорили свою честь кригскнехтов, и всё такое в том же духе. Немудрёные вирши легко объясняли поражение и обещали, что сделают швейцарцы при следующей встрече. Он запомнил окончание одной из песенок примерно так:

Я буду срать тебе на нос, Чтоб стекало дерьмо по усам, Я буду мочиться на бороду, Пока не усрёшься ты сам!

Незатейливо, правда? Вряд ли это дословно, но смысл и рифмы точные. Чего еще ждать от солдатни: «усам-сам» и «дерьмо-говно-мочиться». Но расстроились парни по-настоящему. И обиду затаили лютую. Ну что же? Теперь у них все шансы исправить ошибки прошлого и исполнить обещание насчет «срать-мочиться», ведь Фрундсберг, наконец, вывел кригскнехтов в чисто поле, как велит древняя честь солдатская.

Адам вспоминал ночь перед боем, что провел он в компании Конрада Бемельберга, который теперь оберст, подумать только, Курта Вассера, рядового алебардиста-ветерана Ральфа Краузе и Пауля Гульди. Они мерзли возле потушенной ради скрытности жаровни, стучали зубами и в сотый раз проверяли оружие.

– Засиделся ты Райсснер в секретаришках у Георга нашего дорогого, – сказал тогда Конрад, – давай уже к нам! С твоей башкой дорога тебе прямо в оберсты. Оберст Райсснер, каково звучит! Тебя сам император знать будет.

– Император меня и так знает, – ответил он, – а командовать – не мое это. В строю я с вами. А командир какой из меня? Я же так – студент недоучившийся. Студентом и остался. Вот Гульди у нас – другое дело.

– Я тоже студент и тоже недоучка, какое совпадение.

– Во набежало, так и прут в армию, так и лезут, – криво усмехнулся Курт, поправляя точильным камнем лезвие кинжала, – скоро не продохнуть будет от учёных.

– Толку мало от учёных! – Убежденно отозвался Ральф. – А зато какие парни получились, как в солдаты пошли. И не вспомнишь, что Гульди всего три года назад был сопляк – сопляком. Я уж про Адама молчу. Его-то мы поболе знаем. Золотой парень сделался. Золотой… слушай, а вы с Гульди не родственники? Бу-го-га!!!

– Га-га-га, – дружно заржали все.

– Еще бы жалование выплатили. Наконец. А то тоскливо.

Часа три назад сидели и мирно болтали. Н-да. А кажется, что год прошёл. Вот летит время на войне?! А сейчас «золотой» Адам, временно забыв о невыплаченном жаловании, смотрел, как перед строем скачет Фрундсберг, а за ним следуют знаменосцы с большим имперским стягом и его личным штандартом.

Георг нёсся перед замершими баталиями, воздев воронёную рукавицу. Его прекрасный серый конь с роскошной сбруей, словно специально подобранный в тон высеребренным полосам на латах оберста нервно закидывал голову, словно ждал нехорошего.

А чего хорошего?

На левый фланг, откуда спешно отъезжали испанские хинете, нацелилась баталия швейцарцев и не менее тысячи рыцарей. Во фронт шли еще два полка. Минуты через три здесь разверзнется ад. Правый фланг уже погрузился в пекло по самые ноздри. А скоро там схлестнется испанская пехота и Чёрная банда. Тогда над адским варевом войны и макушек не разглядишь. Ха-ха-ха.

Между тем, Фрундсберг резко осадил храпящего жеребца, уверившись, что все его видят и слышат. Тут же замер и его личный стяг с двумя перекрещенными мечами на черно белом поле, отбрасывая неверную, морозную тень на железную фигуру полковника.

– Солдаты! Братья мои! Наше время пришло! Враг перед нами, Бог над нами! Идём и затопчем всех кого встретим! В лагере золото, вино и бабы! Если кого убьют, Господь позаботится, чтобы в раю выплатили жалование и привели лучших шлюх!

– Георг!!! – взревели полки, так что небеса закачались, – Наш Георг!!! Любая тёлка в лагере твоя!!! Веди нас!!! Вперед!!! На смерть!!!

– Парни! – отозвался он, спешиваясь, – парни!!! Сегодня мы победим, и у меня будут лучшие кони французского короля!!! А если проиграем, конь мне не понадобится!!!

Георг выхватил меч и по самую рукоять вогнал клинок в горло несчастного животного. Бедняга, не ожидавший такого предательства от обожаемого господина, как то совсем по-человечески вскрикнул и упал, перебирая точеными ногами, словно пытался и дальше скакать по полям этой недоброй земли. В самом деле, как оказалось, ничего хорошего коню сегодня не светило.

Кому-то из великих древних подражает, – подумал Адам. Вот только кому не помню.

Ну а ландскнехты словно обезумели, колотя оружием в нагрудники и завывая по-звериному. Жертва принесена. Марс принял кровь. Можно начинать.

Пехота сходилась. Три сияющих стальных слитка двигались навстречу трём таким же. Пики и алебарды смотрят в небо, но долго ли их опустить? Барабаны рокочут, в такт им стройно отвечают тысячи ног, потрясающих холодную февральскую землю. Плачут флейты, отпевая заочно тех, кто не увидит заката. Сколько их будет? Никто не знает. Все они – ландскнехты, швейцарцы, неважно – переступили такую грань, за которой не разберешь живой ли, мёртвый ли. Армии мёртвых идут навстречу друг другу и навстречу судьбе.

Первыми выступили мушкетеры. Каждая баталия словно раскрыла крылья, выведя с флангов стрелковые роты. Стрелков у нас было много. Так что швейцарское пах-пах-пах, у них тоже было кому пострелять, а как же, совершенно потонуло в могучем говоре мушкетных стволов.

Безупречная «улитка», которую исполняли мушкетёры, после каждого залпа откатывалась назад ровно на одну шеренгу, выпустившую пули и чётко ушедшую в тыл для перезарядки. Швейцарцы шли вперед, а мушкетеры назад, стремясь выкосить как можно больше страшных людей с пиками в голове баталий. Аркебузиры горцев ничего не могли поделать против подавляющей мощи тяжелых мушкетов, да и было их ощутимо меньше – швейцарцы всегда презирали смерть на расстоянии. За что и платили нынче по высокой ставке.

Дун-дун-дун! Разносилось над полем, и дым вздымался вверх, вместе с отлетевшими душами райслауферов. Они падали десятками, но упорно маршировали вперед, словно не знали что такое смерть.

Дун-дун-дун! И в ответ такое слабое пах-пах-пах!

Все-таки пять тысяч мушкетов с расстояния пятьдесят шагов оказались даже страшнее чем несколько десятков орудий при Биккока. Тяжелые пули легко находили мишени в густом пехотном строю. И если аркебуз мог и не пробить лёгкую кирасу пехотинца, то мушкет пробивал! И не только кирасы. Безжалостные куски свинца и камня головы отрывали вместе со шлемами, чуть не начисто. Дробили руки и ноги. Убивали и калечили, валя тела друг на друга, перемешивая мёртвых и еще живых.

Но швейцарцы равняли шеренги, вставали на место павших, и неумолимо надвигались. Их стрелки не выдержали первых залпов и отбежали на фланги, подставив страшной громогласной косе хрупкие стебли, что связывали души и тела доппельзольднеров.

Над полем стоял бы стон, если бы не дружные раскаты выстрелов, что носились с края на край, заливая зимний пейзаж кровью, трупами и вывороченными кишками.

Рихард Попиус стоял со своей ротой на левом фланге, прикрывая крайнюю баталию. Все шло по распорядку. Он, конечно, болезненно морщился всякий раз, когда его подопечные неловко выполняли команды «на плечо» или «кругом», но все-таки не мог не признать, что парни изо всех сил стараются.

Ага, стра-а-ашно, – злорадно думал он. Как только отпустила смерть покакать, так сразу на людей стали похожи. Вон как маршируют да палят. Лучше чем на плацу. Почаще б вас так.

– Заряжай! – взмах шпаги и шеренга взводит курки.

– Цельсь! – мушкеты падают на подсошники. Надо же, почти одновременно!

– Пли! – шпагу вниз и шеренга закутывается в дым и грохот. Ты смотри! Всего одна осечка! Ру-у-уперхт, недоносок фламандкий, конечно он. Ну только попробуй дожить до конца. Землю жрать будешь!

– На плечо! – мушкеты взлетают вверх. – Кругом! – шеренга разворачивается. – Марш! – солдаты уходят в промежутки между рядами и занимают место позади строя, где начинают быстро забивать порох-пыж-пулю-пыж в стволы.

Рихард доволен залпом. Двадцать, нет, девятнадцать выстрелов (Руперхт – сволочь) и козопасов стало на двух человек меньше. Отлично!

Едва пополнив запас пороха, который почти весь расстреляли, сидя за кустами, и отваживая французских рыцарей от лёгкой испанской конницы, мушкетёры выбежали на фланг полку ландскнехтов, и теперь садили, что есть сил по ненавистным трахателям овец, что б им в гробу перевернуться. Рота Рихарда Попиуса была там же во главе со своим зорким лейтенантом.

Аркебузирам швейцарским насыпали перцу под хвост. Шагов с двухсот. Не выдержали. Тряпки.

Среди его людей тоже были потери: один убит – голова треснула как спелая тыква (то-то смеху было); один валяется на земле – не понятно дохлый уже, или просто без сознания (один чёрт, толку от него теперь не дождешься); еще один заработал пулю в бедро, но стреляет и марширует, хотя и охромел. Молодец! Сразу видно старую закалку!

Самого Рихарда приласкало в грудину, но спасла добрая кираса. Он еще подумал, что, слава Богу, с той стороны аркебузы. Был бы мушкет – всё. Отвоевался бы. А так – только ребра болят, да вмятина в нагруднике. Так он для того и придуман. Что б, значит, его мяли, а не Рихарда.

– Заряжай!

– Цельсь!

– Пли! – дьявольщина, голос здорово осип. Попробуй поорать вот так, на морозце, вдыхая вместо воздуха пороховой дым, перекрикивая выстрелы с шести утра. Да еще разведка эта дурацкая…

А швейцарцы, между тем, все ближе. Сорок шагов и не шагом меньше. Еще залпа три-четыре и пора отступать на фланговый фас баталии. Оттуда еще постреляем. А то тут сейчас такое начнётся… Вон уже морды видать. Морды злющие, пики острые преострые. И очень длинные.

«Такое» началось гораздо раньше. Кто там вопит не вовремя? Уши совершенно онемели от постоянных звуковых ударов, даже подшлемник не спасает. Ну в чём дело?!

– Пли! – раздражающие крики и вообще все остальные звуки теряются за дружным «ба-бах» двадцати стволов, которым откликается весь фанляйн, да не один! Радость наполняет исполнительную душу, при виде того, как переламываются и падают человеческие тела на той стороне. Как валятся из рук ненужные и не опасные более пики, как брызгает кровь по воле ужасающей силы страшного, но такого любимого оружия…

– Кругом! Марш! – Вот теперь можно оглянуться. Так и думал: Жан Атревельде – молодой выскочка из Антверпена, которого он здорово не любил. Еще бы! Чёрт знает откуда принесло, без году неделя в армии, и на тебе – лейтенант! Никакой дисциплины. А ещё дворяни-и-ин. Ну не военный народ, что говорить!

Стоп. Стоп! Куда, мать его, его понесло!? Со всей ротой!?

Артевельде галопировал впереди своих людей, куда-то назад, оголяя фланг родного фанляйна. И кричал изо всех сил юной глотки, показывая шпагой себе за спину.

– Лом без смазки тебе в жопу!!! – заорал Рихард – Куда?! Наз… – он хотел крикнуть «назад», когда вдруг ясно понял, что лом без смазки сейчас достанется ему. Причем, скорее всего не лом, а тяжеленное рыцарское копьё.

Прямо на фланг летел стальной клин всадников. Тех самых, что они так славно пощипали ранним утром. Им вроде бы подкинули подкрепление, но над такими мелочами он не думал. А зря. Оставалось до смертоносных копий всего ничего.

Бежать? Куда? За спиной целая баталия! Не успеть. Да и смешивать ряды братьев-пикинеров, бросаясь к ним, нельзя.

– Пику на конь! – донеслось из баталии. Ландскнехты уперли свое оружие в землю, выставив на встречу громыхающей волне кавалерии четыре ряда стальных наконечников.

– Задняя шеренга! Под пики, марш! – страшно заорал он и повернулся вперед, не видя, как часть его солдат послушно нырнули под древки и улеглись перед ногами тяжелой пехоты.

Он разворачивал роту для последнего залпа.

– Правое крыло вперед, марш! – железные черепа коней все ближе, от чёрт, успеть бы!

– Первый ряд на колено! – хе-хе, перезаряжать нынче не скоро придется и не всем, хе-хе…

– Цельсь! – Господи, еще чуть-чуть…

– Пли! – Есть залп! Валятся сбитые в упор рыцари… Ну теперь…

– Стоять! – сиплый голос срывался, он видел, как его рота разваливается и дрожит, совершенно бессильная перед приближающейся мощью. – Ста-а-а-ять!!!

Рыцари врезались в мушкетеров, мстя за давешний позор. Копья потыкали тела, а кони валили их и втаптывали в землю, превращая белоснежный иней в красно-коричневую грязь.

Рихард стоял среди обреченной роты, подняв двумя руками длинную шпагу. Он успел увернуться от копья и вслепую вонзить клинок в наваливающуюся злую судьбу. Больше он ничего не успел и ничего не увидел. Лязгнув железом, в его кирасу врезался конский форбух. Мир завертелся, перевернулся и исчез. Стало совсем темно и тихо.

Из анонимных записок:

«Невиданное побоище разыгралось в охотничьем парке. Пушки не умолкая стреляли, и благодарение Богу, что французы не успели выставить свою несравненную артиллерию на позиции как положено. Конница императора – испанцы и мы – атаковала со всем бесстрашием превосходящую кавалерию французов, что бы не позволить той фланкировать наступавшую позади пехоту.

Нас вел в бой сам Шарль де Ланнуа – блистательный бургундский сеньор, храбрый и умелый рыцарь. Мой эскадрон столкнулся с врагом в первой линии. Боже, что за лютый случился бой! Не надо наград и королевской милости, если можно так воевать! Прекрасные французы шли на нас и не отворачивали коней, как обычно случается при встречных атаках, когда одна из сторон оказывается слабой духом. Но в тот день слабых надо было поискать! А как могло быть иначе, ведь французов вел сам король Франциск!

Я до сих пор вижу во сне, как мы, словно самоубийцы, врубились в шеренгу французов, а они врубились в нашу, и тогда я вскакиваю с криком. И пусть кто-то посмеет сказать, что это крик страха и я, хоть и слабый старик, вспорю его лживую глотку, ибо это вопль восторга!

Когда могучие кони сталкивались на всем саку, всадники вылетали из седел, прямо под копыта. Копья метко били в кирасы и шлемы, древки ломались и трещали, а наше „Gott mit uns“ наваливалось на их „Монжуа“ впереди мечей.

Мне посчастливилось усидеть в седле, и конь мой, которого я ласково называл Тучкой за дымчатую масть, не подвел, хотя и осел на задних ногах до земли. Как славно громыхнули латы! Как славно заржал конь! Я пришпорил его и, выхватив меч, бросился на моего благородного визави, которого и убил с божьей помощью с третьего укола подмышку.

Я рубил и колол еще, и был счастлив, не взирая на то, что сам получил немало добрых ударов, и доспех мой испещрили зарубки. Но труба звала назад, и я вывел своих людей строиться, так как нам угрожали новые эскадроны французов. Отвернули и наши непосредственные оппоненты, повинуясь тем же неумолимым резонам. И была новая атака. Много атак. Меня ранили в ногу, пробив набедренник прекрасно нацеленным уколом копья. Но я остался в седле и продолжал сражаться, вдохновленный примером нашего полководца, который воевал впереди всех, не отдыхая.

В один прекрасный миг мне показалось, что враг начал тесниться назад, но то была ловушка, так как мы всего лишь вышли под прицел французской батареи, что и угостила нас несколькими хорошими залпами со столь малого расстояния, что потери были ужасными. С фланга нас расстреливали пушки, а во фронт навалилась кавалерия. Тогда то де Ланнуа и приказал не отступать и лишь послал к Георгу фон Фрундсбергу, что бы тот поспешил с помощью.

Испанская пехота не могла нас выручить ибо лоб в лоб билась с Чёрной бандой Франсуа Лотарингского, по левую руку от нас».

– Ральф! Ральф! – Заполошный хрип Адама раздался прямо в ухе Ральфа Краузе. – Посмотри, что с моей ногой! Что там, чертов шлем мешает… не разглядеть…

– По-по-порядок, – отозвался одышливо тот, слегка наклонившись к кровоточащему бедру товарища, – вспороли шкуру, ну и штаны того…

Оба только что выбрались из очередной схватки с райслауферами на переднем краю баталии. Те в своей неподражаемой манере очередной раз бросились вперед и прорвались через пики, так что алебардистам пришлось вступить в дело. Который раз за сегодня! Бой шел более получаса, встречные атаки следовали одна за другой. А тут еще на левом фланге нарисовался полк пьемонтских жандарм, который начал с того, что почти начисто вытоптал целую роту мушкетеров. Спасибо, что остальные успели отойти и теперь злобно отплевывались огнем.

Собственно, мушкетерам мы и были обязаны успешному натиску. Они настреляли множество швейцарских пикинеров, так что райслауферам приходилось нелегко. Иначе до сих пор и шагу вперед бы не сделать. Не то что, сейчас, когда ландскнехты уверенно оттесняли противника. Хотя и с трудом. Вот еще бы конница на фланге не мешала.

Адам, как обычно, воевал с пикою и уже две схватки выстоял в передних шеренгах. Последний раз пришлось тяжеленько. Какой-то резвый швейцарец пронёс мимо «скорпиона» и рванул назад, основательно попортив Райсснеру бедро крюком. Хорошо еще, что снаружи. Порвал бы артерию изнутри – и всё. До свиданья товарищи и прощай молодость.

– Конрад, посылай вперед мушкетеров. Пусть выйдут в бок и ахнут в упор. Иначе мы до завтра провозимся. – Фрундсберг поучал новоиспеченного оберста Бемельберга, который командовал левофланговой баталией. Георг находился тут же и осуществлял общее руководство. Где-то в центре сражался его сын Каспар, постигавший науку воевать с самого, так сказать, букваря.

– Какое там, на фланге конница, что б им сдохнуть! Нарисовались так не вовремя! – На войне все не вовремя. Посылай справа, там конницы нет. – Георг имел ввиду, что мушкетеры должны подойти к вражеской баталии развернутым фронтом, а не так как сейчас, когда они беспорядочно постреливали с боков, точнее с одного боку, так как слева настырно наседали пьемонтцы.

– Справа – риск. Там целая баталия швейц… алебарды вперед! Курт, держи центр, Адольф – правый фланг! – Конрад отвлекся, так как райслауферы вновь попытались прорвать строй. Засвистали капралы и фельдфебели, алебардисты, водительствуемые своими гауптманами, принялись исправлять положение. По всему фасу баталии вновь зазвенело, затрещало и загрохотало. Боевые кличи «Берн!» и «Готт мит унс», а также «Сука!» и «Блядь!» почти не заглушали криков умирающих и раненных. Вместе эти звуки сливались в неповторимую симфонию рукопашной, век бы её не слышать. Пикинеры остервенело кололи, а алебардисты заняли места в промежутках между рядами и поддавали жару, всем, кто пытался подойти ближе.

– Ну вот, – молвил Фрундсберг, рассматривая из под рукавицы положение дел на поле, – ну вот. Это который раз за сегодня? Десятый? А как ты думаешь, надолго людей хватит? Нам еще хер знает сколько драться. Посылай мушкетеров и чтоб никаких.

– Ты думаешь пора? Надо бы втянуть их поглубже. Что б увязли. А там и вдарить из всех стволов. – Конрад кричал во весь голос, силясь перекрыть музыку войны.

Георг намеревался рявкнуть повелительно, для чего набрал воздуху в свою могучую грудь, покрытую непроницаемой скорлупой рифленой аугсбургской стали, когда сзади к нему протиснулся некто.

Некто оказался изрядно помятым кавалеристом из испанских дворян. Он был окровавлен, тяжело дышал и смотрел на Фрундсберга глазами побитой собаки. Молоденький мальчик, скорее всего паж, был на последнем издыхании. Не понять, от страха или от потери крови, что ручьем лилась по наголеннику, пробитому наручу и рассеченной щеке. На тулье бургиньота красовались вмятины, в одну из которых можно было положить два пальца.

– Ну? – спросил Георг. Грубовато, но в тот момент было не до любезностей.

Испанец принялся докладывать, безбожно ломая язык о неподатливую материю чужой, неласковой речи.

– Я быть порученец Шарль Ланнуа. Он быть просит вспомоществовать. Правый фланг – пльохо. Бомбардо, много стреляц. Конница много рубиц, рубит… рубить. Наши не держать. Видел маркиз Пескара по пути. Пехот стоять хорошьо, но там тоже много бомбардо. Бомбардо делать много пльохо. Вы спешить.

Тут испанца согнуло чуть не пополам, насколько позволило кираса, и он с пуповинным надрывом блеванул прямо на великолепный фрундсбергов подол. Досталось и Бемельбергу, и не только ему.

– Вот видишь, – как не в чем не бывало сказал Георг, – мы спешить. Много рубить. А ты «втянуть, поглубже». А там бомбардо много пльохо.

– Да, да! – подтвердил испанец, мучительно исторгая желчь, – Да! Много бомбардо пльохо, конница много, мы не… бу-э-э-э-э…

– Всё. К чёрту. Я посылаю приказ по баталиям. Мушкетеров – в огонь. Ударим разом. А то он нас утопит.

– Бу-э-э-э-э…

– Ты, и ты! Приказ по полкам. Роты мушкетеров строем фронта на фланги. С двух сторон. Огонь не более чем со ста футов. Общий сигнал даст большая труба. Исполнять! Конрад! Ты слышал. Исполнять! Готовность доложить!

– Слушаюсь.

– М-м-м-бу-э-э-э…

– Где вас так приложило, юноша?

– Моя просить простить… э-э-э…

– Ничего. Не сахарный.

– Мой два друг убить по дорог. Француз колоть копьё. Я только дойти. Сеньор простить слабость ваш пьочорный сльуга. Я отправляйся назад, доносить командир… бу-э-э-э…

– Куда вам. Найдем кому «отправляйся».

Тут голос испанца обрел твердость, и он сверкнул из последних сил чёрными очами. Встал прямо, размазал рвотные массы по нагруднику и, закаменев скулами, молвил:

– Долг честь. Я скакать конь.

Фрундсберг внимательно посмотрел на худое безусое лицо, совершенно серое от боли, впрочем, болезненный оттенок был прочно загримирован кровью и потеками желчи.

За пеленой страдания опытный воин разглядел непреклонную волю и решимость. Этот умрёт, но сделает. И спорить бесполезно. Такой взгляд Георг хорошо знал.

– Вы – герой, мальчик. Скачите. Да поможет вам Святой Георгий. – Он перекрестил его и спросил напоследок: – Сколько вам лет? Как вас зовут? Я запомню и отблагодарю.

– Пятнадцать. Франциско де Овилла к ваш усльуг.

– Удачи. Передайте, что мы скоро будем. Держитесь. Эй, кто-нибудь! Парню двух провожатых. А то, не дай Бог, «француз колоть копьё» – Пробормотав последнюю фразу почти про себя, Фрундсберг отвернулся, окунувшись в давно привычную мешанину ломающихся пик, лязгающих доспехов и яростных кличей из которой он как опытный скульптор лепил фигуру крылатой богини Победы.

Гийом де ла Круа потерял счет времени. Мироздание свернулось до его измотанного эскадрона, который он снова вёл в атаку. В который раз? Счёт атакам он тоже потерял.

Сперва – нелепое топтание перед испанцами под прицелом невероятных стрелков. С последними, с божьей помощью, поквитались. Растоптали под сотню, когда те осмелились высунуть нос из кустов. Теперь – баталия ландскнехтов, с ней сцепились швейцарцы, а славный Пьемонт пытается прорвать им фланг. И каждый раз натыкается на пики.

Хорошо, что Шарль де Тьерселин привел подкрепление два эскадрона жандарм, почти шесть сотен человек. Иначе давно бы тут полегли. Просто от усталости.

Гийом вспомнил, как зубоскалил накануне, отчего в армии столько Шарлей? Причем в имперской тоже, ха-ха-ха. Предатель Бурбон – Шарль. Ланнуа – Шарль. Тьерселин вот тоже. И император, у германцев, как не крути – Шарль. Наверное, родители каждый раз хотели, чтобы получился новый Шарлемань. Но что выросло, то выросло. И опять, ха-ха-ха.

Нынче было не до вчерашних хохмочек.

Дураку понятно, что бросать конницу на пики построенной пехоты, да еще такой – лучший способ от конницы избавиться. Но ничего не поделать. Маршал Франции Робер де ла Марк, сеньор Флоранж, требует всё новых атак. Ему вторит и Тьерселин. В бой! На пики! На прорыв! Ну а правы они или нет – не ему судить. Тем более, что оба сражаются неподалеку и в головотяпстве их не обвинишь. Де ла Марк в строю швейцарцев, а Шарль лично водит эскадрон на баталию. Так что и мы не отстанем.

Он в сотый раз выровнял людей, захлопнул забрало и пришпорил коня. Пить Гийом больше не хотел. Глотка спеклась настолько, что даже «Монжуа» не могло прорваться наружу. Жажда мучила его час назад, теперь отболело. Жаль только гнедого, который, того и гляди, протянет ноги. Шутка ли, два часа смертельной скачки, не всякий человек сдюжит. А у лошадок сердце куда слабее, любой кавалерист подтвердит.

Эскадрон без всякой охоты пошел на баталию. С десятого раза ко всему привыкаешь, даже к такому. Ландскнехты, чуть не зевая, выставили пики. Конница подыграла, так же привычно остановившись футах в пятнадцати и завернув коней назад.

Первый натиск был куда как веселее. Вдохновленные расправой над стрелками (что-то у них в руках было непонятное, аркебузы, вроде, но здоровенные), Гийом разогнал жаждущих новой крови людей и бросил на замершие шеренги тирольцев.

И зачем?

Лошади сами начали храпеть и тормозить прямо перед частоколом пик, прядать ушами и пятиться назад. Тех кто смог не потерять разгон – приняли на пики, остановили и принялись со всех сторон колоть. Кое-кто всё-таки прорвался в строй.

Почти всех стащили на землю и без всяких церемоний убили. Гийому повезло вернуться. Он въехал в шеренгу, раздвинув пики, насадил одного на копье и застрял. Спасли только прекрасные латы. Отмахиваясь мечем, он увидел, как в его направлении пробираются алебардисты, после чего стало ясно, что пора возвращаться на исходные позиции, а проще говоря, сваливать. Конь выполнил безупречный каприоль и вынес его назад.

Итог атаки: шесть убитых. Нетрудно посчитать, что оставшиеся двести шестьдесят бойцов хватит примерно на пятьдесят две схватки. Так что больше они не геройствовали. Умирать никому не хочется, да и сил осталось совсем не ого-го.

Зато баталия не могла вести наступление вперед. И с полторы тысячи человек вынужденно стояли и ждали новых атак. И стрелки эти непонятные не могли развернуться и обрушить огонь на пехоту.

Так и воевали.

– Пьер, что там у тебя? – Гийом отвел эскадрон и теперь жадно вдыхал морозный воздух, через поднятое забрало.

– Пить хочешь? – отозвался любезный приятель Бомануар, потряхивая булькнувшей фляжкой, и пока командир маленькими глотками вливал в себя живительную влагу, доложил: – Еще один убит. Застрелили в спину. А так все по-прежнему.

– Спасибо, – де ля Круа вернул фляжку, – эх, нам бы туда, и он завистливо поглядел вдаль, где за месивом пехотных схваток, мелькали знамена и сшибалась конница.

– Не говори. Долго нам тут гнить? – Два свежих эскадрона как раз отворачивали коней от стального леса имперских пик, а вслед им вразнобой хлопали мушкеты.

– Пока не прикажут. Что-то швейцарцы не шевелятся. А то, если послушать, они одни должны были всех убить еще час назад. Хвастались как безумные.

В поле, между тем, что-то происходило.

В «их» баталии долго и надрывно запела труба, на миг перекрывая все прочие звуки. Гийом и Пьер с высоты коней могли различить, как между имперскими полками зашевелилась земля, покрытая шеренгами солдат, маршировавших к швейцарским построениям. Деталей было не разобрать, но предположения за душу взяли самые нехорошее. Все, что нарушает скучную рутину войны, пугает.

Имперцы разом пошли вперед, по всему фронту закипела кровавая каша. Пешки давили и резали друг друга, всё перемешалось, только раскатывался в воздухе журчащий перезвон от тысяч сталкивающихся клинков и древок.

И тут в мгновенной вспышке прозрения Гийом понял, что происходит. На фланги райслауферов вышли стрелки, все что были у ландскнехтов. Очень близко подошли.

Бам-бам-бам, д-д-д-дун-дун-дун!!!

Что же это?! Швейцарцы подаются назад, а их словно подбадривают неумолчным д-д-д-дун-дун-дун!!!

Еще далеко до бегства и паники, но проклятое дун-дун, путает ряды, валит людей, а по фронту напирают ландскнехты! Швейцарцы еще стоят и бьются, но число их тает, клинья тирольцев всё глубже вонзаются, разрывая живую плоть шеренг.

Страшные глаза. Пляшущий конь, весь в крови. Сорванный голос:

– Вся конница в атаку! Смять пешек! Приказ маршала! Все вперед, разом!

Гийом много лет провел на войне и знал, что значит вот такое появление гонца. Это означает, как правило, смерть или победу.

Пора.

Он молча протягивает руку де Бомануару, встает на свое место во фланге эскадрона. Сигнал трубы. Копье к стремени и:

– Эскадрон! Рысью, марш! – Перестук копыт. Мерное громыхание доспехов. Забрало вниз. Копье к стремени, повод набрать.

Конница медленно катится вперед. Ландскнехты уже сообразили, что балет закончился, и больше не зевают. Шеренги на глазах сбиваются плотнее, глубоко вонзают подтоки в землю, направив недружелюбные ряды наконечников им навстречу. Сзади высоко взлетают алебарды.

– Эскадрон! Галопом марш!

Ноет труба.

Перестук нарастает. Шпоры вонзаются в бока, стальные ташки немилосердно стучат в набедренники, а крылья наплечников о кирасы. Храпят кони. И грохочут, грохочут, грохочут копыта.

Последний миг.

Копье падает на фокр. Острие смотрит вперед, конь стрелой несется на пехоту, срывая за спиной ветер.

Весь мир снова в прорези забрала. Он дрожит и подпрыгивает в такт бешенной скачке. Глухо ревут люди, слышаться выстрелы.

Уже видны глаза врагов, их пики рядом, еще ближе, еще…

Удар!!!

Нагрудник коня упирается сразу в четыре пики, но инерция такова, что древки разлетаются в стороны! Топтать, топтать пешую мразь!

Кто-то ловко парирует его копье, в латы тычутся острия. Меч из ножен. И справа налево, получайте, канальи! Гийом вонзает шпоры в бока коня и страшно полосует клинком, не видя половины ударов.

Рядом бьется Пьер, кто еще смог прорваться? Не видно. Только лязг и скрежет насилуемого металла.

Внезапно конь оседает, а его самого валит на землю безжалостная сила.

Чудовищный удар в затылок опрокидывает лицом вниз. Что-то острое разрывает кольчугу подмышкой.

Голос с небес:

– Не убивать! Не убивать! Этих в плен!

Из анонимных записок:

«К восьми утра наше дело на правом фланге, где билась конница висело на волоске. Мы начинали заметно уступать и отходить по всей линии. Испанский центр держался ровно, но мощь артиллерии французов не оставляли шансов и им. Разгром превратился в реальность ближайшего будущего.

Гонец посланный к Фрундсбергу и маркизу делль Васто, вернулся весь израненный. Оказалось, что два его товарища пали от рук французских рыцарей по дороге туда, а обратно та же история приключилась с провожатыми, что выделил Фрундсберг.

Юный дворянин Франциско де Овилла прошёл сквозь все опасности и донёс весть, за что впоследствии был обласкан полководцем, как настоящий герой.

Итак, мы были уверенны, что друзья знают о бедственном нашем положении, всё ухудшавшемся под жестоким огнем метких французских пушек, но мы не знали, когда придёт помощь, и дождемся ли мы её.

Конница короля Франциска атаковала не переставая. Превосходство в людях позволяло отводить части для отдыха, заменяя их свежими. Мы такой роскоши были лишены. Анн де Монморанси снова и снова направлял на нас свои прекрасные отряды, неизменно выступая впереди всех».

Франциск Валуа восседал на белом коне под знаменем с золотыми лилиями. Молодой король был облит сверкающим металлом, ладно сидевшем на его подтянутой фигуре. Вокруг возвышались испытанные полководцы и боевые друзья: Луи де ля Тремуй, сорванный с вожделенного губернаторского кресла в Милане, ля Палисс, адмирал Бонниве, и конечно, Анн де Монморанси. Франсуа Лотарингский и Ришар де ля Поль, хотя скорее последнего следовало бы называть Ричардом, ведь это был английский ренегат – мятежный граф Саффолк, неудачливый претендент на престол Альбиона, последний лепесток Белой розы, вели баталии Чёрной банды. Де ля Марк и Тьерселин справлялись на далеком фланге. Герцог Алансон с арьергардом стоял возле моста через Тичино, готовый бросится и разорвать врага по первому слову.

– А ведь это победа, клянусь Вельзевулом! – сказал Франциск, выслушав очередное донесение от де ля Марка. – Фланг держится отменно. Центр мы вот-вот прорвем. А у нас, господа, дело уже решено. Смотрите – рыцари Карла показывают пятки! Что скажешь, Монморанси?

Вокруг надрывались пушки и шли в наступление волны железных конников. Монморанси покрутил тонкий, холеный ус, выбившийся из под поднятого забрала и ответил, не забыв, однако, выдержать многозначительную паузу:

– Сир, я только что вернулся из самого пекла. Могу присягнуть, что еще одного хорошего натиска они не выдержат.

– Так. Мой дорогой Луи, ты что посоветуешь?

– Атаковать, сир. Всеми силами. Рассеять имперских псов! А потом обрушится во фланг испанской пехоте! А потом соединимся с нашим английским гостем и Франсуа и ударим по Фрундсбергу! – Де ля Тремуй возбужденно ерзал в седле, ему не терпелось вновь окунуться в упоение конной схватки. Сегодня он не вполне удачно выступил, дважды сбитый с коня, так что его пришлось вытаскивать оруженосцам. Монморанси неустанно вышучивал его всё утро, надо было срочно реабилитироваться. Ему вторил Бонниве, год назад нещадно битый на реке Сезии:

– Сир, из парка никуда не сбежать. Маневр ограничен стенами и рекою. Если ударить без промедления мы лишим Габсбурга целой армии и лучших полководцев. После такого падения ему не оправиться. Судьба войны в ваших руках, сир.

Франциск еще раз оглядел содрогавшееся поле, своих военачальников и произнес, горделиво выпрямившись в седле:

– Друзья, вчера перед сном довелось заглянуть в «Записки о Галльской войне». И вот ирония судьбы, сегодня я чувствую себя несравненным Гаем Юлием, что ведёт свои легионы к виктории при Алезии! Как удачно всё совпало: полчища варваров налицо, стены вокруг, как стены римского лагеря! Ну что же, в бой! С Богом! В последнюю атаку я поведу вас лично. Шлем и копьё мне!

Слуги споро приняли шитый золотом бархатный берет и водрузили на голову венценосца армэ с роскошным страусиным плюмажем, что ниспадал, чуть не крупа коня.

– Шлите гонца к Алансону! Не то братец пропустит всё веселье! Трубить атаку!

Заиграли трубы. Вокруг короля сомкнулись его сподвижники и отборные гвардейцы. Глаза рябило от полированного металла, пестрых плюмажей, золота и серебра, парчовых плащей и фальтроков, тканных золотом шелковых перевязей. Лучшие рыцари Европы шли в бой.

Личная охрана Франциска и отряды высшей аристократии сомкнулись в центре конного строя. Повинуясь взмаху перчатки, вновь заиграли трубачи, и вся масса ринулась в гущу схватки.

Сверкающий таран пробил порядки изнуренной имперской кавалерии, и прямо под знаменем началась дикая свалка, лишь отдаленно напоминавшая турнирные меле. В руках бойцов были отнюдь не тупые деревянные дубинки, а острая сталь. Здесь никто не пытался сорвать нашлемник, здесь цель была иная: шлем, да еще с головой в придачу.

Испанские и германские рыцари отчаянно отбивались, но всё новые отряды французов врывались в бой и ясно было, что еще немного и имперская сила иссякнет.

Король был счастлив. Он сломал копье, чётко, как на джостре, отошёл в тыл, взял новое, преломил и его. А теперь рубил и колол во все стороны, неуязвимый в своей броне. Пуще доспехов берегли помазанника божьего его верные гвардейцы, везде следуя за своим господином.

Но прикрывать короля не требовалось, это был великолепный боец. Один за другим падали под его ударами испанцы. Король рвался к знамени с двуглавым орлом с имперской короной. Той самой, что так неудачно уплыла из его рук к коварному Габсбургу. Более всего, Франциск жалел, что не может сейчас, в миг своего триумфа лично приколоть проклятого Карла.

Последние резервы вошли в бой. С минуты на минуту должен был появиться Алансон и тогда судьба сражения решена. Сокрушительная сила рыцарей ударит в тыл испанской пехоте, скованной германскими наёмниками, и тогда, прощайте, маркиз Пескара! А потом, все вместе, они навалятся на ландскнехтов, если их еще не вырезали мстительные швейцарцы. И тогда адью, сеньор Фрундсберг!

Стремительный водоворот всё глубже увлекал короля, он азартно врубался в самую гущу боя, и уже не всегда телохранители за ним поспевали. Рядом неизменно возвышалась только фигура Монморанси – лучшего воина Европы, а может статься, что и всего мира.

Под копыта их дестрие уже склонился не один плюмаж, и только орлиное знамя оставалось недосягаемым. Пока.

– Вперед, Монморанси, коли их!

– Да, сир! До чего же славная схватка!

– Того, что справа не тронь, он мой!

– Сделайте честь, сир!

– Вперед! Монжуа!

И оба снова устремились в сражение, не зная усталости и страха.

Герцог Алансон очень внимательно выслушал запыхавшегося гонца, что прискакал на взмыленной лошади. Он нервно перебирал поводья, ему очень не терпелось вернуться назад, где сейчас решалась судьба сражения и королевства, зарабатывались титулы и состояния. Такой случай отличиться перед очами самого короля в миг высшей победы!

Но герцог не спешил. Он был слишком опытен и слишком много повидал. Еще раз расспросил гонца.

Да, сир, полная победа. Да, сир, король велел поспешить. Да, сир, рискуете все пропустить. Да, сир, еще один натиск.

– Так вы говорите «полная победа», тогда зачем нужен я?

– Но, сир, всего одно наступление!!!

– Еще одно наступление подразумевает, что победа ещё не одержана, тогда зачем нужен я понятно.

– Так точно, сир.

– Я вас не пойму. Победа, или наступление, выражайтесь яснее, мы же на войне!

– Сир, – несчастный молодой рыцарь едва не плакал, так ему не терпелось назад, к славе, – еще одно наступление и мы победили!

– Ага, то есть бой продолжается в полной мере и требуется моя помощь?

– Да, сир!

– А если бой продолжается и моя помощь всё-таки нужна, значит возможно всё, даже поражение, хотя последнее маловероятно?

– Это война, сир, на всё воля Господа.

– Ну наконец-то, розовое настроение кончилось, и вы заговорили по-людски. Я не очень доверяю воле Господа, когда речь идет о войне. Как вы верно заметили, всё может быть. Что у нас на фланге и в центре? – обратился он к своим адъютантам, то и дело разъезжавших по всему полю.

– Пескара и Фрундсберг держатся уверенно сир.

– Вот то-то и оно. А вы говорите «победа». Значит пособить надо. Ну что же. Стройте людей. Стрелков на фланги, конницу в центр. Трубите сбор. Идем выиграем эту небольшую драку для моего братца. А вы, юноша, скачите назад, я вижу вас здорово мучает волокита. Ну простите, простите, я привык к основательности. Скачите с Богом. Скажите, что мы идем. Оставьте нам немного испанского мяса, я всегда был в восторге от валенсианской паэльи, ха-ха-ха… – тут смех его оборвался, а глаза чуть не вылезли из орбит. Алансон привстал на стременах и ткнул пальцем по правую руку от себя.

– Что за чёрт!? Это… это… милейший, вы видите то же, что вижу я? – обратился он к адъютанту.

– Сир, с фланга наступает пехота под имперским орлом и бургундским крестом, сир.

– Значит видите. Жаль. И много их на ваш взгляд?

– Три полные баталии, сир.

– И снова глаза меня не подводят. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Судя по всему, это пехота Фрундсберга? То есть три полка ландскнехтов?

– Есть все основания полагать, что вы правы, сир.

– И направляются они?

– Я думаю, что можно предположить, что они ударят во фланг и тыл герцогу Лотарингскому и монсеньеру Ришару де ля Полю.

– И это всё?

– Никак нет, сир. С их стороны было бы разумно два полка распределить между двумя баталиями Чёрной банды, а один полк и всех стрелков пустить на нашу конницу. Таково моё мнение, сир.

– И каков практический вывод на твой взгляд?

– Сир, я думаю, что мы проиграли.

– Жан, друг мой, знаете что?

– Не могу знать, сир.

– Я с вами полностью согласен.

Гонец потрясенно слушал этот неторопливый диалог с вытаращенными глазами. Ему было нехорошо. Победа, слава, а тут Фрундсберг с тремя полками ландскнехтов и «не могу знать, сир, могу предположить, сир».

– Ч-ч-ч-то мне делать?

– Не знаю. Я лично собираюсь стремительно отступать и сжечь мост, ибо преследования мои люди могут не выдержать. А вы… со мной идти не предлагаю, вы расстроитесь. Так что можете выбрать место и способ расстаться с жизнью самостоятельно. К вашим услугам полный ассортемент: пики и пули пехоты, мечи и копья конницы. Впрочем, можете утопиться, благо река рядом. Уверен, что вам было бы приятно встретить смерть рядом с королём. Трубить отход! Быстро! Жан, распорядитесь насчёт пары бочек с порохом на опорах моста. У нас есть пара бочек пороха?

– Конечно, сир. Слушаю, сир.

Пока Франциск увлеченно громил имперскую конницу, а герцог Алансон вел неторопливые рассуждения, Адам наблюдал и участвовал в не менее значимых событиях.

Маневр Фрундсберга с мушкетерами удался на славу. Занятые яростной фронтальной схваткой, швейцарцы не заметили, как к ним подошли длинные, густые шеренги стрелков, которые немедленно расцвели серым, жёлтым и красным. Залпы следовали один за другим, сметая всё перед собой. И три несокрушимые баталии начали разваливаться на куски и таять.

О, конечно, это произошло не вдруг. Райслауферы попытались порвать мушкетеров, но разрозненные броски успеха не имели, так как отдельные бойцы расстреливались в упор или докалывались на месте. А когда Робер де ля Марк смог организовать атаку, стрелков сменили стройные колонны алебардистов, которые словно клещами сжали истерзанные фланги баталий.

И начался разгром. Когда четыре фанляйна, отряженные против пьемонстких жандарм, вернулись, швейцарцы уже бежали с поля боя, а вслед им стреляли пушки и неслась легкая испанская конница.

– Пауль, ты видел!? – Кричал Райсснер, размахивая обломком пики, – ты это видел?!

– Да!!! Прямо в пах!!! Как он орал!!!

– Только зачем было на древко падать. Сломал, вот сука?!

– Точно! Сам не ам и другим не дам, бу-го-га!!!

– Га-га-га!!!

– Общая команда! – разнеслось над строем. – Поротно, становись! Равняйсь! Оружие на плечо! Правое крыло на месте! Левое – вперед, марш!

Три полка спешно строились, равняли ряды и разворачивали фронт туда, где стонала земля и грохотала сталь.

Удар в тыл Чёрной банде был страшен. Ренегатам не было пощады. Их окружили и принялись методично убивать. Испанцы давили с одной стороны, а ландскнехты с другой. Менее чем за десять минут всё было кончено.

В живых не осталось никого.

Убили сгоряча даже герцога Франсуа Лотарингского и Ришара, то есть Ричарда де ля Поля, герцога Саффолка – последнего йоркиста на планете. Очень удачно положили конец смутным страхам короля Генриха VIII.

Мудрое пророчество адъютанта герцога Алансона сбылось в полной мере. Один полк и все роты стрелков были отправлены в атаку против артиллерии французов, которую они и смяли решительным натиском. А заодно вышли в тыл коннице короля Франциска.

Так что, когда испанцы и ландскнехты дружно навалились на лучшее рыцарство Европы, отступать тому было некуда. Таким образом, сбылось другое пророчество, сделанное адмиралом Бонниве.

К сожалению для последнего, сбылось с точностью до наоборот. То есть, именно ему некуда стало бежать.

А он и не бежал.

В яростной кавалерийской атаке сухопутный адмирал погиб на пиках ландскнехтов. Рядом с ним пали Луи де ля Тремуй и ля Палис.

Адью, господа!

Было девять утра.

Валуа рычал и ревел, как дикий зверь. Облик его сделался страшен. Весь в крови, в порубленных латах, плюмаж сорван… Он не понимал, что происходит и не мог поверить своим глазам.

– Перестроиться! Отводи людей! Монморанси! Проклятье, ничего не хочу слушать! О, Мадонна! Дьявол! Дерьмо! Где Алансон! Отходим к лагерю и перестраиваемся! В атаку! А-а-а-а… Где этот проклятый гонец?! Тысяча четей, где Алансон! Каналья!!!

Между «а-а-а-а» и «каналья» удалось вклиниться, и сделал это незаменимый Монморанси.

– Мост взорван. Алансон ушел. Помощи не будет.

– Что-о-о-о?! Да я его… я его… трус! Предатель!! Каналья!!! Проклятье!!! Так. Артиллерия?!

– Захвачена, сир. В лагере полк ландскнехтов. Из ворот Павии только что вышел Антонио де Лейва. Он атакует швейцарское прикрытие.

– Чёрт! Дьявол! Атакуем!!!

– Сир, разумно ли…

– Атакуем!!! Монморанси, ты со мной?!

– Да, сир.

– Тогда в бой!!! Гвардия, ко мне!!!

Возле рощицы на небольшом холме остатки еще недавно великолепной конницы строились для последней атаки. Вокруг стягивалось полукольцо из трех баталий. Чуть поодаль, имперская кавалерия добивала последние организованные отряды французских рыцарей. Там же в полном порядке ходили роты испанцев, и их пики быстро решали дело.

Трёхтысячный клин под лазуревым знаменем с золотыми лилиями устремился на строй ландскнехтов. Эскадроны не искали спасения, они знали, что его не будет.

И только безумный Валуа на что-то надеялся. Может быть ему виделось, как он разорвет шеренги ландскнехтов и вырвется с поля? Или все же мечтал о победе? Этого уже не узнать.

В ответ на могучее «Монжуа! Сен Дени!» вязкая масса пехоты заревела что-то вроде: «а-а-а бля-а-а-а!!!». И сияющий мир рыцарства в очередной раз столкнулся с тёмным миром наёмной пехоты.

И как всегда неудачно.

Франциск во главе эскадрона гвардейцев налетел на пикинеров. Конь осел, напоровшись на упертые в землю пики. Его спасли только прекрасные латы, как и короля. Из рядов стали выскакивать алебардисты, чтобы рубить, топтать и убивать завязшую конницу.

Преждевременно.

Король заставил коня взять разгон, сбил с ног зазевавшихся смердов и нацелился насадить на копье здоровенного ландскнехта в дорогих латах с двуручным мечём.

Но тот ловко отбил древко, скакнул в сторону, словно и не был закован в панцирь и, резко присев, одним махом отрубил коню передние ноги.

Валуа рухнул на землю.

Когда он собирался встать и выхватить меч, раздался топот копыт и над ним выросла грозная стальная фигура.

– Сдавайтесь, сир! Я вас узнал и не хочу убивать!

– Кто вы?

– Я Шарль де Ланнуа, командующий армией императора в Италии. Или вы предпочитаете, что бы я отдал вас тому мужлану, что стреножил вашего скакуна? Эй ты? Как тебя? Господи, Пауль Гульди, ну и имена у этих простолюдинов! Сир, вы сдаетесь?

Из анонимных записок:

«Не устаю удивляться, как изменчива воинская судьба. Три часа назад французское воинство было исполнено решимости растоптать нас и смешать с грязью. И где теперь они, сильные и вооруженные?

Страшная участь постигла предателей из числа ландскнехтов, что встали под знамёнами Чёрной банды. Их перебили всех. А кто случайно попал в плен, подвергли самым страшным пыткам и развесели на деревьях с выпущенными кишками. Швейцарцев перебили великое множество, но не стали в этот раз убивать всех пленных поголовно.

Кто-то смог спастись, многие нашли смерть в холодных объятиях Тичино, ведь герцог Алансон, отступая, уничтожил мост. Король Франциск I, Анн де Монморанси и Робер де ля Марк попали в плен, все прочие полководцы великой армии пали смертью храбрых, да примет Господь их души.

В завершение рассказа о битве, иллюстрируя изменчивость судьбы на поле брани, не могу не процитировать два отрывка из писем. Первое написал король Франциск своей матушке Луизе Савойской. Второе – неизвестный швейцарец из кантона Аппенцель. Сравните их.

„Любезная матушка, продолжая рассказ о моей несчастной неудаче, спешу сообщить, что я потерял всё, кроме жизни и чести, которые остались в целости“.

„Уважаемый отец и милые братья, из моих слов вы видите, что натиск не удался, и мы проиграли. Прошу вас как можно скорее собрать выкуп, ибо с нами здесь обращаются как с женщинами“».

Поле было устлано трупами. Мало кто мог выжить с серьезной раной, пролежав на мерзлой земле несколько часов. Но мы все равно ходили, наплевав на усталость, и высматривали знакомые лица.

Господи, сколько же народу навалили!

Если находили умирающих, то мизерикорд оказывал им последнее милосердие, не делая различий между своими и чужими.

В стороне, где утром, кажется, была атака жандармов на левофланговую баталию, послышался смех и кто-то крикнул:

– Глянь, это же старина Рихард!

– Дохлый?

– Я почем знаю. У него спроси.

– Эй, ты дохлый? – вопрос сопровождался звучным пинком.

– Отгребись, дурак. Я сплю. – Раздалось в ответ.

Так закончилась битва при Павии.