Охота на бога

Антоненко Виктор Владимирович

Часть 1. Зверь

 

 

Глава 1. Непрошенные гости

Николай Михайлович Кашин — 33 года, шатен, рост средний, уши оттопырены, немного картавит, линия жизни на ладоне сливается с линией ума (раним, талантлив). В двухкомнатной квартире, доставшейся по наследству от бабушки, проживает один, бобылём.

Понедельник, 22 августа, семь часов утра, за окном непогода. День не задался с самого начала: противный писк электрического будильника оборвал вереницу желанных грёз на самом интересном месте. Понежившись ещё пару минут в сладкой полудрёме, наш герой нехотя встал и отправился на кухню, как вдруг, краем глаза, замечает в прихожей человека, казалось, возникшего из ничего и в ту же самую секунду, как его обнаружили.

Кашин судорожно выдохнул; сердце, нервы пошли в пляс. Он медленно повернулся и тут же наткнулся на жёсткий буравящий взгляд: так удавы смотрят на кроликов.

«Дьявол! — мелькнуло в голове Кашина. — Неужели вор?!.»

Первым заговорил таинственный господин: низким простуженным голосом; монотонно, деловито; манеры, слова, интонация, — всё было крайне странно для его положения. Со стороны могло показаться, что не визитёр, а сам Кашин был непрошеным гостем в чужом доме.

Незнакомец держался по-военному прямо, но не скованно: движения мягкие, точные, по-кошачьи красивые; умные строгие глаза светились карим огнём; загорелое лицо имело те приятно-округлые и вместе с тем чуть грубовато-резкие черты, которые обычно нравятся женщинам; лёгкий запах пота мешался с невнятным ароматом недорогого парфюма.

— …не отвлекайтесь, — бесстрастно наставлял пришлый господин, время от времени заглядывая в мятый лист коричневой веленевой бумаги. — Смотрите на меня. Вы должны…

После этих слов сознание Кашина предприняло первую попытку разобраться в абсурдности происходящего.

— Я никому ничего не должен, — собравшись с духом, категорически заявил Кашин.

— Вы правы. Должны мы. Вас непременно заменят, но не сейчас. В общем, дело спешное. Ночью выкрали список, и мы не можем…

— Кого заменят? — перешёл в наступление Кашин. — Какой список? Залезли в чужую квартиру. Городите здесь… вздор всякий. Вы кто?..

— Не стоит так беспокоиться, — увещевал незнакомец. — Обязательство о неразглашении…

— Вы, вообще, слышите меня?! — повысил голос Кашин, теряя терпение прямо пропорционально растущему в нём возмущению и уверенности в себе. — Вы не ответили! Кто вы такой? Что вам надо?! Или отвечайте, или выметайтесь, пока я вас с лестницы не спустил!..

— Кажется, я начинаю что-то понимать, — коснувшись кончиком пальца переносицы, незнакомец поправил невидимые очки и, как бы, разговаривая сам с собой, пробубнил себе под нос: — Лёгкая добыча или приманка?

«Псих? Наркоман?..» — Кашин уже не знал, что думать. С твёрдым намерением выпроводить сомнительного гостя, он шагнул к входной двери.

Незнакомец даже не шелохнулся:

— Я бы на вашем месте прежде воспользовался дверным глазком. Опасные люди, знаете ли.

В голосе чужака было столько ленивого равнодушия, что Кашин как-то невольно для себя прильнул к окуляру: с другой стороны двери в глазок тоже кто-то смотрел.

— Уфф, — Кашин в испуге отпрянул назад и упавшим голосом пролепетал. — Да что же это такое? — В эту минуту он почувствовал себя в положении загнанного в угол зверька: от необоримого волнения, сознания явной несправедливости и полного бессилия что-либо изменить на глазах навернулись слёзы.

— Кстати. Какая у вас группа крови? Ваш статус не позволяет…

— Дурдом… — растерянно пробормотал Кашин и, на минуту забыв, что перед ним, возможно, психически нездоровый человек, набрал номер ближайшего отделения полиции: в трубке запикали частые гудки.

Незнакомец неспешно прошёл в комнату, сел на диван. Проделано это было с такой обыденностью и домашней непринуждённостью, что Кашиным овладело какое-то безотчётное, давно забытое чувство детского любопытства, а человек за дверью уже не казался таким уж опасным, пугающим. Прикинув, сколько времени могут занять разборки с представителями власти, он, так и не дозвонившись, повесил трубку.

Самоуверенный господин, закинув ногу на ногу, в свободной позе сидел на диване и холодным изучающим взглядом наблюдал за действиями хозяина квартиры.

— Послушайте, — натянуто улыбнувшись, начал Кашин тоном, которым обычно разговаривают с душевнобольными, — мне безразлично, кто вы, как и зачем забрались сюда. Сделаем так. Сейчас некогда. Оставьте мне номер телефона. Вечером созвонимся и всё обсудим…

— Ну что ж, это тоже выход, — снисходительно подытожил незваный гость и, достав из бокового кармана поношенного клетчатого пиджака наручные часы с надтреснутым стеклом, подкрутил на них винтик заводного механизма.

Через мгновение у Кашина перед глазами всё поплыло: предметы поблёкли и преобразились, как в кривом зеркале; мысли были ещё ясны, но эмоций уже не возникало, даже, несмотря на столь разительные перемены в восприятии мира; смутно, как в бреду погрузившись в вязкую трясину сонливого безразличия ко всему бренному, он будто бы уподобился зрителю в кинотеатре, где на экране происходили необъяснимые диковинные вещи.

Рядом затренькал телефон. Затем включился автоответчик: певучий женский голосок просюсюкал что-то коротенькое и смолк. В потускневшем сознании Кашина затеплился, заиграл слабый огонёк интереса к жизни: из тёмных глубин угасшей памяти начали всплывать обрывки прожитого.

Звонила девушка Кашина — Настя Орлова. Вместе они не жили, предпочитая встречаться изредка, как любовники, тайком от общих друзей. Ему нравилась эта необязательность в их отношениях: свежо, остро. Планы Насти были иными: втайне от любимого, она уже который месяц вынашивала его ребёночка и с ним свою великую бабью мечту — выйти замуж и погрузиться в житейское болото простого мещанского счастья.

Кашина будто кто толкнул в спину: сонная одурь разом слетела; предметы приобрели прежний вид, а разум, как трюм напоровшегося на риф корабля, стал быстро заполняться бурлящими потоками ярких и сильных чувств.

Снаружи донёсся требовательный стук во входную дверь. Пахнуло сгоревшей проводкой. Воздух наполнился гулом и скрежетом: шум исходил отовсюду и стремительно нарастал, как звук реактивного самолёта. Стёкла в окнах мелко задребезжали.

Незнакомец с перекошенным лицом подскочил к окну, сорвал занавеску и с криком — «Ложи-и-ись!» — сбил с ног Кашина и повалился с ним на пол.

— Что-о-о?! Что это такое?! — исступлённо завопил Кашин.

— Умоляю вас! Две секунды, — накрыв себя и Кашина широким пологом, незнакомец глухо прохрипел: — Замрите и не дышите.

Подчиняясь больше инстинкту самосохранения, Кашин задержал дыхание. Через минуту всё стихло.

Незнакомец откинул занавеску и, как ни в чём не бывало, вернулся на место.

Теперь Кашину стало по-настоящему страшно. От внезапного нервного перенапряжения, отнявшего почти все силы, он не мог подняться, и некоторое время ничком лежал на полу. Увидев же в руке незнакомца те самые часы, и каким-то звериным чутьём поняв, что, скорее всего, за этим последует, он заорал с такой отчаянной силой, с какой кричат лишь люди, выпадающие из окон высотных зданий:

— Не-е-ет! Не на-а-адо! Я всё сделаю!

Незнакомец убрал зловещий хронометр и без всякого старания перекричать вежливо попросил:

— Успокойтесь.

Кашин смолк: кто этот человек и как здесь оказался — было уже не важно; главное, чтобы всё не повторилось вновь.

— А вы соображаете… — незнакомец пристально всмотрелся в лицо Кашина. — Ну что же… время есть. Попробуем. Сядьте в кресло.

Кашин безропотно сел и замер, как замирают в ожидании приказа командира молодые солдаты: всегда начеку и всегда без малейшего представления о цели очередного повеления.

Незнакомец развернул лист и аккуратно расправил.

За окном, выходящим на балкон, послышался приглушённый хлопок и тонкое затихающее шипение, как будто проткнули футбольный мяч.

— По правде сказать, — с неожиданной теплотой в голосе, никак не вяжущейся со смыслом произносимого, заговорил незнакомец, — меня интересует иное. То, что с вами случилось накануне. И желательно поподробней, если можно.

Кашин, подавшись вперёд, охотно и даже с некоторым подобострастием начал обстоятельно описывать прошедший день:

— Встал в девять. Пошёл в ванную. У меня в квартире санузел совместный… Мне всё-всё рассказывать?

— Не надо, — тоном мудрого и терпеливого наставника соблаговолил незнакомец. — Только о чём-нибудь из ряда вон выходящем. Было что-нибудь… этакое?

«Обыкновенный выходной, — Кашин окинул внутренним взором минувшие сутки: так художник иногда, сделав пару мазков на холсте, отходит от мольберта, чтобы увидеть картину на расстоянии, во всех деталях. — Ничего такого. Ерунда одна. Горячей воды не было. Лёха позвонил насчёт диска. Соседская собака за стенкой лаяла. Карман на рубашке изорвался. Одна мелочёвка. Хотя…»

— Днём кто-то в дверь стучался, — припомнил Кашин. — Не знаю, важно это или нет. Обычно все, кто ко мне приходят, звонят.

— Вы открыли?

— Нет, — затряс головой Кашин. — Я в глазок посмотрел, — и чуть ли не оправдываясь, описал человека за дверью: — Чудак какой-то. Стоит на лестничной площадке и зонт над собой держит… раскрытый.

— Вы уверены, что не отпирали? — допытывался незнакомец.

— Точно… вроде, — засомневался в себе Кашин. — Спросил: «Кто?» Тот сказал, что ошибся. Извинился и ушёл.

— После этого, — глаза незнакомца сузились, — вы не заметили никаких изменений в ощущениях?

— Да! — с прилежным старанием выпалил Кашин. — Голова заболела. Почти сразу. Я даже таблетку выпил.

— Покажите.

— Что? — растерялся Кашин. — Голову?

— Таблетки.

Кашин достал из аптечки вскрытую упаковку медикаментов и протянул гостю.

Бросив беглый взгляд на безобидное снадобье, незнакомец, вдруг, встрепенулся и закрутил головой, как если бы его окликнули: теперь это уже не был тот невозмутимый хозяин жизни, каким был вначале:

— Думаю, пора познакомиться. Антоний. Можно просто — Антон Николаевич.

— Николай Михайлович Кашин, — представился владелец квартиры.

В дверь постучали.

— Вот! — вскликнул Кашин. — Как вчера.

— Не обращайте внимание. Это не к вам, — Антоний по-хозяйски прошёл на балкон и подозвал Кашина: — Помогите перетащить.

— Чего? — удивился Кашин.

— Вот это…

Кашин заглянул на балкон и обмер: на кафельном полу лежал лысый, белый, как мел, мужчина: тощий, маленький и совершенно голый; вокруг роилась мошкара и ползали зелёные черви.

— Ну, — понукнул Антоний. — Берите за ноги.

Окончательно сломленный очередным потрясением, Кашин безвольно переступил порог балкона и опёрся о поручень, стараясь не глядеть на то, что лежало под ногами.

В дверь опять заколотили (уже настойчивей). Запах электрической гари усилился.

— Прыгай! — закричал Антоний. — Я их задержу!

— Куда? — не понял Кашин. — Шестой этаж.

Раздался треск ломающейся входной двери и жуткие звуки, похожие на крики животных, вперемежку с человеческими.

— Ур-р-р-о-о-оды! — с этим кличем, Антоний сгрёб Кашина за шиворот, рывком перевалил через перила и столкнул вниз.

В квартиру ворвались люди.

Первой вбежала высокая и очень полная гражданка в длинном вельветовом балахоне бордового цвета: её чёрные мохнатые брови были гневно сдвинуты; в глазах безумие. Вероломная гостья истошно вопила. Следом за ней вторгся приземистый господин с зонтом-тростью: коренастый, суровый, в чёрном затасканном свитере, он буквально рвал и метал, изрыгая в чей-то адрес страшные проклятия. И над всей этой жуткой какофонией, где-то под потолком, связывая всё в единый хор, нервно пульсировал визгливый голосок худосочного мужичка с бледным старушечьим лицом: мятый берет с аляповатой брошкой выдавал в нём натуру тонкую, нервическую.

Все были крайне возбуждены.

Антоний выставил вперёд нетронутые мозолями ладони и на кураже призвал шумных посетителей к порядку:

— Господа, перестаньте незаконно проникать в чужое жилище! Если вы имеете что передать моему другу…

Суматошный мужичок с брошкой обежал пышное тело дамы и, придав своему не по годам морщинистому лицу злобный вид, цепко схватил Антония за клетчатые лацканы пиджака:

— Где он?!!

— …и не надо дышать мне в лицо, — попросил Антоний. — Я вас хорошо вижу.

В ту же самую секунду второй визитёр, тот, что покрепче, больно ткнул Антония зонтом в бок, а из-за его спины наплыла, как тяжелогружёная баржа, тень ни на минуту не умокающей великанши. В руке неутомимой крикуньи болталась объёмная хозяйственная сума: увесистый дерматиновый ридикюль дымился.

Антоний, всегда знавший как поступать в таких случаях и свято веривший в это, прямым нокаутирующим ударом локтя в подбородок стряхнул с себя чахлого мужичка и, как кошка, одним прыжком, метнулся к выходу.

— Держи! Проша! — горланила обескураженная дама, нелепо раскачиваясь из стороны в сторону, как порожняя деревянная бочка: — Уйдёт!

— Не уйдёт! — грозно, как отрезал, рыкнул Прохор и, усевшись в кресло, начал откручивать от зонта бамбуковую, загнутую кренделем, ручку. — Тащи ведуна.

Дама с внушительным бюстом притихла, опустила на пол чадящую ношу и прошла к балкону:

— Тимоха, глянь, чего там?

— Подожди, Калина — Тимофей бережно ощупал пострадавшую в скоротечной стычке челюсть и прислушался к необычным ощущениям. — Не тревожь его пока. — Затем осторожно сдавил сумку: от неё, словно от перезревшего дождевика, тотчас взвился лёгкий дымок; изнутри донеслось мелкое сухое похрустывание. — И на вдохе, как задыхающийся астматик, сипло охнул: — Усохли.

Глаза Калины расширились, а грудь, настраиваясь извергнуть очередную душераздирающую арию безутешной примадонны, стала медленно вздыматься, набирая в могучие меха небольшой ураган с громом и молниями.

Отшвырнув зонт, Прохор вскочил и, сметая всё на своём пути, опрометью кинулся из комнаты:

— Убью гадину!

Калина, готовая было взреветь новой неумолкаемой сиреной, оповещающей начало бомбёжки, беззвучно сглотнула накопившийся в ней воздух и, по-бабьи зажав ладонью рот, натужно выпучила глаза.

Широкая спина Прохора мелькнула в дверях гостиной и исчезла: из прихожей донёсся грохот опрокинутой тумбочки, звон разбитого стекла; жалобно хрястнула входная дверь.

С балкона залетела бабочка: было слышно, как она мягко бьётся узорчатыми крыльями о стекло, силясь вырваться из прозрачного плена.

Тимофей замер, не решаясь притронуться к сумке; так на мгновение замирают сапёры, когда, вдруг, сделав неловкое движение, нечаянно задевают какую-нибудь тонкую пружинку во взрывном механизме.

Через распахнутую балконную дверь донеслись нестройные голоса громко разговаривающих людей: «Разворачивай! Да не отсюда! Не знаю. Беги, у Мишки возьми! Откуда? Вроде с того…»

Калине, не спускавшей с сумки глаз, уже начали мерещиться нежные переливы зеленоватого сияния:

— Тимоха, ты видишь?!

— Чего? — очнулся Тимофей.

— Ничего, — Калина недобро покосилась на зятя.

Тимофей с опаской приоткрыл сумку: на этот раз его можно было сравнить с укротителем тигра, заглянувшего в пасть свирепому хищнику. На дне лежала стопка чёрных грибов в форме лепёшек, каждый размером с суповую тарелку. Ещё с утра толстые, мясистые блинчики тёмно-зелёного цвета, покрытые нежной шкуркой из коротких ресничек, ныне представляли собой жалкое зрелище: корявые, полуразвалившиеся, с ядовитой прозеленью по обгоревшим краям. Тимофей забыл с вечера замочить их в травяном настое, и теперь они, источая едкий дым, готовы были в любую минуту вспыхнуть и озарить смертоносным сиянием всех, кто окажется рядом.

За две прошедшие ночи Тимофею удалось поспать всего часа четыре и он, что называется, сшибал углы: было не до мелочей. Грибы обычно замачивали сразу же после того, как их срывали, и одного раза хватало на неделю. Но на всякий случай он окунал их в настой каждые два-три дня, а в этот раз закрутился.

Суматоха с утерянным списком избранных поднялась ещё с прошлой ночи. Вся община буквально с ног сбилась: к батюшке бегали в молельный дом; у единоверцев доискивались; по ведунам ходили. Действовать надо было без промедленья.

Семья Сурогиных, ведшая по сектантски замкнутый образ жизни с домостроевским укладом, испокон веку скрытно выращивала эти грибы в подвале своего частного дома. В тайное дело были вовлечены все: глава семьи — Прохор; его супруга — Калина; их немного тронутая умом дочь — Глаша; муж Глаши — Тимофей; немой карлик Урвик; брат Прохора — Никодим, и невзрачный на вид, бледный и худющий, как смерть, человечек, с внешностью подростка, которого в семье звали ведуном.

 

Глава 2. Тайный промысел

В полуобморочном состоянии Тимофей трясущимися руками выкладывал из сумки почерневшие лепёхи; четыре года назад один из таких чадящих грибов, вдруг вспыхнувший зеленоватым сиянием, помутил разум его жены — Глаши.

— Шевелись, обглодок! Уйдёт! — с нетерпеньем понукала Калина.

— Уже… — Тимофей съёжился, — обсыпаются.

— А ты чем вчера мерекал, головешка сушёная?! — в опасной близости взорвалась Калина. — Тебе сколь раз говорено?

— Я-то здесь причём? — испуганно залопотал Тимофей. — Раньше их вона на сколь хватало, а ноне и трёх дён не прошло. С ведуна спрашивай. Он за ними следит…

— А ты на что?! — поедом ела Калина: она ещё с тех пор, как загоревшийся гриб искалечил её дочь, не могла простить зятю, что не он, а Глаша повредилась рассудком, превратившись из задорной, румяной болтушки-хохотушки в пугливое диковатое существо с редкими припадками буйства в дни полнолуния. — Когда ты их замачивал?!

— Ну, в четверг! — Тимофей понимал истинную подоплёку резкой к нему неприязни со стороны Калины: он был пришлым в их семье.

В России валгаев принимали за сектантов того или иного толка. Сурогины, к примеру, считались баптистами, а Тимофей больше тяготел к хлыстам. И единственной ниточкой, которая ещё связывала его с семьёй Сурогиных, было их общее дело.

На протяжении столетий род Сурогиных и подобные им семьи сообща с ведунами (в каждой семье был свой ведун) занимались тайным промыслом: приискивали таких людей как Кашин, именуя их «млешниками»; найдя, служили им, охраняли, заботились, но лишь до той поры, пока ведун не приводил того, кто выкупал млешника и забирал с собой.

Удивительная способность ведуна в полнолуние перевоплощаться в подобие волка легла в основу всяких страшилок из народного фольклора про оборотней. А из-за его царственной манеры держаться, крайней молчаливости, неторопливости в движениях и непостижимой тайны происхождения, к нему, умевшему говорить на многих языках, относились со смешанным чувством опаски и любопытства; только он умел отыскивать млешников и знал секрет выращивания тайных грибов, с которыми практически безвылазно жил в тёмном подвале и, возможно, ими же и питался, так как домашнюю пищу не ел.

Между ведуном и грибами имелась какая-то загадочная связь: быть порознь подолгу они не могли; если же такое случалось, то грибы вскоре засыхали, а ведун слабел и впадал в спячку.

— Быстро же они у тебе спеклись! — наседала накаляющаяся Калина.

Тимофей, нервно поглядывая на нависшую гору Калининого студня, укутанного в засаленный вельвет, суетливо выгребал из сумки грибы:

— Я что ли виноват?! Прохор вон… с кинирийцем дружбу водит и то…

— Ах ты, поганка такая! — взметнулась оскорблённая Калина. — Ты кого поносишь?!

— А я что? — поспешно ретировался Тимофей. — Откуда мне знать про его дела с Антон… — но тут, поняв, что сболтнул лишку, снова осёкся и не впопад смолк.

— Что?! Прикусил язычок-то? — Калина квашнёй бухнулась на диван и чуток поутихла. — Плетёшь незнамо чего, пустозвон.

«И кто всё это придумал? — терялась в мыслях неистовая хранительница сурогинского очага. — Обретаемся, как мыши в подполье. Ну — млешники. Люди как люди. Живут, хлеб жуют. Это по-нашему душа только у них, а по мирскому-то… у всех…»

После не продолжительной паузы Калина, удручённо вздохнув, рассудительно договорила:

— Ты, Тимоша, вдругорядь, ежели прикрикну, не серчай на меня. Это я дочку жалею. Какая умница да разумница была — сердцу радость. А ноне… Вся душенька изболелась по горемычной.

— Ничто, — охотно замирился Тимофей. — Вот остатних доберём, и Царствие Небесное, как обещано.

Из тайных проповедей местного батюшки ему было известно, что масоны руководили валгаями, те своими ведунами, и во главе всего стоял один могущественный валгайский ведун — апостол первопрестольный, ловец человеков. Наслышан был и о кинирийских ведунах: живут сами по себе; млешников от простых людей отличают по вкусу крови; что, собственно, и породило всевозможные небылицы о вампирах и вурдалаках. Кинирийцы же, вроде Антония, у своих ведунов в услужении.

Тем временем, один блин развалился: отдельные его части, налившись непонятно откуда взявшимся соком, подобно толстым чёрным волосатым гусеницам, извиваясь, бесшумно расползались по полу.

— Ну, всё не славу богу, — Тимофей сгрёб мохнатых «личинок» в кучку и переложил в сумку. — Горячие! Как бы дно не прожгли.

— Да вон она, — Калина вяло махнула рукой в сторону телевизора, — под ножку закатилась.

Тимофей достал из-под тумбочки витую ручку зонта, извлёк из неё стеклянный пузырёк, доверху набитый крупинками дымчато-синих кристалликов, и посыпал ими грибы: «червячки» затихли.

С балкона донеслось шуршание.

— Очухались, их благородие, — Тимофей немного расслабился. — Поди, глянь. Как он там?

Крякнув, Калина тяжело поднялась с дивана и прошла на балкон:

— Опять башка лопнула. Принеси чего-нито обернуть.

Тимофей, ровно на похоронах, стараясь сохранять неизменно строгое выражение лица, заботливо расправил на полу содранную Антонием занавеску.

Калина бережно, как ребёночка, перенесла подрагивающее тельце валгайского ведуна в комнату.

— Который уже раз-то? — в голосе Тимофея слышалась боязливая озабоченность.

В последнее время с ведуном действительно творилось что-то необъяснимое: в прошлом году кости на затылке разошлись, — так он головой в землю закопался; думали — помер; сволокли в подвал и оставили, а он как в воду канул. На следующий день объявился, — как ни в чём ни бывало.

Через пару месяцев та же напасть: только уже лоб треснул, а из раны газ с шипением вышел вонючий; снесли в подвал; к утру снова куда-то подевался; к вечеру воротился — тот и не тот; на руках и ногах вместо пяти — по шесть пальцев.

С той поры Сурогины и заподозрили неладное. Прежнее елейное благоговение, смешанное с тайным идолопоклонническим страхом перед непостижимым созданием, казавшимся им ранее бессмертным, — рассеялось как дым.

Калина тяжело опустилась на колени и настороженно всмотрелась в омертвевшее лицо ведуна:

— Как ты думаешь, он нас слышит?

В квартиру торопко вошёл надсадно дышащий Прохор:

— Чего расселись?! Не на печи.

— Не шуми, Проша, — прошептала Калина. — Ведун опять лопнул. Догнал ирода?

— Аа-а! — в сердцах рубанул пятернёй воздух Прохор. — Ушёл. С балкона его скинул.

— Вот, душегуб, — прошепелявил Тимофей.

— Батюшки, отец небесный, — сокрушённо покачала головой Калина.

— Он, супостат, уговор порушил, — сквозь зубы пророкотал Прохор и, недобро поведя глазом в сторону ведуна, с угрызением добавил, обращаясь к Калине: — Ты уж не держи на меня зла, Калинушка, за прошлое. Таиться мне надо было. Случись, как батюшка Аникий прознал бы — беда! По нонешним злополучным временам без общины не выжить.

— Да я что, Прошенька? — слабо проронила Калина, выцарапав из памяти давнюю обиду. — Я вон какая, поперёк себя толще. Что мне сделается-то?

— Какой уговор? — деланно удивился Тимофей, смекнув, что боле у Прохора с Антонием ничего нет.

Прохор набычился, поднял с пола зонт, покрутил в руках и рассеяно огляделся:

— Ты, Тимоха, даже если и поумнеешь когда, а всё одно так дураком и помрёшь. Где?

— Вот, — Тимофей услужливо, с преданностью побитой собаки, протянул Прохору изогнутую ручку: по спине пробежал щекочущий холодок, будто бы кто-то замахнулся, желая ударить, но, передумав, бить не стал.

Прохор раздраженно вырвал из рук Тимофея ручку и направился к выходу:

— Через чердак пойдём.

Калина подхватила куль с ведуном и, как утка, переваливаясь с боку на бок, прошествовала за Прохором. За Калиной, крутя головой в разные стороны, потащился Тимофей с сумкой. Все трое вышли на лестничную площадку. Снизу донеслись голоса поднимающихся по лестнице людей: «Да кто его знает? Не скажи. Интеллигенты, они ведь чуть что…»

Прохор крадучись устремился вверх по лестнице. За ним Калина, неуклюже подправляя в руках неудобный тряпичный свёрток. Тимофей вприпрыжку, зигзагами мелкой рысцой, то и дело, наступая Калине на пятки, потрюхал следом.

Уже через минуту все трое, вздымая из-под толстых шпал поперечных балок клубы серой пыли, с трудом пробирались вдоль чащобы чердачных стропил. Добравшись до последней двери, выводившей с чердака на лестничные марши крайнего подъезда, беглецы спустились на площадку верхнего этажа и поспешили вниз. Первым перед выходом на улицу оказался Тимофей, который вдруг резко развернулся и тут же наскочил на Прохора.

— Тьфу, скаженный! — отшатнулся Прохор. — Мечешься, как та лягуха на сковороде, — и степенно проследовал вперёд.

Навстречу шла худенькая девушка в джинсовом костюмчике. Прохор уважительно посторонился, и та преспокойно прошла мимо окаменевших Калины и Тимофея, не проявив к ним ни малейшего интереса.

— Чёрт пужливый! — выругалась Калина. — От хвоста свово убежать хотел, что ли?

Прохор вышел на улицу, за ним Тимофей и Калина с ведуном на руках.

Справа поодаль стояли машина скорой помощи и полицейский уазик. Под окнами первого этажа ходили люди.

— Поди, Тимоха, послухай, апосля обскажешь, — Прохор перехватил у него сумку и, не оборачиваясь, пошёл за угол.

Калина слегка замешкалась, приноравливаясь к неудобной ноше.

— Ну, ты чего? — ухнул, как из бочки, Прохор. — Примерзла, что ли?

Калина, как старая цирковая слониха, подстёгнутая хлыстом дрессировщика, рывком стронулась с места и потрусила за благоверным.

Прошуршав через колючую поросль шиповника, разросшегося в палисаднике, чета Сурогиных нырнула в кустистые заросли сирени и скрылась за углом. Тимофей, ощутив внизу живота тягостные позывы сходить по нужде, заскочил обратно в парадную; между ног прошмыгнул чей-то облезлый кот с рваным ухом.

«…Поди, послухай, — малодушно перебирал Тимофей. — Туды тольки сунься. Враз скрутят…»

От страха перед неизбежной вылазкой в самую гущу событий, Тимофей стал почти невидимым: обмяк, осунулся.

«Пересидеть, что ли, да уйти восвояси, — метался в сомнениях Тимофей. — А чего скажу? Надо сходить».

Из подъезда Тимофей вышел не спеша, стараясь держаться прямо, достойно, но к месту доковылял уже древним сгорбленным старичком, причём боком (шаркающим приставным шагом), не совсем понимая от затяжного испуга — продолжает он идти или топтаться на месте.

Между тем голоса стали разборчивее.

— Если бы не берёза.

— Нельзя его шевелить.

— Ну и чего? Он тут до утра будет валяться?

— Сейчас подъедут. У них ортопедические носилки…

— Ну, как он, Марин?!

— Нас ещё с тобой переживёт! Шину тащи!

— Ну, долго он там?

— У него служба. Протокол оформит и подойдёт.

— Правильно. Как на работу, так чтоб без опозданий, а домой можно и припоздниться. Хоть бы раз за сверхурочные заплатили. У меня, может, каждый день со стресса начинается, потому как встаю по будильнику.

— Михалыч! Деньги зло!

— Ага, и чем их меньше, тем они большее зло.

Подкатила вторая машина скорой помощи. Из неё вылез молодой рыжий доктор в очках: подтянутый, резкий; на правой щеке косой шрам. Он подошёл к лежащему на подмятых ветках шиповника телу и присел на корточки. Кашин сдавленно постанывал. Рядом стояли медсестра и врач, подъехавшие ранее.

— Извините за задержку. Пробки, — скупо повинился вновь прибывший и по-военному кратко осведомился: — Шейные целые?

Пожилой врач с жиденькими усиками и набрякшими мешками под серыми усталыми глазами, бесцветным голосом пояснил:

— Кажись, целы.

— Что значит, «кажись»?! — овальные стёкла очков боевитого лекаря выстрелили острыми зайчиками в засыпающего коллегу.

— То и значит, — обиженно пробубнил стареющий эскулап. — Иначе бы мы вас не вызвали.

Рыжий медик бережно, без суеты проделал над телом Кашина какие-то манипуляции и кратко распорядился:

— Во вторую городскую.

— А как же наш вызов?

Оставив вопрос коллеги без ответа, бравый доктор зычно скомандовал, обращаясь к шофёру и санитару:

— Несите!

— При деньгах, видать, раз во вторую, — запальчиво высказался шофёр первой неотложки. — Такие за один раз не помирают….

— Зато ты, Михалыч, кряк! и тама, ха-ха-ха! — из рядом стоящего уазика раздалось задорное «ржание» широкоплечего сержанта полиции.

— Смотри, не надорвись, жеребец, — огрызнулся седовласый Михалыч. — Смерть она ко всем дорожку сыщет.

— Не успеет, — не унимался жизнерадостный громила. — Говорят, через годков двадцать таблетки от старости изобретут. Дотянешь, Михалыч?

— Пока тянуть буду, — глаза Михалыча зло блеснули, — я ещё не одного богатея навещу, а там, глядишь, и тебе землицы отмежуют.

— Это в тебе классовая ненависть клокочет, — подзуживал надоедный сержант. — А ты представь, что все буржуи с другой планеты. Враз полегчает. Ты на них в телескоп, а они на тебя в микроскоп… ха-ха… Масштабы-то у тебя с ними разные. То, что ты за рубль покупаешь, им за тысячу втюхивают… ха-ха!..

— Ты чего здесь топчешься, дедуля? — проявил профессиональный интерес к Тимофею молоденький лейтенант полиции: в руках у блюстителя порядка была рулетка, ручка и несколько листков бумаги. — Ты не из этого подъезда?

— Я в магазин, — проблеял насмерть перепуганный Тимофей.

— Живёшь где, дед?! — крикнул в ухо Тимофею полицейский.

— У меня денег нет, — неожиданно для себя ляпнул Тимофей.

— Чего ты к деду привязался? — одёрнула служаку невысокая, с лихой стрижкой вороных волос медсестра, приехавшая со старым врачом, и уважительно обратилась к прохожему: — Идите, идите, дедушка.

— Забирай его с собой, Маринка, — стебался долговязый сержант. — Дед, по ходу, уже на ладан дышит. Пока доедете, сам потихоньку до нужной кондиции дойдёт, как помидор на подоконнике. В оба конца бензин сэкономите. Ха-ха-а!

— Ты, я вижу, только на поводке такой храбрый, — съязвила в ответ медсестра. — Наплёл с три короба. Хоть бы позвонил. Катька тебя что ли, эта сосулька крашеная, зацепила?

— Да, не-е-е… — растерялся сержант, вспомнив вчерашний одноразовый романчик с замужней парикмахершей из салона красоты с претенциозным названием «Золотой Диор».

— Не напрягайся, — медсестра проворно залезла в машину. — Меньше текста, больше смысла…

Машины скорой помощи разъехались.

Лейтенант напоследок бросил в сторону Тимофея быстрый прицепистый взгляд.

Тимофея словно током дёрнуло: втянув голову в плечи, он медленно отвернулся и, на плохо гнущихся ногах, засеменил обратно; хотелось поскорее укрыться от излишнего внимания.

За спиной послышался шум отъезжающей полицейской машины. С плеч Тимофея будто свалился тяжёленный мешок с цементом. Помолодев сразу лет на сорок, он со всех ног понёсся прочь от страшного места.

 

Глава 3. Валгаи

Яркое августовское солнышко нежно прижималось тёплыми лучами ко всему, куда не доставала прохладная тень подбирающейся осени.

Двухэтажный дом семьи Сурогиных стоял особняком в километре от поселения. Сложенный из почерневших от времени брёвен с кирчёнными боками, он величественно возвышался над тихими водами сонной речушки, оба берега которой плотно обступили непролазные заросли ивняка. Рядом рос исполинский дуб с засохшей верхушкой: его могучие ветви корявым шатром нависали над треугольным скатом вальмовой крыши. Крайнее окно первого этажа было открыто, остальные заслонены ставнями.

Вдоль тесовой стены крытого двора, примкнувшего к изъеденным венцам домины, буйно разрослась всякая дурнина: бузина, крапива, лебеда, полынь и ещё бог весть что.

Тимофей торкнулся в дощатую калитку сбоку от наглухо заколоченных ворот: она оказалась не заперта. Во дворе у поленницы дров, как маятник, взад-вперёд сосредоточенно ходила босоногая Глаша. Тимофей ласково окликнул:

— Глашенька, отец вернулся?

Глаша спряталась за поленицу и уже оттуда крикнула:

— В горнице!

В просторной комнате за столом, покрытым белой скатертью, сидели Прохор, Калина и немой карлик Урвик. Тимофей сел, разгладил перед собой грубый домотканый материал и горделиво объявил:

— Живой. В больницу свезли. Во вторую.

Калина охнула, и хотела было перекреститься.

— Будет тебе!.. суматошить-то, — властно пресёк Прохор. — Этот наболтает. Чего его вдруг во вторую-то… с бухты-барахты?

— Опять тебе не так, Прошенька, — робко проронила Калина. — Не убился ведь.

— Вроде шею сломал, — запоздало примолвил Тимофей.

— Ты сам-то его видел, нет? — недоверчиво прищурился Прохор.

— Сам и видел, — Тимофей мелко и часто заморгал. — Шевелился. Врач с ним разговаривал.

— Ну, ежели так, то и ладно, — умеряясь, закончил расспрос Прохор. — Поешь пока. Потом в морг поедем.

— Так жив же, — удивился Тимофей.

— За Антонием. Должок один спросим. Этот гопник сейчас первым делом туда поскачет.

Урвик тронул Тимофея за плечо и, проведя ладонью по своему подбородку, жестом показал в сторону кухни.

— Неси, — Тимофей подтянул к себе блюдо со шматком чесночного сала, отрезал несколько тонюсеньких кусочков и принялся укладывать их на ломтик чёрного хлеба: — Вертлявый такой, дьявол… Чуть челюсть не сломал. Надо было ему петлю на шее затянуть. Никуда бы не делся.

— Пустомеля! — Прохор стащил с себя пропотевшую льняную рубаху и кинул её через голову Тимофея на продавленный, истёртый диван, обтянутый чёрной датской кожей. — Чего ж замешкался-то?

— Ну, так я думал… — в горле Тимофея запершило. Закашлялся.

— Прожуй сперва, — вставила своё слово Калина.

Урвик принёс из кухни глубокую тарелку горячих щей с аппетитным куском варёного мяса на сахарной косточке.

— Он думал! — Прохор недовольно повёл литыми мускулистыми плечами, густо обросшими кудряшками чёрных волос. — Индюк тоже думал, да в суп попал…

— Сам же говорил, не время, — через силу, не совсем прокашлявшись, выдавил из себя Тимофей. — Чего я буду в ваши дела…

Прохор грохнул кулаком по столу:

— Какие такие дела?! Были, да сплыли!

Тимофей вздрогнул и снова поперхнулся; бутерброд выпал из рук.

— Пусть покушает, Прошенька, — проворковала Калина.

— Что вы всё с этим демоном ко мне цепляетесь?! — Прохор хрустнул костяшками кулачищ. — Ради себя одного, что ли, из кожи вон лезу?! Мы же с ним как,… — он на секунду запнулся (давящий вяжущий комок обиды подкатил к самому горлу), затем громко позвал: — Никодим!

В комнату вошёл рослый детина с лошадиными чертами лица.

— Как он там? — сбавил гремучий бас Прохор.

— Опять чудит, — Никодим широко зевнул. — Башкой в землю зарылся.

— Уползёт, — озаботился Прохор.

— А это мы ащё поглядим, — нахраписто возразил Никодим, — уползёт аль нет! Я в энтот раз засов чурбаком подпёр.

— Ты его и тогда подпирал, а он всё одно убёг, — припомнил Прохор. — Ступай, посторожи.

— В тот раз не подпирал, — заспорил Никодим.

— Ну, не подпирал! — вскинулся на брата Прохор. — Так сбёг же! Потому и говорю, посторожи.

— Зачем? — упёрся Никодим.

— Проследишь, — ноткой тише попросил Прохор, — как это он оттудова ухитряется…

Тем часом, ведун уже откопался: его обмякшее распластанное тельце киселём растеклось по сырому земляному полу, а вокруг подобно жирным слизням копошились светящиеся грибы; постепенно шевелящаяся масса слилась в один гигантский блин и вскоре распалась; тысячи крохотных червячков, извиваясь и корчась, зарылись в землю; подвал опустел.

— Так как же я прослежу, ежели запер? — снова заартачился Никодим.

— Да чтоб тебя! — с досадой фыркнул Прохор. — Иди, сказываю!

— Ладно, — буркнул Никодим, — гляну, — и нехотя вышел из комнаты.

— Ну, что ты, на самом-то деле, Прошенька? — несмело вступилась Калина. — То на Тимоху, то на Никодима?

Кроткие слова Калины мягко легли на разгорячённое сердце Прохора, и он немного поутих:

— Так вот… уговор был такой, — продолжил Прохор. — Отыщу млешника — Антонию весточку дам.

— Матушки святы! — в ужасе перекрестилась Калина.

— Тьфу ты! — опять не выдержал Прохор. — Верно говорят: баба что мешок, что положишь, то и несёт. Ну, чего ты крестишься? Он живого просил. Какая нам разница, кому? Мы и про тех ничего не знаем. А за этого полтора миллиона посулил! В долларах! Видать, и впрямь та хвороба последних добила. И ещё ведуны-отравители на нашу голову свалились. Как чума. Вот и берегусь за вас, — он с размаху влепил рядом сидящему Тимофею сильную затрещину, и тот чуть не клюнул носом в тарелку: кость, с которой он увлечённо обгладывал мясо, плюхнулась в щи; полетели жирные брызги.

— Ты чего?! — Тимофей очумело метнулся в сторону.

— О тебе, паршивце, пекусь! — Прохор сжал кулаки. — А ты тут, поросёнок нарядный, всю скатерть изгадил.

— Я, что ли, виноват?! — взвизгнул Тимофей. — Сучишь тут кувалдами своими. Чего дерёшься-то?

— Ну, будет-будет. Не дуйся, — примирительно пробасил Прохор. — Обидно, — голос дрогнул, но не ослаб. — Сколь веков валгаи верой и правдой служили масонам, а они нас… как помои… — По загрубелой щеке скатилась непослушная слеза.

Вошёл Никодим:

— Хороните кого?

— Выходит, хороним, брат, — тяжело вздохнул Прохор. — Чего опять? Просил же…

— Убёг страдалец, — Никодим сел за стол, выбрал из широкой плетёной корзинки под скамьёй крупную помидорину, обтёр о рубаху и макнул в чашку с солью. — К утру заявится. Как он это делает? Ума не приложу. Уходил — был. Вернулся — нету. Как сквозь землю провалился. Чудеса!

— Сто лет он нам не сдался! — неожиданно ухнул Прохор.

Никодим, откусив перед этим полпомидорины, проглотил сочный кусок целиком, и из его могучей груди как-то сам собой вырвался глухой сиплый стон:

— Кто-о-о?

— Тысячелетний уклад рушится!! — стоорудийной канонадой прогрохотал Прохор, величаво поднимаясь из-за стола.

Никодим отмахнул от тарелки с хлебом назойливую муху и отложил недоеденный овощ. Калина, боясь шевельнуться, опустила голову. Урвик перестал болтать ногами под столом. Тимофей, не решаясь дожевать кусочек картошки, затаил дыхание.

— Много ли валгаев на Земле осталось?! — дал волю сердцу Прохор. — В старые времена, вон… ворожеи, знахари, травники. Одних сект да общин не счесть! И это только на Руси! А по миру?! — и, хрястнув со всего маху волосатой ручищей по столу, гневно продолжил: — И откуда он взялся в этой Шамбале?..

— К чему ты это всё? — непонимающе тряхнул шевелюрой Никодим.

— А я тебе скажу к чему, — глаза Прохора налились кровью. — Мы вот тут сидим сиднем, а битва-то та… добра и зла… кончилась давно.

Никодим потянулся за недоеденной помидориной.

Прохор грозно зыркнул на брата:

— Предали нас богоборы!!

Никодима словно обухом шибануло: он отдёрнул руку и с тревогой возрился на Прохора.

— Нет больше веры, — с досадливой горечью исторг Прохор, — ни им, ни их ведунам. Кинирийцам, тем без разницы кого резать. Лишь бы платили. Для них млешники, что звери. А для нас — промысел божий…

Никодим потупился. Из проповедей батюшки он знал, что по тайному истинному писанию Бог сначала создал Царство Небесное и населил его белыми ведунами. После — Землю с Подземным Царством; изгнал туда опальных ведунов, объявив их чёрными ведунами; сотворил Адама с Евой, вдохнул в них души, превратив в млешников, и отправил на Землю плодиться, крепить дух в страданиях. Белые ведуны пасли их, охраняли от чёрных и собирали их очистившиеся в земных муках души обратно к Богу в Царство Небесное. Тем же из смертных, кои сохранят веру и помогут белым ведунам в нелёгком промысле, Бог пообещал сойти на Землю, отобрать самых истых и устроить для них Царствие Небесное на Земле. Подземные же чёрные ведуны совращают самых жадных до удовольствий людишек, берут в услужение и превращают в кинирийцев. Всё просто и доходчиво.

— …в Первой Книге о кинирийцах ни слова, ни полслова, — вошёл в раж Прохор. — Это уж когда библейские каноны переиначили, тогда только и о падшем ангеле отписали, и о нечисти всякой — чертях да бесах. Мирянам-то один леший — вампир, ведун. Было бы за что умишку зацепиться. А я постигнуть хочу, ради чего жизнь проживаю?

— Мудрено как-то, Прошенька, — не удержалась Калина.

Ноздри Прохора раздулись, как у быка, перед которым махнули красной тряпкой:

— Чёрт не поспел, а баба уж тут как тут! Богобор тебе сунул гостинец за млешника и увёл незнамо куда…

До этого Прохор никогда не сомневался в писании. Само существование ведунов с их нечеловеческими способностями, как чудо, каждый день доказывало истинность тайных заветов. Но по-прежнему оставались и не давали покоя его пытливому уму бесконечные вопросы: почему ведуны решают, — кто млешник, а кто нет? Почему души есть только у млешников, хотя произошли все от Адама и Евы?

— …сдаётся мне, — неожиданно для себя с тихой задумчивостью докончил Прохор, — берут они души млешников, да и всех в одну кучу сваливают! И тех, что кинирийцы добывают, и наших.

— Как в одну? — встрепенулся Тимофей.

Никодим и Калина переглянулись.

— А так! — мысль, озарившая Прохора, была настолько нова для него самого, что он не сразу нашёлся, что ответить, от чего неуверенно пустился в туманные рассуждения: — У них, стало быть, душа… а у нас что? Пар навозный? Мы-то куда деваемся? Царствия Небесного, его, поди, дождись. Сколько наших уже в землицу сырую сошло? Мы что же, за спасибо помираем? Когда воздастся-то? И чего?..

— Так ведь мы после смерти на Земле остаёмся. До Пришествия, — начал было препираться Тимофей.

— У тебя Тимоха, видать, ум сам по себе, а голова сама по себе, — с явным раздражением перебил Прохор. — Мумии валгаев в Египте — вот те дождутся Пришествия, а мы уж вряд ли…

— Батюшка говорит, в болотах-то тела лучше сохраняются, — принял сторону Тимофея Никодим.

— Да у нашего батюшки только что нос с локоть, да ум с ноготь, — клокотал Прохор. — Когда мы в последний раз валгаев по нашему древнему обычаю в болоте хоронили? Почитай, уж как лет двести в землю закапываем. И нас в неё уложат. И чего останется? Гниль да труха…

«Может, те гостинцы, что богоборы нам за млешников дают, и есть то самое ветхозаветное воздаяние, и ждать боле нечего? — у Прохора будто пелена с глаз спала: мыслям стало как-то разом легко и просторно. — Как же я раньше-то не додумался? Не иначе как ведун порчу напускал, голову туманил…»

— Пусть лучше этот святоша другое нам растолкует, — Прохор расправил плечи и дал волю могучему басу. — Откуда уставной список взялся?!

— Так, знамо, откуда, — брякнул Тимофей. — Из устных наказов. И будет тем спасение, о ком в книге отписано…

— А они отколь?! — гаркнул Прохор. — В Родословии их нет. Новый передел готовят?! Сызнова библейские каноны переписать хотят? Всё заветов этрусских скрижалей стерегутся! А ежели и этого млешника другим отдадут? Нам что, с голоду подыхать?! Мы его три года выискивали!

Такого от Прохора никто не ожидал.

— Богоборы всё мудрят, мутят не пойми что! — уникальный бас Прохора набирал силу, как стопудовый колокол. — Совсем головы нам задурманили. И ведун туда же. Про каких-то эфгондов, муавгаров заговаривается. Кто такие? Прав был Лёвушка юродивый. Кинирийцы, как никак, люди, а ведуны — нелюди.

«Обман! — резануло в голове Прохора: всё больше и больше он поражался и ужасался собственным мыслям; это было как снизошедшее откровение, как наваждение. — Кинирийцы за мёртвых миллионы гребут, а нам за живых подачки кидают, как собакам…»

В дверь постучались. Прохор замолчал: его и без того короткая шея стала ещё короче. В комнату ввалился дюжий дед с длинной седой бородой и усами, поверх которых возвышался крупный смуглый нос с горбинкой. Это был батюшка Аникий — наставник местных валгайских семей в округе.

— Всё о списке кумекаете? — не здороваясь, полюбопытствовал батюшка Аникий. — Сыскали. Хроминские позарились. Нечестивцы.

— Им-то зачем? — спросил Никодим.

— А пёс их знает, — грубо выругался Аникий. — Они мне давно не нравились со своими расспросами. Что да как. Всю душу вынули! Как ведун от них ушёл, так и пошло-поехало. Словно подменили. Прямо сладу нет… Ваш-то как? Не хворает? А то, может, тоже загинул где?

— Про… — заикнулась, было, Калина, вставая из-за стола.

— А про то брешут! — опередив Калину, как из пушки громыхнул Прохор. — Отдыхает божий человек.

— Ну-ну, — батюшка подошёл к печному приступку, тронул кадку с травяным отваром для грибов и, оборотившись, царапнул Прохора недобрым прищуром: — Слушок прошёл, будто вы в город ездили. Не по нашему ли делу тайному?

— Пустое всё, — Прохор отвёл глаза и, тяжко вздохнув, сел за стол. — Ты бы батюшка, пособил нам чем. Третий год мыкаемся. Ни сегодня-завтра, как медведи, лапу сосать начнём.

— А, ну-ну, — Аникий, окинув хватким взглядом дородную фигуру Калины, процедил: — Голодаете, стало быть, стражи божьи.

— Так не для себя же, — склонив чело, возразил Никодим.

— Да вас тут не переорёшь, окаянных, — сверкнул зрачками Аникий. — Накинулись! В коем-то веке погостить зашёл.

— Да что вы, батюшка, — всплеснула руками Калина. — Всегда рады…

— Ну-ну, — Аникий двумя руками довольно погладил себя по выпирающему животу. — Ты, Калинушка, не гоношись. Я только что от соседей ваших, Катафиных. Привет вам передавали. Да, я чего заходил-то? Список отыскался.

— Так вы уже сказывали, батюшка, — напомнил Тимофей, — Хроминские.

— А, ну-ну, — Аникий шагнул к двери. — Интересно им, видите ли, было, сволочам, что за список такой. Гордыня взыграла! Мне не верят! А меня в этот сан сам правитель тайной ложи… — тут батюшка споткнулся на последнем слове и сделал вид, будто закашлялся. — Кхэ-кхэ!.. Доиграются они у меня, смутьяны! И вы, смотрите! Не зевайте. Как словите, ко мне. По списку сверим. В энтом деле ошибаться никак нельзя. На вес золота… кхэ-кхэ-кхэ!.. — он снова как бы закашлялся, а, прокашлявшись, завёл речь совсем об ином: — Как Глашенька-то? Полегче ей, аль нет? Ты бы, Калинушка, зашла ко мне, или ты, Тимофей? Я с богоборами про вашу беду уже обговорил. Обещали в лучшую клинику определить. За счёт братства. Да. Ну… Прощайте пока, братья. На сбор не опаздывайте. Родословии читать будем, — и вышел.

Некоторое время все, застыв каждый на своём месте, тихонько прислушивались к удаляющимся шагам Аникия. Скрипнула калитка.

Прохор на цыпочках прокрался к окну и выглянул наружу:

— Принюхивается батюшка. Глаз алчный, как у кинирийца.

Калина опустилась на скамейку и растерянно посмотрела на Никодима. Тот лишь пожал плечами.

— Ушёл, — Прохор сел за стол. — Мы вот здесь внизу всё за старину держимся. С кинирийцами за чубы друг друга таскаем. А они там, у себя, на верху, посмеиваются над нами простофилями. И никто нам ничего объяснять не станет. Самим до всего доходить придётся, — и, помолчав, кованным эхом выдохнул: — Кончать надо!

— Кого?! — очнулся совсем ошалевший Тимофей.

— Дело наше, — трубным шёпотом отозвался Прохор. — Я от свиридовских трясунов давеча слыхал. Духоборы из Канады говорят, что с тех самых пор, как млешники пропали, среди их валгаев мор пошёл. Чую я, и наша смертушка не за горами. Не об этом ли Конце Света в Апокалипсисе сказано?

— Чего ж делать-то, Прошенька? — всхлипнула Калина. — Застращал прям…

— Млешника забирать, — прохрипел Прохор. — Я так думаю. Либо мы, либо… — он на секунду замялся, повёл ухом: из окна доносилось беззаботное пение Глаши.

— Да не томи ты, дьявол! — не утерпел Никодим.

— После уговора с Антонием, — Прохор, как мог, приглушил свой могучий бас, от чего тот сделался похожим на рычание загнанного в угол матёрого волкодава, — ко мне ещё от тамплиеров приходили. Тоже млешника просили.

— Без ведуна?! — удивился Никодим. — Не может быть!

— Деньги сулили, бешеные, — не обращая внимания на брата, заговорщическим тоном продолжил Прохор. — Голова кругом идёт. А прошлым месяцем к Аникию сапунинский ведун наведывался от адвентистов. На болоте их застукал у Маланинского ключа. У ворожеи Чумарихи таились. О млешнике сговаривались. Всего не разобрал, да и не надо. И так ясно. Виданное ли дело, чтоб ведуны от семьи к семье бродили? Что-то у них и впрямь не заладилось. Чудеса в решете да и только! И про список судачили. Я так смекаю — один он остался… млешник-то этот…

— А ведун? — прошептал Тимофей.

— Вот пока ведуна нет, и надо пошевеливаться, — катал в горле рык Прохор. — Найдём первыми — разбогатеем. Слышал, как батюшка-то о нём? На вес золота.

Урвик таращился на всех серо-голубыми ничего не понимающими глазами и лишь глотал ртом воздух (как рыба). Чего он этим хотел выразить? После такой откровенной речи главы сурогинского рода все были настроены решительно. Слова Прохора запали в самую душу, сердце: никто и так уже не верил в искренность батюшки Аникия, а ведуна сторонились, как чужака.

Мысль Прохора о кончине последнего на Земле млешника будоражила воображение: жизнь мирян манила усладами; хотелось окунуться в неё перед Концом Света и испытать запретное, желанное.

Суровое лицо Калины разгладилось, потеплело: какая-то давняя мечта хмельной поволокой затуманила взгляд; блеснули пустые бабьи слёзы; сладкая истома румянцем растеклась по выцветшим щекам.

Один только намёк, хрупкая призрачная надежда, и мерклые глаза Сурогиных вспыхнули, заиграли бесовскими огоньками.

— И куды же его тепереча? Кому? — не ожидав от себя самой такой смелости, Калина с опаской покосилась на Прохора.

— Кому захотим! — гордо заявил Прохор. — Кто больше даст, тому и сбагрим. Хоть Богу, хоть чёрту.

— А ведун? — опрометчиво ляпнул Тимофей.

— Сейчас я тебя в подвал к евоным грибам посажу, — Никодим поднялся из-за стола, — на денёк-другой, зараз и посмотришь, в какую он там дырку улез.

— Не тронь блаженного, — заступился Прохор. — Нехай себе балаболит. Своих беречь надо!

Тимофей с благодарностью воззрился на Прохора:

— Его рыжий доктор увёз. Со шрамом. Я его запомнил.

— Ты, Калина, дома оставайся, — наказал Прохор, — а я с братом в морг съезжу, за Антонием. Лучше мы его за хвост поймаем, чем он нас. А млешник пусть подлечится. Ведун придёт, скажи, на болото, за клюквой пошли. Рано нам ещё расставаться с ним. Да гляди, к кухне не подпускай. Займи чем-нибудь. Дров вон, поколет, что ли.

— Поняла, — послушно кивнула Калина.

— Ну, тогда, пошли, что ли… — тяжко вздохнул Прохор.

 

Глава 4. Вольнонаемный

Горевал Антоний недолго. Здоровый организм и крепкая психика сделали своё дело: островки тягостных дум и душевных переживаний улетучились без остатка; теперь в его упрямом мозгу, под ледяной коркой кондового прагматизма, вызревал новый план.

«…не простит Прохор, — гвоздём засело в голове Антония. — Упёртый бычара. И чего на меня нашло? Договорились же. Он весточку. Я… А я?.. А что я? Откуда мне было знать, кто в хату ломится? Ерунда. Полтора лимона от цены мёртвого — пятнадцать?.. Нет… десять процентов… Ха! Всего-то… Живой, мёртвый… млешак, он и в Африке млешак. Кто им ещё столько бабла за покойника отвалит? Богоборы… те их в чёрном теле держат. Кочевряжиться не станут. Не слепые. Эпидемия последних скосила. Дьявол тибетский. Такую халяву обломал! А порошочек ничего… справный. И сыпанул-то всего… с гулькин нос, а башку разнесло… Треснула, как арбуз. Не заразиться бы. Этот-то Змей-Горыныч себе новую отрастит. Мириться надо… или кончать. Всех. Разом…»

За городом руль приходилось вертеть, как на авто-родео. Затёртая до дыр разметка на изъеденном промоинами асфальте, разбитые обочины выдавали в извилистом тракте автомобильную трассу местного значения. Впереди, навстречу брёл субтильного вида человек в красной спортивной майке.

Объезжая очередной ухаб, Антоний крутанул руль влево и почти поравнялся с беспечным пешеходом, никак не ждавшим, что автомобиль выедет на встречную полосу и заявит права на остатки изрытого шоссе. От внезапности прохожий, не успев толком испугаться, не смог сразу отказаться от неравной схватки за место под солнцем и, заняв круговую оборону, не отдал ни пяди земли общего пользования. Пришлось вдавить педаль тормоза до отказа. Противный визг отечественной техники в одно мгновение вывел зазевавшегося путника из затяжного оцепенения: через секунду его как ветром сдуло — и прямо в канаву.

«Задел? Нет? — оценивающе прикинул Антоний. — Смокинга на нём точно не было. Обойдётся соткой баксов. Раззява! Лишние напряги сейчас ни к чему».

Антоний вылез из побитых «Жигулей» и подошёл к отряхивающемуся оппоненту.

— Как вы себя чувствуете? — с прохладцей в голосе поинтересовался Антоний и любезно предложил: — Я в морг еду. Вас подвезти…

— Спасибо за заботу.

— Нет, вы не подумайте. Я от всего сердца.

— Покорнейше благодарю.

— Не побрезгуйте, — Антоний протянул двадцатидолларовую банкноту вместо намеченных ста. — Все мои сбережения.

— Ну, что вы, — смутился пострадавший. — Это вы меня извините. Мне надо было сойти с проезжей части…

— Берите так, — приободрился Антоний, — на память о незабываемой встрече. Сделайте-таки себе приятное.

— Да вы даже не задели меня, — упорствовал потерпевший.

— Совсем-совсем?

— Да, нисколечко.

— Вот за что я люблю пешеходов, так это за то, что среди них чаще всего попадаются интеллигентные люди. Соблаговолите пожать вашу культурную руку.

Антоний спрятал денежную купюру в карман, обменялся с сознательным участником дорожно-транспортного происшествия коротким рукопожатием и, не оборачиваясь, пошёл к автомобилю:

— Всех благ. Даст бог, свидимся.

— Буду рад, — зачем-то брякнул потерпевший и поправился: — Как-нибудь при других обстоятельствах.

Через десять минут Антоний стоял у частного дома Алексея Бусина и стучал по пустому, как старая консервная банка, почтовому ящику, кое-как пришпандоренному к хлипкой калитке. В палисаднике бесновалась и, изводясь в самозабвенном лае, радостно отводила душу беспородная рыжая дворняга с большими добрыми глазами. На шум, лениво потягиваясь, вышел невысокий парень в застиранных семейных трусах, неряшливо натянутых на тугое, подающее немалые надежды, пузо. На небритом лице крепыша играл и развлекался завидный румянец не самого умного героя русской народной сказки.

Антоний познакомился с Бусиным на вокзале, когда, в надежде обрести временного товарища по мелким поручениям, влез не в своё дело и помог местному парнишке выпутаться из затруднительного положения: продувшись на днях в карты, заняв и снова проиграв, юный вертопрах слёзно молил навязчивых кредиторов об отсрочке; заимодавцы же, два дубоватого вида мужичка, были настойчивы и, энергично жестикулируя, уверяли просрочившего должника в том, что всегда помнят о нём и со временем даже могут полюбить, как женщину.

Расчётливый покровитель, не рядясь, отмусолил возмущённым процентщикам их кровные гроши и на корню выкупил падшего джентльмена удачи, с условием, что тот сдаст тороватому филантропу с его единоутробным братом в наем жильё в частном секторе. Новоиспечённый компаньон привередничать не стал и щедрое предложение благодетеля принял.

— Ждём, не дождёмся, — Алексей ивовым прутиком отогнал прочь беспутного кобелька по кличке Барсик и гостеприимно распахнул калитку. — А где же брат?

Антоний прошёл во двор:

— Умер. Скоропостижно.

— Какое несчастье, — грустно вздохнул Бусин, сожалея о безвозвратной потере клиента.

— Мне нужна ваша помощь.

— Я всегда! — с готовностью выпалил Бусин, помня о необыкновенной щедрости нового знакомого.

— Тогда собирайтесь, — голос Антония сделался на нотку строже. — Покажете мне дорогу в морг, и вообще…

— У меня там приятель один, — отрапортовал Бусин, — по совместительству. Поваром работает.

— Где? — не сразу разобрался Антоний.

— В шашлычной на трассе, — бесхитростным тоном пояснил Бусин, — а в морге на полставки. В медицинский институт готовится. Говорит, для практики. Чувство сострадания притупить. Дескать, врачь обязан быть безжалостным.

— Какой умненький мальчик, — отметил Антоний.

— Ему вечером как раз в ночную смену заступать с одиннадцати. Так что можно не спешить, — закончил рассказ о целеустремлённом приятеле Бусин и с надеждой добавил: — Я ему три тысячи рублей задолжал.

— Сведите меня с ним, — схватил на лету Антоний, — и я избавлю вас от этой унизительной зависимости.

«Пока неплохо, — привычно завертелось в голове Антония. — Черепушку можно в морозилку. Интрументик только… подыскать… Чем же мне её?..»

Антоний прошёл на терраску, заглянул в предбанник:

— У вас тут топора по случаю нет?

— Есть, — Бусин вытащил из-под низкой лавки, заваленной тряпками, тяжеленный колун без ручки. — Подойдёт?

— А поострее?

— Вам на что?

— Цветочков нарубить… к могилке. Идите, одевайтесь и поедем уже, а то похоронят, придётся эксгумировать.

— А топор-то зачем? — повторился Бусин, не уловив смысла последнего слова. — Так нарвём, без гумирири… рбания… Этого… Здесь же рядом.

Антоний посмотрел на Бусина, словно прицеливаясь из крупнокалиберного пулемёта, и, выдержав красивую паузу, непререкаемым тоном произнёс:

— Не сомневаюсь, человек вы, безусловно, начитанный…

— Я вчера в библиотеке… — сходу переключился Бусин.

— Не сейчас, — тут же пресёк пустословие Антоний. — Время книг ушло… безвозвратно… — и подумал: — «Дураковатый малость, зато… со старомодными привычками. То, что надо. В таких энергия заблуждения держится долго…»

— Почему? — горячо возразил Бусин. — Бывают с такими картинками…

— …и о топоре забудьте, — голос Антония стал нетерпимее. — Вы эксгибиционист?

— Нет.

— Тогда почему ещё не одеты?

Бусин послушно юркнул в дом и через минуту вернулся. Антоний уже сидел в машине.

— Учтите, Лёша, если я вам дорог, как квартирант, постарайтесь всё делать по-военному чётко, без дальних разговоров…

— Понял, — прилежно мотнул головой Бусин.

Выехав на разрыхлённые просторы районной автотрассы, Антоний сбавил скорость, памятуя о недавнем знакомстве с одним милым пешеходом в красной майке.

— Алексей, как звали вашего папу? — уважительно обратился Антоний.

— Алексеем, — не замедлил себя ждать Бусин.

— Не богатенький ассортимент, — оценил Антоний. — А как вас дразнили в школе?

— Зачем вам? — застеснялся Бусин.

— Вы мне напомнили одного моего не очень усидчивого одноклассника, которому я за мизерное вознаграждение давал списывать контрольные по физике, — обратился к далёкому прошлому Антоний. — А о своём товарище я должен знать всё.

— Буся, — признался Бусин. — Со второго класса.

— Какая бесчеловечность, — посочувствовал Антоний и скуки ради разразился длинной тирадой: — Видимо, человек, пройдя в утробе матери стадии эволюции, в добавок ко всему прочему в детстве ещё и ряд исторических формаций проживает, начиная с первобытно-общинного строя, когда проявление жестокости к ближнему почиталось за доблесть…

— А-а… — задумался вслух Бусин.

Впереди Антоний заприметил тощий силуэт красного цвета, в котором тут же разглядел добропорядочного потерпевшего.

— Это же Спичка! — радостно крикнул Бусин. — Препод наш по биологии. Александр Сергеевич Спичкин.

— Вы у него учились?

— Ещё как! — с гордостью подтвердил Бусин. — Он мне всегда двойки ставил, а на выпускном экзамене тройку. Твёрдую. Справедливый!

— Ну вот, видите, Лёша, — нравоучительно заметил Антоний, — сразу видно, сердобольный человек. А вы его, «Спичка». Александр Сергеевич! Может, он прямой потомок незабвенного Александра Сергеевича Пушкина. Какой же он вам Спичка?

— Ух, ты! — Бусин искренне удивился новому и смелому взгляду на генеалогию своего школьного наставника. — Он вообще-то из Москвы! У него там мать живёт. К нам по направлению приехал. Чудно-о-й! Всё чего-то изобретает, скрещивает.

Антоний поравнялся с возможным потомком великого русского поэта и притормозил:

— Мир тесен, Александр Сергеевич, — приветно окликнул Антоний. — Не хочу показаться навязчивым, но, по-моему, теперь мы с вами движемся в одном направлении. Предлагаю воспользоваться плодами цивилизации.

— А-а, Бусин, — без особого настроения протянул Спичкин, увидев рядом с обходительным водителем своего до боли знакомого выученика. — Спасибо, уважаемый, я пешочком.

— Садитесь-садитесь! — Антоний, не заглушая двигателя, остановил машину. — По моим расчётам с этого места, как вы выражаетесь, «пешочком» до города ещё не меньше часа топать.

— А-а, — отмахнулся деликатный Спичкин, — не привыкать.

— Ну уж нет, Александр Сергеевич, — Антоний вышел из машины и, подхватив не сильно сопротивляющегося Спичкина под локоток, усадил на заднее сиденье автомобиля. — Вам куда? В городе?

От такой любезности Спичкин, как потомственный интеллигент, растрогался до глубины души:

— Право, неудобно даже…

— Здравствуйте, Александр Сергеевич! — запоздало поприветствовал Бусин.

— Здравствуй, — удостоил вниманием Спичкин.

— Не моё, конечно, дело, — вмешался в приватную беседу Антоний. — Алексей сказал, что вы его любимый школьный преподаватель. Вы как… по зову сердца или по распределению?

— И так, и так, — честно ответил Спичкин, и собрался было возразить против заочного объяснения в любви со стороны Бусина, — и изволите ли видеть…

— Вы сами здешний? — озадачил очередным нескромным вопросом Антоний, с целью проверить оперативные данные.

— Нет, — растерялся Спичкин. — Из Москвы.

— Что ж не вернулись? — наседал Антоний.

— Здесь тихо. Лес, природа, — сбившись с первой мысли, начал расписывать Спичкин, — а в столице не прочихаешься. Воздух от множества машин такой…

— Жаль! — помешал закончить Антоний. — У меня дядя в департаменте образования. С самим министром накоротке. Они там специализированную школу открывают с углубленным изучением естественных дисциплин. Вы какой предмет преподаете?

— Биологию, химию, — оживился Спичкин, сходу переключившись на наболевшую тему: — О чём они только думают у себя… наверху? Одну спецшколу на всю страну откроют, как потёмкинскую деревню, а на местах все часы по естествознанию урезали. А без этого два-три поколения, — и о науке в России можно вообще забыть. Прямо вредительство… А, может, и правда, продался какой-нибудь чинуша и сидит там барином, козни всякие строит… в пользу Америки. На полное уничтожение нации. Я вот свой метод обучения начал внедрять, так меня чуть не уволили…

— Так вам в Москву надо, — опять не дал договорить Антоний. — Я вас со своим дядей сведу. Самородок! Таких же патриотов вокруг себя собирает…

Машина уже подъезжала к кафе «Путник».

— Понимаете?! Мой метод! — неугасимый огонь подвижнического служения Отечеству полыхнул в глазах сельского учителя, как мегатонная бомба. — Я самую суть. У каждого из нас в голове уже есть все мыслимые и немыслимые идеи, открытия, изобретения. Даже те, которые ещё никому на ум не пришли. На сотню лет вперёд! Надо лишь подумать хорошенько, извлечь нужное, подходящее. И мой метод…

— Извините, Александр Сергеевич, — бесцеремонно прервал новатора Антоний, притормаживая у кафе. — Мне с вашим воспитанником отлучиться надо. Пять минут, — и, выключив мотор, обернулся к Бусину: — Показывайте вашего процентщика…

Сбоку от кафе на крохотном заасфальтированном пятачке стоял закопчённый мангал, в котором над раскалёнными углями нависали два коротеньких шампура с нанизанными на них кусочками второсортной говядины. Рядом суетился высокий худощавый паренёк в белом халате и поварской шапочке: огрызком засаленного картона он усердно обмахивал будущее кушанье, и изредка прыскал на него какой-то бесцветной жидкостью из мутной пластиковой бутылки; вкусно пахло жареным мясом, дымом, уксусом и луком.

— Чего? Опять?! — глаза поварёнка округлились: картонка и шампур в руках кулинара в мгновение ока превратились в щит и шпагу. — Ты мне ещё те три тысячи не отдал! У тебя совесть есть?!

Совести у Бусина не было, поэтому он благоразумно спрятался за широкую спину своего щедрого сюзерена — Антония.

Не дожидаясь начала кровопролитного сражения, Антоний официальным тоном задал воинственному кашевару наводящий вопрос:

— Вы Василий?

— Да, — отвлёкся от зачинающейся битвы молодой кухмистер.

— Вот вам ваши пять тысяч рублей, — Антоний протянул Василию рыжеватую купюру. — Уделите мне полминуты.

— Да, конечно, — Василий благодарно принял исполнение обязательства от третьего лица. — Сейчас сдачи…

— Остальное, — перебил щепетильного кухаря Антоний, — в пределах ставки рефинансирования, — и кивком головы пригласил отойти в сторонку. — Как говорится, слупил лычко, а отдай ремешок. У меня сегодня брат скончался… — Антоний достал пятьсот долларов. — Это вам.

— Что вы! За что вы? — сконфуженно залепетал Василий, не решаясь взять деньги неизвестно за что.

— Слышал, вы собираетесь поступать в медицинский институт, — сменил тему Антоний. — Могу помочь с протекцией. Мой дядя в министерстве здравоохранения работает. Высокий пост занимает… Впрочем, об этом позже. Мне утром в Париж вылетать срочно, а похороны послезавтра. Поможете, вечером с братом проститься в вашей усыпальнице, получите ещё столько же. Берите-берите. У вас ведь ночью дежурство в морге? А у меня такое горе… — Антоний, так, чтобы не видел Бусин, сунул в нагрудный карман белого поварского халата Василия зеленоватые купюры и позвал: — Алексей, представьте меня своему другу.

— Антон Николаевич, м… н… — начал, было, подошедший Бусин, но тут же запнулся: с удивлением для себя он вдруг обнаружил, что совсем ничего не знает о своём таинственном покровителе.

— Ха-ха!.. — рассмеялся Антоний, умело заполняя неловкую паузу. — Кстати, у вас там ничего подгорит?

— Заказ! — Василий сорвался с места и поспешил к погибающим на жаровне шашлыкам: — Лёха покажет!..

Антоний с Бусиным удалились.

По приезду в город Антоний и Бусин распрощались с учителем и поехали дальше.

— Алексей, какая у вас зарплата? — проявил нескромный интерес Антоний.

— Никакой, — сознался Бусин.

— Как же вы живёте с такой зарплатой? — вскинул брови Антоний.

— А я с ней и не живу, — резонно заметил прямолинейный Бусин. — У меня её нет. Я шофёр по специальности, — покопавшись в карманах, вытащил водительские права и с гордостью продемонстрировал их Антонию. — Вот. А машины нет…

— Будет! — твёрдо пообещал Антоний. — Мне как раз нужен личный водитель и верный соратник. Хотели бы за штуку баксов в месяц стать моим личным шофёром и другом?

— Да я! — Бусин готов был немедля расцеловать Антонию руки, но сдержался. — Да я! Я вас даром возить буду! Вы же знаете, как я вам обязан! — и, спохватившись, поправился: — А платить можно рублями.

Антоний не сразу вник во все тонкости встречного предложения, но одно ему было ясно — оклад и должность новобранца вполне устраивают:

— Тогда с этой минуты считайте себя зачисленным в штат моих сотрудников с испытательным сроком на пять лет. Ко мне можно обращаться либо по имени… Антон Николаевич, либо просто, по-домашнему — «шеф». Я неприхотлив.

— Слушаюсь, шеф! — глаза Бусина засветились нескрываемой радостью прикормленной собачки, которая сначала потерялась, потом снова обрела хозяина.

Антоний достал из кармана тысячу долларов и показал Бусину, после чего перешёл на «ты»:

— Только не сейчас, а то в карты просадишь. Вечером дам потрогать. Садись за руль. В похоронное бюро поедем, за гробом…

Бусин перебрался на сиденье водителя и уверенно вклинился в жиденький поток разномастных автомобилей, быстро сокращая расстояние между Антонием и его целью.

 

Глава 5. Кинирийцы

— Не дури, — устерёг Антоний. — Пропусти тётеньку.

— Проскочим, — Бусин поддал газку.

Женщина, дойдя до середины пешеходного перехода, замерла: автомобиль пронёсся перед самым носом и скрылся за поворотом.

— Ещё одна такая босяцкая выходка, получишь по соплям, — попробовал вразумить Антоний.

— Понял, — Бусин плавно сбавил скорость.

Антоний сплюнул в окошко и достал телефон:

— Поймёшь, когда в бубен выпишу.

— Как это?

— Узнаешь ко времени…

«Сейчас заканючит, — подумал Антоний, набирая номер. — Помощничек. И комар лошадь свалит, коли волк пособит».

Антоний приложил к уху трубку и через два гудка услышал знакомый чиновный голос:

— Слушаю.

— Это я, — представился Антоний.

— Докладывай, — недовольно отозвались на другом конце провода.

— На контакт не пошёл, — хрипло выдавил Антоний. — Воспользовался запасным вариантом.

— Ты что себе позволяешь? — зашипел абонент.

— Действовал по обстановке… — слукавил Антоний.

— Что?! Прокукарекал, а там хоть не рассветай?! Почему группу не задействовал?

— Легко сказать, — вывернулся Антоний. — Территория не наша. Я ему условный код присвоил… — А внутри скрипело: — «Эк, куда махнул. Накось выкуси…»

— Самоуправствуешь?! — в трубку уже орали. — Всё строго по списку!

— Вы же меня знаете, — подобострастно заверил Антоний. — Интересы братства у меня на первом месте.

— Где он? — требовательный глас немного поутих. — Меня наверху торопят…

«Щас! разбежался, — упрямо колотилось в голове Антония. — На вас тут не напасёшься. Моя добыча! Свежак…»

— Надо уточнить, — нахально уклонился Антоний.

— Ты где?

— Да я справлюсь, Борис Викторович, — крепился Антоний.

— Не крути, — голос некоего Бориса Викторовича сделался низким и мстительным. — Ты и так дров наломал, на всю зиму хватит. Главное правило тебе известно. Млешаков брать живыми… А ты?! Говори место, время. Нужно встретиться.

Все кинирийцы на Земле были организованы между собой в тайное всемирное братство по принципу китайских триад, которые, собственно, тоже изначально представляли собой одну из восточных ветвей кинирийского ордена. Антоний возглавлял группу низшего звена из трёх бойцов, а сам вкупе с несколькими такими же, как и он, на правах рядового входил в группу среднего звена. Каждый командир низового звена знал лишь двух своих подчинённых и того, кто над ним. Остальные члены братства друг с другом знакомы не были, что позволяло на протяжении столетий сохранять втайне существование кинирийского ордена, так как один мог показать не более чем на двух или трёх братьев. Относительно полной информацией о членах братства обладали только кинирийские ведуны, занимавшие все высшие посты.

«Надо же, как неймётся, — нехорошее предчувствие стальной пружиной сдавило сердце Антония. — Кажется, я серьёзно влип с этим млешаком! Надо же, какая честь. Собственной персоной! Печёнкой чую, недоброе затеял. Ох, недоброе».

— Может, лучше я к вам, — предложил Антоний.

— Какой заботливый, — Борис Викторович был непримирим. — Куда подъехать?

«Ешь тебя мухи с комарами, — тревожные мысли бестолково роились в голове Антония, не находя выхода. — Зараза! Измором берёт. Бес с тобой!»

Антоний назвал адрес кафе «Путник».

— Через полчаса буду, — поблёкшим голосом сообщил Борис Викторович и прервал связь.

«Дёру дать, пока само в руки плывёт? — метался в поисках решения Антоний. — Куда? Земля круглая. Не набегаешься. Сдамся. Авось, отбрешусь как-нито! Не впервой. Старик, вроде, всегда за меня был…»

Телефон в руке Антония запиликал, на плазменной панели высветился номер одного из членов его кинирийской группы.

— Семён, ты?

— Я. Все на месте. Завтра…

— За завтра завтра поговорим, — Антоний повеселел. — Сиди. Жди. Сам позвоню, — и, отключив телефон, с настроением обратился к Бусину: — Ну что же, Алексей Алексеевич, считайте, что вы уже не зря прожили жизнь. Остается только выяснить точную дату вашей смерти. Вы всё слышали?

— Чего? — обернулся Бусин.

— Вперёд смотри, веретено, а то у нас с тобой сейчас одна дата будет, на двоих.

— Извиняюсь, шеф, — повинился Бусин. — Вон оно! Здесь самые лучшие гробы в городе делают. Вашему брату должно понравиться.

«Да… такими специалистами не разбрасываются, — однозначно решил для себя Антоний».

— Значит так, Буся! — бравурным тоном объявил о новых намерениях Антоний. — Планы меняются. Гони к твоему Франкенштейну. Поминки отпразднуем.

— Куда гнать?

— В кафе, — уточнил Антоний, — «Путник». Времени в обрез…

Бусин, нарушая все возможные правила дорожного движения, описал на дороге крутой вираж и вдавил газ:

— Пять секунд, шеф, и мы на месте!

«Проголодался паренёк, — догадался Антоний. — Надо покормить, а то озвереет, с цепи сорвётся».

По приезду к кафе Антоний протянул Бусину пятьсот рублей:

— Иди, замори червячка и жди там, пока не позову.

— Есть, шеф! — Бусин ловко выхватил из рук Антония пятисотрублёвую купюру. — А вы?

— Потом… — отмахнулся Антоний.

— Давайте я вам сюда принесу, — угодливо засучил языком Бусин.

Антоний смерил подчинёного долгим терпеливым взглядом гневливого папаши, уже готового всыпать любимому чаду по первое число.

— Всё. Ушёл, — сообразил Бусин и убежал.

— Спиртного не пить! — выкрикнул в спину водителю Антоний, решив, что «контрольный выстрел» не помешает.

— Понял! — на бегу откликнулся Бусин.

Через двадцать минут у кафе затормозила иномарка серебристого цвета: роскошная машина припарковалась прямо перед входом в кафе, перегородив узкую асфальтовую дорожку, ведущую к двери общепитовского заведения.

Из иномарки вышел рослый, немного полноватый, но ладно сложенный для своих шестидесяти трёх лет (по паспорту), седой мужчина в великолепном бежевом костюме и остроносых ботинках за полторы тысячи долларов: его открытый лоб, плавно переходящий в две обширные залысины, гордо возвышался над тонкими изогнутыми бровями, придавая выразительным чёрным глазам изысканную аристократичность; опущенные уголки рта, обрамлённые еле приметными полосками бесцветных губ, выдавали в нём харизматического бюрократа, на загорелом скуластом лице которого холодной бездушной (чуть ли не монументальной) маской вельможи застыло отталкивающее выражение надменного чванства. Это был Борис Викторович Медунов — руководитель кинирийской группы среднего звена, куда Антоний входил на правах рядового.

Антоний высунулся из окна «Жигулей», кашлянул и негромко окликнул:

— Борис Викторович.

Господин в модном костюме подошёл к старенькой машине Антония и высокомерно процедил:

— Что за маскарад?

— Не хочу выделяться, так сказать, из общей массы трудящихся, — Антоний приветливо улыбнулся. — Народец здесь простой, запах дорогого одеколона на дух не переносит.

— А я уж подумал, в бега приударить собрался, — поделился подозрениями Медунов.

Антоний вышел из машины и слёта напоролся на острый пронзающий взгляд мрачного старика: на секунду Антоний почувствовал себя маленьким насекомым, помещённым под увеличительное стекло пытливого вивисектора, приготовившегося к препарированию тонконогой козявки.

— Что случилось? — Медунов бесцеремонно отвернулся и прогулочным шагом направился обратно.

— Меня эти неандертальцы чуть не грохнули, — простуженным голосом пожаловался Антоний, поспешая следом. — Еле ноги унёс.

— Лучше бы они тебя убили, — вынес суровый вердикт Медунов. — Назови мне хоть одну причину.

— Ну… во-первых, — неуверенно начал Антоний, — это было только моё предположение, что он млешак. Во-вторых…

— Не юли, Антон! — прервал список веских доводов Медунов. — Я тебя уже лет двадцать знаю. Придумывать, артиста изображать ты мастак! Валгаи народ серьёзный и просто так слоняться средь бела дня с ведуном не станут.

— Виноват, Борис Викторович, — Антоний внутренне напрягся и с напускной бравадой продолжил: — Их раза в три больше, чем меня было. Вот бес и попутал.

— Брат мой, — Медунов осуждающе посмотрел на Антония, — конечно, умному человеку трудно быть искренним, потому как ложь всегда осторожней правды…

— Да я не вру, — не очень убедительно возмутился Антоний. — Провалиться мне на этом самом месте. У них экраны защитные. Вы же знаете — наши генераторы их не пробивают. А дохлые млешаки им не нужны. Сами говорили — беречь каждого…

— Какая муха тебя укусила? — подивился вслух Медунов. — Да за мёртвого… в базарный день цена полушка.

— Борис Викторович, — защищался Атоний, — лучше чуток потерять…

«Маловато я тебе за живого объявил, — отругал сам себя Медунов. — Раскидался, понимаешь, млешаками. Какая сейчас разница, миллион, миллиард долларов? Хотя, нет. О настоящей цене рановато… Прыткий больно! Чёрт тебя знает, какой ты ещё фортель выкинешь, флибустьер поганый. Ничего, дай срок и тебе кровушку пустим».

— Чуток?! — Медунов деланно вскинул брови. — А-а, ну да! Забыл. Ты же у нас только ананасы в шампанском кушаешь. Тебя за рубь-два не купишь. Чего тебе пара миллионов. А я вот тут по бедности куски на старости лет выглядываю. — Открыв заднюю дверь своего шикарного автомобиля, он пригнулся и, ёрничая, сделал Антонию приглашающий жест рукой: — Покорнейше прошу, ваше высочество!

Антоний послушно нырнул в салон роскошного авто: дверь захлопнулась; тонированные пуленепробиваемые стёкла бронированной машины притушили заходящее августовское солнышко; стало тихо и сумрачно, как в склепе; мягко шуршал кондиционер; попахивало чем-то горелым.

— Антоша, — сладко замурлыкал Медунов, — ты для меня всегда был как сын. Эх… сколько мы с твоим отцом млешаков в землицу сырую уложили — не сосчитать. А нынче нельзя. Ну что я хозяину скажу? Извините, импульсный электромагнитный генератор вышел из строя?

— Ну да!.. я его вообще посеять мог! — воодушевился подходящей мыслью Антоний.

— Подожди… — осадил разгорячившегося подвижника Медунов. — Причём здесь генератор? Ты кровь млешака пролил.

— А ведуны? — выгородился Антоний.

— Уже не убивают.

— Что так? Оскоромились? — закружил вокруг да около Антоний, уводя разговор в сторону. — Попили кровушку и…

— Придержи язык, пустозвон, — строго одёрнул Медунов, задетый за живое.

— Замороченные они какие-то, — подлил масла в огонь Антоний. — И вы всё скрытничаете. Кто они? Откуда?

«Ишь ты, прямо агнец, — зло думал Медунов. — Ну да потешься, клоун… Недолго вам осталось…»

Медунов достал трубку, раскурил:

— Валгайские ведуны млешака на расстоянии чуют, а кинирийским укусить надо, кровь на вкус попробовать. У млешаков она какая-то особенная. Тысячу лет назад, когда, почитай, каждый второй человек млешаком был, пробовали всех подряд, и на месте кончали. Либо кровь высасывали, либо так резали. Со временем зверушек поубавилось. Враги наши для защиты оставшихся организовали людей. Религии им сочинили. Позже масонскую систему, братства, секты, общины всякие… Валгайских ведунов им в помощь дали. Ну, а там и… кинирийские ведуны в кучу сбились. Свою систему создали… из лихих людишек, вроде тебя, ухореза…

— Давайте, обо мне теперь, — Антоний сделал вид, что оскорбился. — Перемалываете каждый раз одно и то же, как слабоумному, аж на зубах навязло, а кто они такие, так и не говорите.

«Настырный выродок…» — отметил про себя Медунов, затянулся трубкой, пыхнул — к кондиционеру потянулись клубы сизого дыма:

— Мне не докладывают. Валгайские ведуны, вон… как мальцы чахоточные, соплёй перешибёшь. Богоборы ими вертят-крутят, как хотят. А к нашим только сунься. Головы не снести. Знаю лишь, что валгаи и масоны за идею борются, а мы за шкуру свою. А кто такие ведуны, откуда… и зачем им млешаки, хозяин не говорит.

— А про эпидемию? — подбросил новую темку Антоний.

— Не беспокойся, — Медунов о чём-то задумался: на его лице мелькнула слабая тень усталой улыбки, — на наш век хватит. Не ко всем та зараза пристала.

— Ну, не знаю, — на секунду дух противоречия в бунтарской душе Антония возобладал над здравым смыслом, и с языка сорвались опасные слова: — Как бы не последний.

— Много ты знаешь, — Медунов по-отечески положил на плечо Антония руку. — Наше дело солдатское. Что скажут, то и знаем.

«Догадливый, змеёныш! — закипело в голове Медунова. — Так бы и удавил, гадину!»

— И я о том же, — донимал Антоний. — Только-только со списками наладилось, а тут новая напасть. Всех под корень, разом. Нет, я, конечно, без претензий. Просто, всякое болтают…

«Вот ведь привязался, — Медунов собрался с мыслями и сосредоточился на главном. — Так. Млешака уже всё равно не воскресишь. Ладно, порезвись, шавка непоседливая, авось размякнешь. Куда же ты его запрятал?..»

— Наш Верховный ведун поусердствовал, — Медунов убрал руку с плеча Антония. — Удивляюсь, как мы-то не передохли. Это такая генетическая бомба, вроде вируса. Его ген встраивается в хромосомы млешаков, чего-то там ломает и первращает их в обыкновенных людей. У наших ведунов ведь задача простая. На Земле не должно остаться ни одного млешака…

— Ну?! — мигом подсуетился Антоний. — А я что сделал?

— Ты черту переступил! — слова Медунова прозвучали, как приговор.

«Это чего, предъява такая, что ли?.. — насторожился Антоний. — Обломаешься».

— Если бы не я, — убеждённо парировал Антоний, — у Ордена и этого не было бы.

— Это ты мне! Здесь! Можешь туфту втирать! — извергнул Медунов. — Я поверю. А моему хозяину… доказательства нужны. Новую директиву никто не отменял. Млешаков брать живьём! Цену увеличили в разы, — и затаённо подумал: — «Скользкий ужина. Так и выворачивается. Кончать надо душеспасительные беседы. Волчонка только могила исправит».

— И как он стоит сейчас? — загорелся Антоний.

— Пойми, сынок, — ласково процедил сквозь зубы Медунов, — ты здорово облажался. Если я доложу хозяину так, как ты мне тут наплёл, никто даже разбираться не станет. Ты же знаешь. Есть утверждённые списки, богоборы, работающие на нас. Аникий его уже вечером привёл бы к нам целёхонького и невредимого, как телка не верёвочке. Они с каждого по нескольку миллионов долларов имеют. Представляешь, какой ты у них кусок из глотки выхватил. Так что ты и им дорогу перешёл.

— Борис Викторович, — низкий простуженный голос Антония сорвался на сиплый фальцет: по затылку пробежал холодок, словно кто-то остро наточенным топором слегка коснулся голой шеи. — Можно кондиционер выключить? Чего-то знобит.

— Можно, Антошенька, — Медунов отключил кондиционер и умиротворённо заворковал: — Всё. Забудь. Я своих не сдаю. Расскажи-ка мне лучше… как ты его уморил-то?

— С балкона сбросил, — Антоний виновато склонил голову.

— Ну, допустим, не ты его, — педантично поправил Медунов, — а он сам свалился. Случайно.

— Точно, Борис Викторович, — воспрянул духом Антоний, — умоются доказывать. Он же как обколотый был. Я генератор на самый минимум поставил, а он уже поплыл. Там их таблетки остались. Эта великанша ещё та травница…

«Не та ли это баптистка, у которой дочка умишком тронулась? — припомнил Медунов. — Уже неплохо».

— Что за великанша? — зевнув, спросил Медунов.

«Стоп, — начал перебирать в голове Антоний. — Зря я про неё ляпнул. Хотя, если Прохор ведёт двойную игру… А если нет? Есть надежда. Медунов? Бес его знает. Может, и правда я ему как сын родной. Старики с возрастом становятся сентиментальными. Нет. Честность с глупостью на одной грядочке растут…»

— Да… корова одна, — с напускным равнодушием протянул Антоний. — То ли мать этого млешака, то ли тёща его…

«Темнишь разбойник, — не поверил Медунов».

— В общем, Антоша, — вздохнул Медунов, — как говорится, беру огонь на себя. Ты уж не подведи меня!

— Да, он как пьяный был, — приободрился Антоний. — Чего ему там померещилось — не знаю. Прямо рыбкой… сам вниз нырнул.

— Опиши его, — бесстрастным тоном попросил Медунов. — Какой он? Имя, адрес?..

— Парень как парень. Шатен, ушастый, — скупо описал внешность млешника Антоний. — Фамилия… Кашин. Николай Михайлович…

«Да что со мной такое?!. — осёкся Антоний. — Совсем разболтался!..»

Медунов беспощадно вонзил в Антония два раскалённых клинка страшных немигающих глаз:

— Где он сейчас?

«Не так быстро, дедушка, — Антоний напрягся. — Ты меня ещё не усыновил…»

— Я его своему бойцу поручил спрятать, — доверительным тоном сообщил Антоний, — в каком-нибудь надёжном месте. К вечеру свяжется со мной, покажет.

«Продуманный чертёнок, — мстительно затаился Медунов. — Ничего, мы тебя не мытьём так катаньем».

— Смотри у меня, сорвиголова, — на лице Медунова проступила всепрощающая улыбка доброго папаши. — Запиши номер телефона. Свяжешься с моей второй группой.

— Это же… — не сразу нашёлся Антоний.

— Не по правилам, — довершил мысль Медунов. — Знаю. Но другого выхода я не вижу. Они помогут тебе млешака переправить. И не рискуй больше по пустякам, сынок. У меня кроме тебя на свете никого нет.

Медунов продиктовал номер телефона и назвал имя. Антоний прилежно, что называется — «тонким пёрышком в тетрадку», записал информацию в свой затёртый блокнот.

— Местный ветеринар, — пояснил Медунов. — Возглавляет мою вторую группу. Кстати, можешь приезжать за деньгами. Чемодан захвати. Купюры разные.

«А ничего старичок, — в одночасье рассеялись подозрения Антония. — Как всегда, всё конкретно, по-деловому. Ветеринар только этот… зачем?..»

— Если помощь не понадобится, — оговорил Медунов, — звякни. На… — и протянул Антонию зелёную коробочку: копию миниатюрного цифрового плеера, — ветеринару передашь.

— Что это?

Медунов посмотрел на Антония, как на чересчур расшалившегося сорванца, и сунул ему посылочку в боковой карман пиджака:

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Во сколько подъедешь?

— Ближе к ночи, — замялся озадаченный непонятным поручением Антоний. — Часикам к двенадцати. Пока упакуем, перевезём…

— Жду в двенадцать, — не дослушал Медунов. — Не опаздывай, — после чего откланялся и уехал, оставив на душе Антония гадливый осадок нехорошего предчувствия.

Уже через минуту Медунов звонил ветеринару — Сергею Константиновичу Карсухину, возглавлявшему кинирийскую группу низшего звена.

— Алё, — сухо отозвался абонент.

— Медунов беспокоит.

— Всё готово — голос в трубке ожил. — Ждём указаний.

— Сейчас тебе один человечек позвонит. Представится от меня. Вещицу передаст. По паспорту… Антон Николаевич Ратников. Кинириец. Антоний. Командир такой же группы, как и твоя. Предложи помощь и выясни… где труп млешака…

— Как труп? Разве…

— Вопросы потом, — грубо оборвал Медунов. — Он выпускник высшей школы КГБ СССР, может использовать старые связи, в совершенстве владеет приёмами рукопашного боя, тонкий психолог и, по-моему, надумал покинуть наше братство. Крайне опасен. Если не пойдёт на контакт, задействуешь второй вариант. Твой боец ещё в системе?

— Да, — односложно подтвердил Карсухин и дополнил: — В следственном комитете при…

— Если заартачится, — перебил Медунов, — задержать под любым предлогом, но в рамках закона, а то спугнёшь. Лучше сразу в камеру, от греха. Меру пресечения в виде заключения под стражей я обеспечу. Теперь спрашивай.

— Он, что, убил его?

— Похоже на то… — Медунов чуть помедлил и добавил: — В общем, действуй по обстоятельствам. И будь осторожен, сынок. У меня кроме тебя на свете никого нет.

— Всё будет в лучшем виде!

 

Глава 6. Необоснованное задержание

Антоний был по природе своей жизнерадостным человеком, так как его мозг работал в том оптимальном режиме, при котором новые неудобства после недолгих раздумий почти всегда гармонично вписывались в общую картину мироощущения и вскоре переставали быть докучливым источником досады и огорчения.

Вот и в этот раз, как только Медунов отъехал, Антоний довольно просто рассудил: — «Дров я, конечно, наломал… А дед ничего. Старая гвардия… Ветеринар? Ну, его мне никто не навязывает. Подарочек всучу — и привет родителям…»

Успокоенный поддержкой командира, он лёгким шагом вошёл в придорожное кафе: зал был практически пуст; Бусин сидел в служебном закутке с молоденькой официанткой и громко смеялся.

— Антон Николаевич! — призывно крикнул Бусин. — Я здесь!

Антоний подошёл к барной стойке и обворожительно улыбнулся:

— Добрый день, мадемуазель.

— Здрасьте, — скромно поздоровалась девушка.

— Познакомьтесь, Антон Николаевич, — проявил уместную инициативу Бусин. — Марина.

— Интересуюсь знать за вашего повара, Мариночка, — с ходу начал вроде бы ни к чему не обязывающий диалог Антоний. — Вася, кажется. Впрочем, не так сильно, как вами.

— Домой уехал, — нежный румянец залил яблочно-упругие щёки Марины.

Антоний театрально приподнял брови и со всей мощью своего артистического таланта обрушил на Бусина долгий испытующий взгляд, полный игры и фальши.

Бусин же, расценив вопрошающую мимику работодателя как претензию по службе, резко встал и поспешил перевести стрелки на беззащитную труженицу общепита:

— Марин, а чего он, действительно?

— Откуда я знаю? — отговорилась Марина.

— Покушаете, Антон Николаевич? — залебезил Бусин.

Проигнорировав искательный вопрос подчинённого, Антоний опять обратился к миловидной особе:

— Ваш муж, должно быть, ревнив?

— Да безмужняя она, — по-свойски осклабился Бусин. — Ха-ха! Может, вечерком ко мне? Посидим, то да сё…

— Алексей Алексеевич, — отвлёкся Антоний, — займите своё рабочее место согласно штатному расписанию. Мне надо допросить товарища по существу дела.

Лицо Бусина вытянулось по стойке смирно (здесь были и удивление, и оторопь, и ещё чёрт знает что):

— Слушаюсь, шеф!

— Идите, полковник.

Бусин нехотя покинул уютное заведение.

— А ведь генерал прав, Мариночка, — Антоний украдкой лизнул шалым кошачьим взглядом стройные ножки давно некрашенной блондинки и, сбившись с мысли, полюбопытствовал: — Так что вы мне имели сказать?

— Я знаю? — растерялась Марина.

— Прошу пардона, — Антоний прошёл за стойку и занял место Бусина. — Мы уже так близко знакомы, а я до сих пор за вас ничего не знаю.

— Сюда нельзя, — не особенно сильно воспротивилась Марина.

— Да за что тут думать, — Антоний вместе со стулом придвинулся к соблазнительной собеседнице. — Лично я готов послушать за любую вашу просьбу.

— А мне ничего не надо, — низким голосом возразила Марина.

— Тогда в другой раз, — не замедлил Антоний. — Вы живёте одна?

— Какой вы, однако, — Марина кокетливо покачала хорошенькой головкой и, немного смущаясь, вышла из-за стойки. — Мне надо столы убрать.

— Не одна, — с сожалением вздохнул Антоний, поднимаясь вслед за девушкой. — Не везёт мне с шикарными дамами. Вот и вы… уходите… как чарующий мираж… из моей одинокой жизни.

Марина оглянулась: в её глазах разлилась тёплая радуга. Антоний это заметил и решил закрепить успех:

— И позвонить нельзя?

Марина бойко прощебетала шестизначный номер домашнего телефона и смущённо удалилась к столам.

— Благодарю, хозяюшка, — Антоний расправил плечи и подался к выходу. — Надо спешить, а то мой адъютант застоялся там… на морозе. Не прощаюсь.

Довольный маленькой победой, он вернулся в машину:

— Трогай, сердцеед. Что за невеста без места?

— Классная фифочка, да?! — невоспитанно вопросом на вопрос ответил Бусин.

— Хороша, нет слов, — Антоний облизнул пересохшие губы. — Прямо сахарок в сметанке, — достав сотовый, он набрал телефонный номер ветеринара.

После нескольких гудков в трубке раздался незнакомый голос:

— Алё.

— Здравствуйте, — вяло поприветствовал Антоний. — Я могу услышать Карсухина Сергея Константиновича?

— Вы кто? — в голосе сквозил явный холодок.

— Ратников беспокоит. Борис Викторович вещичку одну передать наказал… оказией…

— Антон Николаевич?! — голос заметно потеплел.

— Давайте без титулов. Куда подъехать?

— На вокзал сможете?

— Буду через полчаса, — пообещал Антоний и описал свою машину.

— А я в синей ветровке…

— Хорошо, — недослушал Антоний, — до встречи, — и, отключив телефон, громко скомандовал: — В город!

Подъезжая к вокзалу, Антоний заприметил на стоянке такси высокого парня в синей куртке: молодой человек держался необычно прямо, как часовой на посту.

«Боец, — заключил Антоний. — Надо бы с ним как-нибудь покороче».

— Вон… — Антоний показал рукой. — Видишь того… рядом с чёрной «Волгой»?

— Вижу.

— Рули к нему.

Бусин подвёз Антония к указанному месту.

— Сергей Константинович? — строго, по-деловому осведомился Антоний, выходя из машины.

— Я, — подтвердил ветеринар. — А вы…

— Да, да, — не особенно чинясь, перешёл к делу Антоний: — У меня тут для вас…

— Я знаю, — забежал вперёд ветеринар. — Моя группа по распоряжению Бориса Викторовича переходит под ваше начало.

«Эка! куда хватил братишка, — удивился Антоний. — Что-то новенькое».

— В таком случае, трубите общий сбор, — отдал первый приказ Антоний.

— Нет, я в том смысле,… — ветеринар замешкался, — что можете полностью на меня рассчитывать…

— А-а, — вошёл в положение Антоний, — а я уж, было, подумал, что меня повысили, — и передал ветеринару зелёную коробочку.

— Антон Никола… — заикнулся, было, ветеринар.

— Идите домой, и ждите звонка, — пресёк зарождающийся диалог Антоний.

— Может быть… — попытался продолжить начатую фразу ветеринар.

— Это не обсуждается, — не дослушал Антоний и сел в машину: — Поехали.

— Куда? — слегка запаниковал Бусин.

— Прямо!

— Там же столб.

— Тогда криво! — рассердился Антоний. — Ты что, руль крутить разучился?! Чтоб через пять секунд нас здесь не было!

— Понял, шеф! — Бусин завёл мотор.

Ветеринар не уходил.

«… и глазёнки бегают, — запало на ум Антонию. — Не по душе ты мне, братишка. Ох, не по душе…»

К машине Антония подошёл представительный полицейский в звании майора и постучал в окно со стороны водителя.

— Выйдите, гражданин, — учтиво потребовал сотрудник правоохранительных органов, на поясном ремне которого мирно свисала застёгнутая кобура с табельным оружием.

Бусин заглушил двигатель и вышел из машины.

Ветеринар медленно попятился назад.

— Гражданин, — окликнул майор, — задержитесь. Ваш паспорт, пожалуйста.

Подъехал полицейский уазик.

Ветеринар похлопал себя по наружным карманам куртки:

— Дома забыл.

— И я, — радостно присоединился Бусин. — Чего я его с собой таскать должен, что ли?

— Обязаны, уважаемый, — сделал назидательное замечание блюститель порядка и обходительно предложил, указывая на уазик: — Пройдите, не усугубляйте.

— За что?! — возмутился Бусин: — Антон Николаевич! Скажите им!..

Антонию пришлось выйти из машины и предъявить бдительному стражу удостоверение сотрудника Федеральной службы безопасности.

Майор покрутил в руках грозную книжицу, на доли секунды коснулся рукой козырька фуражки и этой же рукой указал на Бусина:

— Проверка документов, Антон Николаевич. К нам ориентировка поступила. Юноша с вами?

— Со мной.

— Извините, — майор снова отдал честь. — Работа. Необходимо установить личность товарища.

— Понимаю, — Антоний напрягся.

— Не в службу, а в дружбу, Антон Николаевич… можно вас в качестве понятого пригласить? — ненавязчиво попросил майор. — Мало ли что.

— Не могу, — закапризничал Антоний. — Время позднее. Завтра вставать рано.

— Тут идти-то пару минут, — упорствовал майор. — Да там две. С этими понятыми вечно проблемы. А так, по компьютеру пробьём и, если всё в порядке, через пять минут уедете.

— Ну, что с вами поделать, — неохотно уступил Антоний. — А-а?..

— Конечно-конечно, — предугадал майор и бархатным голоском обратился к Бусину: — Товарищ, сделайте милость, дверку прикройте.

Бусин хлопнул дверцей, пикнул сигнализацией и убрал ключи в карман.

— Не тревожьтесь. Сюда две видеокамеры выходят, — майор обернулся к худенькому пареньку в форме и строго приказал: — Мальцев! Чтобы ни ногой отсюда! Скоро вернёмся.

Бусина с ветеринаром усадили в полицейскую машину и повезли к зданию вокзала.

— Пусть прокатятся, — майор мягко тронул Антония за локоть, — а мы пешочком. Здесь рядышком. На вокзале. Вы уж не обессудьте. Служба. Преступность растёт. Люди совсем страх потеряли. А всё почему? Веру в Бога верой в закон подменить решили. А кому он такой… добренький… нужен-то? Сопли в сахаре! Я вообще считаю, что становой хребет любой цивилизации — страх. Взять, к примеру, культуру еды… да с того же перепугу. Не помыл, не пропожарил — животик и заболел. Вот и приучились жарить-парить, вилочки-салфеточки… Так что должен быть страх в людях. Иначе пропадём…

По дороге Антоний лихорадочно перебирал возможные варианты развития дальнейших событий, и досужие рассуждения провожатого слушал вполуха.

Пешая прогулка до здания железнодорожного вокзала, в котором разместилось отделение полиции, действительно заняла немного времени.

На входе за облупленным столом сидел плохо выбритый лейтенант полиции: рассматривал какую-то потрёпанную газетёнку с цветными фотографиями и откровенно скучал; подле, прямо на полу, стоял грязно-красного цвета огнетушитель антикварного вида.

Майор метнул в разомлевшего полицейского тяжёлый требовательный взгляд и на самых низких тонах выдавил:

— Двоих привезли. Где?

Офицера будто током дёрнуло: вскочил, подтянул живот и громко (не по уставу) доложил:

— В дежурке, Иван Семёнович!

— Проходите, Антон Николаевич, — радушно пригласил майор: кровянистые глаза служаки покрылись масляной плёночкой. — Вы уж не взыщите. Присядьте пока в креслице, — и куда-то быстро ушёл.

Антоний прогулялся по просторному холлу полицейского участка: гулкое эхо; кафельный пол; высоченный потолок; огромные зарешёченные окна; вдоль выбеленных стен с образцами заявлений выставлены четыре колченогих стула и полуразвалившееся кресло. Справа от входа две раскрытые настежь двери: одна железная, другая деревянная. За порогом первой начинался длинный коридор; за второй — шкафы, столы, служащие (кто в форме, кто нет); деловая атмосфера.

— Антон Николаевич! — донёсся из глубины коридора голос майора. — Идите сюда! Второй не занят.

Антоний перешагнул порог железной двери: неизъяснимая безотчётная тревога бередила душу.

— Здесь посвободней, — Иван Семёнович по-приятельски махнул Антонию рукой: добродушная улыбка смягчила костистое лицо майора и чрез секунду застыла, как нарисованная. — А то там не протолкнёшься, — продолжал убаюкивать извиняющимся тоном майор. — Я их сюда приглашу, чтобы у вас много времени не занимать…

Антоний прошёл в тесную камеру следственного изолятора временного содержания: зелёные стены; зарешёченное окошко; две табуретки, стол; один из углов служебного помещения отгорожен клеткой, внутри табурет; вся мебель из железа и привинчена к полу.

— Антон Николаевич, я мигом, — майор вышел из кабинета и аккуратно прикрыл за собой дверь: в металлическом чреве врезного замка неприятно провернулась и клацнула тугая защёлка; затем послышался мерный стук спешно удаляющихся шагов.

«Так! — кровь бросилась в голову Антония: лицо обдало жаром. — Я отъезжал. Ветеринар? Коробочку принял и… А вот до свиданья-то он мне и не сказал… и улыбочка гадкая… и сразу же мент нарисовался. Надо же!! На фуфу взяли… как дешёвого фраера на привозе…»

Антоний позвонил Семёну.

— Антон, ты? — послышалось в трубке.

— Я, я! — торопливо зашептал Антоний. — Меня в ментовке заперли на вокзале. Свяжись с Пылом. Срочно! Пусть поднимает свою банду. Не успеем в морг до валгаев… Ну, ты понял. И предупреди его отморозков, на мне клетчатый пиджак, а то им, что ворон, что ворона. Да! Чуть не забыл. В дежурке парень один, Карсухин. В синей куртке. Получится — берите живым. Времени ноль. Повтори!

Семён повторил.

— Действуй! — Антоний отключил сотовый, вынул симкарту и разломил пополам.

Через десять минут в кабинет вошли трое: уже знакомый Антонию майор и два рослых сержанта. Ещё двое остались за дверью: старшина и небритый лейтенант, что до этого сидел у входа в отделение.

— Антон Николаевич, — тон майора уже не был так радушен, как прежде, — документик ваш позвольте, тот… и паспорт.

Антоний предъявил документы. Майор придирчиво рассмотрел их и небрежно кинул на стол:

— Где остановились?

— Это что, допрос? — ощетинился Антоний.

— Пока беседа, — майор обернулся назад: — Лейтенант, зайди, а ты старшина побудь за дверью.

Лейтенант шагнул в кабинет и закрыл дверь.

— Я требую адвоката! — со скандальными нотками в голосе заявил Антоний.

— Уже бежит, — майор был непробиваем. — Покажите руки.

«Время. Главное время, — стучало в голове Антония. — Надо тянуть…»

Один из коллег майора ловко защёлкнул на запястьях Антония наручники и обшарил одежду, вывалив на стол телефон, нож, блокнот, авторучку, пачку денег и наручные часы без ремешка.

— Заходи! — майор схватил Антония за шиворот, грубо затолкнул в клетку и, заперев решётчатую дверь, позвал:

— Старшина!

Дверь открылась.

— Все свободны, — приказал майор. — Далеко не уходить.

После того, как подчинённые вышли, майор сел за стол:

— Ты на кой ляд млешака пришил? Совсем сдурел?

— Даже так?! — сказанное майором изумило Антония: буквально за час он познакомился сразу с двумя новыми членами братства. За все годы служения в Ордене такое с ним случалось лишь трижды: в день посвящения, повышения и расстрела отступника.

«Неужели, казнь?! — впервые Антония пробрало до самых потрохов: в душу вполз липкий страх. — Почему здесь? Может быть, судья решил сыграть в свою игру?»

— Удивлён? — майор взял со стола наручные часы с разбитым стеклом.

— Не очень, — взгляд Антония закаменел.

— Генератор-то в порядке, — слова майора звучали как приговор. — Крысятничаешь?!

— Обижаете, Семён Иванович. Я из приличной семьи.

— Иван Семёнович, — поправил майор, рассматривая хитрый хронометр. — С такой машиной не то что млешака — чёрта уговоришь. Стеклышко-то… заменить надо. Ронял?

— Да, так… нечаянно.

— За нечаянно бьют отчаянно. Ты приказ нарушил…

«Какой приказ? — в груди Антония больно кольнуло. — А, ну да. Приказ… — и как обухом по голове: — Казнь?!!»

— Не смешите мои нервы, полковник, — стойко манкировал Антоний. — Вам это нужно? Нет, я только интересуюсь, как культурный человек. Если вы так сильно переживаете за млешака…

— Я солдат! — отрезал майор.

Дверь распахнулась: на пороге появился Сергей Константинович Карсухин — ветеринар. Майор встал, вытянулся по стойке смирно.

— Садись, Ваня, — Карсухин подошёл к столу. — Ну, что у нас тут? Ручечка, телефончик, порошочек, — и повернулся к Антонию: — А голова где?

— У Медунова спроси, братишка, — с кривой ухмылочкой посоветовал Антоний. — Он как узнал про него, сразу к тебе отослал. Или он что… и тебя швырнул? Ай да судья!

— Чего ты мелешь?!. — потемнев в лице, Карсухин выпучил глаза и отвязано заорал: — Плевать я на него хотел! Я тебя спрашиваю! Где млешак?!

«Час от часу не легче! — немало подивился Антоний. — Бунт на корабле? Не исключено. На кону миллионы. А по роже… так и не скажешь. Если старик не при делах, тогда не всё пропало…»

— С этого и надо было начинать, Серёженька, — Антоний сел на табурет, закинул ногу на ногу. — А то — Борис Викторович, передал командование… Шутник, — и заговорщицки подмигнул майору: тот в полном замешательстве опустился за столом.

«Надо тянуть время, — сверлило в голове Антония. — Тянуть…»

— Вань… — зрачки Карсухина зло блеснули, — покарауль за дверью. Остальных отошли. А то столпились в проходе, не протолкнуться. И ключи оставь.

— Гущин! — окликнул майор.

В дверной проём просунулась лохматая голова небритого лейтенанта полиции.

— Звали?

— Пошли, — майор с нескрываемым раздражением швырнул на стол ключи и, хлопнув дверью, вышел (Антоний с Карсухиным остались одни в закрытой камере).

— Я, брат, теперь сам по себе, — поделился сокровенными мыслями Антоний, — и так разумею. Одному мне этот кусок не проглотить. Подавлюсь. Млешак сейчас у моих бойцов в укромном месте. Телефонной связи с ними нет. Конспирация. Сам понимаешь. Поехали. Здесь недалече…

— Ну да, — перебил Карсухин. — Сто вёрст до небес и всё лесом. Судья говорил, ты хороший психолог. В госбезопасности служил. Вас там что, только художественному свисту обучили? Начал мне сказки венского леса…

— Не веришь, — не стал пререкаться Антоний. — Можно по-другому. Вырви пару листочков из блокнота, я тебе схемку нарисую и маляву от себя чиркану. Сам съездишь…

«Клюнет, нет? — внутри Антония всё замерло».

Карсухин взял со стола ручку, блокнот и просунул Антонию через решётку.

Заполучив ручку, Антоний незаметно крутанул на ней колпачок и, нажав тайную кнопочку, выстрелил: стальная игла с мощным транквилизатором вонзилась в шею Красухина; ветеринар дёрнулся, и, закатив глаза, упал без чувств.

Изрядно повозившись со всевозможными ухищрениями, Антоний дотянулся до ключей, освободился от наручников, клетки, отвинтил от пола железную табуретку и постучал в дверь: через пару секунд на голову вошедшего майора обрушился сильнейший удар.

Помня ещё со второго курса спецучилища о том, что голова довольно тупой и твёрдый предмет, Антоний, для верности, приложился пяткой к кадыку полицейского и надавил (всем весом): в горле несчастного что-то хрустнуло. В камере запахло смертью: кровь, дерьмо вперемешку.

«Отвоевался, — поморщился Антоний и перевёл взгляд на ветеринара: — А с тобой будет особый разговор…»

Антоний вытащил из кобуры майора пистолет, собрал со стола вещички и, готовый к любым поворотам судьбы, покинул камеру. С улицы донеслась прерывистая дробь громких хлопков, похожих на глухое тарахтенье забарахлившего мотора.

«Никита! — догадался Антоний — Началось…»

Внезапно в конце коридора в проёме входной двери возникла квадратная фигура здоровенного увальня с автоматом наперевес.

Спинной мозг Антония, минуя головной, отдал телу первую неукоснительную команду — «ложись!», и, когда через секунду вдоль галереи пронёсся ураган автоматной очереди, Антоний уже лежал на полу и стрелял по нападающему.

Человек-квадрат, обдав низкий потолок стальным дождём пуль, рухнул: сверху посыпались осколки плафонов, ламп дневного освещения. На малое время в служебном помещении воцарился хрупкий сумрачный мир.

— Пыл! — крикнул Антоний.

— Антон?! Ты?!

— Я! Скажи своим опричникам, чтоб не нервничали!

— Всё пучком! — отозвался Никита.

Антоний отряхнулся и вышел: в холле в него тут же вонзились несколько пар волчьих исподлобных глаз до зубов вооружённых громил; все были взвинчены до предела.

— Кто шмалял?! — гаркнул кто-то из налётчиков.

— Краснопёрый, — Антоний обернулся и без особого сожаления проводил квадратного человека в последний путь. — Какого пацана загубили! Ментяра поганый. Подкинуть бы ему грамм девять за ухо… для верности. Матёрый кабан попался! Еле унял… табуретом по темечку…

— Где он?!

— В камере, — Антоний кивнул назад. — Там ещё один отдыхает. Терпила. В синей куртке. С собой возьмём.

— Кислый! — рявкнул Пыл. — Пассажира сюда! В киношку с видиокамер петуха пусти гулять… и срываемся!..

— Здорово, покойничек! — весело крикнул один из бандитов, прицеливаясь в неуклюже выбирающегося из под стола Бусина.

— Остынь, братишка, — пресёк самосуд Антоний. — Если что, я ему сам лоб зелёнкой намажу.

— Да, я… — ожил Бусин, подобравшись ближе к Антонию. — Я это… Я не отсюда. Я с шефом.

— Со мной, — подтвердил Антоний, перешагивая через трупы незнакомых людей: — Товарищ водитель, подготовьте транспорт к выезду…

— Есть, шеф! — Бусин, повинуясь природному инстинкту выживания, послушно проследовал за Антонием к выходу.

На улице сиротливо стоял неказистый полицейский уазик в окружении нескольких серьёзных джипов.

Антоний вместе с новорождённым Бусиным, не мешкая, отправились к своим «Жигулям», возле которых должен был исправно нести караульную вахту худенький Мальцев в звании сержанта, и которого, конечно же, не оказалось на месте.

— Непорядок! — не без удовольствия отметил Антоний. — Оставление поста с оружием — это уже трибуналом попахивает. Но, в связи с успешным разгромом вражеского отделения полиции, надо будет походатайствовать о послаблении…

Вдруг воздух разорвала беспорядочная стрельба.

«Дебилы! — сердце Антония прыгнуло. — Они что, в натуре день победы празднуют?»

Бусин нырнул в машину и завёл мотор:

— Можно ехать?

— Ещё как можно! — Антоний уже сидел рядом с расторопным водителем.

Машина жалобно засипела, дёрнулась и лихо рванула вперёд, опрокинув на прощание мусорную урну, доверху набитую всякой мелкой дрянью. Мимо бесшумно пронеслись чёрные тени могучих джипов без номеров.

— Куда? — задал уместный вопрос Бусин.

— В морг. Сегодня там пополнение ожидается.

— А завтра?

— А что у нас завтра? — Антоний задумался. — Кажется, пятница. Тебя объявят в федеральный розыск, как особо опасного рецидивиста-убийцу. Фотографии в газетах, интервью, гонорары, слава…

— Откуда? — засомневался новоиспечённый рецидивист. — Ни документов, ни адреса не спросили. В дежурку посадили и ушли. Потом стрелять начали. Я под стол…

— Даже так, — не дослушал Антоний. — Тогда должен тебя огорчить, мой юный борец с ментовским беспределом. Утренний брифинг отменяется.

«Шаромыжники. Даже административный протокол составить не удосужились, — с настроением прикинул Антоний. — А ведь правонарушение движитель прогресса…»

— Антон Николаевич, а какую вы этому майору корочку показали? Вы тоже полицейский?

— Не совсем. Я полицейский в кубе!

— Как это?

— Лёша, у тебя что в школе по математике было?

— Три, — слукавил Бусин и, усовестившись беспардонного вранья, уточнил: — С минусом.

— Гуманитарий?! Похвально! Объясню иначе. Полицейский исполняет письменные указы начальства, а в отсутствии таковых, руководствуется законом о полиции. Я же вне закона и подчиняюсь только устным приказам командира. Вот, к примеру, как ты мне. Так?

— Ага.

— Значит, в нашем полку прибыло, — Антоний снисходительно перешёл на «вы». — Поздравляю вас, Алексей Алексеевич! Теперь вы сотрудник Федеральной службы безопасности или КГБ… в просторечье…

— Как это?

— А вы как себе это представляли? Торжественная присяга, вручение табельного оружия? Нет, Лёша, не будет даже салюта с запуском баллистических ракет. У нас всё строго. С этой минуты ваше главное оружие — скромность.

— Это я чего, завербован, что ли? — искренне удивился Бусин.

— Вас что-то смущает, солдат?

— Нет.

— Тогда вперёд! За Родину!

Бусин поддал газку, и машину резко бросило в темноту затюканных провинциальных улочек — исконную колыбель всех разведчиков и контрразведчиков мира.

 

Глава 7. Под сенью морга

Высокие кусты акации густо разрослись вдоль железного забора вокруг общей территории станции скорой помощи и городского морга, разместившихся в приземистом одноэтажном здании постройки позапрошлого века.

Прохор, Никодим и Тимофей расположились прямо на волглой земле в кустах.

Вход в казённое учреждение благодаря уличным фонарям просматривался хорошо. Никакой вывески о том, что в этом стареньком, потрёпанном временем домишке ведётся ежедневный приём усопших, не наблюдалось. Кругом было уныло и тихо, как на погосте.

Скорбную безмятежность филиала районной больницы нарушила дробь далёких хлопков, раскатами многократного эха рассыпавшихся над крышами мирно спящего городка.

— Салют, что ли? — прошептал Тимофей.

— Не похоже, — заспорил Никодим.

— Да не егозите вы, — прорычал Прохор. — Загалдели…

Прошло ещё немного времени.

— А может он вообще не придёт? — хныкнул Тимофей.

— Не нуди, — Никодим легонько поддел Тимофея кулаком в бок.

— Ай! — возмутился Тимофей.

— Кыш! — ухнул из темноты Прохор. — Черти косорукие…

Яркий свет автомобильных фар на секунду окатил валгайскую троицу ослепительной вспышкой. Все трое, как по команде, уткнулись лицами в землю. Машина остановилась у входа в морг.

— Антоний… — шикнул Никодим и тут же получил сильный пинок ногой от старшего брата. — Уй-и-и! — и затаился.

— …Можно я на улице обожду? — робко попросил Бусин.

— Наружное наблюдение выставлять не будем, — тоном, не терпящим возражений, распорядился Антоний.

— Шеф, я на мёртвых не могу смотреть, — доверительно поведал о своих тайных страхах Бусин.

— Не скромничай, душегуб, — Антоний слегка подтолкнул Бусина вперёд. — Всю полицию в городе перестрелял, а теперь на мертвецов, видите ли, глаза не смотрят. Нет уж, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Да я не стрелял, — принялся отнекиваться Бусин.

— Все вы по началу упираетесь, — перешёл на «вы» с подчинённым Антоний, — пока под задницу не потечёт.

— У меня даже оружия не было, — попытался выстроить железное алиби Бусин. — Вы же знаете.

— Верю, Алексей Алексеевич, верю, — отмяк душою Антоний. — Но вот поверит ли вам наш малобюджетный суд? — и, распахнув дверь (сразу же за порогом вниз уходила крутая каменная лестница), напутственно шепнул: — Ну, с Богом.

Войдя вместе с Бусиным в спец-учреждение для хранения трупов, Антоний отдал первый боевой приказ:

— Заприте дверь.

— Зачем?

— Рядовой, вы знаете, что по законам военного времени я вас сейчас должен расстрелять на месте? — тактично осведомился Антоний.

— Понял, шеф, — Бусин нервно хихикнул и задвинул засов.

— Пошли, — Прохор поднялся.

Все трое направились к моргу. Прохор торкнулся в дверь:

— Закрылись ироды!..

Спустившись вниз, Антоний и Бусин оказались в просторном помещении: тусклый свет; белый с прожелтью кафель; массивные двери, обитые листами нержавеющей стали; спёртый дух формалина. Навстречу посетителям вышел Василий, в том же пропахшем пряностями белом халате и поварской шапочке.

— Вы из чего шашлыки жарите, юноша? — с подозрением поинтересовался Антоний.

— Добрый вечер, — радушная улыбка озарила лицо усердного труженика скорбного заведения. — На счёт этих будьте спокойны. У нас здесь каждый кусочек на учёте.

— А вы циник, молодой человек, — лестным тоном отметил Антоний. — Из вас выйдет неплохой хирург. Об уговоре не забыли?

— Как можно, Антон Николаевич, — Василий занял стойку вышколенного официанта, предвкушающего щедрые чаевые. — Как фамилия вашего брата? Сколько дней назад поступил?

— Подождите-подождите, — несогласно затряс головой Антоний. — Что значит «сколько дней?» Мой брат взял от жизни всё. В том числе и вчерашний день.

— Сегодня не доставляли, — с неохотой разочаровал Антония Василий.

— Постойте-постойте, — не сдавался Антоний, — припоминается, в прошлой жизни, не далее как днём, вы были простым поваром. Откуда такие познания?

— Из журнала, — добросовестно пояснил Василий.

— Покажите! — потребовал Антоний.

— Пройдёмте, — пригласил Василий.

Ночные посетители прошли в тесный закуток в конце коридора: за фанерной перегородкой впритирку с облезлым больничным столом стояло продавленное кресло, обтянутое прожжённым в нескольких местах тёмно-зелёным велюром. На столе лежал пухлый фолиант с истрёпанными страницами мертвенно-желтого цвета; сверху толстым потёртым прессом давил солидный томик повестей и рассказов Виктора Астафьева.

— Извольте… — Василий раскрыл журнал, полистал и задержался на последней записи, исполненной плохо читаемым врачебным почерком, — смотрите сами. Поступление… 22 августа этого года. Прасковья Егоровна Бужарова, 1916 года рождения. Смерть от колото-резанной раны в область печени.

— Живут же люди! — Антоний с нескрываемым интересом ознакомился с неряшливой записью. — Мне всегда казалось, что в таком возрасте печени уже не бывает.

— Обалдеть, — по-своему резюмировал удивительный феномен Бусин.

— Вот у кого надо учиться искусству выживания, солдат, — дал дельный совет подчиненному Антоний и, пролистнув пару страниц назад, обратился к Василию: — Что… ошибка исключена? Может, смежник напутал?

— Здесь хоть и морг, но всё как в аптеке, — убеждённо заверил Василий.

— А где вы разместили самых свежих постояльцев? — выведывал Антоний.

— Желаете взглянуть? — любезно предложил Василий.

— Конечно, лучше сто раз прочитать про труп, чем один раз увидеть, — изрёк краткую сентенцию Антоний, — но… я не брезгливый. Ведите на опознание, доктор.

— Пожалуйста, — Василий повёл настойчивых визитёров в хранилище трупов.

— Антон Николаевич, — жалобно заныл на полпути Бусин, — можно я не буду. Чего-то мне муторно.

— Иди, всхрапни, — великодушно соблаговолил Антоний, — минутку другую…

— Есть! — Бусин вприпрыжку вернулся в утлую коморку с мягким велюровым креслом.

«Как же я не подумал! — осенило Антония. — Почему, собственно, он должен был непременно разбиться насмерть? Сейчас лежит себе пластом в какой-нибудь заплёванной больничке и благодарит судьбу за подаренные страдания. Тогда, как говорится, из двух зол, если они одинаковы, выбирать не приходится».

Василий открыл дверь покойницкой и щёлкнул выключателем:

— Пожалуйста.

Антоний прошёл в хранилище: на низких металлических стеллажах мертвецкой свободно в ряд покоились тела недавно умерших; номерки на ногах красноречиво свидетельствовали о том, что свою жизнь они уже прожили.

— Это и есть кузница вашего счастья? — Антоний огляделся.

— Что-то вроде того, — засмущался Василий. — Здесь, знаете ли…

— Знаю, — угадал Антоний. — Всё знаю.

«…Да, теперь набегаюсь за этим подранком, — отвлёкся от диалога Антоний, оглядывая ещё нетронутые тленом тела бывших жителей районного центра. — Рано я его похоронил. Порадую старика».

— Всё у вас будет, — уверенно предрёк Антоний, доставая из кармана стодолларовую купюру, — и ординатура, и аспирантура. Надеюсь, вы не станете в судебном порядке взыскивать с меня упущенную выгоду?

— Что вы, Антон Николаевич, — Василий мысленно вычел из обещанной мзды недостающее и со смешанным чувством сожаления выдохнул: — Понимаю…

«Если бы, — пронеслось в голове Антония, — то в этой общественной гробнице на одну мумию стало бы больше».

— В таком разе, не буду вам боле докучать, — Антоний вежливо откланялся и позвал Бусина: — Алексей Алексеевич!

Из конца зала со стороны фанерной перегородки послышался грохот падающего кресла:

— Я-а!..

— Уходим! — оповестил присутствующих Антоний, направляясь к выходу.

На улице Бусин запоздало пособолезновал, подобрав не самые удачные слова:

— Ну как там, ваш брат-то?

— А чего ему сделается? — Антоний, постарался сохранить выбранный Бусиным стиль. — Он и при жизни-то мало болел…

Со стороны кустов раздался хруст ломающихся веток, и из шелестящей темноты навстречу полночным посетителям скудельного дома, ломая боевой строй, высыпали недружелюбно настроенные Сурогины.

— Кто это? — встрепенулся Бусин.

— Дикая дивизия, — отступая назад, Антоний предусмотрительно сунул руку под полу пиджака: поближе к трофейному оружию. — Правило первое. Вблизи неудобно целиться…

— Нехор-р-рошо!.. Антон Николаевич! — во всеуслышание огласил претензию Прохор, взмахивая зонтом, как шпагой. — Своевольничаешь! Может, передумал?! А-а?! Так ты не томи…

«Прибрали-таки, — закралось в душу Антония. — Мёртвого? Живого?»

— Прохор Матвеевич, — ласково пропел Антоний, плавно снимая предохранитель, — я своего слова не нарушал…

— Не нар-р-р-уша-а-а-л?! — пророкотал в гулкой тишине обихоженного дворика колоратурный бас Прохора. — Тогда чего полез, пакостник?! Не утер-р-рпел?!.

— Я же должен был удостовериться, — Антоний нежно нащупал курок пистолета. — Деньги-то немалые.

В это время Тимофей, подцепив пальцем кожаный темляк, вытянул из рукава самодельную удавку, смастерённую из тонкого металлического троса, и уже приготовился затянуть на шее конкурента смертельную петлю:

— Проверял он его! На прочность, что ли?!

— Я таки просто изнемогаю от вас, коллега, — хорохорился Антоний, пятясь назад. — Вы же мне своими инсинуациями всю нервную систему расшатаете…

— Ты зачем его с балкона сбросил?! — Прохор угрожающе приподнял остриё зонта.

— Я-я-а?!! — Антоний, как смог, выжал на лице маску неподдельного удивления и возмущения, едва-едва заретушировав ею мелкое подрагивание под глазами и на губах. Он знал, что зонты валгаев — это не только защитные экраны от кинирийских генераторов, часто замаскированных под обычные предметы: наручные часы, брелки, сотовые телефоны и т. п., способные излучать психотронные импульсы невероятной мощности и парализовать работу нервной системы любого живого существа. Иногда, помимо прочего, валгаи встраивали в зонты самострелы убойной силы: механические однозарядные устройства, стреляющие отравленными иглами. — Причём здесь я? Спросите ведуна. Чего он у вас на балконе голышом разлёгся? Загорал? Млешак его как увидал, так и брякнулся через перила… с перепугу…

«Вражья сила! — с замиранием сердца думал Антоний. — Так и метит в глаз. А ведь стрельнет, поганец!»

— Хочешь сказать, — Прохор отвёл зонт, — ты к нему так, чайку попить забрёл.

— За дураков нас держишь, — шагнул вперёд Никодим.

— Да он насмехается над нами, Проша! — негодующе взвыл Тимофей, потрясая стальной петлёй.

— Ну-ка, подвинься, чучело замороженное, — Никодим вплотную подступил к Антонию и плечом оттеснил Бусина. — Смотри-ка, с охраной ходит.

— А ну цыц! — приструнил разгорячённых родственничков Прохор. — Ты чего там за пазухой мнёшь? Сердце схватило?

— Да с вами, лешими, — обиженно просипел Антоний, выпрастывая руку из кармана, — не то, что сердце… инсульт скрутит. Наговариваете тут напраслину всякую.

— А сюда чего припёрся?! — опять встрянул Тимофей. — Ась?!. — от нетерпенья пустить в ход орудие убийства он буквально не стоял на месте: то с одного бока забежит, то с другого; глаза страшные, безумные.

— Я шо-то плохо не понял! — с вызовом бросил Антоний, обращаясь главным образом к Прохору. — От чьего честного имени уполномочен этот нервнобольной? Я деловой человек. Товар лицом показать надо. Может, негодного подсунуть хотите? Вас сейчас не разберёшь. То нянькаетесь с ними, как с детьми малыми, то ведунами пугаете, да так, что они у вас потом с балконов на людей кидаются.

— Это чего?! — подбадривая сам себя, заголосил Тимофей, примериваясь к броску железной петли. — Прохор! Это он кого винит?! Ах ты, нечисть такая!..

— Не зуди, Тимоха! — строго осадил зятя Прохор и недоверчиво скосился на Антония: — Чего-то не верю я тебе, Антон Николаевич. Ну да не обтом. Млешник у нас. Так что, если не передумал, давай условимся, как и где рассчитываться будем. Мы его долго хранить не станем. Не сегодня-завтра завоняет.

«Убился всё-таки, родимый, — заключил Антоний. — Ну, может, оно и к лучшему. Меньше хлопот. Теперь примутся купцов искать. Сейчас на такую мертвичинку желающих, только свистни. Мириться надо».

— Перво-наперво, я должен знать, что товар в порядке, — открыл торги Антоний.

— Нечего тебе знать, — грубо прервал Прохор. — Принесёшь деньги, получишь млешника. А нет, так прощай.

— Круто берёшь, Прохор Матвеевич, — попрекнул Антоний. — Так дела не делаются. Я своё слово держу.

— Дер-р-жишь?! — Прохор недобро прищурился. — Уговор был — я найду и приведу. А ты чего? Озоровать?! По чужим огородам шастать! В одну рожу умять решил? Теперича вперёд деньги на бочку, а млешник опосля. Делец, твою раз так! Я может, тоже проверить хочу, какие ты мне там бумажки напихаешь.

— Хорошо-хорошо, Прохор Матвеевич, — пошёл на попятную Антоний. — Ваша взяла. Но и меня поймите. Надо же хотя бы убедиться, что млешак у вас.

— А ты уже и так знаешь, — прогудел над ухом Антония Никодим. — Сказано — у нас. Чего тебе ещё надо? Цыганочку сплясать, аль землицы сырой покушать?

— Только без фамильярностей, — Антоний отстранился от удушливого дыхания Никодима. — Сначала дело. Потом концерт и аттракционы…

Антоний назвал время встречи и адрес бусинского дома.

Бусин, вынесший за последний день столько треволнений, сколько не испытал за всю сознательную жизнь, включая детский сад и школу, решительно возразил:

— Ко мне нельзя. У меня не убрано.

— Они не к тебе, а ко мне, — успокоил Антоний, заодно напомнив несговорчивому наймодателю о ранее достигнутом соглашении: — На съёмную квартиру.

После этого Бусину крыть было нечем, и он снова замкнулся в мрачном омуте своих ещё не до конца рассортированных дум и думок.

— Смотри! — Прохор многообещающе упёрся остриём зонта в грудь Антония. — Не оскользнись! Будешь за нос водить, башку снесу.

— Да не изводитесь вы так, — с облегчением выдохнул Антоний. — Столько веков бок о бок…

— Жди! — срезал ностальгический монолог Антония Прохор, убирая зонт. — Завтра. Вечером.

«Пронесло, — улеглось на душе Антония, — кажись».

— Уважаемый, — высокомерно обратился к рядом стоящему Тимофею Антоний, — вы меня совсем затискали. Аж, прям, защекотали своими нервами. Уймитесь уже и дышите носом.

Тимофей сплюнул, нехотя отошёл в сторону: мелкие морщинки на его скуксившемся лице съёжились, пожелтели.

— Вас подвезти? — предложил Антоний, любезно распахивая перед валгаями заднюю дверцу машины.

— Обещала лиса кур сторожить, — Прохор невоспитанно отвернулся и побрёл прочь. Никодим и Тимофей поплелись следом.

— Я же говорил, дикие, — прошептал Антоний. — Никакого понятия о придворном этикете. Заводите карету, мой дорогой очевидец. Отпевать брата будем в вашем доме. У вас в деревне есть священник?

— Откуда? У нас посёлок, — со своим резоном пояснил Бусин и, поразмыслив, важно присовокупил: — Рабочий. Городского типа.

— Логично, — оценил аналитические способности наёмного работника Антоний. — В таком случае, тебе как жителю крупного мегаполиса положен домашний телефон. Есть?

— Угу.

— Ты просто полон сюрпризов. Вези до хаты. Сгораю нетерпеньем познакомиться с твоей мамой.

— Я один живу, — коротко поведал Бусин.

— А родители?

— Уехали.

— Куда?

— В Архангельск.

— Зачем?

— Они на железной дороге трудятся. Грузы сопровождают на поездах дальнего следования.

— Скучаешь?

— Бывает.

— Ничего, это поправимо! — обнадёжил Антоний. — Сейчас сварганим чего-нибудь пожрать. Музыку поставим. Надо же поминки отпраздновать.

— Так он же умер…

— Ах, да, — спохватился Антоний. — Никак не свыкнусь с утратой…

 

Глава 8. Плоды нехороших предчувствий

Подогнав машину к обветшалой теплице, самовольно выстроенной из краденого материала ещё в период всеобщего кавардака и разброда конца прошлого века, Бусин выключил фары.

За калиткой радостно протявкал приветливый Барсик, истосковавшийся по своей законной вечерней плошке рисовой каши с мелко нарубленными хрящиками из свиных хвостов.

— Пойдёмте, — скромно пригласил Бусин.

Обстановка в доме располагала к простоте и непосредственности: типовая мебель семидесятых годов комиссионного пошиба была безвкусно расставлена на дощатом полу с облупившейся краской; на окнах засаленные занавески; постель смята; из помойного ведра бил неприятный запашок.

Антоний, не разуваясь, прошёл в неприбранную комнату с давно небеленым потолком:

— Это какая по счёту?

— Большая, — своеобразным способом пронумеровал Бусин.

— Ах, да! Ты же гуманитарий. Как же я запамятовал?.. Кроме этих апартаментов другие жилые помещения есть?

— Да.

— Сколько?

— Там и там, — сосчитал Бусин.

— Ну, что же, — подытожил Антоний, — уговорил, искуситель. Арендую все.

— А я?

— Тебе, как ветерану войны, сдам одно спальное место в субаренду. Со скидкой. Оплату будем производить взаимозачётом. Не против?

— Как скажите. Только неплохо бы вперёд немного, и живите себе на здоровьице. Тут тихо.

— Можно и так, — Антоний достал из кармана стодолларовую купюру. — Это задаток за номера и аванс за работу.

— Вы говорили двести за жильё, — несмело заартачился Бусин, проявив неожиданную любовь к математике, — и тысячу за работу.

— Правильно, — подтвердил Антоний. — Сто до и остальное после. Всего тысяча двести. Согласен?

— Ну…

— Тогда показывай, где у тебя телефон.

Бусин вытащил из-под низкой скрипучей кровати дешёвенький аппарат: длинный изверченный шнур змеёй вился вдоль плинтуса к дверному косяку, огибал порог и сразу же за ним терялся в тёмной мышиной норе.

— Здесь контакты отходят, — предупредил Бусин, привычно потеребив оплётку провода, соединяющего трубку с корпусом телефона. — Если зашипит, пошевелите — перестанет. Пойду кабысдоха покормлю.

Антоний сел на кровать и начал дозваниваться до Семёна. Через пару гудков в трубке зазвучал голос:

— Кто?

— Дед Пихто.

— Антон, ты, что ли?

— Я, я, — прохрипел Антоний. — Не перебивай.

— Молчу.

— Всех сюда. Срочно! Завтра млешака привезут.

— Куда?

Антоний назвал адрес Бусина.

— Уже едем, — доложился Семён.

— С ветеринаром не тяни. Вытряхивай из этого собачьего доктора всё что можно.

— Не вопрос.

Антоний отключился и, не откладывая в долгий ящик, набрал номер телефона судьи — Медунова Бориса Викторовича. Через три гудка в трубке раздался барский голос:

— Слушаю.

— Это я. Антоний.

— Это тебя не извиняет…

— Сложились чрезвычайные обстоятельства.

— Не надо длинных слов. Докладывай!

— Скурвился ваш Карсухин. Хотел нашего млешака себе заграбастать.

— Не понял.

— Чего?

— Что случилось?

— Ветеринар свою игру затеял. Я уже не знаю, что и думать.

— А ты не думай. Такого в принципе быть не может. Жди. Я перезвоню.

— Борис Викторович… если у вас разговор до ветеринара, так он у меня.

— Как у тебя?

— Ночью мои удальцы перестреляли уйму народу в городе. Ветеринара забрали с собой, — Антоний вкратце изложил последние события ушедшего дня и добавил: — Остались вопросы.

— Значит, так! — отрезал Медунов. — Под твоё начало поступит сводный отряд по зачистке. С Карсухиным разберётся Братство.

— И всё же?

— Мальчик мой, — приватным тоном проворковал Медунов, — если ты мне ещё доверяешь, то должен понимать, что теперь лучшими объяснениями могут быть только дела.

«Какие дела? — пытался разгадать новую шараду Антоний. — Тоже мне деятель».

— Если бы не доверял, — упёрся Антоний, — не спрашивал бы. Просто, хотелось бы ясности.

— Не по телефону.

— Не спорю, — стойко держался Антоний. — Но, полагаю, другой возможности у меня уже не будет. После такой бойни на вокзале…

— Кинирийское Братство на грани развала, — попробовал воззвать к чувству долга Медунов. — Азиаты вышли из игры. Эпидемия скосила млешаков, как…

«Да, уж… — озадачился Антоний. — Земля слухами полнится. Постой. К чему бы это? Старые новости».

— Борис Викторович, вы это уже говорили, — напомнил Антоний. — Огромное не делится, а разваливается. Меня последняя неурядица заботит. Я о доверии.

— А я о чём? Ты, верно, думаешь — хитрит старик. Замутил, как ты выражаешься, шнягу… для отвода глаз. Теперь выкруживает. Угадал?

«Прямо телепат, — Антонию стало не по себе. — А может, ты ведун? Тогда хана. Пень старый!»

— Нет, — твёрдо возразил Антоний. — Скорее всего, вас предали. Цены заоблачные. Вот и польстились. А в вас я лично не сомневаюсь. Ведуны…

— Забудь о них! — нежданно-негаданно заявил Медунов, после чего его будто прорвало: — Эти твари пришли из тьмы, во тьму и уйдут, а нам жить. Я Братство хочу сохранить. Миром, сынок, правят стаи. Ты либо в стае, либо в стаде. Азиаты молодцы! Уберегли. Система та же, а идеология другая. Млешаки, ведуны для них — уже история. Азиаты вообще по природе гибче европейцев. Поэтому их и больше… и будущее не за европейской расой, а монголоидной. Лет этак через пятьдесят, а может, и раньше, наши внуки не за долларами гоняться будут, а за юанями…

«Куда это его понесло?.. — подивился Антоний: голова пошла кругом. — Типа, ход конём, и мы при нём?»

— Что-то я вас не пойму.

— А ты постарайся. С глазу на глаз встретиться не желаешь… додумывай. Мне светиться тоже нерезон. Я ведуну напрямую подчиняюсь.

— Не знал.

— Ну а… в общем и целом, ты прав. Ведуны целый аукцион устроили. Цены растут, как на дрожжах. Авансовый платёж за млешака в несколько раз превысил первоначально заявленный.

«Складно поёшь, дедуля, — прикидывал Антоний. — Хотя, какая разница? Что я, собственно, теряю? Млешака у меня нет. Так что кинуть меня ты по любому не сможешь. Привезёшь бабки, будем брать».

— Борис Викторович, всё-таки вам сегодня не удастся меня расстроить… — воодушевился Антоний.

— Рано развеселился.

— Извините.

— А если не извиню? — это уже прозвучало как угроза. — Хочешь разобраться? Давай.

— Виноват, Борис Викторович.

— Виноват! — с нарочитыми нотками заботливого папаши негодовал судья. — Ты там не забывайся! А то приеду и выпорю. Одни деньги в голове. Говори где.

Антоний назвал адрес Бусина и попросил:

— Борис Викторович, можно долларами? А то на лысых не больно-то отлежишься…

— Что за жаргон? Опять малину развёл?

— Да один я тут!

— А урки твои где?

— Уехали. Им сейчас тише воды, ниже травы…

— Вот-вот, и ты тоже погоди с гуляньями, — предостерёг Медунов. — До меня чтобы ни каких гостей. Завтра днём жди. Буду в три. Половину на кредитку переведу, половину наличкой.

«Завтра в три, — прикинул Антоний. — Пока то да сё, глядишь, и валгаи с млешаком подоспеют. Тут и сказочке конец, а кто слушал…»

— Борис Викторович, — Антоний вернулся к главной теме, — кредитная карта на предъявителя или?..

— Жди, Антон! — не удостоив ответом, прервал судья. — Не до мелочей сейчас.

В трубке раздались гудки.

«Подождём, — призадумался Антоний. — Заодно ветеринару маленький допросик учиним. С пристрастием. Посмотрим, кто из вас решил со мной в кошки-мышки поиграть. Ум хорошо, а осторожность лучше. Хотя… похоже на правду. Молодец, старик, не подвёл. Только мне с тобой не по пути. Это тебе власть всласть. Ты ей и упивайся… а моё дело сторона…»

В комнату вошёл улыбающийся Бусин:

— Антон Николаевич, пойдёмте, я там картошечки в мундире испёк…

— Лёшка! Что же ты мне сердце-то рвёшь?

— Да я… Я ничего, — не сразу нашёлся Бусин. — Помидорчики, огурчики. Свойские. Прямо с грядки.

«Домовитый ты мой, — расчувствовался Антоний. — А ведь я тебя чуть не потерял. Надо бы прикормить маненько бедолагу».

Антоний достал двести долларов и протянул Бусину:

— Держи! Это тебе премия от командарма… за верную и беззаветную…

— От кого? — Бусин почти рефлекторно взял купюры и тут же припрятал.

— От самого главного! — Антоний многозначительно показал пальцем вверх. — Веди к столу…

За окнами вспыхнул яркий свет, донёсся шум моторов.

— Так… ужин откладывается, — объявил Антоний.

— Почему?

— Кажется, к нам гости, — Антоний вышел во двор.

Неподалеку в полной тишине, сливаясь с непроглядной тьмой ночного сельского пейзажа, стояли четыре чёрных джипа. Вокруг не было ни души. Из ближайшего внедорожника выбрался высокий парень в кожаной куртке с меховым отворотом и подкрался к калитке. Антоний уже поджидал с другой стороны.

— Пиццу заказывали? — таясь, спросил ночной гость.

— Ты чего, Квас, обкурился?! Разуй шнифты.

— Братуха? Богатым будешь.

— Кончай канифоль разводить, — оборвал Антоний. — Давай за паханом по-рыхлому.

Знакомец по кличке Квас сбегал за Пылом.

— Чего не так, начальник, — примирительно оскалился подошедший Пыл (он же Никита).

— Понабрал фазанов… — недовольно заворчал Антоний.

— Не кипишись, — озираясь по сторонам, зашушукал Никита. — Ботало, если надо, за базар ответит. А нам, сам понимаешь, в захезанную хату ухариваться тоже не с руки. Пацаны и так в непонятке после слепухи. Бережённого Бог бережёт, а не бережённого конвой стережёт…

— Не гони пургу, — отмахнулся Антоний.

— А ты пошарь глазками повнимательней, — Никита, не поворачивая головы, кивнул в сторонку. — Вон, видишь, какой-то мозоль под кустиком пельмени греет.

Недалеко от изгороди, у вековой поваленной ивы, похожей на старого ощетинившегося дикобраза, валялся в дымину пьяный мужик в изодранной телогрейке и в одном резиновом сапоге: правая нога босая. Мужик время от времени приподнимал голову и что-то мычал невразумительное.

Антоний с удивлением для себя заприметил в темноте еле различимый силуэт припозднившегося гулёны.

— Квас, обшманай фраерка, — шёпотом приказал Никита. — Надыбаешь ментовскую ксиву, затыкай ему хавло и волоки сюда. На месте расчухаем.

Квас подошёл к мужику и присел на корточки:

— Ну, чего карулки вылупил, кондуктор? Куда лошадь-то подевал?

Мужик мотнул головой и, что-то промычав, обдал Кваса тошнотворным перегаром дешёвого самогона.

— Зараза! — выругался Квас, затем перевернул мирно отдыхающего труженика на живот, стащил телогрейку и проворно обшарил карманы.

Мужик встал на четвереньки и, вцепившись в телогрейку, одурело заорал:

— Не тр-р-о-онь! Моё!

— Квас! — окрикнул Никита. — Ну ты чего там, мышей ловишь? Тащи его сюда.

Квас схватил мужичка под мышки и одним рывком поставил на ноги:

— Шевели копытами, керосинщик. На смотрины пойдём.

Буйный поклонник Бахуса вырвался и угрожающе во всё горло завопил:

— Не тр-р-о-онь!

— Марануть его, падлу, — зло предложил Квас, обращаясь к Никите, доставая из куртки пистолет. — Пустой как бубен. Молока от бешеной коровы нализался, чувырло беспутное.

Мужик, шатаясь, как на палубе утлого судёнышка во время сильной качки, и пятясь назад, громко сквернословил.

— Батя, — примирительно вмешался Никита, — иди-ка ты домой подобру-поздорову. И считай, что я тебя уже очень попросил.

— А ты мне не ука-а-з!.. — мужик набычился и, приняв стойку боксёра в состоянии глубокого нокдауна, чуть ли не в падении, головой вперёд пошёл на Никиту, волоча по траве телогрейку.

— Нет, я этому звонарю сейчас точно в дыню накачу, — Квас двинулся наперерез мужику: — Фасон давишь, фраер?

— Пусть хиляет, — Никита перехватил Кваса за куртку. — Видишь, некогда ханыге.

Пыл с Квасом отошли в сторону, и мужик, как разогнавшийся курьерский поезд, без задержки проскочил мимо:

— За-а-давлю-ю-ю!..

Немного погодя фигура мужика бесследно растворилась в непроницаемой черноте соседнего подлеска, оставив за собой лишь слабый шлейф затихающей пьяной песни с неразборчивыми словами.

Пыл с Квасом вернулись к калитке.

— Вы чего там гладиаторские бои устроили? — с упрёком шикнул Антоний. — Загоняй свою танковую колонну в огород. Всю деревню разбудили…

Антоний сорвал с хлипких ворот прибитую на один гвоздь поперечную жердь и распахнул их. При этом одна подгнившая створка отвалилась и хряско опрокинулась на прущую из земли чащобу черемухи, непролазным ворохом нависшей над покосившейся оградой.

— Антон Николаевич, — хныкнул Бусин, — вы мне так весь забор повалите…

— Что за бяша? — Квас пренебрежительно сплюнул сквозь зубы.

— Кент мой, — поручился Антоний.

— Держи краба, пацан, — Квас протянул Бусину руку. — Ты, что ли, отделение полиции на вокзале разбомбил?

— Кто? Я?!. — Бусин остолбенел.

— Ну не я же! — разухабисто возгласил Квас. — Во, орёл, узлы вяжет! Всех мусоров в городе перестрелял, а теперь дурака включает.

— Антон Николаевич, — Бусин придвинулся поближе к Антонию.

— Красавец! — изгалялся Квас, закуривая сигарету с золотым ободком. — Нарисовался, хрен сотрёшь. Не чеши лохматого, плетень.

— Хорош стрекотать, — строго одёрнул товарища по оружию Никита и деликатно обратился к Бусину: — Извини, хозяин. Сейчас всё починим. У тебя водички попить можно, а то мы так проголодались, что даже переночевать негде.

— Можно, — кивнул Бусин, не до конца разобравшись в витиеватой просьбе ночного гостя. — Сейчас принесу.

— Он у тебя чего, совсем тёпленький? — нагловато ухмыльнулся Никита.

— Лёша, — окликнул гостеприимного домовладельца Антоний, — ребята шутят. Они ко мне. Чайку попьют и уедут, — и по-хозяйски распорядился: — Заруливай. Больше базаров.

Никита махнул рукой, и дом Бусина окатил водопад яркого света мощных фар. Огромные машины одна за другой въехали в ворота и, с треском, давя и ломая плодово-ягодные насаждения, проследовали за угол дома прямо по ухоженным грядкам Бусинского огорода с наливающимися на них огурчиками, помидорчиками, тыковками и молодой картошкой, оставив за собой в жирном унавоженном чернозёме глубокие «танковые» колеи.

Бусин, раскрыв рот, как заворожённый смотрел на свою новую жизнь.

Фары погасли, и джипы, как по волшебству, разом исчезли в глубине неосвещённых задворок, густо облитых мазутом августовской ночи. Через минуту из угольной темноты на изумлённого Бусина стали по одному выходить бритоголовые парни с оружием. После седьмого или восьмого Бусин сбился со счёта. Не особенно обращая внимание на поникшую фигурку хозяина, затаившегося в палисднике, здоровенные бугаи молча, не вытирая ног, прошли в дом.

— Ну, ты чего там застрял, солдат? — позвал Антоний. — Ворота сторожишь? Пошли. Никто их не унесёт.

Погружённый в тугие крестьянские думы о тяжкой доле хлебопашца, Бусин с трудом начал выкарабкиваться из уже знакомого оцепенения, подобного тому, которое пережил этим вечером под столом в отделении полиции.

— Заходи, Лёшь. Чего ты, как бедный родственник? — поторопил Антоний, не решаясь, оставлять Бусина одного наедине со своим частнособственническим горем. — Все убытки за счёт фирмы. — И покровительственно похлопав новобранца по спине, подтолкнул внутрь предбанника.

Бусин на ватных ногах прошёл в дом.

В гостиной, непонятно на чём, расположились шестнадцать угрюмых парней с мускулистыми лицами, показавшиеся Бусину близнецами от одной матери. Не заходя в комнату, до отказа забитую крупногабаритными гостями, он пугливой мышкой прошмыгнул в соседнее помещение с узким диванчиком и, робко присев на краешек, замер, чутко прислушиваясь к новым ощущениям. Потянуло табачным дымом; душевная тревога под натиском запредельных впечатлений как-то сама собой улеглась, притупилась; начал одолевать сон.

В комнатку заглянули Никита и Антоний.

— Не горюй, юннат, — бесчувственным тоном подбодрил Никита, выпустив в лицо Бусину струю сигаретного дыма. — Завтра свалим. Курить будешь?

— Не курю.

— А для меня курить, как дышать.

— Оставь его, — Антоний тронул Никиту за плечо. — Пошли, надо пару вопросиков перетереть.

В прокуренной кухоньке, куда вошли Никита и Антоний, по-домашнему без стеснений расположились три бойца: на замусоренном крошками столе стояли кружки, откупоренная бутылка водки, кастрюля, чашка со сметаной и две посудины с салатом; рядом лежали столовый нож, очищенная головка репчатого лука, гранёный стакан, приспособленный под пепельницу, пистолет системы ТТ и развёрнутый кусочек фольги с белым порошком. Вкусно пахло печёной картошкой. Было дымно, пьяно, шумно.

— Что за умат, в натуре?! — накинулся на сотоварищей Никита. — Уже жало намочили!

— Не заводись, Пыл, — бритоголовый качёк с подбитой бровью лениво смахнул пепел от сигареты в стакан. — Всё путём.

— Кто у тебя на стрёме, Лопата? — Никита свирепо зыркнул в сторону лысого подельника.

— Щас оттолкнёмся чуток и вышлем, — увернулся Лопата. — А то кишка кишке приговор пишет.

— Я чего… негромко сказал? — Никита наклонил голову, как бык, готовый к атаке: глаза налились кровью, ноздри угрожающе раздулись. — Завтра будешь шабить, ханку жрать. Неделю назад одного ишака уже накололи у хаты. Добро он в яму к нашему языку свалился. Халой обошлось.

Лопата встал и толкнул в плечо поджарого скуластого парня с наколкой змеи на шее:

— Валим, Монгол. Пыл дело базарит. Надо по теме определиться. Гони баклана на шухер.

— Кого?

— Кильку. Только передай ему от меня, чугрею карзубому, если ещё раз закемарит, как тогда, я ему в один секунд кентель свинчу.

Монгол поднялся из-за стола.

— Зелёного нельзя, — возразил Никита. — Выставь делового из чехов.

— Сделаем, — Монгол затушил сигарету об стол и вышел вслед за Лопатой.

Третий задержался: здоровенный увалень с низким покатым лбом сонно рылся в тарелке толстыми, как сардельки, пальцами, выуживая из неё скользкий ломтик помидора.

— Ну а ты чего, Боба? — переключился на последнего дружка Никита. — Вилку в салате потерял? Иди спать. Утром все чтоб, как огурчики.

Боба молча свернул кусочек фольги с белым порошком, вздохнул и потянулся за бутылкой с водкой.

— Давай-давай выпуливайся отседа, — нетерпеливо понукнул Никита, усаживаясь за стол. — Мне с корешком дельце обкашлять надо. И керогаз прибери.

— Хозяин-барин, — Боба взял со стола пистолет и, оставив бутылку, в развалку удалился из кухни.

Лопата прошёл в большую комнату, где Монгол негромко наезжал на одного из товарищей:

— …ползи на воздух, ублюдок, а то нос откушу. Потеешь тут, как кабан в бане…

— А ты меня на басок не бери, — огрызался юный бандит. — Сам ползи, кнут зачуханый.

— Порву падлу! — брызгая слюной, сипел Монгол.

— Что за кипеш? — встрянул Лопата.

— Да на рога лезет, шмакодявка, в натуре, — озлобленно прогундосил Монгол, указывая на молодого гангстера, по кличке Килька, притулившегося на полу у серванта. — По едалам ему настучать…

— У тебя с башкой всё в порядке, Монгол? — зашикал Лопата. — Тебе чего Пыл велел?

— А чего мне Пыл? — ощетинился Монгол. — Тоже мне, белая кость. Вечно вписывает нас в тёмную… в блудняк всякий, как фраеров вокзальных. Ему надо, вот пусть сам с чехами и разбирается.

На широкой хозяйской кровати, прямо поверх покрывала, в обнимку с автоматами вповалку вкушали сладкий сон три суровых мужчины кавказкой внешности, у одного из которых на веках были наколоты слова — «не будить».

Лопата с опаской покосился на воинственную троицу и раздраженно пнул Кильку:

— Тебе чего, недоделок, уши прочистить?

Килька подобрал с пола автомат и вышел во двор, где, побродив в темноте, вскоре залез в джип и уснул.

На кухне в свете неяркой лампочки за столом сидели Антоний и Никита:

— …хромает дисциплинка-то… — негромко выговаривал Антоний.

— Ля-ля три рубля, — отмахнулся Никита. — Развёл бодягу…

— За метлой следи, — зло прохрипел Антоний. — Не с пацаном балакаешь.

— Извини, Антон. Не переключился. Издержки профессии.

Антоний припал к уху Никиты и шепнул:

— Завтра днём выкуп за млешака привезут.

Никита тихонько присвистнул:

— А млешак?

— Валгаи к вечеру притащат… на катафалке, — не отрываясь от уха Никиты, секретничал Антоний. — Если старшой будет один, братву отошлёшь…

Никита отстранился и непонимающе посмотрел на Антония.

— Предчувствие у меня дурное, — поделился Антоний. — Темнит что-то старик в последнее время. Возможны сюрпризы. Но ссориться с ним нельзя. Себе дороже. Его, если валить, то сразу и наверняка.

— Кого?

— Командира. Тебе его знать незачем.

— А-а… а если пацаны закапризничают?

— Тогда я всю твою кодлу на месте положу. Хватит с ними нянькаться. И вообще пора новую жизнь начинать.

— Тебе-то что, а я второй год в федеральном розыске. Опера ко мне уже как за зарплатой ходят. Каждый месяц им по две штуки баксов отстёгиваю за тишину. Ты же хвалился, что в ЗАГСе на моё имя свидетельство о смерти оформят.

— Всё уже подмазано, и труп подходящий нашли. Сейчас на нём наколки твои копируют. Намалевал себе… иконостас с куполами…

— А это… — Никита вилкой подцепил из кастрюли румяную картошину, обмакнул в сметане, пожулькал, и, размяв в салате, перемешал, — с хирургом как? Лицо поменять?

— Говорю же тебе, с наколками возятся. И свидетельство о твоём новом рождении уже нарисовали. Похороним тебя со всеми почестями.

— А с малолеткой твоим чего делать?

— Не знаешь что?

— Замётано.

— Хорош жрать. Иди часового глянь.

— Валгаев тоже мочить?

— Ты чего, маньяк?

Никита запихал в рот несколько кусочков картошки, вылез из-за стола и, смачно жамкая дармовое угощение, неразборчиво проговорил:

— Не парься, Антош, всё будет культурно.

— Семён-то чего не приехал?

— Он там этого… живодёра колет на генераторе.

— Долго возится, — недовольно пробурчал Антоний. — Дай телефон. У моего батарейка села.

Никита передал Антонию сотовый и вышел.

Так и не притронувшись к еде, Антоний позвонил Семёну и первым делом справился о здоровье ветеринара:

— Ну, как наш доктор Айболит поживает?

— Никита, ты? — отозвался в трубке нетвёрдый голос Семёна.

— Да пошёл ты!

— Антон?

— Не тупи, Сём. Времени в обрез.

— Не нравится мне этот докторишка. Как зомби, талдычит одно и тоже. Не разобрать.

— Что именно?

— Вроде бы… Медунов крови млешака хочет.

— Как это? — озадачился Антоний.

— Не знаю. Говорю же, как заводной… бубнит своё…

— Так он чего?..

«Вот это я, кажется, попал… в переплёт… — Антоний отчаянно пытался осмыслить своё новое положение. — Неужели судья ведун? Быть того не может. Отец его ещё юнцом знал. А ведуны, вроде, не стареют. Скорее всего, кровь млешака нужна его хозяину, ведуну…»

— Ты о чём?

— А, извини. Задумался, — вернулся к разговору Антоний. — О чём он там тёр, говоришь?

— По делу ничего.

— Да что с тобой сегодня такое?! — повысил голос Антоний.

— А чего ты орёшь-то? Случилось что?

— Так, Сёма, — с лёгким нажимом попросил Антоний, — давай по порядку. Ты мне сейчас, как попугай, повторишь всё, что от него услышал. Слово в слово.

— Млешак не нужен. Денег не надо. Только кровь млешака… — Семён добросовестно пересказал всё что запомнил и добавил: — Издевается. О чём не спроси, знай себе долдонит — не хочу и всё. У меня первый раз такое.

— Может, с генератором чего перемудрил?

— Вот только не надо с больной головы на здоровую. Он как очухался, я его на среднюю частоту перевёл. Все тесты чистые. Скорее всего, его до нас кто-то заблокировал. А это у него как защита.

«Прямо Диоген какой-то, — торопливо соображал Антоний. — Ничего ему не нужно. А глазки как у мышки бегали… — И вдруг, Антония, как гром среди ясного неба, осенила страшная догадка. — Точно! Глаза! Живые глаза! А у судьи, как у покойника. Как же я раньше-то?!. Он же всегда, как кукла… уставится в одну точку буркалами своими… — Животный инстинкт Антония не дал его разуму времени соединить воедино все звенья длинной цепочки логических умозаключений и объявил всеобщую боевую готовность номер один, отдав неукоснительный приказ к бегству. — Валить отсюда!..»

— Сёмчик, родненький, — Антоний старался чётко выговаривать каждое слово. — Кончай этого коновала и срочно дуй в Москву на нашу… конспиративную. Здесь всё сворачиваем. Объясню всё при встрече. Телефон выкинь. Приеду завтра к вечеру. До меня из квартиры ни ногой. И к себе никого. Повтори!

Семён, как прилежный ученик, почти дословно пересказал краткую инструкцию.

— Красавец, — Антоний отключил телефон.

Ступая как можно ближе к стене, чтобы не скрипели половицы, он крадучись пробрался в дальнюю комнату, где на тесном диванчике, прижавшись спиной друг к другу, похрапывали два матёрых боевика. Подле, на голом полу, укрывшись полосатым ковриком ручной вязки, калачиком свернулся Бусин.

Антоний присел рядом и, крепко зажав рот своему наймодателю, шепнул в ухо:

— Вставай, солдат.

— Ы-ы… чего? — чуть разлепив веки, промычал Бусин.

— Тсс, — Антоний повертел перед лицом компаньона парой стодолларовых купюр и убрал обратно. — Тихо.

Глаза Бусина, выхватив из темноты еле уловимые очертания знакомых дензнаков, мгновенно округлились, как у совы, выследившей в ночи рыжую полёвку, блеснули внутренним хищным светом и в туже секунду закрылись.

— Угу, — слабо прогундел Бусин на языке филина.

— Иди за мной.

— Вы чего здесь вошкаетесь? — в дверях показался Никита.

— Тебя ищу, — не растерялся Антоний.

— Нашёл?

— Караульного проверил? — сходу влепил претензию Антоний.

— Нет ещё…

Антоний, как щенка, трепанул Бусина за шиворот, и, поднимаясь, рывком потянул на себя (послышался приглушенный то ли хрип, то ли храп):

— Тащи эту спящую царевну на камбуз. Там поговорим…

Никита помог Антонию препроводить Бусина (буквально никакого) в кухню и усадить за стол.

Антоний с размаху шлепнул засыпающего Бусина по спине:

— Харэ дрыхнуть, соня! Иди, умойся и заводи машину.

— Куда это вы вещички пакуете, на ночь глядя?

— Никита! — Антоний зло сжал губы и, выдержав паузу, тяжёлыми рублёными словами отчихвостил забывшегося подчинённого: — Это для этих дегенератов ты вор в законе, а для меня ты рядовой кинириец. Поэтому завтра по полной спрошу. Если доживёшь. И запомни. В другой раз облажаешься — казню на месте.

— Виноват, Антон Николаевич, — извинился Никита, перейдя с командиром на «вы». — Хотите, я их сейчас всех на уши поставлю? Зубами рвать буду!

— Верю-верю, — смягчился Антоний. — Не шуми, разбудишь.

Бусин расползся по столу и крепко спал.

— Ну, ты чего, гвардеец… опять уснул?! — Антоний снова хлопнул Бусина по плечу и обратился к Никите: — Приведи его в чувство. Я к машине. Да, ещё… Автомат с запасными рожками и пару гранат в сумочку собери. Неспокойно как-то на душе.

Через пять минут из дома вышел бодрый и подтянутый Бусин в сопровождении Никиты.

— Куда ехать, шеф? — в остекленевших зрачках Бусина застыл страх.

— Лёша, ты заводи пока, а там… куда кривая выведет, — описал новый маршрут следования Антоний и, обернувшись к Никите, строго-настрого наказал: — К утру буду. Чтоб всё чин-чинарём здесь.

— Немаленький, Антон Николаевич, — Никита передал Антонию сумку с оружием.

— Ну, заладил теперь — ваше превосходительство, ваше преосвященство, — Антоний сел в машину, на заднее сиденье. — На тебя уж и прикрикнуть нельзя. Кстати, ты какое такое заветное словечко ему на ушко шепнул? Чего-то он всклокоченный какой-то.

— Всё по понятиям, Антон Николаевич. Ничего кроме ненормативной лексики. Чистая, как слеза святой девы Марии.

Антоний улыбнулся и потрепал Бусина по голове:

— Не грусти. Жизнь — война для всех, кто хочет быть в ней первым. Такова наша «сэляви» горемычная. Трогай полегоньку.

Никита вернулся в дом.

Старенький «Жигулёнок» осветил две неровные дорожные колеи, ведущие к лесу, тронулся с места и, разогнавшись, сходу стукнулся о колдобину: автомобиль сильно тряхнуло.

— Не гони, Лёш, — Антоний зевнул и прилёг. — Приедем в город, разбуди.

При подъезде к городу навстречу медленно двигалась колонна крытых грузовиков. Бусин прижался к обочине и заглушил мотор.

— Почему стоим? — Антоний проснулся оттого, что его перестало трясти.

— Сейчас военные проедут.

— Какие военные?

— Учения, наверное.

Антоний опустил стекло и вгляделся в номера проезжающих машин:

— Ну что ж, поздравляю тебя ещё с одним днём рожденья, и себя заодно. Отгони нашего мерина в какой-нибудь переулочек.

Бусин завёл двигатель и отъехал к гаражам на краю города:

— Здесь хорошо?

— В самый раз. Всё. Спать. А то будем с тобой завтра носами клевать, — Антоний завалился на бок, поджал ноги и вскоре погрузился в долгожданный усладный сон.

Спустя некоторое время уснул и Бусин.

Тем временем в доме Бусина тоже все спали. Молодой вор по кличке Килька, выставленный для наблюдения, сладко почивал в джипе. Неподалёку дрых, перебирая во сне мохнатыми рыжими лапами, беспородный Барсик.

Со стороны леса к бусинскому домовладению гуськом подкрадывались вооружённые люди в касках и бронежилетах. В метрах ста от цели они остановились, в спешном порядке развернулись в цепь и окружили дом. Снайперы заняли удобные для обстрела позиции и ждали команды. Тихим ходом подтягивались к околице тяжело гружёные машины: можно было подумать, что идёт секретная переброска войск для проведения крупномасштабных боевых учений; посёлок был взят в тройное кольцо; на дорогах выставлены усиленные посты.

Хорошо раскормленный генерал, развалившись на заднем сиденье служебного «Мерседеса», поднёс к уху массивную трубку военной рации и обратился к соседу в штатском:

— Борис, все на местах. Начинать?

В салоне автомобиля было темно. За рулём сидел молодой офицер в звании капитана.

— Жень, ты здесь главный, — устранился Медунов.

— Не прибедняйся, ваша честь, — Грумов опустил трубку на свой необъятный живот. — Дождь, что ли, будет? Душно чего-то…

Медунов уже в который раз безуспешно пробовал дозвониться до остальных членов кинирийской группы:

— Гадёныш! Всех перебил! Надо было его, всё-таки, стервеца…

Грумов приказал шофёру выйти. Офицер вылез из машины и аккуратно захлопнул за собой дверцу.

— Шут с ним, с твоим собачником, — Грумов потёр бычью шею. — Что ты о нём печёшься? Братство уже и так по швам трещит.

— Много ты знаешь.

— Да уж не меньше твоего, — задиристо возразил Грумов. — Сдаётся мне, твой гренадёр остатнего добил.

— Дурак ты, ваше благородие, — презрительно фыркнул Медунов. — Кто ж на мёртвого позарится, если он последний?

— Не понял? — Грумов тупо выпучил на Медунова маленькие, по медвежьи жестокие и ничего не выражающие глаза.

— Мы для ведунов вроде псов охотничьих. Кормят, пока есть за кем бегать.

— И какого… я тогда здесь корячусь?! — вспылил Грумов.

— О том, что Антоний именно млешака зацепил, хозяин наверняка знать не может, пока кровушки его не изопьёт. А попробует он её только из наших рук, когда всё до копеечки…

— Тебя не поймёшь, — напыжился Грумов. — То зря стараемся, то…

— Правильно говорят, заложенное с детства направление мыслей меняется редко. Вот ты, как был деревней, так деревней и остался.

— А причём тут деревня?! — Грумов при всей своей грузности довольно ловко всем корпусом поворотился к Медунову и, упёршись пудовым кулачищем в спинку шофёрского сиденья, заносчиво бросил: — Да в генералитете почитай все деревенские, а армия такая!

— Какая?!

— Такая… — не сразу нашёлся Грумов.

— Сиди уж, вояка хренов, — не дал договорить Медунов. — Если бы не всемирный закон притяжения к презренному металлу, ты бы уже давно где-нибудь в тюряге перед блатными шестерил. Забыл, как ты со своей генеральской кодлой склады армейские обчищал?

— Какие склады?!

— Те, что сгорели. Думаешь, спалил и концы в воду? Ты сколько генпрокурору на лапу обещал? А сколько прислал?

— Ну, вот, — уши и щеки Грумова залились жарким румянцем, — сейчас разбёремся, и рассчитаюсь.

— Бедненький. Два миллиона баксов наскрести не может. Смотри, как бы всё не потерять. Если прокуратура начнёт палки в колёса совать, к млешаку вообще не подступимся. Твои там сейчас всё напалмом пожгут.

— Ну ладно, ладно, — Грумов достал носовой платок и вытер с лица пот. — Отдам. Завтра.

— Сегодня, Женечка. Сегодня, — Медунов включил сотовый телефон. — Мы этого млешака нынче же должны оприходовать. Пора менять правила…

— Ты чего, Борь? — по лицу Грумова метнулась тень испуга.

— Слушай сюда, тугодум, — с лёгким нажимом выговорил Медунов. — Млешака передадим после оплаты. У тебя три группы в подчинении. Если что, подстрахуют.

— Нет, ты точно спятил, — боязливо зашептал Грумов. — Мои на это не пойдут. Я им столько лет вдалбливал.

— Пойдут! Деньжат вперёд подкинешь — побегут.

— Ещё?! — ропот генерала усилился. — Да может, там и нет никакого млешака. Может, блефует твой Антоний. Может… эта эпидемия и правда всех млешаков…

— Затрындел, «может-может». Хозяин мне сам цену объявил.

Грумов затаился, опасаясь услышать то, против чего не сможет устоять.

— Двести миллионов долларов, — оглоушил астрономической суммой Медунов.

— Ну… кхр… — Грумов поперхнулся и натужно просипел, — если сам ведун. Лично, — лицо генерала скисло, затасканными тряпками повисли на обмякших плечах золотые погоны. — А если он узнает, что млешак уже того… прижмурился?

— Долго же до тебя доходит… Чего-то я до прокурора никак не дозвонюсь. Номер сменил, что ли?

— Дай мне, — Грумов взял у Медунова телефон и набрал другой номер.

Через несколько гудков в трубке закряхтел сонный голос:

— Медунов?!. Борис Викторович, ты совсем озверел.

— Генерал Грумов беспокоит. Судья рядом.

— Ну что опять?!

— Обожди, прокурор. Не кричи. У меня тут половинка от твоей зелёной дыни лежит. Дожидается…

— Какая дыня? А-а… эта… Сам её жри!

— Да шучу, шучу, Григорий Дмитриевич. Две дыни. Уже везу.

— Нашёл время, Жень. До утра подождать не мог?

— Я человек чести, Гриш. Сказал — сделал…

— Нет, давай утром. Перед работой. Лады?

— Как скажешь, — Грумов отключил телефон.

— Артист! — похвалил Медунов. — Можешь ведь, если захочешь.

— И где я к утру столько налички достану? Два миллиона долларов! Рехнуться можно.

— Не жмись, деревня, — Медунов взял у Грумова свой сотовый. — У тебя, поди, по лимону под каждой плиткой в туалете замуровано.

— Да иди ты… знаешь куда?!

— Не сейчас. Твой разведчик ничего не напутал?

Грумов открыл дверь и подозвал шофёра:

— Капитан!

— Я!

— Пришли Плотникова. Бего-о-ом!

Через минуту перед генералом навытяжку, чуть покачиваясь, стоял мужичок в изорванной телогрейке.

— Доложись!

— Ратников с ними. Все вооружены. Сейчас спят. Охрану не выставили.

— Ты чего пьяный, лейтенант?

— Так точно!

— Что значит, так точно?! Да я тебя ур-р-рода!

— По-другому нельзя было, — как мог, отчеканил лейтенант. — Блатные — народ продуманный. Им натуру показать надо было. Пришлось немного внутрь принять.

— Евгений Иванович, отстань ты от лейтенанта. Ему медаль дать надо, а ты…

— Дам я ему медальку! Чтобы к утру рапорт был. Филатову передашь. Пошёл вон!

— Есть!

— Бего-о-ом! — ярился Грумов. — Совсем распустились! И приведи себя в порядок! Ходишь, как алкаш последний!

Лейтенант без оглядки умчался прочь.

— Приступай, — разрешил Медунов.

— Только и ты уж прикрой потом, ваша честь. За такое по головке не погладят.

— Ой, я тебя умоляю, Жень, — Медунов отвернулся и безучастно посмотрел в окно. — Вот помяни моё слово. Сунешь прокуроришке в зубы лимон баксов сверху, и он тебя за это кровопускание к ордену представит. А завтра у нас с тобой этих лимонов, как солёных огурцов в бочке…

— Опять я?!. — глаза Грумова померкли. — Нет уж, в этот раз ты его умасливай.

— Не шуми, генералиссимус. В долгу не останусь.

Грумов, пыхтя, как старый кузнечный мех, дотянулся до рации, включил и настроился на специальную волну:

— Урал, Урал, я Иркутск, как понял? Приём.

Из динамика раздался по-военному чёткий и ровный голос:

— Я Урал. Слышу вас хорошо. Подтвердите координаты. Приём.

— Урал, я Иркутск. Координаты пять, ноль, пять, три, ноль, пять. Начинайте. Стрелять на поражение. Пять, ноль, пять, три, ноль, пять. Как понял? Приём.

— Я Урал. Вас понял. Начинать. До связи.

— Ну, вот и всё, — Грумов достал сигарету, закурил. — А дождь всё-таки будет.

Вдалеке, разрывая сырую чернь ночи, загрохотала раскатистая канонада: треск, буханье, хлопки. Через полчаса всё закончилось.

— Сколько же их там было-то?

— Не меньше дюжины или около того, — Медунов смотрел в одну точку и неспешно попыхивал трубкой. — Отморозки конченные. Ну, ты видел их работу на вокзале.

— Дерзкие ребята… были… — мечтательно протянул Грумов. — Если честно, жаль. Их бы ко мне в команду.

— Поехали, — Медунов поморщился, — пока не остыли. Зови капитана, — и, коробясь, подумал: — «Опять мертвечина. Легче медведя научить, чем этих обезьян…»

 

Глава 9. Нет худа без добра

Антоний в неудобной позе лежал на заднем сиденье «Жигулей» и спал: ему снился костёр; кто-то бросил в огонь обломок шифера; слоистый кровельный материал разогрелся и начал взрываться, выстреливая во все стороны раскалёнными осколками; хотелось отойти, но ноги не слушались; попробовал отползти; голова тут же упёрлась в дверцу автомобиля. Антоний проснулся. В салоне было темно и тихо. Снаружи доносился знакомый треск лопающегося шифера из недавнего сна.

Небо со стороны заводского посёлка то и дело озарялось огненными всполохами. Шум беспорядочной стрельбы и редких взрывов понудили Антония выйти из машины.

«Значит, война, — пронеслось в голове Антония. — Тем лучше. Не надо голову ломать — где враги, где друзья».

Сбоку в предутренних сумерках неуверенно очертилась рыхлая фигура Бусина, взлохмаченная недолгим безотрадным сном.

— Здорово, погорелец! Переходим на военное положение.

— А чего это там? — Бусин, видимо смутно о чём-то догадываясь, предложил Антонию найти более приятное объяснение происходящему.

— Форс-мажор, — безжалостно прокомментировал дурную весть Антоний.

— А-а, — успокоился Бусин, не до конца вникнув в смысл знакомого на слух словосочетания.

— Сгорел твой дом, Лёшка, — с садисткой прямотой опытного хирурга уточнил Антоний.

— Как сгорел? — голос Бусина дрогнул.

— Синим пламенем, — доходчиво описал процесс горения бусинского дома Антоний.

— Почему? — Бусин заметно приуныл.

— Спички не надо было разбрасывать, где нипопадя, — Антоний поёжился и залез обратно в машину.

— Куда же мне теперь? — покисшим голоском выспрашивал обездоленный Бусин.

— В полицию… с повинной, — дал житейский совет Антоний. — Смертную казнь отменили. Так что все потерпевшие от твоих злодейских рук теперь, как миленькие, обязаны будут содержать тебя… кормить, поить, одевать и даже лечить. Лафа! Большой каменный дом, личная охрана, прислуга, масса свободного времени и горя не знать…

— Я же ничего не сделал, — возроптал Бусин, явно не соглашаясь на пожизненную халяву.

— Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета так не считает, — со знанием дела возразил Антоний. — Не удивлюсь даже, если в руинах твоего дома откопают то самое оружие, из которого ты вчера застрелил ни в чём неповинных граждан в красивой полицейской форме.

— Что же делать? — совершенно растерялся Бусин.

Антоний нащупал в кармане наручные часы, плавно подкрутил винтик и незаметно нацелил луч психотронного генератора прямо в голову Бусина.

— Сменить пароль и явку.

— Какую явку?

— Что с вами, товарищ? Вы же присягу дали, — сурово напомнил Антоний.

— Какую присягу?.. — опешил Бусин и сразу же стал к немалому своему удивлению что-то смутно припоминать.

— Как же ты мог забыть? — по-отечески отчитывал непутёвого резервиста Антоний. — Ты же её ещё в детском саду дал. Присягу служить Родине до последнего дыхания. Ты же засекреченный контрразведчик, гвардии рядовой Алексей Алексеевич Бусин. Твоё кодовое имя — Буся. И за ампулу с цианистым калием расписался. Вспомнил?

— Да… кажется… — невесть откуда взявшиеся воспоминания разношёрстной стайкой всплыли со дна мелководной памяти Бусина и заодно вынесли с собой на поверхность образ родного дома, погибшего в огне пожарища. — Антон Николаевич, а что же я родителям скажу? Дом-то сгорел.

— Забудь о них. Они не твои родители. Твой настоящий отец подорвался на мине в пустыне Сахара, а твою мать расстреляли, как врага народа.

— За что? — Бусин чувствовал себя, как после стакана водки.

— Ей запрещено было рожать, — вконец распоясался Антоний, — но она ослушалась. Тебя родила, растяпу.

— Правда? — едва ворочая языком, спросил Бусин.

— Конечно же, нет, — раскрыл государственную тайну Антоний. — У меня подписка о не разглашении, поэтому всего ты от меня никогда не узнаешь. Да тебе и незачем. Твоя первоочередная задача… выполнять приказы и не задавать лишних вопросов. С этой минуты ты переходишь в моё прямое подчинение. И помни!.. Родина в опасности! Живыми они нас не возьмут!

— Есть, не… не сдаваться, — заплетающимся языком пролепетал Бусин: тошнота подступила к самому горлу.

— Молодец, рядовой! — Антоний отключил психотронный генератор.

Голова Бусина вмиг прояснилась, и он, ощутив необыкновенный прилив энергии, неожиданно для себя прокричал:

— Так точно!

— Тсс… дурило. Едем. Надо схорониться где-нито до поры, пока не уляжется.

— В морг?

— Типун тебе на язык.

«А валгаи-то зачем туда приезжали, если труп млешака у них? — осенило Антония. — Так… интересно. Стоп! Что-то тут не то… А если нет? Тогда где он? А если?.. А если он жив?!.»

— Куда у вас увечных, калечных свозят?

— В больницу. В первую… и во вторую.

— Самых безнадёжных.

— Во вторую.

«Машину уже, как пить дать, в розыск объявили, — так и этак прикидывал Антоний, — или… не объявили. Сержант запросто мог на выстрелы припереться. Отделение рядом. Пал, наверное, смертью храбрых, бедняга. Надо рискнуть».

— Так. Всё ясно. Начнём с закупок.

Бусин привёз Антония к ночному магазинчику.

— Посиди здесь, — Антоний вышел из машины, и уже через пятнадцать минут вернулся с несколькими пакетами, доверху набитыми всякой всячиной, заботливо упакованной в красочные целлулоидные обёртки.

— Теперь во вторую, — бодро скомандовал Антоний.

Спустя некоторое время они въехали в пустынный дворик второй городской больницы и затормозили у бесхозной клумбы с увядающими кустиками декоративных ромашек. Антоний с шуршащим пакетом апельсинов вылез из машины и уверенно направился к трёхэтажному кирпичному зданию старинной постройки: там и сям, в местах, где обвалилась штукатурка, гордо проглядывали архитектурные излишества позапрошлого века.

Взойдя по оббитым мраморным ступенькам на маленькую площадку неказистого крылечка с глубокой выбоиной посередине, он оказался у высокой серо-зелёной двери с прямоугольным отверстием в центре, похожим на окошко кассира. Звонок, бережно укрытый резиновым лоскутком от велосипедной шины, не работал. Постучав в мутное стёклышко васисдас, Антоний прислушался: вскоре донеслось шарканье неспешных шагов; затем что-то брякнуло, звякнуло; лязгнул засов. Массивная бронзовая ручка качнулась вниз, и в тесном дверном проёме возникла мешковатая фигура ночного стража в мятом нестиранном халате.

Широко зевнув, охранник тупо вперил заспанный взор в пакет с апельсинами и недовольно наморщил низкий лоб, видимо, тщетно припоминая нужные для подобного случая слова, типа — «Стой, кто идёт?!» или «Стой, стрелять буду!»

— Позовите дежурного врача, — Антоний протянул мелко будирующему охраннику куль с цитрусовыми. — Что-то меня знобит.

— А это кому?

— Вам, — облагодетельствовал Антоний: лучезарная улыбка осветила его открытое лицо, и он вежливо пошёл на таран. — Один ваш приятель просил передать. Уверял, что вы всё поймёте.

Приняв дар, охранник бессильно осклабился и неуклюже попятился назад, освобождая раннему посетителю проход внутрь богоугодного заведения.

Антоний сходу втиснулся в образовавшуюся брешь и вырвался на оперативный простор широкого коридора, выложенного ровными чёрно-белыми квадратиками наполовину истёртого кафеля:

— Николай Иванович, если не ошибаюсь?

— Андрей Петрович.

— Ну да, Андрей Петрович, — Антоний по-хозяйски огляделся вокруг. — А я как сказал? Неужели вы меня совсем не помните?

— Да, как вам сказать?.. — замялся Андрей Петрович, вглядываясь в незнакомый затылок проворного гражданина в клетчатом пиджаке, уже устремившегося к своей скромной цели: единственной открытой настежь двери в конце коридора.

— Не ломайте голову, — выкрикнул Антоний. — Потом как-нибудь.

В плохо освещённом кабинете, обставленном унылой больничной мебелью, за низким столом осанисто восседал подтянутый доктор в чистеньком белом халате.

С уважением оценив все сильные стороны достойного соперника, Антоний сразу же применил тяжёлую артиллерию: властным размашистым движением он предъявил дежурному доктору удостоверение сотрудника ФСБ.

— Ратников! Антон Николаевич. Мне нужны все сведения о поступивших вчера гражданах с тяжёлыми травмами.

— Вообще-то, телефонограмму я ещё вчера отправил в первый городской отдел полиции, — с этими словами доктор с коротко стриженными рыжими усами и косым шрамом на правой щеке надел очки и неторопливо изучил удостоверение. Затем сухо разъяснил: — Нужен запрос.

— Нет времени на бумажную волокиту, товарищ, — грубо и по-военному напористо произнёс Антоний. — Вы же слышали, что в городе творится! Вопрос надо решать без проволочёк. Все службы на ногах. Даже нас, запасников, привлекли. Важна любая информация о вчерашнем происшествии… без исключения. Счёт идёт на секунды. А запросы? Запросы будут. В своё время и в установленной законом форме, когда в этом отпадёт всякая надобность. Я не требую от вас официального ответа немедля. Необходимо понимание вами чрезвычайности положения.

Проникнувшись пламенной речью патриотично настроенного запасника, доктор раскрыл регистрационный журнал:

— Вчера был только один такой. Кашин, вроде, — пролистнув несколько страниц, доктор остановился на последней регистрационной записи: — Да, Кашин Николай Михайлович. Но его вчера увезли в Москву. У него…

— Он жив?!! — вырвалось у Антония.

— Жив, — доктор с подозрением покосился на боевитого волонтёра.

— Его надо срочно допросить в качестве свидетеля, — нашёлся Антоний. — Кто забрал? Куда?

— В нейрохирургическое отделение Московской городской клиники номер… номер… — замявшись, доктор отодвинул журнал, перебрал неряшливую кучку мелких справок на краю стола и в недоумении развёл руками: — Странно. Была здесь. Кажется, говорили о какой-то центральной клинике, — затем слегка наклонился и начал вчитываться в разномастные бумажки, бережно разложенные под толстым настольным стеклом. — Удивительно. Куда же она подевалась?..

«Начинается, — с отчаянной безысходностью заключил Антоний, — круговерть…»

— Вот, — доктор вытащил из-под стекла квадратик белой бумаги и зачитал: — Орлова Анастасия Игоревна, проезд Северный, дом пять, квартира четырнадцать, телефон…

— Дайте-ка, — Антоний выхватил из рук доктора бумажный клочок и, мельком заглянув в него, убрал в карман: — Кто такая?

— Назвалась женой, но подтверждающих документов не представила.

— Вы не припомните, как выглядели те люди, которые увозили больного? — не отставал Антоний.

Доктор поднял голову, косой шрам на щеке заметно дёрнулся:

— А, собственно, с какой стати?..

— Николай Михайлович Кашин, сотрудник Федеральной службы безопасности, — Антоний нетерпеливо встряхнул головой и важно закончил, придав своему помятому виду немного лоска экспрессивной презентабельности, — был похищен неизвестными лицами с территории второй городской больницы при содействии… Ваша фамилия?!

Рыжие веснушки на лице врача в одно мгновение растворились на фоне пунцового румянца:

— Леман. Андрей Фёдорович. Но я…

— Вас пока никто ни в чём не обвиняет, Андрей Фёдорович, — оборвал пугающую мысль доктора Антоний и, не давая опомниться противнику, направил на него невидимый луч психогенератора, замаскированного под наручные часы. — Всё, что сейчас произошло, является строжайшей государственной тайной, о неразглашении которой вы дали подписку. Поэтому, навсегда забудьте и меня, и наш разговор…

— Антоний оглянулся: за спиной, переминаясь с ноги на ногу, топтался упитанный страж с апельсинами.

— Всех касается! — властно рявкнул Антоний, вскидывая руку с часами в сторону толстяка.

Охранник в испуге отпрянул назад и остолбенел: смятение и ужас отразились на его простоватом лице, как взрыв глубинной бомбы, и уже через секунду сменились непробиваемым коровьим равнодушием.

Антоний резко развернулся и, глядя прямо в глаза своей новой жертве, с чёткой расстановкой слов, приказал:

— Обо мне забыть! Навсегда!

Пакет с апельсинами выпал из рук тучного сторожа, и праздничные рыжие шары весело рассыпались по полу, распространяя вокруг тёплую свежесть солнечного юга.

Доктор и охранник, как стояли, так и остались стоять в замороженных позах с отрешенными, ничего не выражающими лицами.

Выйдя на улицу, Антоний крикнул Бусину:

— Заводи!

Звучная, как выстрел, команда эхом прогремела по уголкам захудалого дворика и в туже секунду расстаяла в нежной предутренней тишине сонного провинциального городка.

Временный друг по мелким поручениям мирно посапывал на своём рабочем месте.

Подбежав к машине, Антоний с размаху огрел ладонью по капоту:

— Р-р-ота подъём!!

Бусин вскочил и обеими руками крепко вцепился в руль:

— Кого?

— Война, солдат!

Алексей начал лихорадочно шарить зажигание:

— Какая война?

— Последняя, — уже тише уточнил Антоний, садясь на заднее сиденье автомобиля. — И что-то она мне уже начинает не нравиться.

— Куда ехать, Антон Николаевич?

— На заправку. Потом в Москву.

Бусин оглянулся на Антония.

— В Москву, — утвердительно кивнул Антоний.

Бусин завёл двигатель и потихоньку на первой передаче тронулся с места.

— Стоп машина! — внезапно поменял планы Антоний. — Союзные войска подвалили.

Прямо на «Жигулёнок», с далеко немиролюбивыми намерениями неудержимой лавиной несло толпу валгаев из трёх человек.

— Может, по газам? — предложил Бусин.

— Не торопись, Лёша, — взвесил все «за» и «против» Антоний. — Конечно, перемирие — деликатес скоропортящийся, но если уж мы его заполучили, отказываться от него прежде окончания срока хранения, было бы неприемлемым расточительством с нашей стороны. У меня такое предчувствие, что временный союз с этими варварами…

— Здорово, погорельцы! — подошедший к машине Никодим бесцеремонно рванул за ручку задней дверцы автомобиля и широко распахнул её. — Вечером, говор-р-ришь?! А сам, покамест мы в отлучке, уже шуруешь тут втихомолку, двурушник.

— Прохор Матвеевич! — Антоний вышел из машины, по-военному выпрямился и, демонстративно игнорируя Никодима, на повышенных тонах обратился к валгайскому вожаку, сделав в его сторону решительный шаг, — ответь мне на один единственный вопрос! Как так вышло?! Обещал к вечеру завтрашнего дня млешака привезти, а уже под утро, как в песне — «враги сожгли родную хату, перестреляли всю родню». И вдобавок ко всему узнаю от совершенно чужих мне людей, что никакого млешака у тебя и в помине нет!

Уловив, каким-то третьим чувством, серьёзность претензии, Никодим уважительно посторонился. Нахохлившийся, было, драчливым петушком Тимофей съёжился, поскучнел. Прохор тоже не нашёлся, что сразу ответить. Возникшая пауза, как толстая авиационная резинка, стала медленно натягиваться, готовая со скандалом лопнуть в любую секунду.

Обстановку разрядил сам Антоний:

— Решать тебе, Прохор Матвеевич. Либо веришь, либо нет. Если договор в силе, объясни.

— Перебьёшься, — занял временную оборону Прохор. — Моё дело млешника приволочь. Твоё — расплатиться. Другой вопрос, где ты меня пирожками потчевать собрался, раз домишко-то твой спалили? Куда ноне зазывать будешь?

— А то не твоя печаль, — с укоризной наступал Антоний. — Только не рановато ли в гости наладился?

— Что, не отстроился ещё? — не зная чем защищаться, съязвил Прохор.

— Ну, как же, чужому горю да не порадоваться, — притворился обиженным Антоний. — А мне вот грустно. Знаю вот, что профукали млешака, а отрады на душе нет, потому как ни мне, ни тебе от этого…

— Много ты разумеешь… — ввернул своё веское слово Никодим.

— Помолчи! — строго рыкнул на брата Прохор. — Шибко шустрый, — и, наклонив голову, всей пятерней, как бы в задумчивости, провёл по взмокшей шее: — Чё-то я не въехал про млешника.

— А ты загляни к доктору. Он тебе про него поболе моего расскажет.

Прохор нахмурил брови:

— Спроворь, Тимоха. Разузнай.

Тимофей унёсся в раскрытые двери приёмной. За ним Никодим.

— Загадками говоришь, Антон Николаевич, — Прохор приподнял зонт и нехорошо сощурился.

— Ой ли? — Антоний (в ответ) доброжелательно улыбнулся. — Это ты, я вижу, мастер загадки загадывать. По живому млешаку панихиду справил.

— Пронюхал, значит. И чего?

— А ничего, — Антоний кивнул в сторону больницы. — Упорхнула птичка. Лови её теперь по белу свету. А охотников сейчас хватает. Как у вас там в этой… Библии вашей?..

— Будет брехать, — Прохор опустил остриё зонта. — Дело толкуй.

— Вот это по-нашему, — воспользовался случаем для решительной атаки Антоний. — Договор какой был? Мне млешака, тебе бабки. Ты масонам служишь, я кинирийским ведунам. А нынче кому? Думаешь, не слышал, как вас ведуны изводят? Как тараканов! Да и моим хозяевам, видать, уже тоже не до того. Мы сотни лет жили этим промыслом. И чего? Не знаю, кому там какая шлея под хвост попала… Взяли и порешили всех млешаков. Разом. Как по Писанию. И наступил Конец Света. Вот и выходит, что не враги мы теперь с тобой, Прохор, а простые человеки. Хватит. Отвоевались. Поживём хоть напоследок, как люди, для себя. Слово офицера. Млешака приму только из твоих рук, потому что нашёл его ты. Справедливо?

— Складно баешь, — согласился Прохор. — Наверное, ты прав…

Из дверей больницы, как угорелые, выскочили валгаи.

— Нету-у-у!.. — заполошным голосом орал Тимофей. — Нету-у!..

— Увели-и-и!.. — вторил Тимофею церковный бас Никодима.

— Бей его, Проша! — Тимофей вытянул из рукава, как саблю из ножен, стальную петлю и взмахнул ею в воздухе, но, наткнувшись грудью на могучий кулак Прохора, повалился на землю.

Подоспевшего к этому времени Никодима жёстким боевым приёмом уложил Антоний.

Мотнув головой, Никодим, как резиновый мячик, вскочил на ноги, и с лёта получил встречный удар в челюсть от Прохора.

Еле устояв на ногах, Никодим недоумённо возопил:

— Ты чего, белены объелся?!.

— Шибко ты скорый, братец, — спокойно и твёрдо на самых нижних октавах прорычал Прохор. — Я ещё ничего не решил.

— Дави его, гада двоедушного! — злобно клокотал Тимофей, потрясая стальной петлей.

В мохнатых лешачьих глазах Прохора метнулась свирепая тень плохо управляемого гнева: Тимофею и Никодиму был хорошо знаком этот рысий взгляд, и они тутже угомонились.

— Говори толком! — зыкнул Прохор. — Чего там?

— Увезли, — сдавленно засипел Тимофей. — Кто? Куда? Не известно. Врач с санитаром толи пьяные в зюзю, толи обколотые. Бормочут чего-то несуразное.

На скулах Прохора заиграли тяжёлые желваки.

Никодим потупил голову:

— Всё так.

— Выкрали, гады, — Тимофей ощупал грудь и тихо кашлянул. — Кхэ… где его теперь искать-то?

— А вот он сейчас нам и расскажет, где, — Прохор повернулся к Антонию.

— Этот наплетёт, недорого возьмёт, — упредил Никодим. — Такие турусы на колёсах разведёт…

Прохор взглядом остановил задиристого брата:

— Ну, что ж, порадей, Антон Николаевич. Покуда… твоя правда.

— Ночью моих ребят постреляли. Я сюда… за доктором. От него узнаю о млешаке… что живой, в Москву увезли… Я лично… так думаю… надо его у масонов пошарить… и поскорее. Упустим время — не набегаемся. Если уговор в силе, поохотимся вместе. Цена, как условились.

— Слышали?! — прикрикнул на родственников Прохор. — Аль ум последний потеряли?

— Как у него складно да ладно получается, — подосадовал Тимофей.

— Всё! — рявкнул Прохор. — Артелью ловить будем. А ведуна на цепь посадить. Калина вчера видела, как он опять на ночь глядя шастал куда-то. Теперь ясно, куда. Антоний здесь не причём.

— Чудеса! — Никодим почти с детским любопытством посмотрел на своего недавнего врага.

— Не верь! — писклявым голоском призвал Тимофей. — Эта лживая собака!.. кх…

Никодим ткнул Тимофея локтем в бок:

— Глаза открой, малахольный. Для него млешник, что картошка на рынке. Купил, продал. Какая ему разница у кого брать? Сказано тебе — вместе, значит — вместе.

— Всё! Баста! — объявил Прохор. — Погуторили маненько и буде. Как ни повороти, одну лямку тянуть. А ты, Антоний, на Тимоху зла не держи. Он у нас блаженный.

— Сам ты блаженный, — не унимался желчный зятёк. — Икнётся тебе ещё этот ухарь. Ахнуть не успеешь.

Никодим протянул руку Антонию:

— Никодим.

— Антоний, — кинириец крепко пожал могучую длань нового сотоварища.

Никодим обернулся на Тимофея, и тот, нехотя сунув Антонию хилую ручонку, важно представился:

— Тимофей Прокопьевич.

Антоний обоими руками обхватил узенькую ладошку Тимофея и, без остатка отдавшись безудержному лицемерию, горячо затряс её:

— Рад знакомству, Тимофей Прокопьевич, много наслышан о вашей грандиозной твёрдости духа. Уважаю…

— И гдеи-то вы обо мне наслыхаться успели?

— Да вот…

— Пустобрёхи, — прервал салонный разговор Прохор, обращаясь по большей части к Антонию: — Чего делать-то?

— Догонять, — выдал потаённую думку Антоний. — В Москву… и немедля…

— Без ведуна нельзя, — как можно степенней высказался Тимофей. — Пущай служит, псина продажная, раз проворонил.

— Тебя забыли спросить, говорун зряшный, — нахмурился Прохор. — Поехали за Калиной.

Антоний не совсем понял, как это Прохор хочет всю свою родню разместить в его маленьком «Жигуленке»:

— Не влезем.

— Умнёмся, — бесшабашно объявил Никодим. — Вон у тебя какой багажник.

Прохор, молча, прошёл к машине и залез на заднее сиденье, следом потянулась родня — Никодим и Тимофей. Машина слегка просела. Антоний облегчённо вздохнул и сел рядом с Бусиным, всё это время безмолвно наблюдавшим из окна автомобиля за взрывоопасной процедурой мирных переговоров.

— Заводи, Лёша, — ласково попросил Антоний. — Наши друзья укажут.

Потрёпанный «Жигулёнок» тяжело тронулся с места и медленно выехал из больничного дворика по направлению к сурогинским владениям.

 

Глава 10. Генерал

Моросил дождь. На пожухлой траве недалеко от пепелища бусинского дома в ряд лежали трупы людей: обугленные, исковерканные.

— Никого не забыли? — спросил толстяк в генеральской форме (он же Грумов), обращаясь к судебному медицинскому эксперту в серой жилетке с множеством накладных карманов и карманчиков.

— Всё до последнего кусочка выковыряли, — скромно отчитался эксперт. — Вон, даже собачку рыженькую с краю приобщили…

— Животину можешь себе забрать, — раздраженно перебил Грумов, — фарша дома накрутишь. Я тебя про этих спрашиваю, умник хренов!

— Все здесь, — эксперт чуть сгорбился.

— Ну, я думаю, товарищ своё дело сделал, — Медунов отстранённо скользнул задымлённым взглядом поверх головы эксперта. — Вы свободны, Андрей Сергеевич.

— Разбирай теперь, кто из них кто, — недовольно заворчал Грумов, смачно пересыпая простые литературные слова незатейливыми словечками из нецензурной лексики. — Мои хлопцы всё перерыли… Одни синяки бритоголовые… Кашина среди них нет… Ни одна примета не совпадает… Ни по росту, ни по комплекции… Как чувствовал, блефует твой Антоний, гебист, чтоб его… Чего ты эту дрянь с собой таскаешь?!. — генерал брезгливо покосился на железную коробочку в руках судьи: в мягких поролоновых ячейках были аккуратно расставлены пронумерованные пробирки с тёмно-бурой жидкостью. — Для хозяина, что ли? Она ж варёная…

— Андрей Сергеевич, — окликнул отошедшего в сторонку эксперта Медунов, — пусть у вас побудут.

Эксперт вернулся и забрал у судьи образцы с кровью:

— Вы хотели сверить количество проб с количеством имеющихся в наличии тел…

— Вали отсюда, вурдалак косоротый, пока я тебя рядом с этими мертвяками не положил! — снова разразился Грумов. — Путаешься здесь!

— Евгений Иванович, — корректно вмешался Медунов, — сотрудник-то причём?

Но эксперта уже через секунду не было.

— Устроили Афганистан, понимаешь, — придушенным шёпотом выдавил Грумов. — А мне расхлёбывать. Прокурор, зараза, при таких картах как липку обдерёт.

— Тихо, тихо, Евгений Иванович, — Медунов легонько тронул Грумова за плечо и огляделся по сторонам. — Разорался, как потерпевший…

— А кто тебя за язык тянул?! — Грумов нервно отдёрнул плечо и сипло зашипел: — Ты что ли из своего кармана этой гниде два лимона выкладывать будешь? Он там, поди, уже весь слюной изошёлся, шкура продажная.

— С Григорием Дмитриевичем я всё улажу, — в голосе Медунова послышались повелительные нотки. — Прессе сообщишь как обычно, — мол, обезврежена банда террористов. Ну и так далее по тексту. Нам сейчас не об этом надо думать, а о Кашине. Знаешь… давай-ка сперва в Управление внутренних дел. Пробей его по базе. Кто он, что? С самого детского сада. И мигом обратно. Да, и машину мне какую-нибудь с солдатиком.

— Сделаем, — приободрившись, Грумов направился к служебной машине: — Хромов!

— Я!

— Сюда иди!

В стороне, на почтительном расстоянии от генеральского «Мерседеса», тесной кучкой топтались несколько офицеров в военной амуниции и о чём-то негромко переговаривались.

Один из вояк подбежал к генералу и вытянулся в струнку:

— По вашему приказанию…

— Поступаешь в его полное распоряжение, — Грумов опять кивнул на судью. — Вместе с транспортом.

— Есть! Разрешите идти?!

— У него спрашивай.

— Да, и в реанимациях пошарь, — пополнил список поручений Медунов. — Всякое может статься.

— Всё прочешем, — заверил Грумов.

«Да уж, потрудись, служивый. Теперь каждую норку придётся… Выскользнул всё-таки. Шакалёнок. Из-под самого носа вывернулся и млешака утащил… или увёл?..» — подумал Медунов и вслух добавил: — А начни-ка ты с больниц, пожалуй.

— Сделаю! — Грумов сел в «Мерседес» и отъехал.

— Борис Викторович, — представился офицеру судья.

— Лейтенант Хромов! — отрекомендовался молодой вояка.

— Ну, где твой танк?

— Вот, — Хромов показал на грузовую машину.

Медунов поморщился:

— Заводи. В город поедем.

Уже через полтора часа Грумов сидел рядом с Медуновым в бронированной серебристой иномарке, которая со значительным превышением установленной на трассе скорости неслась в сторону Москвы.

— …мои люди в столице уже связались с главным управлением, — монотонно излагал Медунов. — По приезду навестим нашего больного.

— Не зарекайся, Борь, — прекословил Грумов. — Ты вчера тоже много чего загадывал. А оно, видишь, как вышло.

— А как оно вышло? — Медунов упрямо приподнял подбородок. — Сколько и когда ты должен был выставить колец оцепления? Что… силёнок не хватило? Ты же похвалялся, что у тебя в центральном штабе всё схвачено.

— Ну, всё не всё, а кое-кто… — Грумов замялся. — Фамилии такие, что дух занимается. Ну, ты догнал.

— Тоже мне, государственная тайна. Все они там из одной плошки одной ложкой жрут. Чего ты застеснялся-то? Не в суде.

— Тьфу, тьфу, тьфу…

— Тебе за державу-то не обидно, генерал?! Оперативную информацию об этих бонзах уже складывать некуда. Наоткрывают фирм-однодневок на родственничков и сливают туда половину госбюджета… кредиты, субсидии… А после банкротятся… к едрене-фене. И так в год по два-три раза. Любой второгодник-двоечник из пятого класса, уж, наверное, что-нибудь поинтересней придумал. Дипломами докторов всяких там экономических наук за пучок пятачок обвешаются с ног до головы и такие умные рожи по телеку скорчат — смотреть тошно. А того, что степень свободы обратно пропорциональна количеству потребностей, усвоить не могут.

— Чего ты завёлся-то?..

— А ты чего? Наводишь мне здесь тень на плетень. Выкладывай свою военную тайну или раскошеливайся. Какая у них сейчас такса на включение в партийные списки по госдуме?

— На те или на эти выборы?.. — Грумов замялся. — Не утрясли пока. Ты же знаешь, чего мне надо. Постой… а тебе-то зачем?

— А, может, я тоже в лучах славы искупнуться хочу, — Медунов недовольно скривился. — Шучу. Заруби себе на носу, наша главная цель — млешак. Поймаем — будет тебе комитет в думе по вопросам внешней политики. Там этих закрытых бюджетных статей!.. Как в сору ройся. Всё твоё! Через год в первой десятке богатейших людей мира красоваться будешь. Так что давай, не жадничай…

— Ты не врубаешься, Борь. Политика — это, как сырой порох. Сначала, вроде, ничего, а потом… не заметишь как подсохнет — одна искорка и… бабах!..

— Политика-политика… Базар! Только побольше. Камарилья ряженная! Не хочешь говорить — не надо. Трёп один. Чего у тебя с этой дамочкой? Как её? Настя?

— Орлова Анастасия Игоревна. Работает вместе с Кашиным на одном заводе. Он инженер. Она в отделе снабжения. За ней установили круглосуточное наблюдение…

— Кто млешака увёз, выяснил? — перебил Медунов.

— Показания разноречивые. То ли два, то ли три джипа. Всего человек семь-восемь приезжало. Бумаги в порядке. Назвались от некоего религиозного фонда. Главврач на какие-то писульки ссылается. Якобы, по ним Кашина отправили в больничный центр святого великомученика Георгия Победоносца в Москве.

— Документы у тебя?

— Нет. Затерялись…

— Ну, всё через пень-колоду! Не страна, а бардак! Приехали, перекрестили, загрузили, укатили. Масонское отродье! Совсем краёв не знают. Доктор что говорит?

— С ним промашка вышла. Мычит что-то нечленораздельное. Сдаётся, Антония работа. Может, попозже очухается…

— Антоний?! — антрацитовые глаза Медунова налились ядом. — Вот, дьяволёнок. Ты не ошибся?

— Его утром во дворе больницы видели с этими… По приметам Сурогинские.

— Валгаи и Антоний? Проверял?

— Они. Мне их баба сегодня все кишки вымотала. Чуть не пристрелил, бегемотину. Такая орясина… как танк…

«Великанша! Та самая… Обошёл-таки мерзавец! — мстительно скрежетало в мозгу Медунова. — Хитёр! Недооценил я тебя, крысёныша. Неужели, напрямую с масонами?.. Нет. Исключено. Что-то здесь не сходится. Млешака масонам могут передать только валгаи, а тут… на тебе!.. собственной персоной. Хотя… откуда им знать, что Кашин — млешак? Аникий? Дед мороз — горбатый нос. Этот мог. И нашим, и вашим, и споём и спляшем. Если масоны через Аникия, в обход валгаев, на млешака вышли, то счёт пошёл на часы».

— Не думал я, что всё так закончится, — смуглое лицо Медунова потемнело ещё больше.

— Ты о чём, Борь?

— Антоний с валгаями снюхался.

— Как?!

— А как мы валгаев списками ветхозаветными дурачим?

— Выходит, Сурогины… с нами?

— Дебил…

— Ты!.. не больно-то лайся, ваша честь, — не стерпел очередной выволочки Грумов. — А то я тебе так заверну… уши отвалятся…

Медунов, не обращая внимания на отборную солдафонскую матерщину в генеральском исполнении, тихо, какбы, разговаривая сам с собой, продолжил:

— Сурогины либо разуверились… у них это сейчас как поветрие… либо Антоний улестил их чем… Плохо… Фигу с маслом мы с тобой, фельдмаршал, в первопрестольной получим, а не млешака. За ним сейчас бегать — только сапоги пачкать. Антония искать надо…

— И кончать! Пригрели змею на груди.

— У тебя пистолет при себе?

— Туточки, родимый.

— Отлично, — едва слышно проронил Медунов и холодно, без сердца, добавил: — Ещё что-нибудь ляпнешь в этом духе, пристрелю, как собаку.

Грумову была хорошо знакома эта подчёркнуто-сдержанная интонация, никак не вяжущаяся со смыслом сказанного. Когда же такое случалось — жди беды. Генерал благоразумно промолчал.

— Срочно переключи всех на Антония и Сурогиных, — в прежней тональности распорядился Медунов. — Они сейчас нужней. Через них и на млешака выйдем. Наверняка где-нибудь уже в Москве затаились. Ночью ищейку свою выпустят.

— Ясен перец, — необдуманно изрёк Грумов и, не поворачивая головы, боязливо покосился на командира.

Медунов угрожающе понизил голос:

— Делай что хочешь. Хоть комендантский час вводи, но Антония разыщи. Ты у нас запасливый. У тебя там сто пудов какой-нибудь предвыборный фейерверк с террористическим взрывом заготовлен. Заодно и патриотический дух в электорате поднимешь. Найдёшь — не трогай. Просто проследи. Мобилизуй всё. Денег не жалей. Деньги будут.

— Борис… — чуть осмелев, выдохнул Грумов.

— Пошёл вон, — устало договорил Медунов, затем плавно притормозил, вырулил на обочину и нажал кнопку разблокировки дверей.

— Куда? — растерялся Грумов.

— Попутку поймаешь. Мне кое-что обмозговать надо. Проваливай.

— Да ехать-то осталось, — заерепенился было Грумов, но тут же прикусил язык: слова застряли в горле.

Медунов по-прежнему смотрел прямо перед собой, и его лицо не выражало ничего: такое бывает у наёмных убийц в момент, когда они касаются курка снайперской винтовки. Грумов не стал испытывать судьбу: молча, вылез из машины, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Серебристая иномарка бесшумно тронулась с места и вскоре растворилась в промозглом мареве дорожного горизонта.

Грумов достал сотовый телефон, огляделся по сторонам, набрал номер.

Из трубки вырвался бодрый голос:

— Слушаю!

— Гони мой мерс к кафе «Вкусняшка» на Горьковской. У поворота на Балашиху.

— Есть!

— И чтобы через тридцать минут был здесь, сволочь!.. — несдержанно заорал Грумов. — …живьём сожру! Ты у меня… … Всосал?!

— Уже еду!

Генерал чувствовал себя, как оплёванный. Отведя душу на безропотном адьютанте, он неуклюжей трусцой перебежал на противоположную сторону дороги и вразвалку вошёл в кафе «Вкусняшка».

 

Глава 11. Муавгары

Серебристая иномарка под управлением судьи Медунова на предельной скорости мчалась в Москву по сырой утренней трассе.

«Почему же он выжил? — никак не укладывалось в голове Медунова. — Не млешак? Нет, валгайские ведуны не ошибаются. Мутация? И сколько их ещё… этих мутантов?»

Медунов вытащил сотовый телефон, позвонил:

— Алё.

В ответ раздался надменный голос:

— Ты?

— Я, — подтвердил Медунов.

— Поймал?

— Не даётся в руки, зверёныш. Как в воду канул…

— Ищи.

— Нужна помощь.

В трубке заскрежетал мерзкий трескучий смех:

— Хе-хе-хе. Тебе? Хе-хе…

— Я потерял одну группу.

— А этот… мясник твой, с лампасами, из генштаба?

— Поможешь?

— Тебе? Хе-хе-хе, — опять захрипел пренеприятный скрипучий смешок. — Ты же у нас ортодокс. Переговори с Муавгарами. У них денег как грязи.

— Млешак в Москве, и он последний.

— Ну, и что ты предлагаешь?

— Парочка термоядерных бомб снимет проблему сегодня же.

— Какое самопожертвование. Хе-хе. Поживи покуда.

— С обезьянами?

— А чем они тебе не нравятся? Жадные, глупые, энергичные. Отменное стадо! Идеальные подданные. Впрочем, кому я рассказываю, Коба…

— Мне не до шуток.

— А я не шучу. Ты не хуже меня знаешь, как у них в толпе гирфийский ген бессознательной телепатии срабатывает. Как часики! А контролировать его не могут. Мозгов не достаёт. Они больше на инстинкты полагаются, чем на логику… С таким материалом горы своротить…

— Кто так решил?

— Время. Хе-хе…

— Не морочь мне голову. Ты уже попробовал один раз свой Третий рейх заделать…

— Мы не навязываемся.

— И правильно, — неуступчиво подхватил Медунов. — Сам разберусь.

— Какое самомнение. Хе-хе. Это обнадёживает. Плохо только, что и для Муавгаров мы теперь не просто тупые биомашины спецназначения…

— Думаешь, они млешаков заразили потому, что мы?..

— Не будет млешаков, не станет и нас. Мы для Муавгаров всего лишь биороботы. Как там… в Библии? Хе-хе… И сотворил Бог подручное средство, да сплоховал малость… хе-хе… Не по образу и подобию вышло… хе-хе… Конспираторы хреновы… хе-хе-хе…

— Ты говоришь, как масон…

На том конце провода уже не слушали и бесцеремонно бросили трубку.

«Машины, машины… — думы Медунова опять, как заезженная пластинка, уже в который раз, пошли по старому кругу. — Сами-то они кто, где? Призрачные Гирфийцы… Мы-то здесь… из крови, плоти. А их вообще нет. Обрывки ДНК в человеческих хромосомах и всё. Тоже мне, цивилизация. Круги на воде… да и те не нынче-завтра канут вместе с млешаками… А может, им и не нужна Земля? Неужели масоны правы? Нет-нет! Бред! Откуда этим гамадрилам знать о таких вещах? Они же дальше своего носа не видят. Не разум, а одна электрохимия. И чего они в них нашли? Вариативное мышление? Хм… Вряд ли. Сознание, загнанное в изомерные ряды гормональных циклов. На этом далеко не уедешь. Абракадабра какая-то… Одной рукой масонов с валгаями через Эфгондов приручают… сказочки про Бога насочиняли, лишь бы с их млешаками ничего не стряслось… а другой, нас к ним через Муавгаров подсылают убивать… причём всех, без разбору. Теперь опомнились. Подать им, видите ли, чтоб дышал и пукал. Для чего, спрашивается, Муавгарам живой млешак? Гирфийцев из его генов клонировать? Землю заселять? А раньше о чём думали, когда этих млешаков как муравьёв было? Вот жахнем сейчас по Москве… ядерной боеголовкой. Чтоб в пыль… И чего? Нет млешака, нет и Гирфийцев с их Эфгондами, Муавгарами… А я тут пуп надрываю. Мне-то зачем вся эта маета да хлопоты?.. Чтобы жить? Так я и так живу… Пока живу. Живу? Зачем? Программа? Машина… Живу…»

Перед глазами Медунова завертелась искрящаяся метель из разноцветных блёсток, а по спине пробежала зябкая дрожь; руки, ноги занемели. Стиснув зубы, он из последних сил сконцентрировался на руле и тормозе; съехал на обочину; остановился и замер, как механическая кукла, у которой внезапно кончился завод. — «Начинается. Только бы языками чесать». — В голове, как в детском калейдоскопе, вихрем закружились яркие пятна, а уже из них, складываясь в причудливые узоры, вереницей потянулись мыслительные образы, обрастая словами, предложениями: бесчисленные тона и полутона радужного многоцветья, мерцая и переливаясь, сплетались с хорами тонких звуков.

Обычно сей сложный язык света и музыки был доступен Медунову, но не сейчас: в этот раз зазвучала абсолютно незнакомая, неведомая ему речь; в его сознании разговаривали два Муавгара:

— …его надо менять, — обеспокоился Золтор, — незамедлительно.

— Нет времени, — отверг Дебибор. — Пусть философствует себе, сколько влезет. Потомится немного и успокоится. Лишь бы работу не забывал. Он сейчас ближе всех к этому млешнику.

— Как бы он под их влияние не подпал, — настаивал Золтор. — Логика масонов, помноженная на изощрённые установки их господ, безупречна.

— Как математика! — оживился Дебибор. — Алгоритмы человеческого языка…

— Громоздки и неповоротливы, — вывернул на свой манер незаконченную мысль Дебибора Золтор. — Любая идея, попав в лабиринт их слов, ограниченных возможностями голосовых связок, в принципе не способна к развитию.

— Не обобщай, — заспорил Дебибор. — Без речи они вообще не развились бы. Какой язык, такой и ум. Возьми, к примеру, этот… русский. Это же бездна!

— В том-то и опасность, — непоследовательно заворчал Золтор. — А ты говоришь, пусть философствует. Он тебе на этом языке такое навыдумывает…

— Вот! — убеждённо воскликнул Дебибор. — Ещё одно доказательство…

— Я тебе о языке говорю, — несдержанно перебил Золтор, огорчённый непонятливостью Дебибора. — В нём опасность. Особенно русский. Как пластилин. Лепи что хочешь. А люди — мартышки… Им что в школе вдолбят с глупых лет, с тем и носятся до конца жизни…

— Так-то оно так, да не так, — не согласился Дебибор. — Посмотри, как они быстро ко всему привыкают. Любая ложь, хаос могут легко стать для них образцом порядка. Взять туже историю. Их историю. Такое о себе понавыдумали… древние века, средние… одна их римская империя чего стоит… и ничего. Все за чистую монету…

— Так и я про то, — не дослушал Золтор. — Потребность в истине есть только у мыслящих существ. А этих, прямоходящих, она не интересует. Для них личное превыше всего. Живут исключительно ради впечатлений. Да и с теми уже не справляются…

— Ну, почему же, — заметил Дебибор. — Пока информационного коллапса в их колонии не наблюдается.

— То-то и оно, что пока, — уколол Золтор. — И то лишь потому, что решения в основном принимают неосознанно, животным чутьём.

— Не знаю, не знаю… — попробовал на свой лад перевернуть Дебибор. — У меня такое чуство, что некоторые из них нас не только слышат, но и понимают.

— Ерунда, — оборвал Золтор, раздосадованный тем, что Дебибор опять втянул его в старый и бесплодный спор о человеческом интеллекте. — Для тех редких шизофреников… ты же о них?.. наша речь как цветовые галлюцинации, лишённые всякого смысла. А зачатки разума, просочившиеся к ним из наших генов — жалкая капля… Эфгонды не для того в их хромосомы гирфийские гены поместили… как в консервные банки…

— Подожди-подожди… — прервал скучноватое повествование коллеги Дебибор, тут же разразившись собственным длинным и немного пафосным монологом: — Зачем же так упрощать? Самообман пусть и сладкий, но всё же яд. Людям для того, чтобы говорить, думать, одних гирфийских генов недостаточно. Любой разум может формироваться лишь при наличии Реликтового магнитного поля. Убери его, и их детёныши не разовьются. Нет Реликтового поля — нет речи. Нет речи — нет разума. Всем известно, как десятки миллионов лет назад перед Великим Исходом Гирфийцев с Земли после её выхода из космической зоны Реликтового поля наши новорожденные разом утратили способность к умственному развитию. Каких-то пара тысячелетий — и численность Гирфийцев сократилась в сотни раз. Вырождались, чахли без свежей крови и естественного цикла развития даже наши клонированные собратья. Цивилизация гибла! И ещё эта жесточайшая междоусобица. Пришлось срочно консервировать всю цивилизацию до следующего галактического витка. И вот оно! Настало! Благодатное время! Земля снова на десятки миллионов лет вошла в зону Реликтового поля. Теперь мы можем плодить разумных потомков и укреплять их тела новой кровью. А протечка генной информации, отвечающей за некоторые особенности человеческого мозга, была запрограммирована Эфгондами. Иначе как бы они узнали, что Земля вошла в зону Реликтового поля и пора начинать колонизацию? Собственно, для этого людей и создали…

— Сравнил тоже! — негодующе взорвался Золтор на крамольные речи Дебибора. — Гирфийцев с обезьянами! Люди деградируют. Их первобытные предки, хоть и неосознанно, но чаще пользовались более рациональным способом мышления. Мозг каждого их соплеменника был подключён к одному общему сознанию, как и у нас. Интуиция объединяла их, питала общими знаниями об окружающем мире. Они и огнём-то овладели разве что…

— Ну так… ухитрились же, — подхватил в нужном месте Дебибор. — И коллективный разум у них есть. Интернет…

— Убожество! — презрительно полыхнул Золтор. — Жалкая пародия того, на что, в принципе, способен их же собственный мозг. Один что-то накарябает, а другой каракули разбирает. Только-только познает капельку, и уже за могильной чертой. Это же тупик!

— Не спорю, — вынужденно признал Дебибор. — Рождаться со знаниями предыдущих поколений — преимущество неоспоримое. К сожалению, гирфийские гены, отвечающие за телепатию, передачу знаний от взрослых к зародышам ещё на стадии эмбриогенеза, у них не проявились…

— А их неуёмная, кипучая деятельность, лишённая смысла?! — разошёлся Золтор. — Делать простые вещи из камня, железа, стекла или природной органики вроде нефти и газа, и тратить при этом уйму сил, времени! Не легче ли смоделировать живые машины? Сами восстанавливаются, сами утилизируются. И материалы прочнее. А эти скудоумные зверушки всего за пару сотен лет так умудрились изгадить нашу Землю! Нет, всё-таки носителем полноценного разума могут быть только насекомые. Недаром Эфгонды всегда в первую очередь уничтожали колонии развивающихся насекомых. Вот те могли бы составить нам конкуренцию.

— И всё-таки удивительно, — отдал должное Дебибор. — Есть в несовершенстве их разума какая-то необузданная силища. Тысячи лет в пещерах! Без огня, света! А их третий глаз биоволновой локации! Летучих мышей ловили. В темноте! Теперь рудимент. Жаль… А задержись они ещё чуть-чуть и, кто знает…

— Ну, положим, — напомнил Золтор, — некоторые из них так и не расстались со своими убежищами, и на охоту вылезают лишь по ночам.

— Ты о снежном человеке? Вымирающий вид. Они уже давно не смешиваются с остальными приматами. Варятся там, под землёй, в собственном соку…

— Ничего, — Золтор уже откровенно скучал. — Разберёмся и с этими тихонями.

— А может?! — загорелся смелой идеей Дебибор, — они не от людей, а от нас скрываются?! Вдруг они уже настолько развились, что могут считывать наши помыслы, планы…

— Очнись, фантазёр! — не поддержал разговор Золтор. — За миллиарды лет эволюции мир насекомых и мир животных слишком далеко разошлись. Твои бредни о полноценной реализации гирфиских генов…

— Ну, положим, не так и далеко, — не преминул возразить Дебибор. — Уж, коль скоро Эфгонды создали человека — помесь млекопитающего с насекомым, то…

— Демагог! — закипел гневом Золтор. — Одно дело искусственная генетическая конструкция, в целях консервации в ней генофонда Гирфийцев и определения времени вхождения Земли в зону Реликтового поля, и совсем другое — естественный отбор. Даже, если допустить, что люди отчасти продукт эволюции… бред!.. ну предположим… то и в этом случае, они с их куриными мозгами такая же тупиковая ветвь развития, как и некоторые виды общественных насекомых. Хотя… конкретно о муравьях и пчёлах я бы такого не сказал. В конечном итоге, способность к разуму зависит не от величины мозга. Развиваться может только коллективное сознание.

— Понимаю, — сдался Дебибор.

— И вообще! — торжествующе подытожил Золтор. — Вечно ты меня в пустые споры втягиваешь. Время тратим…

— Не заводись, — не разделил тревогу Золтора Дебибор. — Наш час равен одной их секунде. Расслабься. Давай полюбуемся этой удивительной игрой природы. Потом твоего ведуна в порядок приведём.

— Почему это «моего»? — придрался к слову Золтор.

— Ну, моего, — учёл замечание Дебибор. — Какая разница? Согласись, те страсти и чувства, которые кипят в них, намного сильнее наших. Энергетика их разума… извини… зачатков отдельных способностей к разуму, потрясает! Настоящий ураган! Ни у одного живого существа на Земле в нервной системе нет такого мощного психо-энергетического потенциала!..

— Когда вернёмся на Землю, мне хватит зоопарков и музейных экспонатов, — холодно отрезал Золтор.

— Нет, нет, музеи, зоопарки — это не то, — увлёкся новой идеей Дебибор. — Сейчас кинирийские ведуны в естественной среде. Они даже думают и переживают почти так же, как люди. Практически точные их копии. Разве не интересно? Это тебе не валгайские ведуны. Эфгонды их сляпали наспех… то ли из грибов, то ли из червей. Топорная работа. Исключительно для розыска, сбора и охраны млешников. Не припомню ни одного случая, чтобы кто-нибудь из Муавгаров проник в их сознание. Видимо, у них его вообще нет. Заурядная обслуга.

— Как бы там ни было, — попытался уйти от порядком поднадоевшей темы Золтор, — цели своей Эфгонды достигли. Валгайские ведуны полностью закрыты. Так что «ляпали их», как ты выражаешься, на совесть.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянул Дебибор. — Порошочек-то наш, последний, неплохие результаты дал. Два-три миллиграмма — и нет их ведуна. А наши? Как огурчики! Сто, тысяча лет… Только успевай внешность менять. Одна клеточка — и полное самовосстановление! За три месяца из праха восстают!

— Ну, сколько можно воду в ступе толочь, — взмолился Золтор. — Нет же млешников. Нет и нужды Эфгондам ни в валгаях, ни в их ведунах…

— Да и чёрт с ними, — Дебибор не хотел уходить от занимательной темы. — Я о наших… кинирийских ведунах. Это же шедевр генной инженерии! После войны обязательно приберегу себе парочку. Нет. Лучше людей. Выведу из них какую-нибудь разумную форму жизни. Точно! Как там у Эфгондов? Адам и Ева… Поселю их на каком-нибудь островке в океане… и станут они у меня плодиться, размножаться, а я буду их пастырем. Молиться научу. А как же? Человек без веры — всё равно что дикий зверь…

— Не о том думаешь, — вернулся к суровой реальности Золтор. — Вирус, сгубивший млешников, опасен. Если один из носителей выжил, значит, вирус претерпел…

— Да полноте, — не принял всерьёз Дебибор. — Иммунитет клонированных Муавгаров рассчитан на все возможные мутации. Так что единичный случай с каким-то ненормальным млешником…

— А вдруг, — мрачно предположил Золтор.

— Тогда и Эфгондам не до того будет, — парировал Дебибор. — К тому же они вон где… а мы рядышком. Тибет, Антарктида, это тебе на Марс с Луной. Выкрутимся…

— Как бы ни так, — сгустил краски Золтор. — Эфгонды не для того шестьдесят миллионов лет создавали бесчисленное множество видов животных-млешников, заселяли ими Землю и отбирали к себе на базы наиболее удачные образцы. Им клонировать Гирфийцев незачем. У них достаточно…

— Скажешь тоже, «заселяли», — ерепенился Дебибор. — Сколько они за миллионы лет новых видов животных-млешников на Землю забросили? Не счесть. Мы же почти всех истребили…

— В том-то и дело, что «почти», — зацепился Золтор. — Эфгондам каждый раз что-то оставалось. Ты посмотри на животный мир. Как он стал многообразен за последние десятки миллионов лет. Прямо, можно подумать — эволюционный взрыв.

— Это-то здесь причём? — запутался Дебибор.

— А притом! — Золтор в свойственной ему манере взялся горячо отстаивать свою старую позицию. — Два миллиона лет назад, когда подошло расчётное время вхождения Земли в зону Реликтового поля, и между Муавгарами и Эфгондами было заключено второе временное перемирие, вирусы против млешников не применялись. Короткой передышки хватило Эфгондам, чтобы создать человекоподобных млешников. А те уж расплодились, просто сверх всякой меры. Пришлось изобретать кинирийских ведунов…

— Подожди… — Дебибор попробовал, было, вернуться к ускользнувшей от него нити разговора, но тутже увлёкся новой темой: — Всем же было выгодно, чтобы Эфгонды заселили Землю людьми-млешниками. По ним можно было легко определить — вошла Земля в зону Реликтового поля или нет. То, что генетическая способность к разуму проявляется исключительно при наличии этого поля, уже никем не оспаривается. Как только у них стали рождаться разумные дети…

— Какие?!! — Золтор чуть ли не взбесился.

— Смышленые, — мягко поправился Дебибор. — Не придирайся к словам. Сначала Гирфийцы все вместе радовались… и Эфгонды, и Муавгары. У людей появились разумн… прошу прощения… умненькие детишки. Реликтовое поле стабилизировалось…

— И на этом перемирие закончилось, — злорадно подвёл черту Золтор. — Как выяснилось, коварные Эфгонды зря времени не теряли. Теперь наши ретро-вирусы для людей-млешников что-то вроде насморка. Так что так называемая эволюция шла полным ходом.

— Ну, мы — Муавгары тоже не сложа руки, сидели, — Дебибор, как ему представилось, уловил суть сказанного Золтором. — Новые эписомы за тысячи лет изрядно проредили в них гирфийские гены. А новый вирус… так… остатки добить. Чтобы уж наверняка.

— Какое легкомыслие!! — гневно взорвался Золтор, вернувшись к обличительной речи против Эфгондов. — Они неспроста наделили людей врождёнными склонностями к вере, поклонению, стадному образу жизни… Придумали для них религии, всякие там тайные ордены, общества, валгаев с ведунами, объединили в одну мировую систему под руководством масонов. Считаешь, всё это для охраны млешников? Всего за несколько столетий Эфгонды с помощью масонов собрали миллионы млешников…

— Что за манера?! Валить всё в кучу? — выслушивать дальше занудную лекцию Дебибору уже было невмоготу. — Ну, организовали их. Ну и что? Млешников-то уже нет.

— До тебя что, совсем не доходит? — недовольно забрюзжал Золтор. — Эфгонды обладают неисчислимыми запасами разнообразнейшего генетического материала.

— Не драматизируй, — отмахнулся от старого довода Дебибор. — Наш вирус сожрёт все их резервы в один присест…

— Если не мутирует, — желчно добавил Золтор. — И кто тогда окажется уязвимей? Наши клоны — близняшки… или Эфгонды?

— Но… — попытался обосновать Дебибор.

— Что «но»?! — непримиримо вспыхнул Золтор. — Отсрочка колонизации Земли до прояснения вопроса с последним млешником…

— Я эту точку зрения не разделяю, — отмежевался Дебибор. — Считаю…

— А тебя никто не спрашивает, — не дал договорить Золтор. — Либо млешник мутировал, либо вирус… Короче, после заселения проверять будет поздно. Ослабнем, Эфгонды перебьют всех. Поэтому ведунов…

— Без них не найти, — заупрямился Дебибор.

— А если они опять бунт учинят, как в прошлом веке? — ядовито поддел Золтор.

— А-а, вот ты о чём, — догадался Дебибор. — Тебя что… действительно наши ведуны беспокоят?

— Дошло, наконец, — Золтор немного приутих. — Говорю, менять его надо. И не только его. Покуда…

— Стоп. Давай по порядку, — решил прояснить Дебибор. — Во-первых, накопленный ими генетический материал недолговечен. Поэтому он нуждаются в непрерывном пополнении и обновлении с Земли…

— Совсем необязательно, — воспротивился Золтор. — Иначе как объяснить обновление генома динозавров, без которых естественный жизненный цикл Гирфийцев в принципе невозможен?

— Ну… видимо, в океане… — начал выкручиваться Дебибор. Они же вымерли-то совсем недавно…

— Ты это сейчас придумал? — съехидничал Золтор.

— Чего ты всё цепляешься? — хныкнул Дебибор. — Я о том, что уже собрано… ну, в смысле… который…

— На летающих тарелках привезли? — не без сарказма помог Золтор.

— А что? Неплохой образ для гравитационных биомашин Эфгондов, — не понял насмешки Дебибор и на секунду замешкался: — Опять ты меня с панталыку сбил. Вот, о чём я сейчас?!.

— О генетическом мониторинге, — ироничным тоном напомнил Золтор. — О том, как Эфгонды шестьдесят миллионов лет собирают с Земли млешников и переправляют на Лунные и Марсианские базы для обновления своего генофонда.

— Всё сказал? — обиделся Дебибор, утратив интерес к тому, о чём только что сам начал говорить. — Никак не простишь мне, что не поддержал тебя на Большом Совете… в вопросе клонирования? Два миллиона лет прошло, мог бы уже и…

— Забыть? — с вызовом бросил Золтор. — Если бы мы использовали отказ Эфгондов от клонирования ещё тогда, перемирия не потребовалось. Их просчёт…

— Несомненно, — с неохотой включился в стародавний спор Дебибор, — млешники, собранные Эфгондами до эпидемии, угроза серьёзная, но…

— Но ей пренебрегли ради перемирия, — злопамятно подпустил Золтор. — Отказаться от превосходной стратегии! Что нам мешало захватить Землю клонами Муавгаров, минуя все промежуточные стадии развития Гирфийцев? Генетические матрицы Муавгаров были надёжно защищены…

— Опамятуйся! — вскинулся Дебибор. — Забыл, как перед Великим Исходом с Земли после её выхода из Реликтового поля, клонированные Гирфийцы, не прошедшие естественного цикла развития, вырождались? Причём все. И Эфгонды, и Муавгары. Это сейчас легко рассуждать, когда точно известно, что Земля уже давно в зоне Реликтового поля. А тогда, два миллиона лет назад, кто мог гарантировать, что, засели мы Землю клонами, они бы не выродились, как и шестьдесят миллионов лет назад, во время гражданской войны с Эфгондами?..

— Брось! — загнанный вескими доводами оппонента в тупик, Золтор, всё же, предпринял отчаянную попытку выкрутиться: — А тридцать тысяч лет назад?.. когда у людей тоже, как и сейчас, были города, нука… такие пирамиды отгрохали!.. Да если бы не сместилась ось Зели и их колонию не смыла океанская волна… Да что там говорить?.. Это ли не показатель вхождения Земли в зону Реликтового поля?.. О чём тогда думал Большой Совет?.. Эфгонды и в те поры не помышляли о колонизации. За пару столетий можно было заново воссоздать могущественную цивилизацию Гирфийцев, но уже под управлением Муавгаров, а не Эфгондов, где бы Гирфийцы не делились на господ-Эфгондов и рабов-Муавгаров. Наш новый мир — мир равных граждан, состоял бы из одних Муавгаров. А с космическими базами Эфгондов как-нибудь сладили бы…

— И после этого ты меня называешь мечтателем, — с колкой иронией подковырнул Дебибор. — Ты даже не слышишь самого себя. Одни «если бы, да кабы». Никакой конкретики. Сплошная утопия.

— Разумеется, соперничать с Эфгондами нелегко, — Золтор слегка смутился. — Глубина их познаний о структуре изомерных рядов на всех биохимических этапах развития живой материи…

— Правильно, — нетерпеливо подчеркнул Дебибор, вдохновлённый маленькой победой. — Расчёт Эфгондов на то, что по поведению человека можно будет судить о степени вхождения Земли в Реликтовое поле, оправдалось. Интеллектуальная активность людей возросла многократно. Следовательно… Земля действительно вошла в стабильную зону Реликтового поля.

— В самую точку, — попытался взять реванш Золтор. — Заселяя Землю людьми-млешниками, Эфгонды рисковали будущим всех гирфийцев. Вот о чём в первую очередь должны были думать в Большом Совете перед заключением перемирия. Теоретически, умственные способности человека в условиях Реликтового поля могли развиться до неприемлемого уровня. И кто знает, не пришлось бы нам сейчас воевать на два фронта, и с людьми и с Эфгондами. Удалось же нам сделать кинирийских ведунов, которые, пусть и примитивно, но всё же мыслят…

— Всё-таки ты оценил их, — удовлетворённо подметил Дебибор и с театральной иронией продекламировал: — Этих зловещих вампиров, повелителей мрака и ночи…

— «Оценил» — не то слово! — с сарказмом прервал Золтор. — Эти туполобые недоделки уже давно выказали свою лживую сущность. Думаю, теперь, кроме внезапности, нам не осталось ни одного преимущества перед Эфгондами. В противном случае нас либо снова поработят, либо просто пустят в расход.

— За чем дело? — подладился под несговорчивого собеседника Дебибор. — Если ты считаешь, что ведунов надо заменить, предложи это на Большом Совете Муавгаров. Только имей в виду, менять придётся, как говорится, со всеми потрохами. Это тебе не внешность подправлять…

— Так, ты со мной? — сразу же попробовал заручиться поддержкой Золтор.

— Ну, ты же меня знаешь, — ушёл от прямого ответа Дебибор. — Но учти… упустим млешника…

— Ты не ответил.

— Как ты не поймёшь? — Дебибор занервничал. — Джин выпущен из бутылки и… если наш вирус изменился, то защитные силы организма клонированных Муавгаров с ним не справятся. А иммунитет последнего млешника…

— Ты мне зубы не заговаривай, — наседал Золтор. — Ишь, как извернулся. Об этом я тебе и сам уже устал вдалбливать. Говори прямо.

— Прямо?! — терпенье Дебибора лопнуло. — Можно и прямо. Лично я всегда выступал против массового умерщвления людей-млешников с помощью вируса. Быстро — не значит хорошо. Теперь пожинаем. И перемирие с Эфгондами нарушено.

— Это было общее решение, — Золтор не хотел затрагивать неприятную для него тему.

— Общее?! — распалился Дебибор. — Мы поступили, как спесивые Эфгонды! Мнение миллионов Муавгаров, сознание коих законсервировано сейчас в хранилищах Тибета и Антарктиды, не учли…

— Я говорю о смотрителях хранилищ, — уточнил Золтор.

— Поддержка Большого Совета Муавгаров парой тысяч голосов смотрителей, — не унимался Дебибор, — совсем не означает, что воля подавляющего…

— Во-первых, — начал за всех оправдываться Золтор, — на это ушло бы не меньше тысячи лет. Выращивание отдельно для каждого Муавгара целого организма-клона, и только для того, чтобы на пару дней переместить в него сознание, и выяснить его личную точку зрения по вопросу второстепенной важности — слишком расточительно.

— Вопрос войны и мира, по-твоему, второстепенный?! — возмутился Дебибор.

— Это не вопрос войны и мира, — парировал Золтор, — а вопрос тактики… ведения войны. Перемирие всего лишь один из инструментов её продолжения. К тому же, Эфгонды могли бы заметить столь масштабную операцию…

— Чепуха, — заспорил Дебибор. — Наши базы на такой глубине, что…

— Эфгонды были готовы к захвату Земли… — поторопился с очередным доводом Золтор.

— Вот именно! — перебил Дебибор. — Готовы. А если бы они после того, как мы нарушили перемирие, первыми заселили Землю?

— Это вряд ли, — не принял всерьёз Золтор. — Не самоубийцы же они, в конце концов. Наоборот… Мы выиграли время. Эфгонды осторожны, да и нас всерьёз не принимают. Мы для них по-прежнему толпа взбунтовавшихся рабов. Надеюсь, пока они будут возиться с нашим вирусом, мы успеем добраться до их центральных хранилищ на Луне и Марсе.

— Наконец-то! — акцентировал на главном Дебибор.

— Что? — не понял Золтор.

— Достучался! — оживился Дебибор. — На поиски баз осталось ровно столько, сколько на поиски млешника.

— Так и я об этом, — даже и не думал перечить Золтор. — Нужно…

— Поймать млешника, — продолжил за Золтора Дебибор. — Любой ценой.

— И цена эта — кинирийские ведуны, — невольно развил спорную мысль Золтор и добавил: — А ну как они снова взбунтуются?

— Надорвутся, — отговорился Дебибор. — Пробовали уже… в прошлом веке. Все их знания о мире ограничены тем минимумом, который мы в них вложили. Справимся. Кстати, можешь потом смело рассчитывать на поддержку моего Комитета в Большом Совете Муавгаров.

— Спасибо, — недовольно поблагодарил Золтор. — Какая трогательная забота. А ты не подумал, что, если ведун отдаст млешника Эфгондам…

— С чего ради? — на секунду поколебался Дебибор.

— Так кто его знает, — удовлетворённо протянул Золтор. — Просто, возьмёт и отдаст. Ни с того, ни с сего. Он же у нас философ. Такой же полоумный шизофреник, как и люди…

— Если бы, да кабы… — не сдавался Дебибор. — Эфгондам нужен широкий вариационный ряд Гирфийцев, как вида, и стопроцентная уверенность. Педанты… Не уничтожь мы млешников, они бы ещё тысячи лет собирали их, перед тем как приступить к колонизации…

— А разве нам это не на руку? — подгадал удачный момент Золтор.

— Ну, как посмотреть, — не сразу найдясь, Дебибор пустился в длинные и пространные рассуждения. — Для сформировавшейся цивилизации, у которой впереди сотни миллионов лет нахождения Земли в зоне Реликтового поля, вряд ли имеет значение, когда начать. На две, три тысячи лет позже…

— Так ведь, млешников уже нет, — опять по-своему повернул Золтор. — Что им помешает?

— А этот?.. — уже твёрже выразился Дебибор. — Пока у них есть хоть малейшая надежда заполучить его, они будут искать — живого, мёртвого. Им один чёрт. А вот после… их уже ничто не остановит. Начнётся заселение Земли, но уже без нас.

— Вот и хватит уже раскачиваться, — стоял на своём Золтор. — Без динозавров, в которых развиваются личинки Гирфийцев, им всё равно не заселить Земли. Пока восстановят их популяцию, истребят людей, создадут иммунитет против нашего вируса, у неповоротливых Эфгондов уйдёт не меньше ста лет. За это время вполне можно занять все подземелья и сокрушить их космические базы.

— Нет! — Дебибор был непреклонен. — Пока Большой Совет Муавгаров до конца не разберётся в этом странном деле, мы тоже…

— Перестраховщики! — окончательно вышел из терпения Золтор. — Генетическая основа его иммунитета такая же, как и…

— И-и… тем не менее, — безапелляционно докончил Дебибор, — Большой Совет не начнёт колонизацию до тех пор, пока не исследует хотя бы образец ткани последнего млешника.

— Знаю я, к чему ты клонишь, — Золтор уже почти был готов уступить. — Пойми, этот ведун опасен. Его ход мыслей…

— Да будет тебе, — не придал значения Дебибор. — Сам же говоришь, запрограммированная машина…

— Программа программой, — переиначил Золтор, — а сбой может произойти когда угодно. Ему уже четыреста лет.

— Ну и что? — хмыкнул Дебибор. — Младенец.

— Младенец?! — не отступал Золтор. — Забыл, чем закончилось их восстание в прошлом веке? Мы ведь тогда в сознание их верховного ведуна так и не пробились, и всех заговорщиков не выявили.

— Да полно тебе, — убаюкивал Дебибор. — Они же как на ладошке. Всё до единого словечка считывается. Ничего серьёзного. Так… болтовня одна. Пусть себе в революцию играют. Они нам уже не очень-то и нужны. Скоро так и так всех в утиль за ненадобностью…

— Если не они нас раньше, — предостерёг Золтор.

— Исключено! — категорически возразил Дебибор. — Все старые установки кинирийских ведунов надежно заблокированы на гормональном уровне. Сбоев быть не может. Их мозг — точная копия человеческого. Гормоны направляют ход их мыслей, как и у людей. К тому же у этого ведуна безупречный послужной список. Когда он был Сталиным, до трансформации…

— Да у тебя вечно тишь да гладь, да божья благодать, — вспылил Золтор. — То, что он не примкнул к восставшим, ещё ничего не значит. Это машина. Лучше бы их Верховному ведуну хорошенько мозги промыли. Какой-то он квёлый в последнее время. Как подменили.

— Проверим, — принял к сведению Дебибор и напомнил о Медунове: — Пора приводить нашего старичка в чувство.

— Пора, — согласился Золтор.

Медунов очнулся от стука.

«Зачем я живу?.. — по инерции размышлял Медунов. — Просто живу… Ещё одного доброхота нелёгкая принесла».

Медунов нажал кнопку на панели управления, и боковое стекло плавно приспустилось, приоткрыв узкую щёлку:

— В чём дело?

— Мимо ехал… — круглолицый молодой человек в спортивной ветровке немного помялся. — Думал… случилось что.

— Да… вздремнул чуток. Возраст, знаете ли.

— Понимаю.

— Всех благ, — Медунов нажал кнопку, и затемнённое стекло наглухо отгородило его от участливого водителя.

Уже через полчаса Медунов был в Москве.

 

Глава 12. Переезд в Москву

Погодка понемногу разгулялась. Легкокрылый ветерок, весело врываясь в открытые окна автомобиля, по-доброму трепал нестриженные шевелюры угрюмых пассажиров. Давя раскидистые заросли смородины и ежевики, опутавшие чуть приметную тропинку, машина Антония тяжело, с хрустом въехала на отлогий пригорок и затормозила рядом с мрачным обиталищем Сурогиных: снаружи двухэтажный сруб казался необжитым, покинутым.

Разношёрстная компания выкарабкалась из тесного салона и с удовольствием окунулась в ласковые лучи приветливого солнышка, выглянувшего к их приезду из-за обтрёпанных туч, ещё с утра мелко поливавших утопающие в лапушистом бурьяне окрестности соседней деревушки.

— Настоящая крепость! — Антоний с уважением оглядел неприступные стены добротного сурогинского жилища, ладно сложенного из неохватных брёвен вековых сосен.

— Да! — искренне подивился Бусин. — Такую домину никакой пожар не возьмёт.

— Замолола безголова, — грозно цыкнул Прохор. — Ступайте в дом. Чего рожами зазря наружу трясти.

Бусин, в тай и с опаской глянув на гневно сдвинутые брови Прохора, зябко поёжился: по спине прокатилась нервная волна мурашек.

Тимофей отворил калитку и первым прошмыгнул внутрь: просторное, чисто выметенное подворье было заботливо выстлано некрашенным тёсом.

На высоком крыльце недвижно, как изваяние, подбоченись, громоздилась, под стать дому, ухватистая Калина, похожая на степного истукана, высеченного древним мастером из неподатливого гранита.

— Чего с грязью по сухому шлындаете! Отряхивайтесь, обалдуи, — тут Калина увидела Антония; её глаза округлились и она примолкла.

— Собирайся, хозяйка, — басом протрубил Никодим. — В Москву поедем. Времени мало.

— Чего это вы удумали? — ещё сохраняя некоторую степенность, поинтересовалась Калина.

Перешагнув через половик, Прохор прямым ходом направился к крыльцу:

— Поговори у меня…

— И не откушаете даже? — угодливо залопотала Калина.

— Некогда, — набирающим силу голосом отрезал Прохор. — С собой возьмём…

В глубине двора у поленницы дров метнулась быстрая тень полоумной Глашки:

— Кто это, тятя?

— Гости, дурёха, — отозвался с крыльца Прохор, ступая в дом.

Калина поджала зло губы и подвинулась, давая дорогу.

Антоний проследовал за Прохором: так иногда маломерное коммерческое судно проходит за кормой могучего ледокола в широкой размоине расколотых льдин.

— Не стоит беспокоиться, хозяюшка, — на ходу пропел Антоний. — Я хоть и некрещёный, но обычаи уважаю. И на дорожку присядем…

— А здесь все некрещёные, — ядовито заметила Калина, косясь на нежеланного гостя. — Да только и чертей у нас отродясь не водилось…

— Не ерепенься, Калинушка, — умерил строптивую хозяйку Прохор. — Попривыкнешь… Ведун-то не объявился?

— Хватился, — то ли с обидой, то ли с упрёком попеняла Калина. — Тут, пока вас бесы носили, матерщинник какой-то нагрянул. Может, и спугнул. Важный такой, пузатый — не подойдёшь. Чтоб ему лопнуть. С полицией. Сам не меньше генерала. Излазили всё, истоптали, охальники. Насилу прибралась. Глашка вон, до сих пор по углам хоронится…

— А ну их, — без всякого интереса перебил причитания Калины Прохор и коротко наказал о деле: — Урвик с Глашкой останется. За домом доглядит.

— Может… и я пока с ними? — робко предложил Тимофей. — Надо бы ведуна встретить. Урвик-то что? Немой. Его хоть головой об пол стучи, не достучишься, а я растолкую, что да как.

— Захлюпал, — сурово одёрнул Никодим. — Ведун и без тебя сыщет…

— Ага, — зароптал Тимофей, — и грибочков сам себе насбирает…

— Ты уже насбирал давеча, — припомнил случай с грибами Никодим. — Мобыть, у него от твово радения башка-то и лопнула…

— Оставайся, Тимоха, — отрубил Прохор, не обращая внимания на придирки Никодима.

Тимофей с превосходством глянул на Никодима, вышел из горницы, и едва ли не сразу из сеней донёсся его тонкий, режущий слух, командный голосок:

— Урвик! Ну, где ты там?!

— Ишь, ты, — пренебрежительно фыркнул Никодим, — какой командир пошёл, а широкие штаны не нашёл. Характер показывает…

— Калина! — позвал Прохор.

— Да, здесь я! — откликнулась из соседнего помещения Калина.

— Еды сверхом укладывай! — приказал Прохор. — Документы, какие надо незабудь! В тайник не лазь! Деньги сам выну! Слышишь, нет?!

— Да слышу-слышу! — отругнулась Калина. — Разорался!

— О тратах не тужите, — присоединился к шумному диалогу домочадцев Антоний. — Беру всех на полный пансион.

— Куда? — переспросил Никодим.

— Не куда, — уточнил Антоний, — а на что? На содержание значит, — и предусмотрительно оговорил: — В долг…

— Как это? — захлопал глазами докучливый Никодим.

— А вот так! — расплывчато пояснил Антоний и добавил, фамильярно закончив краткую лекцию по финансовому праву: — Сначала всё, что моё — ваше, а потом всё, что ваше — моё. По справедливости чтоб.

— Это правильно, — одобрил простоватый Никодим, не особенно вникая в хитросплетения устных договорённостей.

— Не морочь брату голову, — вмешался обстоятельный Прохор. — Ты по делам куда-то собирался.

— Да! Чуть не забыл! — Антоний погрозил Никодиму пальцем: — Ох, и ушлый же ты.

— Я?! — Никодим привстал из-за стола.

— Сядь! — рявкнул Прохор. — Не видишь, балагурит. Развесил уши. На-ка лучше… прореху подлатай. — Сняв с бронзового, потемневшего от времени литого крючка потрёпанную кожанку с ободранным рукавом, швырнул брату. — А то ходишь, как оборванец. В Москву едем, не куды-нибудь.

— Пошли, лишенец… коней седлать, — Антоний кивнул Бусину на выход. — Учителя твоего навестим, Александра Сергеевича Пушкина.

— Спичкина, — поправил Бусин.

— Ну да, Спичкина, — принял поправку Антоний. — Хотя какая разница. Ты же божился, что они родственники.

— Я?!

— Ну, не я же, — ни секунды не колеблясь, отмежевался Антоний. — Говорил, что у него мама в Москве живёт. Арина Родионовна. Говорил?

— Да-а… — смутно припомнил Бусин.

— Её тоже проведаем, — развил план Антоний. — Надо же где-то перекантоваться. От сынка её алхимика весточку передадим. Глядишь, сжалится старушка — приютит погорельцев. Ну, ты чего… ещё здесь?..

— Бегу, — Бусин охотно сорвался с места и стремглав умчался к машине.

Низенький домик сельского учителя утопал в вишнево-яблоневых зарослях и с улицы был почти неприметен.

Бусин посигналил.

На крылечко вышел Спичкин в своей неизменной спортивной майке.

— Александр Сергеевич, вы, конечно же, слышали о ночном пожаре, — начал издалека Антоний.

— Да, да, — обречённо покивал отзывчивый Спичкин и со светской учтивостью посторонился. — Лёша, может быть, вы с товарищем в дом пройдёте?

— Как вы это верно подметили! — вторя приятному бонтону преподавателя, ухватил нужную нить разговора Антоний: — Ещё вчера окно в цветущий сад, очаг, уют… Эх… Где теперь это всё?! Но… мы, всё-таки, не станем злоупотреблять вашим гостеприимством. Возьму Алексея в Москву. Едем прямо сейчас. Мечтает стать кулинаром.

— Да, что вы говорите?! — оживился Спичкин, радуясь обещанию погорельцев не обременять своими проблемами.

— Кстати, — на голубом глазу продолжил Антоний, — вам бы тоже не мешало о себе подумать. Не знаю, говорил — нет. У меня дядя в министерстве просвещения. Высокий пост занимает. Вы же не собираетесь до конца жизни в школе за еду батрачить? Вам, батенька, в науку надо. Если не возражаете, я поговорю с дядей насчёт вашей кандидатуры на место заведующего отделом экспериментальной биотехнологии? Там позарез нужен такой самоотверженный для науки человек, как вы.

— Но… вы же меня совсем не знаете, — залился краской молодой учитель биологии.

— Мне достаточно рекомендации вашего любимого ученика, — отрезал Антоний, похлопав по спине рядом стоящего Бусина, слегка оторопевшего от услышанного. — Кстати, Александр Сергеевич, можете тоже посодействовать, внести свой посильный вклад в становлении юного таланта. Мы с Алексеем решили, что он некоторое время пока у меня побудет. Надо только комнату освободить. Ну и, само собой, кроватку подкупить… То да сё… Быт обустроить. Думаю, за денёк-другой управимся. Ну, а до завтра… Вы говорили, у вас мама в Москве скучает. Может, Лёша одну ночку…

— Конечно-конечно, — мелко засуетился Спичкин, разгорячённый сверкающей перспективой нобелевского лауреата. — Мама будет очень рада. Её частенько бывшие ученики навещают. Бывает, и на ночь остаются.

— Вы бы черканули записочку маменьке, — подсказал Антоний. — Так, мол, и так.

— Да вы заходите! — пригласил Спичкин и юркнул куда-то в глубину дома.

— Спасибо, — Антоний перешагнул порог и, чуть задержавшись, строго обратился к Бусину: — А ты останься. Лошадёнку посторожи, а то у вас тут неспокойно. Бандитские разборки всякие.

Подойдя к столу, за которым уже сидел Спичкин, подыскивающий подходящий лист бумаги, Антоний достал наручные часики с хитрой начинкой, повернул регулятор и начал диктовать письмо сына к матери.

Вскоре письмо Спичкина с адресом мамы и настоятельной просьбой приютить на ночку-другую семью погорельцев, лежало в кармане Антония.

А ещё через пару часов Антоний, Бусин, Прохор, Никодим и Калина, объезжая бесконечные автомобильные пробки и вконец добивая дряхлый изболевшийся организм старенького «Жигулёнка», неумело крутились в тесных проулках одного из старых районов Москвы недалеко от Чистых прудов. Узкие проходы между громоздкими сталинскими домами и дизайнерскими трупиками мёртворождённых новостроек были плотно заставлены иномарками: Бусину приходилось выделывать немыслимые пируэты, торя путь к пенатам Спичкина.

— Кстати, Алексей, — ненавязчиво пестовал Антоний, — эта весёлая московская традиция — строить вкривь и вкось тоже мрачное наследие одного стародавнего пожара, после которого улицы, во избежание быстрого распространения огня, высочайшем повеленьем было запрещено прокладывать по прямой…

— Антон, — не уставал дивиться Никодим, — откуда у тебя в башке всё это берётся?

— У меня в детстве сиделка была начитанная. Арина Родионовна, — Антоний снова свалил все издержки воспитания на мифическую гувернантку. — Сама из деревни. Четыре класса образования, а читать любила, за уши не оттянешь. Всё подряд и без всякого понимания. По уму, ну хоть с какого бока подойди — дура дурой. А память! Феноменальная. Все прочитанные книжки наизусть помнила, и на ночь мне их пересказывала. Вместо сказок…

— Мели, мели, Емеля, твоя неделя, — ревниво пробурчал Прохор, задетый излишним вниманием брата к неистощимой эрудиции Антония в вещах, в целом, мелких и незначительных: так, верно, куча разноцветных бусинок, предложенная коварным негоциантом, влекла и манила наивных папуасов, завораживая их неискушённые души дешёвым блеском пустых безделушек. — Язык — он без костей…

Постепенно, за время поездки и непринуждённых разговоров Антоний, конечно же, не без помощи психотронного генератора, понемногу сдружился с, как оказалось, донельзя прямодушными Сурогиными и окончательно проникся их доверием.

Машину слегка тряхнуло: за окном заверещала сигнализация белого седана, который Бусин легонько задел при очередном манёвре.

— Совсем охамели, москали зажравшиеся! — с провинциальной откровенностью костерил местных жителей Бусин, безжалостно униженный и растоптанный московским изобилием. — Машин уже больше, чем людей…

Никодим высунулся из окна и нарочито залихватски гикнул:

— Дави их, Бусыга!

— Ты чего, пьяный? — сердито одёрнул Прохор, немало дивясь выкрутасам брата.

— Это у них от городского воздуха, — ответил за Никодима Антоний, сообразив, что тайные часики пора уже отключать. — Обвыкнут. Москвичи этими продуктами сгорания с младенчества дышат и ничего. С утра до вечера носятся в этом смоге, как угорелые.

— Вот это точно, — согласился наблюдательный Прохор. — Все они здесь, как дурные. Уже себя не чуют. Одна толкотня, аж в глазах рябит.

Так слово за слово, стукаясь то задним, то передним бампером «Жигулей», то об одну, то о другую иномарку, вся компания Антония добралась до нужного дома.

Затем, под нестройные крики юных мамаш и моложавых бабушек с детками, дружной стайкой облепивших потрёпанный «жигуль», разморённые пассажиры десантировались прямо в центре игровой площадки, заняв собой и багажом значительную часть миниатюрного московского дворика.

Шум поднялся невообразимый: разгневанные мамаши, бабуси разом, вперебой загомонили, как встревоженная колония чаек.

— Граждане, внимание! — во всеуслышание, тоном начальника средней руки, призвал Антоний: склоки у дома Спичкина ему были ни к чему. — Сейчас разберёмся! Пригласите на собрание председателя товарищества собственников жилья. Скажите, комиссия из префектуры. Будем решать вопрос по обустройству вашего двора. Он занял одно из призовых мест на конкурсе города «Московский дворик». Город выделил победителю средства в размере двести тысяч рублей. Необходимо их, так сказать, вложить в окультуривание и благоустройство…

Получился целый митинг. Неравнодушные обитатели мегаполиса немного поутихли.

— А он в Грецию по турпутёвке уехал, — выступила какая-то информированная бабуля лет шестидесяти в коротенькой кокетливой кофточке, едва-едва прикрывавшей дряблый морщинистый животик с проколотым золотой серёжкой пупком.

— Нехорошо, — Антоний укоризненно посмотрел на фривольную осведомительницу. — Придётся деньги другому двору отдать. А ведь его уведомляли — до подведения итогов конкурса быть на месте.

— Как это, другому?!. — почти хором возмутились уязвлённые жители дружного кондоминиума. — Мы столько труда…

— Понимаю, граждане! — возвысил начальственный голос Антоний. — Всё понимаю. Несправедливо! Я переговорю с префектом. Беспременно переговорю.

— Да уж, — посыпалось со всех сторон. — Похлопочите.

Успокоенные женщины расступились, давая дорогу высокой комиссии из префектуры.

— Какой код в первом подъезде?! — простым житейским вопросом, не целясь, стрельнул в поредевшую толпу Антоний.

И всё та же молодящаяся старушка-тинейджер с горящими глазами тотчас выдала самый страшный секрет ТСЖ.

— Пройдёмте, товарищи. Надо осмотреть состояние технических этажей. Оборудование не забудьте, — Антоний, как наведённая торпеда, устремился в нужном направлении. — А жильцов дома прошу пока не мешать работе комиссии!

Сурогины и Бусин, одним волевым решением включённые в состав представительной группы особо-уполномоченных, похватав нехитрые пожитки, важно прошествовали за своим руководителем.

Комиссия поднялась на третий этаж.

Антоний деликатно тронул кнопку дверного звонка.

Вскоре из-за двери донёсся дежурный вопрос, заданный голосом смертельно больного человека:

— Кто там?

— Елена Юрьевна Спичкина здесь проживает? — вежливо осведомился Антоний.

— Я, Елена Юрьевна, — простонал слабый голосок. — Вы по какому делу?

— У меня письмо от Александра Сергеевича, — известил Антоний. — Мы с вами разговаривали полчаса назад, по телефону.

Дверь открылась и на пороге появилась маленькая седая старушка — божий одуванчик — в лёгком домашнем дезабелье китайского покроя из чёрного атласа, ярко расцвеченного золотистыми крылышками порхающих бабочек. Добрые подслеповатые глазки поклонницы восточной экзотики прищурились и сразу же округлились: на площадке стояла толпа незнакомых людей.

— Слу-лушаю в-вас, — заплетающимся языком выговорила старушка.

Антоний приторно улыбнулся, потёр переносицу и протянул Спичкиной письмо со словами:

— От Александра Сергеевича. Просил прочитать в нашем присутствии.

Спичкина приняла из рук Антония письмо и вскрыла:

— Я сейчас… очки…

— Мы не торопимся, — поспешил успокоить Антоний.

Спичкина удалилась. Через пару минут вернулась и упавшим голоском пролепетала:

— Ну, раз уж так вышло. Ненадолго…

— Не извольте беспокоиться, уважаемая Елена Юрьевна, всего на пару часиков, пока не снимем какую-нибудь комнатёнку, — Антоний отшагнул в сторону и жестом пригласил всю компанию зайти внутрь. — До вечера. — Когда же все переместились с лестничной площадки в квартиру, добавил: — В крайнем случае ночку переспим… другую. Такая беда, знаете ли. Такое горе…

— Конечно-конечно, — пригорюнилась гостеприимная хозяйка, напрочь выбитая из привычного ритма жизни ежесекундно возрастающими запросами погорельцев. — Где же мне вас разместить?

Гости непринуждённо разбрелись по огромной четырёхкомнатной квартире, вычурно обставленной всякими разными вещичками. Увлечённые экзотическим восточным интерьером, они с интересом разглядывали причудливые напольные вазы, бронзовые статуэтки, резную мебель, искусно инкрустированную перламутром морских раковин, картины в роскошных рамах, деревянные маски и всевозможные там и сям развешанные китайские фонарики.

— Недурно, — нетактично цокнул языком Антоний.

— Это я сама из Китая привезла, — с гордостью похвасталась Спичкина. — Я там в школе при нашем посольстве работала… учительницей химии.

— Не перекусите с нами, Елена Юрьевна? — предложил Антоний и крикнул: — Калина! Тащи провизию!

— Уже накрываем! — откликнулась из соседней комнаты громогласная Калина.

Антоний заметил, как в застывших глазах хлебосольной пенсионерки мелькнули мятежные просверки разгорающегося восстания:

— Вы где накрываете?!

— На столе! — разнёсся по квартире мефистофельский глас Прохора.

Спичкина пулей влетела в гостиную:

— Что вы! Что вы! Ни в коем случае! Только не здесь!..

В зале на широкий овальный стол с массивными изогнутыми ножками в виде когтистых лап дракона были щедро вывалены дары сурогинского дома: квашенная капустка с клюквой и острым перчиком в пузатой эмалированной кастрюле; ароматный копчёный окорок, натёртый чесноком; сочные охапки укропа, зелёного лука, сельдерея и петрушки; душистая россыпь сладкого перца, вяленая рыбка, налитые огурчики с помидорками, колбаска домашнего копчения, варёная картошка, тушка печёной курочки и прочая, прочая снедь. Одним словом, — столик получился нескучный.

Спичкина чуть не споткнулась на ровном месте: бунт был подавлен в самом зародыше.

— Господи! — ахнула мадам Спичкина, потрясённая невиданным натюрмортом.

— Не погнушайтесь скоромненьким, бабуля! — громыхнул Никодим. — Камня на зуб не положишь.

Бусин предусмотрительно пододвинул разволновавшейся Спичкиной тяжёлый стул, обитый чёрной теснённой кожей. Та села и растерянно вымолвила:

— Надо бы на кухне. Там у меня…

— Уместимся как-нито, — Прохор положил перед собой на бумагу запечённую курицу. — У тебя, хозяйка, полотенце есть, руки обтереть?

— Я сейчас, — Спичкина вскочила со стула и мелкими шажками торопливо засеменила в кухню. — У меня салфетки…

— Да вы не гоношитесь, — навстречу Спичкиной вышла домовитая Калина с высокой стопкой тарелок китайского фарфора. — Я потом сама всё приберу.

Спичкина слабо охнула и, окончательно смиряясь с неуправляемыми новосёлами, тоскливо проводила в последний путь расписные тарелочки.

Застолье набирало силу. Отходчивая Елена Юрьевна очень скоро прониклась неподдельной симпатией к простым в обращении и в тоже время серьёзным, степенным постояльцам. Кушали молча. Слышны были лишь смачный хруст, чавканье да хлюпанье. Старенькая учительница, не в силах больше выносить эту тихую пытку, под пустячным предлогом решила ненадолго оставить гостей:

— Пойду. Прилягу.

— Идите, бабушка, — одобрила хлопотливая Калина. — Я присмотрю.

— Можно вашим телефоном воспользоваться? — справился Антоний. — По городу.

— В прихожей, — подсказала Спичкина и удалилась в спальню.

Хлебнув кваску, Антоний вышел в коридор и позвонил Семёну:

— Алё, — раздалось в трубке.

— Антоний.

— Наконец-то! Удосужился…

— Хвоста не было?

— Чистый. Жду тебя. Есть новости.

— Еду.

Антоний положил трубку и вернулся к столу:

— Господа, должен вас оставить. Неотложное дело. До вечера… из квартиры ни ногой. К хозяйке со всякими глупостями не приставайте…

— Много говоришь, — сделал короткое замечание Прохор — Не маленькие.

Антон подпихнул в плечо Бусина, азартно обсасывающего косточки вяленого леща:

— Пошли, гурман.

Бусин отодвинул тарелку с аппетитными объедками, вытер о брюки жирные руки, икнул и послушно встал:

— Я готов.

Во дворе их встретили две опрятно одетые общественницы, одна из которых деликатно поинтересовалась:

— Какие работы планирует осуществить ваша организация?

Не дав активистке закончить развёрнутый вопрос, Антоний, как по бумажке, обнадёживающе затараторил холодным казённым речитативом:

— До десятого сентября на территории вашего двора планируем ввести в эксплуатацию детский комплекс «Теремок» и две оборудованные игровые площадки. Одна для детей от трех до десяти лет, другая для детей от десяти до восемнадцати лет. Будут так же высажены хвойные и лиственные среднерослые деревья и высеяны газоны. Но, в отсутствие вашего председателя, к сожалению, ничего решить не могу. Попробую переговорить с префектом. Я сейчас как раз еду к нему.

Неравнодушные дамочки с довольными просветлёнными лицами отступились, и Антоний с Бусиным, сев в машину, безнаказанно покинули осквернённый дворик, оставив после себя развороченную клумбу переломанных астр.

Через полчаса Антоний с Бусиным подъехали к новенькой панельной высотке, наспех сляпанной в одном из просторных до этого скверов спального района Москвы.

— Останешься в машине, — сухо распорядился Антоний.

— Подзаправиться бы, Антон Николаевич, — напомнил Бусин.

— На… — Антоний передал Бусину денежную купюру среднего достоинства. — Не заблудись только.

— Да вон она, заправка-то, — Бусин показал в сторону низких построек промышленного типа.

— Безобразие! — возмутился Антоний, видимо ещё не совсем выйдя из роли ответственного работника префектуры по благоустройству дворов. — Скоро под окнами жилых домов начнут бензоколонки строить. Меньше места — меньше совести…

Через минуту Антоний на лифте поднялся на десятый этаж и позвонил в одну из своих московских квартир.

Дверь открыл Семён:

— Привет.

— Здорово, — Антоний прошёл в комнату, плюхнулся в стильное кожаное кресло. — Фу, жара…

Семён включил верхний вентилятор, опустился в соседнее кресло напротив журнального столика в виде цельного куска голубоватого стекла неправильной формы, похожего на отколовшуюся льдину. На столе лежали два новеньких смартфона.

— Бери любой.

— Оба забираю, — Антоний сгрёб телефоны, распихал по карманам, — и ещё парочку надо. С защитой от прослушки…

— Никите?

— Нет больше Пыла. Судья его и всё его бандформирование перестрелял…

— Как?!

— Как куропаток. Сегодня ночью.

— Во агрессор!

— Опять всё наперекосяк пошло.

— А говорил, нормальный мужик.

— Да я много чего говорил… — Антоний нахмурился и о чём-то на секунду задумался. — И ведь чувствовал же. Иной раз, всего-то парой слов с ним перекинешься, а ощущение гадливости, будто в собачью какашку вляпался. Вроде ничего, а неприятно.

— Ты это к чему?

— А к тому, что такому волчаре лучше не попадаться. Не сегодня-завтра может и на Москву выйти, если уже не вышел.

— Так, надо набирать срочно. У меня ж тут для тебя, залюбуешься…

— За тех не думай. Уже набрал. Упадёшь — не встанешь. Говори. Чего у тебя?

— Тут, в одну клинику какую-то важную птицу привезли. То ли мэр города, то ли сын его изувечился. Джип под грузовую попал. Лоб в лоб. Кстати, из нашего городка. Я даже подумал — не наш ли? Не стали бы вокруг какого-то задрипанного мэра столько возни устраивать. Охрана в три кольца. Цитадель! Завтра в Израиль переправлять собираются… на лечение… к их тамошним светилам.

— Тамплиеры?!

— Их почерк, — разделил смелую догадку друга Семён.

— Где ты это всё надыбал — кого, куда?

— Через дружка. Он там заместителем главного по делопроизводству. Так… позвонил по старой памяти.

— Я тебе что велел?! — взорвался Антоний. — Никаких звонков!

— Да ладно тебе. Интересная же картинка вырисовывается.

— Ещё какая! Эта важная птичка — наш покойничек.

— Сурогинский?!

— Он самый. Кашин Николай Михайлович, собственной персоной. Воскрес.

— Как же они узнали?

— Как-как? Не знаешь, как? У них деньжищ немерено. Забыл, в какой стране живём? А в Москве так вообще всё на бабло заточено. Плати, и можешь хоть каждый день заново рождаться. При этом все записи актов гражданского состояния будут в полном ажуре…

«…им-то на кой хрен это всё сдалось? — подспудно ворочалось в голове Антония. — Ребус, да и только. А слухи ходили, что после эпидемии от дел отошли. Вот тебе и отошли. Накрылось, кажется, всё медным тазом. Как же всё-таки неприятно, когда кому-то везёт…»

— И чего теперь?

— А ничего. Давай-ка, лучше отметим это.

— Что?

— Уход на пенсию, — невесело заключил Антоний. — Я так полагаю, беле млешаков не предвидится, а этот… нам уже не по зубам. Не того мы с тобой полёта. С тамплиерами даже богоборы стараются лишний раз не вязаться.

— Другого поищем.

— Нет других! Я же тебе русским языком говорю. Передохли все! Ты чего, газет не читаешь?

— Каких газет? — не понял юмора Семён.

— Никаких. Нос по ветру держать надо. Что ты, как маленький?

— Ну, так, может, случайно где…

— Завалялся, — докончил Антоний. — Да? Завязывать надо.

— Чего так резко-то?

— Нехорошее какое-то затишье. Нутром чую — если не отстанем… хлебнём с этим млешаком горюшка… по самые ноздри.

— Тебе видней.

— Значит так, — Антоний встал, подошёл к раскрытому окну. — Скидываем побырому парочку квартир из запаса, пока они в цене не упали, и в Австралию. Косточки на пляже погреем. Оторвёмся… напоследок.

«Во, волки, — закрутилось в взбудораженной голове Антония. — Всё мало. Храмовники неуёмные. Последний кусок и тот… прямо из глотки… как у собачонки бездомной на верёвочке вытянули. Нет… постой. Что мы имеем? Семён, Бусин, валгаи, ведун их… Медунов?! Морда судейская! Если он не кинирийский ведун, то можно и повоевать. Этот коршун мимо рта не обнесёт. Сторговались бы. А если… ведун? Тогда, пиши пропало. Маловато будет для открытия второго фронта…»

— … такой настырный, — о ком-то говорил Семён. — Как кот мартовский.

— Ты про кого?

— Про Данилина Лёву. Я же тебе только что про него…

— Извини. Отвлёкся. Про какого Лёву?

— Из больницы. Ну, где этот, млешак наш лежит.

— А кот причём? — решил до конца прояснить Антоний.

— Ты же сам мне сказал, — напомнил Семён. — До приезда из квартиры ни ногой, и сюда никого.

— Ну?

— Хотел подъехать ко мне, — Семён спрятал глаза. — Встретиться. Понравился, наверное.

— Он что, гей?

— Вряд ли. Скорее бисексуал. Да я с ним всего-то разок…

— А сколько ему лет?

— Уже за полтинник. Опасный возраст. Всю жизнь примерный семьянин, куча детишек, а потом — бац! — и добро пожаловать в клуб по интересам. Кому мальчики грезятся. Кому хлысты с ремнями. Короче, крыша съезжает конкретно. Сдвиг гормонального баланса…

— А знаешь, неплохая задумка. Когда его увозят?

— Кого? Данилина?

— Млешака.

— Завтра.

— А сейчас четыре часа, — загорелся Антония. — Целый день впереди, Сёма!

— И чего?

— Негоже старых друзей забывать, — взыскательным тоном пожурил Антоний. — Непременно позвони своему сумасброду. Пусть приезжает. Судя по тому, что ты у нас убеждённый трансвестит-гетеросексуал, он, я так понимаю, пассивный гомосексуалист.

— Пассивный.

— Замечательно! Пассивные — они азартные, но жутко пугливые. Поэтому не перестарайся. Ты как, в форме?

— В каком смысле?

— В прямом. Забыл, как мы с тобой в тамбуре ночной электрички под стук колёс обжимались, а потом я чуть до твоей беленькой попки не добрался? Я же тогда, правда, тебя за девчонку принял. Чулочки, юбочка, серёжки. А как нащупал, мне аж дурно стало.

— Помню, — Семён опустил глаза. — Только, ты же знаешь… я нормальный. А платья так… для палитры впечатлений.

— Ну, ты мне глазки-то не строй, фетишист. Я не железный. У меня две недели женщины не было. А эти твои шалости…

— А чего? Давай напряжение снимем, как тогда…

Округлые, почти идеальные формы ладного Сёмкиного тела призывно манили своей беззащитной расслабленностью.

— Я тебе сниму, — пригрозил пальцем Антоний, — развратник…

«Вот, зараза красивая! — мысли Антония спутались и разлетелись, как карточный домик. — Не доведут до добра все эти переодевания в бабское. Ох, не доведут. Надо будет ему дурь из башки выбить, пока не поздно, а то пропадёт пацан ни за грош».

— Сделаем так, — инструктивным тоном начал Антоний. — Заманивай своего извращенца сюда, и сажай на психогенератор. Поглядим, что за фрукт. Подвалы, канализация, запасные выходы. Вытряхивай из него всё, что знает. Подземка рядом. Авось прорвёмся. В крайнем случае, можно млешака по кускам из больнички перетаскать. В общем, придумаем чего-нибудь. Валгаи помогут…

— Какие валгаи?

— Те самые.

— Неужели Сурогинские?

— Пока они уши развесили, я их на психогенераторе, как слепых котят окрутил, — нехорошо ухмыльнулся Антоний и мягче добавил: — Кстати, неплохие ребята оказались.

— Ну, ты скажешь тоже.

— Ладно, не расслабляйся тут. Душ прими.

— Сволочь ты бессовестная.

— Не бранись, Сёмушка, — примирительно улыбнулся Антоний. — В нашем деле мелочей не бывает. А природа запахов — вещь тонкая, неизученная…

— Звонить?

— Щас позвонишь… Я здесь к одному диггеру смотаюсь. Без него — вилы. Ты тогда… если задержусь, начинай без меня. Главное, незаметно в больницу пройти.

— Звонить?

— Звони.

Семён набрал номер:

— Алё, это клиника?

— Да, — в трубке раздался хорошо поставленный женский голос. — Я вас слушаю.

— Мне Данилин нужен. Скажите, Семён спрашивает. Я с ним разговаривал недавно.

— Минуточку, я вас по внутренней линии соединю.

— Сёмка?!

— Я.

— Ты же говорил, улетаешь срочно.

— Не срослось. На послезавтра перенесли.

— Ну, так… целый же вечер впереди. Правильно, что позвонил.

— Дуй ко мне, где мы в последний раз…

— Не сейчас, Сём. К часикам шести. Идёт?

— Как скажешь, львёнок.

— Постараюсь пораньше управиться. С собой что-нибудь взять?

— Ничего не надо. Всё есть. Тебя только нет. Очень скучаю.

— Скоро буду.

— Жду.

Семён отключил телефон:

— К шести часам подгребёт.

— Прекрасно! — приободрился Антоний. — Теперь не упустим. Я к диггеру.

— Как новичок?

— Внизу дожидается, — бросил Антоний и без дальних сборов вышел на улицу.

Бусин сидел в машине, крутил в руках какую-то штучку.

— Что это? — поинтересовался Антоний.

— Свеча зажигания. Запасную купил. Чего-то барахлит…

— Ну, ты ж молодец, как я не знаю, — поощрил полезную инициативу Антоний. — Едем к владыке подземного царства.

— Куда?

— Заводи. По дороге обскажу.

 

Глава 13. Организационные мероприятия

Грумов сидел в полупустом кафе и нервно грыз ногти. Из электронного чрева бочкообразного динамика под навязчивый аккомпанемент какого-то жалостливого музыкального инструмента изливалась заунывная восточная песенка; подпорченный туалетный воздух мешался с запашком из кухни; шаткие пластмассовые стулья, плохо вытертые столы настроения не прибавляли.

«Паскуда! — некультурно переживал Грумов. — У самой Москвы… вышвырнул, как последнюю… Ну, тварюга! Вражина пархатый! Раскомандовался. Ты у меня за всё ответишь! Посмотрим, чего ты на кинирийском совете запоёшь в группе разбора, когда млешака профукаешь. Умник долбанный. На брюхе ещё передо мной ползать будешь…»

В кафе вошёл высокий, хорошо вышколенный капитан внутренних войск:

— Машина ждёт, товарищ генерал.

— Ты где лазил, шельма?! — гневно заорал Грумов.

— Виноват! В автомобильную пробку попал…

— Лучше бы ты себе в… попал, скотина! — Грумов отпихнул стол и грубо выкрикнул чернявой кассирше за барной стойкой: — Передай своему трактирщику нерусскому, я его гадюшник, свинарник вонючий, завтра же прикрою! Уроды недоделанные! Всю Россию заполонили, как тараканы. Не продохнуть.

Выйдя из кафе, он ещё продолжал яростно, беспрестанно материться, пока не сел в служебный «Мерседес» и не захлопнул за собой дверь.

По пути в Москву Грумов обзвонил нужных людей, сговорился о встрече; по прибытии к означенному месту все были в сборе.

— Что за спешка, Жень? — по мраморным ступенькам широкого крыльца с роскошными перилами ручной ковки спускался импозантный толстяк, чем-то смахивающий на маленького чисто выбритого кабанчика, приодетого в дорогой муаровый костюм.

— О-о-о!.. — развязно воскликнул Грумов, широко раскидывая ручищи навстречу холёному кабанчику. — Александр Петрович! Зар-р-раза такая!..

Александр Петрович ловко увернулся от медвежьих объятий генерала и недовольно переспросил:

— Что случилось? Сорвал всех по тревоге, как оглашенный. Целый синклит мне здесь устроил.

Грумов, почувствовав лёгкий холодок в тоне старого приятеля, понял — надо срочно объясниться:

— Беда, Сашка! Пошли в дом. Все приехали?

— Все, — Александр Петрович насупился.

— Я с этим, — Грумов кивнул на капитана, — обалдуем.

— А-а, — махнул рукой Александр Петрович. — Чего с тобой поделаешь.

Грумов с капитаном прошли в шикарные апартаменты загородного дома, миниатюрную копию старинного французского замка эпохи Возрождения.

— Лепота! — искренне позавидовал Грумов, и не без злорадства добавил: — Хоть прячь. Загрызут.

— Не дотянутся. Сейчас наша власть. Да и людишки ноне жиденькие пошли, дрянные да никудышные. Мелкота одна. Спасибо товарищу Сталину. Селекционер божьей милостью был. Так прополол…

Грумов вошёл в просторный зал с мозаичным паркетом из наборного дерева разных пород и, не здороваясь, заорал, как на весёлой пирушке:

— Драгоценные мои! Как же я по вам, засранцам, соскучился! Знаю-знаю, государственные дела, всё такое!..

— Чего надо? — сухо оборвал приветственную речь генерала серьёзный бородач в сером полосатом костюме с депутатским значком. — Мне на самолёт через сорок минут.

— Действительно, — присоединился громила в прокурорской форме. — Кончай трепаться.

На мягких кожаных диванах, в удобных креслах свободно разместились важные напыщенные гости: по манере держаться, по одежде, по некоторым официальным знакам отличия каждый представлял собой что-то особенное, независимое, как целая империя. Никто ни с кем не переговаривался. Все выжидающе смотрели на «виновника торжества».

— Человечка одного в Москве отыскать надо! — четко, как на параде, изложил самую суть Грумов. — Вопрос жизни и смерти! Плачу наличными. За информацию сто тысяч долларов, за самого миллион.

В зале повисла оглушительная тишина.

— Делов-то, — пренебрежительно хмыкнул смуглолицый господин с вычурным перстнем, в платиновой оправе которого гордо сверкал голубой бриллиант весом не менее двадцати карат. — Начать да кончить. Сыщем мы твоего человечка. Хоть завтра…

— Завтра будет поздно. Он мне сегодня нужен.

— Сегодня? — толстяк в строгом чёрном костюме осуждающе покачал головой. — Это надо всех на три буквы послать и заниматься только твоим делом. Ты вчера башкой нигде не ударялся? — Лоснящееся лицо полного господина, примелькавшееся за последние десять лет в телевизионных передачах, заметно набрякло, покрылось пунцовыми пятнами.

— Да какие у тебя дела?! — окрысился Грумов. — Мясо молодое на тусовки сгонять для богатеньких пердунов, чтоб слюнки пускали… и на всякую твою благотворительную хренатень раскошеливались…

— Много говоришь, — не вытерпел пустой перепалки депутат.

— Он бы сказал короче, да ума не хватает, — с ехидцей ввернул сановитый прокурор.

— Или запаса словарного, — не преминул присовокупить задетый за живое делец от телевидения.

— Двести тысяч за информацию и два миллиона за человека! — на одном дыхании выпалил Грумов.

«Что я несу?!. — сам себя испугался Грумов, — Дёрнул меня чёрт. Хотя… его же слова — денег не жалей. Чьих денег? Сколько братство за млешака отстегнёт? Что значит, не жалей? Мне чего, из своего кармана докладывать? Может, ты меня кинуть хочет?.. Нет… это вряд ли. С прокурором по полной за меня расплатился. Надо созвониться. Вот тварь! Совсем запутал!..»

— Миша, сколько у него там? — пожилой господин с неброской внешностью, до этого незаметно сидевший на краю полосатого диванчика, вежливо обратился к соседу, на коленях которого лежал раскрытый ноутбук.

Сосед с компьютером, не отрываясь от монитора, поправил очки и тихонько присвистнул:

— В принципе, мог бы не жадничать. У него только в швейцарском банке раз в тридцать больше…

— Может, тебе ещё резинку от трусов снять! — рассвирепел Грумов.

— А причём здесь трусы, — вмешался бородатый депутат. — Сам же сказал, вопрос жизни и смерти. Тебя за язык никто не тянул. А по-христианскому обычаю хоронят лёжа. Так что в гробу тебе резинка без надобности. Ты уж давай, определись, чего тебе дороже, жизнь или кальсоны…

— Волчары ненасытные! — окончательно вышел из себя Грумов. — Тоже мне хозяева жизни… Прихвостни! Устроились у америкосов на побегушках, принеси-подай. Халдеи дранные! Чуть ли не с рук жрёте… А ты, подло батистовое, избирателям своим фуфел впаривай, а мне…

— Закрой пасть, свинья! — прикрикнул на Грумова седовласый великан в генеральском кителе. — Разорался как баба базарная! Пятьсот тысяч долларов за информацию и пять лимонов за человечка твоего. И это по дружбе. Работы будет невпроворот. Принимаешь предложение — начнём хоть сейчас, а нет — до свиданья. Нам тоже нерезон из-за твоих делишек лишний раз в пролёте оставаться. Сейчас из-за этого мирового кризиса у всех своих заморочек хватает, выше горла…

— Да не обращай ты на него внимание, Семёныч, — уверенно присоединился к жёсткому диалогу прокурор. — У него организм такой. Чего ты, не знаешь его? Ему, горлопану, поорать, как тебе с бабой по обниматься. Привык у себя на плацу солдатиков в харю тыкать…

«Стервятники! — Грумов готов был лопнуть от злости. — А без них никак. Надо судье звонить…»

— Ну, ты чего, уснул там, что ли? — поторопил лысый толстяк, обращаясь к Грумову. — Мне, к твоему сведению, через полчаса в эфир выходить на Первом канале.

— Чего?! Звёздная болезнь осложнение на мозг дала? — брызнул остатками нерастраченной желчи Грумов. — Вроде трепачей твоих малолетних. Как в телек попали — всё! Задымление в башке пошло. Или опять скелет у кого-нибудь из шкафа спёр? Чего молчишь? Язык проглотил? Колись.

— А ты напрасно иронизируешь, — самодовольно парировал толстяк. — Народец любит, когда знаменитостей за ушко да на солнышко… для релаксации. Первое средство против бунта…

Грумов бесцеремонно отвернулся от собеседника и, достав сотовый, позвонил Медунову:

— Алё, Борис Викторович?

— Говори, — послышался вкрадчивый голос Медунова.

— Тут проблемка одна нарисовалась. Финансовая.

— Сколько?

— Десятку просят.

— Чего?

— Миллионов. Долларами. Оплата по результату. Всё на доверии. Начнут хоть сейчас. Люди серьёзные. Все командные высоты в Москве…

— Где твой ареопаг собрался? Сейчас подвезу.

«Ничего себе! — удивился Грумов. — Мало попросил».

— Сюда не надо. Скинь на мой счёт, в Германии. Я их сам обналичу.

— Через пятнадцать минут вся сумма будет переведена. Через двадцать свяжись со мной. Кое-что изменилось.

— Что?

— Переключайся на Кашина. Он в Москве.

— Понял.

В трубке раздались короткие гудки.

— Во, как! — депутат вскочил со своего места. — Ай да Грумов, ай да красавец! За пятнадцать минут десять лимонов! Силён! Это у кого же ты кормишься, мохнатый?

Пропустив мимо ушей скользкий вопрос депутата, Грумов переключился на очкарика, деловито перебирающего паучьими пальцами по клавиатуре ноутбука:

— Смотри не прозевай, ковырялка лупоглазая. Через пятнадцать минут птичка вылетит.

— Адмирал, — разнузданно обратился к Грумову господин с голубым бриллиантом, — ты бы пока ввёл в курс дела.

— Капитан! — позвал Грумов.

— Я! — откликнулся подтянутый офицер.

— Тащи сюда свою канцелярию, — приказал Грумов.

Капитан подошёл к Грумову, протянул папку с документами.

— Не мне, болван, — Грумов показал пальцем на прилизанного старичка с чёрной тростью. — Вон тому доброму дедушке.

Капитан чётко выполнил команду и передал материалы указанному Грумовым лицу.

Неприметный дедок отставил в сторонку изящную трость, украшенную резной ручкой филигранной работы из кости мамонта, и начал не спеша перебирать страницы:

— Кто такой Антон Николаевич Ратников?

— Бывший, — Грумов напрягся. — Из ваших. Опасный тип.

— У нас бывших не бывает, — назидательным тоном напомнил придирчивый дедуля и перевернул очередную страничку. — Кашин?

— Он, — выдохнул Грумов.

— Что за птица? — по-другому сформулировал вопрос прицепистый дед.

— Так себе, — уклонился Грумов. — Ни то, ни сё…

— Не финти, Женька! — неожиданно ополчился тихий дедушка, в одну секунду превратившись в противного, зловредного старикашку. — Подставить нас хочешь? Пять миллионов баксов абы за кого направо-налево не разбрасывают.

— Ну, истинный бог, не знаю, Василий Трофимович, — совсем заврался Грумов. — Хоть режь. Не для себя. Приятелю из Албании. Из этих… мафиози. Имя назвать не могу. Они там нервные какие-то… чуть что — сразу кровный враг. Кашин ему дорогу где-то перебежал, а я возьми и ляпни по пьяной лавочке — у меня здесь всё схвачено, подмазано… Пообещал найти этого придурка, привезти… на тарелочке с голубой каёмочкой. Жизнью своей поклялся, что найду. Я-то по пьянке, а они, мусульмане, чтоб им… этого не понимают. Короче, устряпался с ними по уши. Ни дыхнуть, ни охнуть. Сам себя наказал.

— Трепло, — холодно отчитал Василий Трофимович и отложил папку. — Я вне игры. На тёмных лошадок не ставлю.

— Трофимыч, — смиловался обладатель голубого бриллианта, — а я ему верю. Восток — дело тонкое. Он же всегда со всяким отребьем заморским путался. Помнишь, как он несколько лет назад ворованные зенитные комплексы земля-воздух арабам хотел втихаря впарить? Думал, не заметим? Связался там с какой-то шушерой, пьянчуга поганый…

— Сам ты пьянчуга! — полыхнул в ответ Грумов, брызгая слюной на красивый паркет. — Тоже мне, трезвенник! Харя блатная! Поди, из ресторанов не вылезаешь?

— Я, между прочим, туда не водку жрать хожу! — вздыбился господин с бриллиантом: злобный прищур испортил его в целом приятное лицо; южный акцент усилился; в энергичной жестикуляции появилась характерная распальцовка. — Я вор в законе! Меня за Москвой поставили смотреть! Без нас давно бы кровью умылись!

— Помолчи, Ваха, — властно одёрнул горячего горца Василий Трофимович. — Может ты и прав. От этого подонка всего можно ожидать…

— Да чего вы все собачитесь?! — набычился Грумов: сердце щипанула обида. — Нашли крайнего. Зенитные комплексы. Ты на себя оборотись, пень старый. Труха уже сыплется. Ладно, этот, рожа уголовная. Он по своим законам живёт. А ты-то, контрразведчик хренов? У тебя под носом целая министерская шатия у америкосов подъедается, а твои даже не чешутся. Тоже, что ли, на содержании?

— Ну вас к лешему, — прокурор резко встал, направился к выходу. — С вами тут спалишься и каши не сваришь.

— Сядь, Мишка, — негромко окликнул прокурора Василий Трофимович, превратившись обратно в доброго дедушку. — Будем выручать. Пошумели немножко. С кем не бывает. Лучше вот так, в глаза, чем по углам шушукаться. Этим дружба и проверяется. Главное — товарища в беде не бросить.

— Трофимыч! — растрогался Грумов. — Ну, ты человек! Сашка! Тащи коньяк!

— Потом обмоем, — Василий Трофимович протянул папку прокурору: — Миш, размножь и раздай нашим. Подъеду, распишу, кто, чем займётся. Времени ноль. Давай бегом.

Прокурор взял папку и вышел. За ним потянулись остальные, по пути доставая сотовые и выходя с кем-то на связь. Компания сановитых приятелей заработала, как хорошо отлаженная машина.

Грумов позвонил Медунову:

— Борис Викторович?

— Я.

— Порядок. Выезжаю.

— Жду.

Через полчаса Грумов прибыл по условленному адресу. Домашний кабинет Медунова представлял собой что-то среднее между жилым помещением и присутственным местом: из высокого окна открывалась дивная панорама на летнюю Москву; потолок, стены обиты красным деревом; на паркетном полу большущий шёлковый ковёр с замысловатым орнаментом; новомодная мебель неплохо сочеталась с парчовыми занавесками.

Прохладный ветерок из кондиционера, смешанный с ароматами хвойного леса, наполнял воздух терпким амбре и приятно холодил красный мясистый лоб Грумова, время от времени утиравшего влажным носовым платком пот со своей бычьей шеи:

— Пока сюда ехал, сообщение прислали. Сурогиных нашли. На частной квартире. Хозяйка — некая Спичкина Елена Юрьевна. Антония с ними нет.

— Уже что-то, — похвалил Медунов, перебирая стопку каких-то бумажек. — Но, надо бы поторопиться. Загранпаспорт Кашину уже оформили. Визу на выезд готовят.

— Визы не будет, — поспешил поделиться свежими новостями Грумов. — Все каналы легального выезда уже перекрыты…

— Оперативно, — Медунов отложил бумаги.

Улучив подходящий момент, Грумов решил подластиться, дабы сгладить недавнюю размолвку:

— Борь, ты извини. Я в тот раз… Нервы совсем развинтились…

— Воровать надо меньше, — непримиримо отрезал Медунов, — и нервы будут в порядке.

— Легко сказать, — виновато запыхтел Грумов. — Выборы на носу. Это тебе не млешаков ловить. Десятью лимонами не отделаешься.

— Вот и постарайся, — посоветовал Медунов. — Тут тебе и на выборы, и кубышку пополнишь…

— Много дают? — как-то само собой вырвалось у Грумова.

— Полмиллиарда устроит? — Медунов оценивающе прищурился.

— Полмиллиарда?!. — не поверил своим ушам Грумов.

«Кретин меднолобый, — думал Медунов. — Жить осталось как мыши полевой, два дня, две ночи, а намеривает себе… Да я тебе сейчас хоть триллион отвалю. Обезьянье отродье…»

— Можно и миллиард огрести, — расщедрился Медунов. — Поговаривают…

— О чём? — Грумов весь превратился в слух.

Медунов задержал на Грумове клейкий немигающий взгляд:

— О том, что мы с тобой млешаку на хвост наступили. Теперь слетятся. Вороньё.

— Это же наша территория, — Грумов нахмурился.

— Не о них речь, — поправил Медунов. — О наших.

— А я здесь причём?! — испугался Грумов.

— Не знаю, не знаю…

— Да их там, может, как собак нерезаных, — начал выкручиваться Грумов, — этих кинирийцев. Откуда мне…

— Нехорошо, — как-то равнодушно вздохнул Медунов. — Ладно, не бери в голову. Всё улажено. Ты, главное, не скупись. А то я тебя знаю, жилу.

— Как это, улажено?! — изумился необычайным возможностям командира Грумов.

— А вот так, — не особенно утруждаясь объяснениями, отговорился Медунов. — В общем, работай спокойно. Языком только поменьше молоти. Мало ли сейчас «Антониев» по Москве шныряет. Им, отщепенцам, без разницы кому товар сбрасывать. Нам или богоборам…

— Неужто миллиард?! — занозой засело в мозгу Грумова.

— Уже перевели, — небрежно уточнил Медунов. — Ждёт, дожидается… нас с тобой.

«Старая гвардия! — возликовал Грумов. — Такой не продаст! Миллиард долларов! Да я за тебя, Борис Викторович, кому хочешь глотку порву! Золотой ты мой!»

— Ты бы не рассиживался здесь, — устало намекнул Медунов, поёжившись в своём шёлковом стёганом халате.

— Всё, убегаю, — с подобострастием выдохнул Грумов и вскорости удалился.

Оставшись наедине, Медунов расслабился: кожа на лице оплыла и обвисла; бесформенная каша дряблых старческих складок смазала до этого благородные черты; невесть откуда взялись багровые волдыри и бородавки безобразного отталкивающего вида; искривившиеся губы обнажили хищное остриё жёлтого клыка.

«Как же им, в сущности, мало надо… — размышлял Медунов. — А мне? Если млешак последний… — на этом его мысли померкли и канули в глубоком беспамятстве».

В сознании Медунова опять заговорили два Муавгара.

— Ну?.. Убедился?

— В чём?

— Его вопросы…

— Да будет тебе. Он же почти человек. Трепет перед неведомым у них в крови и… любопытство единственное лекарство…

— Ты что?! Нарочно зудишь?

— То есть?

— Если следящий отрицает утверждённую доктрину…

— Да ни боже мой.

— Не юродствуй!

— Не сходи с ума. Способность людей…

— Это вы там, на базе ополоумели совсем от скуки! Их, как ты выражаешься, незаурядная способность гибельна для всей вселенной. Трансформировать неорганику! Всё одно, что костёр разжигать на бочке с порохом. Дикари! Они что о себе возомнили? И кто их надоумил этот огонь добывать?..

— Как ты сейчас хорошо сказал — огонь! Разве это не достойно внимания? Наша цивилизация миллионы лет вообще не знала, что это такое. Представь…

— Уже! Вообразил. Бабах!.. — и новая вселенная. Забыл, как они на Новой Земле ядерную бомбу испытывали? Чуть всю планету не подорвали? Ни в чём меры не знают…

— Да уж! Крутилось бы сейчас вокруг нашего Солнышка второе Солнышко…

— Наконец-то дошло! Взбесившиеся твари! За каких-то пару сотен лет столько экспериментов умудрились поставить с неорганикой, сколько мы за миллионы лет не дерзнули. Самоубийцы! За ними смерть по пятам ходит. В любой точке вселенной сходятся силы всего космоса. Малейшее смещение равновесия, и такой ящик Пандоры откроется! Копошатся там на своём андронном коллайдере, как мартышки с очками. Материю и ту до сих пор в виде частиц представляют. Смех! Элементарного в толк не возьмут! Видимая материя — пустота. Ничто! Волны от взаимодействия силовых точек настоящей материи, никогда не меняющих своего места в пространстве. Атомы они, видите ли, расщепляют. Пузырьки в воде они делят. Идиоты! Вся материя Вселенной — единый и неделимый кристалл, не имеющий границ. Выйти же за пределы своего эмпирического опыта…

— Обожаю, когда ты злишься! Прямо трибун. Ещё таблицу умножения мне перескажи. Никто не оспаривает, что те ничтожные зачатки разума…

— Разума?!

— Хорошо-хорошо. Некое свойство психики…

— Извини, но я должен обратиться в Большой Совет Муавгаров с требованием, чтобы тебя лишили статуса Следящего.

— Ты уже обращался шесть тысяч лет назад. Зануда.

— Сейчас не то время.

— А что изменилось?

— Люди.

— Между прочим, резолюция Совета о разработке вируса была принята…

— Я не об этом. Сегодня несколько ведунов не вышли на связь с Верховным кинирийским ведуном в Гималаях. Мы даже не знаем, где их сейчас искать. Известно лишь, что они живы и ведут какие-то тайные переговоры с высшим руководством Ордена Тамплиеров. Очень богатая и влиятельная организация. Даже масоны их побаиваются. По последним данным, тамплиеры тоже вышли на след млешника.

— Так вот ты чего… как с цепи сорвался. Ерунда это всё! Их век закончился вместе с людьми.

— Большой Совет Муавгаров не начнёт колонизацию Земли, пока не разберётся в механизме мутации.

— Ладно. Может, ты и прав. Тебе решать. Только помни — Медунов сейчас ближе всех к нашей цели. Сам сказал — как ни крути, а без млешника не обойтись. Да и Эфгонды тоже… наверняка, не сидят без дела.

— Успокойся. Не трону я твоего старика. Пусть охотится.

— Закругляемся. Договорим потом. Кажется, нашему дедуле звонит кто-то.

Медунов очнулся и машинально взялся за трубку телефона:

— Слушаю.

— Это я, Грумов.

— Не тяни.

— Все московские квартиры Антония под наблюдением. На самого пока не вышли, но есть хорошая новость. Кашин у тамплиеров.

«Уже неплохо, — оценил сообщение Медунов. — Богоборам они его не отдадут. Значит, будут выходить на нас. Чего-чего, а денежки они любят».

— Где? — голос Медунова окреп.

— Пока не известно, но скоро узнаем.

«Надо выходить на тамплиеров, — решил Медунов. — За пару миллиардов долларов эти ростовщики сами себя зарежут».

— Узнаешь — не трогай. Поторгуемся для начала.

— А кому они их сбагривают, вообще?..

— Да кто их, крохоборов, знает? Помнишь, сколько они перед эпидемией млешаков набрали? Всё придерживали. Холили, лелеяли, как поросят. Хотели цену поднять. А они у них все передохли. Разом. Торгаши они и есть торгаши. Что-то у меня голова гудит. Ты там давай, поднажми. Я сейчас на твой счёт в Германии ещё десяточек миллионов подброшу.

— А можно в евро? — неожиданно для себя (как на автопилоте) попросил ошарашенный Грумов.

— Можно.

Медунов повесил трубку.

 

Глава 14. Диггер

Подъезжая к дому знакомого диггера, Антоний заметно нервничал: телефон приятеля не отвечал.

«Только бы застать, — крутилось в голове Антония. — Беда, если в какую-нибудь каменоломню забурился. Времени в обрез! Надо же… В детстве ума не приложишь, куда день с утра деть, а к старости не знаешь, где бы ещё лишнюю минуточку прихватить…»

— Приехали, Антон Николаевич, — побеспокоил Бусин.

— Толку-то?! — охотно сорвал досаду Антоний. — Новостройка. Может, даже и не вселился ещё. Дал мне сотовый… Сегодня человек есть, а завтра… «абонент не отвечает»… и нет человека. Растворился в эфире. Хоть вешайся. То ли дело, в старые… приснопамятные. Домашний телефон. Живая, надёжная связь. Даже когда трубку не берут, всегда перезвонить можно. А сейчас? Ну не желает абонент отвечать, хоть ты тресни! И иди… гадай… куда он, падла, свой мобильник зашкерил?

Через минуту они выехали на перепаханный пустырь, усеянный обломками бетона, битого кирпича и прочего строительного мусора. Впереди громоздилось новёхонькое тридцатиэтажное здание. Вокруг — ни деревца, ни кустика.

— Не удивлюсь, если ко всему прочему ещё и лифт не пашет, — предположил Антоний, показывая Бусину направление движения: — Подкатывай вон к тому подъезду и жди в машине.

Лифт не работал. Антоний с трудом взобрался на двадцать шестой этаж. Ноги, с непривычки, будто налились чугуном. Входная дверь любителя московских подземелий была приоткрыта.

«Будь ты проклят, крот говённый!.. — воодушевился Антоний. — Одно радует…»

Немного уняв отдышку, Антоний, окрылённый удачей, без стука чуть ли не ворвался внутрь и сразу же за порогом остановился, как если бы перед ним разверзлась пропасть.

В совершенно необжитой квартире (без мебели, обоев и всего того, что обычно придаёт помещениям жилой вид) в пустой ванной комнате на голом бетонном полу копался маленький человек в замызганном комбинезоне.

— Хозяин дома?! — отчаянно рявкнул Антоний.

Человечек вздрогнул, как воришка, застигнутый на месте преступления:

— Вам кого?

— Правообладателя квартиры, — хриплым срывающимся голосом потребовал Антоний.

— Какого обладателя?

«Ещё один имбецил… — разочарованно подумал Антоний».

— Живого и здорового… по возможности, — подчёркнуто вежливо пояснил Антоний и перешёл к нападению: — Я из Росархстройнадзора. Разрешение на переустановку сантехники есть?

— Это не моё, — растерялся наёмный работник.

«Точно, дефективный, — с грустью подытожил Антоний».

— Собственник кто? — уже без особой надежды продолжил опрос Антоний. — Мне что, полицию вызывать?

— Сейчас позвоню, — рабочий достал из кармана заляпанный мобильник, потыкал в него грязным пальцем и приложил к уху:

— Степан Аркадьевич, тут вас спрашивают… из этого… рос… страх… надзора…

Антоний бесцеремонно вырвал из рук гастарбайтера сотовый телефон и вышел на прямую связь с абонентом:

— Стёп, я тебя замотался по Москве вылавливать! Ратников…

— Антон, ты?! — приветливо откликнулись из трубки. — Меня не по Москве, а под Москвой…

— Вылазь, давай, из своей… Не знаю, где ты там, — начальственным тоном перебил Антоний. — Срочный заказ на десять тысяч долларов. Работы всего на пару часов. Если занят, говори сразу.

— Я рядом. В Раменках. Под университетом, — затараторил Степан, торопясь акцептировать выгодную оферту. — Никуда не уходи. Через полчаса буду. Дай трубку этому…

— Жду, — Антоний передал телефон рабочему: — Тебя.

— Алё, — дал о себе знать маленький человек.

— Бросай все дела, — строго-настрого наказал Степан, — и не отпускай его! Зовут — Антон Николаевич. Через час приеду. Удержишь — триста баксов с меня, за простой… как с куста…

— Постараюсь, — мастеровой довольно шмыгнул носом.

— Держись, Костюха! — подбодрил Степан и отключил связь.

— Антон Николаевич, — не задержал себя Костюха, — вы не сомневайтесь, Степан Аркадьевич, если пообещал, обязательно подъедет…

— Подъедет, — ворчливо передразнил Антоний, гулко прохаживаясь по коридору. — Не подъедет, а подползёт где-нибудь по трубе и вылезет здесь… из унитаза. Знаю я этих детей подземелья. Ты чего крапаешь-то?

— Нулевой цикл… — обрадовался вниманию солидного гостя временно освобождённый от работ подрядчик.

— Звать как? — без особого интереса спросил Антоний.

— Костя, — скромно представился паренёк и вернулся к начатой теме: — Вы не думайте, это всегда так. Результатов, вроде, не видно, а на самом деле… это и есть самая трудоёмкая, важная часть ремонта. Нулевой цикл…

— Да я и не думаю ничего такого, — Антоний окинул удивлённым взглядом худосочного паренька и дипломатично поддержал праздную беседу. — Говорю… сейчас чего делаешь?

— Гидроизоляцию, — моментально воспламенился юношеским энтузиазмом Константин, разом переведя диалог в длинный, скучный для Антония монолог: — В новых квартирах всегда с сырых объектов начинают. Туалет, ванна, кухня, а потом только прихожая, комнаты. Главное — очерёдность соблюдать. Взять, к примеру, мокрые помещения. Так там порядок такой: пол, стены, потолок. Снизу вверх. А в комнатах наоборот — сверху вних. Вперёд потолок, затем стены, пол. Кроме того, нельзя забывать и о золотом правиле любого ремонта. Ну… чтобы удобно, прочно и красиво. И только в таком порядке. А то у многих шиворот-навыворот всё…

— Не майся, доцент, — прервал длинную речь Антоний. — То, что этот чёрт печной не раньше чем через два часа заявится — к бабке-гадалке не ходить. Сделаем так. Я пока втою лекцию переварю, а ты делом займись. Договорились, профессор? — и, не дожидаясь обстоятельного ответа, без лишних церемоний удалился в кухню, откуда сразу же позвонил Семёну: — Чего молчишь?

— Жду пока ты позвон…

— Правильно делаешь.

— Ты скоро?

— Задержусь, наверное. С доктором начинай без меня. Узнай, в какой палате? Кто как охраняет? Короче… выворачивай наизнанку…

— Уже.

— Что уже?

— Вывернул. Полный тюфяк. Я ему установки исполнителя загрузил. Поможет сверху подобраться. Ночью на неотложке. Тебя забинтуем, как мумию, и в палату к тяжелобольным на один этаж с нашим пациентом. Деревенских твоих под медперсонал закамуфлируем… Да! Бинтов купи. Побольше…

— Не пыли, стратег. Храмовники не дураки. Сам же говорил, что там охраны… мышь не проскочит. Обмозгуй лучше темку с пожаром. Под шумок да дымок оно как-то спокойнее.

— Подумаю.

— И с генератором там… поаккуратней… а то вывалится у твоего Лёвы язык в самый неподходящий момент… не из того места. А вообще ты молодец! План, вроде, дельный. Покумекай ещё, а я диггера дождусь. По верху из этой мясорубки не выбраться, по любому.

— Бинты захвати.

— Куплю, куплю. Оружие проверь.

— Может, пару баллончиков с газом? Того, без запаха?

— Нету. Я его через судью доставал, а он теперь сам знаешь…

— А через наших?

— Некогда, Сём. Много чего можно. Крути пока свой вариант. Над мелочами поработай… и не забудь про огонёк с дымком. Ну и всё такое. Мне не звони. Медунов тоже без дела не сидит. Может, уже наружку выставил.

— Тогда по обычной схеме?

— Да.

Антоний отключил телефон.

Через три часа в квартиру вбежал запыхавшийся и сильно пахнущий туалетом Степан в грязной одежде и с огромной сумищей через плечо:

— Антон!

— Наконец-то! — облегчённо выдохнул Антоний. — Бегом вниз!

Антоний хватанул Степана чуть ли не за шиворот, и потащил обратно к выходу:

— Объясню по дороге.

Антоний и Степан подошли к «Жигулям», в которых мирно посапывал Бусин.

— Рота подъём! — крикнул Антоний и со всего маху шлёпнул ладонью по крыше автомобиля. — Едем!

Пока Антоний со Степаном усаживались, Бусин спросонок успел наделать столько лишних движений, что было совершенно непонятно — как машина вообще завелась.

— Вот, смотри, Стёпа, — поучающим тоном прокомментировал Антоний, — к чему приводит спешка. Классическое броуновское движение.

— Извини, Антон, — повинился Степан. — Хотели срезать, а там вояки из Службы спецобъектов бетонную заглушку воткнули. Неделю назад был лаз, а сейчас стена. Пришлось в обход, через новый дюкер переть…

— Всё город теней штурмуешь, — догадался Антоний и по-дружески предостерёг: — Отрежут тебе когда-нибудь уши, Стёпка, или ещё что поважнее. Пятнадцатое Главное управление КГБ в своё время не зря поставили заведовать этим подземным хозяйством.

— Прорвёмся! — с ребячливым задором заявил Степан.

— А куда мы денемся, — Антоний достал толстенькую пачку стодолларовых купюр. — Пять штук сейчас. Остальное — как вырвемся, то есть… тьфу ты… наверх выведешь.

— Откуда? — Степан с благодарностью принял из рук Антония американские деньги.

— С одного режимного объекта в центре Москвы, — скупо поделился информацией Антоний.

— А точнее?

— Из больницы, — Антоний раскрыл атлас Москвы на заранее заложенной странице и, ткнув в неё пальцем, указал нужное место: — Что скажешь?

— Ха! — самоуверенно хмыкнул Степан. — Знакомый домик, — и повёл пальцем по карте. — Метро. Оттуда через воздуховод в вентиляционный штрек. Попадаем в водоотводный горизонт и… в подвале.

— Тогда делаем так, — сердце Антония учащённо забилось. — Я ночью туда еду. Ты меня встречаешь в подвале. Снизу подлезешь. Потом все вместе уходим под землёй. По идее тебе уже вчера надо было быть там. Врубился?

— А почему такая срочность и… такая цена? — не удержался от пары лишних вопросов Степан.

— По кочану, — исчерпывающе разъяснил Антоний. — Ещё вопросы есть?

— Есть, — снахальничал Степан. — А если ход завален? В тех местах порода мягкая. Воды много.

— Тебя что, цена не устраивает? — Антоний извлёк из кармана вторую пачку иностранных денег и передал Степану. — Здесь десять тысяч. Пусть пока у тебя полежат. Выберемся, оставишь себе, как премиальные.

Бусин закашлялся и невольно нажал на тормоз. Машину тряхнуло.

— На дорогу смотри, майор! — строго прикрикнул Антоний. — Вон, рытвина впереди. По почте свои сверхурочные получишь. Сухим пайком.

— Виноват, Антон Николаевич, — собрался Бусин.

— Контрактник, — представил своего завистливого компаньона Антоний. — Зарплата аховая. Это вы тут на московских хлебах жируете. Еда уже не пропитанием, а развлечением стала…

— Антон, — по делу перебил Степан, — надо к моим ребятам заехать.

— Зачем? — насторожился Антоний.

— Времени мало, — объяснил Степан. — Маршрут знакомый, только… ну, мало ли… У одного моего другана компьютерная система спутниковой навигации есть. Легче под землей ориентироваться будет. Берёт даже на шестом уровне. Арендую у него иногда.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Антоний. — Поподробней.

— Последний научный писк, — пояснил Степан. — Карты подземелий у меня есть, но они неполные. Не на всех глубины залегания ходов обозначены. Бывают сложности. Бумага — она ведь плоская. Под Москвой двенадцать уровней. На сотни метров вниз. Это тебе не Париж с четырьмя уровнями и даже не Лондон с его восемью. Говорят, есть такие шахты, куда можно две Останкинские телебашни засунуть…

— Стёп, ты бы полегче с образами, — попросил Антоний. — А то у моего ординарца голова закружится. Он высоты боится, и вообще… давай так… Мы тебя сейчас к твоему приятелю подбросим. Экипировка с собой?

— Вот, — Степан похлопал по сумке.

— А я-то думаю, — Антоний поморщился, — откуда это воняет. Чего у тебя там?

— Амуниция. Лопата, фонарь, верёвки…

— Где ты всю эту хурду-мурду берёшь?

— Сейчас, — Степан расстегнул сумку и принялся в ней копошиться, — адресок нарисую. Здесь поблизости магазинчик есть. Уже лет десять на нашей братии специализируются. Укомплектуют по полной программе, как на Марс. Консервы за счёт заведения. Список только составлю…

— Подожди, не шебурши, — остановил Антоний. — Сначала запомни, что я тебе скажу. Возьмёшь компьютер — сразу ныряй под больницу. Обязательно войди внутрь и назад. Отобьёшь мне эсэмэску на сотовый — «Пришёл». Я пойму. Сиди и жди. Подъеду, звякну. В подвал поднимешься только после звонка. Встретишь. Повторить?

— Да незачем, я понятливый, — отмахнулся Степан и легонько коснулся плеча Бусина: — Товарищ майор, сейчас у того светофора направо поверните, а дальше я покажу. В магазин заедем. Это по пути.

Бусин доехал до светофора, повернул направо.

— А на какое расстояние можно под землёй уйти от центра Москвы? — выуживал Антоний.

— Да хоть на пятьдесят километров.

— Не может быть! — искренне удивился всеведущий Антоний. — Что-то новенькое…

— Всё новенькое — хорошо забытое старенькое, — с увлечением пустился обрисовывать удручающую перспективу подземных скитаний Степан. — По идее, если, к примеру, отсюда небольшой крюк сделать, вниз по подземной речке, не доплывая тухлого озера, и через бомбоубежище пробраться в катакомбы, то оттуда можно в подземные ходы Боровицкого холма пройти. Поднырнём под дом Пашкова и выйдем к секретному рельсовому пути. Его после войны как начали строить, так и не достроили. В тупик ведёт, но тянется далеко за кольцевую. У него раньше система вентиляционных штолен была. Их засыпали, когда строительство консервировали. А одну размыло. Сейчас там провал в пещеру. Спелеологи недавно наткнулись. Они в неё в Подольском районе вошли из оврага. К рельсам не ходили… побоялись. А мы их уже до этого излазили. Самокаты на перегонах стоят, как новенькие. А ещё можно через хозяйственные подвалы Замоскворечья в каменоломни зайти и в монастырские подземелья на выработки, а там по вонючему ручью до водопада рукой подать…

— По рельсам пойдём, — решил Антоний.

— Блин, сестра карту забрала, — опомнился Степан. — Она у меня тоже фанатичка этого дела. Два раза туда ходила.

— На месте покажет? — спросил Антоний, уже обдумывая какую-то новую идею.

— Да не вопрос, — поручился за сестру Степан и, помедлив, добавил: — Только бы дома была.

— А ты, — Антоний обратился к Бусину, — остаёшься со Степаном. Сегодня же вечером с его сестрой поедешь в Подольск к логу. Будете нас там ждать, — и как факир вытащил из кармана пиджака ещё одну пачку дензнаков, но уже в рублях, тысячерублевыми купюрами, и небрежно закинул её в бардачок машины: — Пятьдесят штук тебе, пятьдесят ей, не перепутай. И не забудь перезвонить по приезду. Усёк?

— Обижаете, — с настроением откликнулся Бусин.

— Стёп, — подстраховался Антоний, — объяснишь майору по карте, как до оврага добраться?

— Сделаем, — рьяно мотнул головой Степан и указал на громоздкое здание сталинской постройки: — Вон, в том доме. Въезд со двора. Они в подвальчике.

Бусин свернул во двор и, бережно протиснувшись между плотными рядами автомобилей, подогнал машину поближе к неприметному магазинчику со скромной вывеской «Спецодежда».

— Степан, — Антоний пристально посмотрел приятелю в глаза, — наша служба и опасна, и… В общем, если что, кадык вырву. — Не попрощавшись, вышел из машины и направился к магазину, ступеньки которого уходили глубоко под основание дома.

«Жигули» с Бусиным и Степаном отъехало.

Через час усатый продавец магазинчика с пышными кудрявыми бакенбардами и с цветной наколкой на шее в виде желто-чёрной саламандры услужливо помогал Антонию выносить наверх тяжелые сумки с рюкзаками. Когда вся кладь была перенесена на улицу, продавец предложил вызвать грузовое такси.

— Лучше скорую, — не преминул воспользоваться вежливым предложением Антоний.

— Вам плохо? — продавец с изрядной долей сомнения вгляделся в румяное (кровь с молоком), энергичное лицо Антония.

— Сердце что-то прихватило, — хрипло пожаловался Антоний, медленно оседая на стопку прорезиненных костюмов.

— Я сейчас. Мигом, — заметался продавец. И умчался в магазин.

Антоний, не мешкая, связался по сотовому с Семёном:

— Алё!

— Антоний? — отозвался Семён.

— Да, я, я… Слушай, не перебивай. В целом… действуем по твоему плану. Я сейчас на скорой подъеду. Наряди Лёву во что-нибудь женское. Из твоего гардероба. Сам приоденься. Накрасься, реснички подведи. Чтобы, как в песне… губки бантиком, попка крантиком. Давай, входи в образ и жди звонка.

Антоний отключил телефон, спрятал в карман.

Через минуту прибежал продавец и сообщил:

— Сейчас подъедут. Может быть, к нам? Приляжете.

— Спасибо, — отклонил заботливое предложение Антоний. — Я здесь подышу. Вы идите. У вас покупатели…

— Я Наташу пришлю, — продавец поспешил в магазин. — Побудет с вами…

— Это можно, — страдальческим голосом одобрил Антоний, прикладывая левую руку к груди.

Вскоре из магазина вышла миловидная девушка.

— Здрасьте, — озабочено выдохнула Наташа, одетая в коротенькое легкомысленное платьице: молоденькая и аппетитная, как пасторальная овечка; от юной фемины, буквально, пахло красотой.

Антоний почувствовал, как одна из самых волнующих частей его тела помимо воли и по мере возрастающего в ней давления стала неудержимо наполняться приятной теплотой, погружая сознание в сладкую и до одури пьянящую негу ни с чем несравнимого блаженства: в мечтах уже рисовалось тайное и запретное.

— Садись, дочка, — широко улыбнулся Антоний, обнажив в хищном оскале крепкий ряд белых зубов. — В ногах правды нет.

— Спасибо, я постою, — поблагодарила Наташа и с подозрением всмотрелась в сияющее лицо Антония: — Вам как, полегче?

— Кажись, отлегло малость, — Антоний жадно впился сладострастным взглядом в юное девичье тело. — Тебе сколько лет, дочка?

— Девятнадцать, — выдала страшную женскую тайну застигнутая врасплох Наташа.

— У меня жена твоего возраста, — покривил душой Антоний и, спохватившись, поправился. — Была. Месяц назад. Гражданская. Разбежались. Характерами не сошлись. Да и интересами тоже. Я потомственный диггер. Мой прадед в 1913 году был ведущим консультантом при издании Атласа подземелий Москвы.

— А что, есть такой?

— Эх, молодежь, — по-стариковски посетовал Антоний. — Телек да сотовый — вот и все ваши книжки. Скоро вместо слов картинками думать начнёте.

— Было бы что читать, — заспорила Наташа. — Тягомотина одна. Мухи дохнут…

— Тут ты права. Компьютерный век. Век графоманов. Ты сама-то замужем?

— Нет ещё, — не без гордости поделилась Наташа. — Чего торопиться-то? Мама говорит, свадьба — похороны любви.

— Да уж. Что есть, то есть. Мамы в этом толк знают, — с галантерейным обхождением согласился Антоний и с ходу атаковал желанную собеседницу вопросом стратегического значения: — У тебя сейчас парень есть?

— Есть, — разоткровенничалась Наташа.

— Солидный мужчина? — начал наступление по всему фронту Антоний.

— Так, малолетка один, — пренебрежительно скривила губки Наташа. — Тридцати нет.

— Большая любовь, — осторожно прощупал обстановку Антоний, продолжая гнуть генеральную линию. — Неплохая тренировка для сердца…

— Тоже мне тренер, — Наташа засмущалась, видимо вспомнив что-то очень личное, царапнула острым каблучком туфельки разогретый на солнце асфальт и как-то совсем по-взрослому погоревала: — По пьянке закрутилось. Теперь таскается за мной, воздыхатель, как на привязи, с нежностями своими… телячьими. Зануда. Не знает, с какого боку встать.

— Ну, опыт — дело наживное, — вкрадчиво намекнул на возможные перспективы коварный Антоний. — Главное желание. Тяга к учёбе…

— Было бы у кого, — понурив пригожую головку, не зло фыркнула Наташа.

— У какого-нибудь почтенного мужчины с толстым животиком и дорогим авто, — описал портрет опытного наставника Антоний, искушая нестойкую юную душу.

— Эти принцы не для нас. Как говорит моя мама… легко достаются только большие деньги, а маленькие тяжело зарабатываются. Я целый день как белка в колесе. Работа, учёба. Не жизнь, а каторга.

— Ничего. В трудной жизни мечтам просторней, — ласковая улыбка осветила открытое лицо Антония. — Да и роскошь честной жизни можно себе позволить. Кстати, прошу прощения, что сразу не представился. Моё полное имя — Генрих Карлович Голицын. Можно по-домашнему — Гена. Ты черкани мне телефончик. Пару уроков могу дать бесплатно.

— Запишите, — обронила Наташа, заворожённая красивой фамилией нового ухажёра, и как под гипнозом произнесла заветные цифры своего сотового телефона.

— А домашнего нет? — полюбопытствовал окончательно зарвавшийся Антоний, раскрывая видавший виды блокнотик. — Как любил поговаривать один мой знакомый — самый тупой карандаш надежней самой острой памяти…

— Вот ещё, — опомнилась Наташа. — Какой вы шустренький…

— А я всегда такой, — прихвастнул Антоний. — Живу, как дышу. Как экспрессионист. Крупно, не мелочась…

Спустя некоторое время, после задушевной беседы, прибыла реанимационная машина скорой помощи жёлтого цвета, из которой вышли двое в белых халатах: пожилой замотанный делами врач со спецчемоданчиком и старенькая медсестра, лет шестидесяти; и прямиком направились в магазин мимо громко хохочущих Антония и Наташи.

— Ой, Генрих Карлович… — Наташа прикрыла ладошкой рот. — Приехали.

— Доктор! — зычно окликнул Антоний. — Это я вызывал.

Врач обернулся и, выдержав выразительную паузу, с подковыркой спросил:

— Вы что, развлекаетесь?

— Нет, — Антоний посерьёзнел. — Просто отпустило немного…

— Отпустило у них, — проворчала старенькая медсестра.

— Тут ещё два вызова по списку, а вы!.. — в тон медсестре возмутился врач, разочарованный непредвиденной поправкой «больного».

— А что вы кричите?! — встала на защиту симпатичного волокиты Наташа. — Человеку действительно плохо было. Он, может… умирал уже.

Врач скептически посмотрел на пышущего здоровьем «сердечника»:

— Никто на вашего больного не кричит, девушка.

Антоний подошёл к врачу и, взяв под руку, повёл в сторону, одновременно вытаскивая из кармана три стодолларовые купюры:

— Коллега, я сам врач. Хирург. Всё понимаю. Сам несколько лет в ординатуре на скорой отпахал. Вы меня сейчас очень обидите, если не возьмёте за беспокойство. Вы даже не представляете, какой я буян и вздорщик.

Просветлевший врач с неожиданной лёгкостью принял из рук Антония мзду, как заслуженную, и заискивающе предложил:

— Может, вас подвезти куда, коллега?

— Приму как одолжение, — поблагодарил Антоний. — Как раз хотел просить вас об этом.

— Садитесь, — разрешил врач. — Нам всё равно сейчас по Москве мотаться.

— Я не один, — оговорил дополнительные условия Антоний. — С вещами. За багаж плачу отдельно. Ещё двести…

— Ну, какие мелочи, — успокоил пациента врач и предупредительно кинулся к сумкам. — Вам сейчас следовало бы избегать лишних физических нагрузок. Валера! Помоги!

Из кабины со стороны водителя вышел молодой парень с серьгой в ухе и с длинными давно немытыми волосами, собранными сзади в неопрятный хвостик. Он, молча, открыл заднюю дверь машины и начал вместе с врачом перетаскивать тяжёлое снаряжение в салон, как будто бы с утра до вечера только этим и занимался.

После погрузки Антоний передал врачу обещанную доплату и, уже не особенно чинясь, сел в кабину к шофёру:

— Теперь домой!

— Поехали, Валера, — подтвердил команду Антония посвежевший врач, покорно втискиваясь с престарелой медсестрой в неудобный салон, почти доверху забитый громоздкой поклажей.

— Куда прикажете? — задался новым маршрутом водитель скорой.

— Пока прямо, — в общих чертах объяснил дорогу Антоний и, высунувшись из окна, галантно обратился к Наташе: — Как мне нравятся в вас эти тонкие английские линии. Впрочем, дозвольте откланяться, милая пани Наташа. Сегодня ночью улетаю в Венецию. По казённой надобности. Через два дня буду в Москве. Посидим в каком-нибудь злачном местечке, поболтаем.

Антоний послал Наташе воздушный поцелуй, который, быть может, так и не долетев до её бархатной щёчки, камнем упал в общипанный газон и, наверное, пришиб там в зарослях пожелтевшей травы парочку влюблённых паучков.

Машина скорой помощи выехала со двора и с включённой сиреной втиснулась в непрерывный поток автомобилей, несущихся по центральной трассе. Антоний позвонил Семёну:

— Ну, ты как там?

— Всё готово.

— Тогда встречай. Скорая. Жёлтая. Я к кафе подъеду… у почты.

— Выхожу…

— Ты в чём будешь?

— В красном платье. Ты меня видел в нём…

— С высоким воротничком?

— Не забыл, котяра…

— Да, и… тот паспорт не забудь. На Лидию Николаевну, кажется. Помнишь?

— На рыжую?

— Да.

— Блин, а я уже чёрный парик нацепил. Он так к платью подходит.

— Ты на той фотке натуральней. У тебя же есть рыжий…

— Может, все взять?

— Бери и выходи. Я уже подъезжаю.

— Иду. Парик только поменяю.

Антоний отключил телефон и доверительно перекинулся словечком с малознакомым водителем:

— Супруга. Захватим её с мамой и домой.

 

Глава 15. Больница

Через полчаса машина скорой помощи подъехала к указанному Антонием месту.

Под зелёным парусиновым шатром открытого летнего кафе сидели две привлекательные особы: одна лет двадцати пяти, рыжеволосая, в красном демикотоновом платье; вторая, постарше, в длинной чёрной юбке и сереньком жакете в стиле «шанель» с изящной цветной вышивкой на плече.

— Вон, видишь тех красоток? — задал почти риторический вопрос Антоний, указывая Валере (водителю скорой) на даму в ярко красном платье. — Давай к ним.

Валера уверенно подрулил к кафе.

— Доктор, будьте так любезны, — попросил Антоний, — заднюю дверку. К нам гости. — После чего вышел из кабины и окликнул Семёна: — Миледи! Карета подана!

Рыжеволосая красавица, ловко перекинув через плечо спортивную сумку, помогла своей нетвёрдо стоящей на ногах спутнице подойти к машине.

— Кто это? — спросил озадаченный врач.

— Тёща, — с импровизировал Антоний, небрежно протягивая доктору ещё три стодолларовые бумажки, тем самым непринуждённым движением, которым обычно дают щедрые чаевые швейцарам, открывающим двери в фешенебельные рестораны. — Опять напилась. Бальзаковский возраст, знаете ли. Женщина без привязанности, чувствует себя одинокой. Уж не оставьте. Довезите мое безалаберное семейство до дома, — и чуть было не оговорился, но вовремя исправился, обратившись к Семёну: — Се-е… Софочка, котёнок, устрой её тут поудобней.

— Мама, садись сюда, — по-хозяйски распорядилась девушка в красном и протолкнула обмякшее тело мамаши в узкий проход салона, заваленного багажом. — Пусть поспит.

Медсестра, видимо, уже успевшая получить законную долю от жирного левака, охотно потеснилась вглубь салона.

— Вам помочь? — услужливый доктор взялся за ручку объёмной сумочки, свисавшей с плеча девушки, приподнял и, выпучив от натуги глаза, с немалым удивлением выдавил:

— Что у вас… вэ?..

— Косметичка, — нашлась красотка, — носик попудрить, — затем кокетливо потупившись, перехватила из рук врача тяжеленную ношу и плавно перенесла её в кузов. — Я уже как-то свыклась с ней.

— Нет, ну, правда… что? — повторил нескромный вопрос оторопевший доктор. — Такая тяжесть.

— По дороге покажу, — дюжая девица легко, как горная козочка, запрыгнула в машину и уютно разместилась среди клади.

Врач задумчиво влез за Семёном, закрыл дверь. Антоний вернулся в кабину.

Уже через минуту реанимобиль с включённой сиреной нёсся в новом направлении.

— Чёрт! — занервничал служитель Асклепия. — Два вызова! Инфарктники…

— Да не казнись ты, — утешила бывалая сестра милосердия. — Может, им и не до нас уже.

— Ну, ты тоже скажешь, Петровна, — слабо возразил врач и, переключив внимание на таинственную незнакомку, с ещё не угасшим интересом истинного естествоиспытателя напомнил: — Так что же у вас там всё-таки такое?

Попутчица грациозными движениями расстегнула свой неподъёмный ридикюль, достала пистолет и направила его прямо в лицо пытливому медику:

— Не пугайтесь, милый доктор. Это всего лишь похищение. Сейчас свяжетесь с больницей и сообщите, что попали в аварию, ждёте гаишников и… расслабьтесь, а то устанете.

— Господи, мамочка, — запричитала старенькая медсестра.

— Не бойтесь, сестричка, — ядовито промурлыкал Семён. — Вы, я вижу, гражданочка не взбалмошная…

В то же самое время Антоний, нацелив в висок шофёра свои «коцаные часики», неспешно вразумлял:

— …не дёргайся, следи за дорогой, шибко не гони. Транспорт задействован в совместной операции Федеральной службы безопасности и Центрального Управления внутренних дел города Москвы. И не забывай. От твоей выдержки зависит весь успех операции. Сосредоточься. Ты меня хорошо слышишь?

— Хо-ро-шо… — простонал Валера, чуть ли не на автопилоте управляя машиной.

— Молодец, — похвалил новобранца Антоний. — Теперь налево. Рули к лесопарку.

Через двадцать минут реанимобиль съехал с трассы и по просеке углубился в лесную чащу.

— Стоп машина, — приказал Антоний.

Валера нажал на тормоз, заглушил двигатель и завалился на бок.

— Ну, как они?! — озаботился Антоний, вылезая из кабины. — Живы?

— Пока дышат, — констатировал Семён. — Усыпил их от греха. Опасный народ интеллигенты. Им, если бзик какой в ум зайдёт, хоть гранатометом в морду тычь — всё нипочём. Могут случайно и на амбразуру лечь. По недоразумению, конечно. Избыток информации мешает трезво смотреть на вещи. Оттого и простота претит. То ли дело — обыватель. Мозг чистый, как у собаки. Работает чётко, слажено. Одни голые рефлексы. Ничего лишнего…

— Хорош трепаться. Вытаскивай свою подружку. Будем из неё обратно мужика делать.

— А водила где?

— В кабине. Вырубился. Слабак. Халаты где?

— Вот, — Семён показал на снятые с врача и медсестры халаты. — И в кузове один. Что за баулы?

— Снаряжение для подземной проходки, — объяснил Антоний. — Тут на всех.

— Может, без валгаев обойдёмся? — расхрабрился Семён.

— Вот это вряд ли, — дальновидно заметил Антоний. — Лучше подумай, как нам их забрать. У Медунова большие связи среди силовиков. Квартиру наверняка уже пасут.

— А пусть в какое-нибудь тихое местечко подгребают… своим ходом, — предложил простой план Семён. — Там и посмотрим — следят, нет. А в случае чего, хвостик можно и отрезать.

— Дело, — подхватил идею Антоний и позвонил в диспетчерскую московского таксопарка:

— Это такси по вызову?

— Да. Вам куда?

Антоний заказал такси на домашний адрес Спичкиной и, отключившись от абонента, набрал номер её телефона:

— Алё-о-о, — надломлено пропел угасающий голосок.

— Елена Юрьевна, позовите Прохора Матвеевича к телефону. Погорелец. Он сейчас у вас с семьёй гостит. Я им жильё в Москве подыскал.

— Сейчас, — радостно пискнула старушка, — не кладите трубочку.

— Ты кто? — ухнул грубый бас в трубке.

— Антоний, — представился Антоний. — Слушай и не перебивай. За квартирой следят. Ваш батюшка Аникий нашим продался…

— Вот подлюка! — выругался Прохор. — И как теперь?

— При встрече доскажу, — укоротил инструктаж Антоний. — Не по телефону. Я вам такси заказал. Поближе к вечеру. Приедут, позвонят. Сразу же выходите, садитесь в машину…

— С собой чего?

— Деньги, документы, — перечислил самое необходимое Антоний и назвал адрес, куда подъехать.

— Сделаем.

— Жду, — Антоний отключил телефон, осмотрелся: — Этих здесь оставим. Одёжку для твоего Лёвы у доктора займём. Они, вроде, одной комплекции.

Вытащив бригаду скорой помощи из машины, кинирийцы раздели врача, и отволокли всех в кусты, подальше от просеки.

— Не застудятся? — обеспокоился Антоний, облачаясь в белый халат. — Ночи прохладные.

— В обнимку не замёрзнут, — Семён кинул поверх тел ещё пару сухих веток. — К утру очухаются.

— Ладно, зашвыривай нашего делопроизводителя. Поближе к месту разбудим. А чего ты ему ресницы-то не оттёр? Кто же его такого красивого в больницу пустит?

— С мылом надо, — в двух словах объяснил Семён. — Фирменная тушь…

— Балуешься всё, — Антоний нахмурился.

— Да незаметно ночью-то, — отговорился Семён и перевёл разговор на другую тему: — Может, снизу попробуем?

— Ну… до тебя, как до жирафа, Сень, — покачал головой Антоний. — А если заблудимся? Так и будем сидеть там, куковать, в какой-нибудь вонючей трубе, а млешак с утреца тю-тю, и ищи ветра в поле.

— А если подземного хода вообще нет? — усложнил задачу Семён.

— В таком разе, — развил беспросветную мысль Антоний, — судя по соотношению сил, дорожка останется только одна. На тот свет. А это дело добровольное.

— С тобой хоть к чёрту в зубы, — не колеблясь, высказался Семён. — До гробовой доски…

— Тогда закрывай двери, — скомандовал Антоний, — и погнали.

Было уже темно, когда Антоний с Семёном, лёжа на пачкающейся рубероидной крыше частного гаража, скрытно наблюдали за местом встречи. Со стороны им было хорошо видно, как вдоль длиннющего бетонного забора, щедро размалёванного доморощенными райтерами целой галереей причудливых граффити, ехала машина с горящими шашечками такси, а следом на приличном расстоянии кралась неприметная легковушка: в ней сидели двое.

Миновав пустошь, такси притормозило у автобусной остановки — «Гаражи». Вторая машина тоже встала: фары погасли.

Из такси вышли три крупных пассажира: двое мужчин и женщина.

— А вот и наши клиенты, — прошептал Антоний, показывая рукой в сторону неброской легковушки с потухшими фарами. — Дай-ка винтарь.

— Я сниму, — Семён раскинул пошире ноги, упёрся и, прильнув к окуляру прицела, приспособленного для ночного видения, затаил дыхание.

— Я тебе сниму, — сдавленно просипел Антоний, хлопнув Семёна по мягкому месту. — Настреляешься ещё, паршивка такая.

— Да пош-ш-шёл ты… — обиженно прошипел Семён, передавая винтовку, увенчанную длинным глушителем. — Убивец.

Антоний дождался, пока уедет такси, поудобней приладился к прикладу и как на стрельбище в три секунды двумя выстрелами в голову уложил водителя и пассажира легковушки.

— Какая красивая смерть, — философски произнёс Антоний. — Думаешь себе о чашечке горячего кофе, какой-нибудь шаловливой нимфеточке и вдруг — бац! — и всё. Приехали. Как бы я хотел умереть вот так, внезапно, полным сил, здоровья. Ты, вообще, веришь в загробную жизнь?

— Нет там ничего, — без настроения заключил Семён. — Темно и холодно.

— Безбожник, — понарошку осудил Антоний.

— Религия — прибежище толпы, — задиристо и совсем не в шутку парировал Семён. — А я человек творческий. Мне одному скучно не бывает.

— Поднимайся, циник, — Антоний подошёл к краю крыши. — Не все же такие талантливые, как ты. Кому Бог, кому закон. Пусть каждый своего боится. Я вот, к примеру, тоже не верю в Бога… нисколечко, но… за то, чтобы другие могли верить, молиться, пожалуй, и жизнь бы отдал…

— Чью? — ироничная усмешка искривила бархатистые губы Семёна.

— Балбес, — хотел, было, закрыть тему Антоний, но задетый за живое, всё же ответил: — Я образно. Так сказать, фигурально выражаясь. О серьёзных вещах говорю, а ты… — в кармане зажужжал телефон, пришлось отвлечься: — Алё?

— Это я, Степан, — прошептал голос в трубке. Я в больнице. В подвале.

— Ты откуда звонить должен был, балда?!

— Не берёт оттуда.

— Ладно, потеряйся там, где-нибудь. Сейчас подъедем.

— Жду.

Антоний отключил телефон и с настроением сообщил:

— Живём, братуха! Теперь по самую макушку в говне искупаемся. Есть лазейка. Давай пулей к нашим клиентам. Засвидетельствуй кончину.

Семён слез с крыши, надел халат, проверил пистолеты и убежал в темноту, к легковушке.

Антоний же этим временем на машине скорой помощи подъехал к валгаям:

— Здорово, полуночники!

— Привёз?! — прогремел Прохор.

— Не так быстро, — остудил горячего компаньона Антоний, вылезая из машины. — Сначала надо пройти краткий курс молодого бойца.

— Чего пройти? — Никодим бросил на Антония тяжёлый затуманённый взгляд.

— Ты кроме арбалета и лука ещё из чего-нибудь стрелять умеешь? — самоуверенно подсмеялся Антоний.

— Говори дело, — выдвинулся вперёд Прохор.

Антоний открыл заднюю дверь машины, достал короткоствольный автомат Калашникова с глушителем:

— Такую штуку видал?

Прохор молниеносным движением выхватил из рук Антония автомат, взвёл затвор и выпустил длинную очередь по бетонной стене.

«Вот тебе и деревенщина… неотёсанная… — поразился Антоний. — Бедовые ребята! С такими ухо востро…»

К месту несанкционированного стрельбища из темноты вышла высокая, стройная сестра милосердия в белом распахнутом халатике, с двумя внушительными пистолетами в руках.

— Больше вопросов не имею, — Антоний осторожно забрал из рук Прохора оружие и указал на друга: — Познакомьтесь. Семён…

— Мало нам одной бабы… — не сразу разобрался Прохор.

— Я извиняюсь, — вмешался в разговор Семён, сбавив голос на пару октав ниже. — Баба, конечно, слово необидное, но в данном случае лучше называть вещи своими именами. Честь имею представиться… Семён Григорьевич…

— Да парень это, — запоздало уточнил Антоний. — Наш внештатный сотрудник по конспирации. Работает под легендой медсестры. Не мешало бы и вам… Вот только рожи ваши никаким макияжем не замажешь…

— Сам ты рожа! — огрызнулся Прохор. — Говори толком.

— Млешник в больнице, — перешёл к делу Антоний, — под неусыпным оком тамплиеров…

— И молчал?!! — глаза Никодима округлились. — Да хоть озолоти, не пойдём!

— Вот уж страсти-то! — одновременно с Никодимом охнула Калина и тоже засобиралась домой. — Вертаться надо…

— Тихо вы! — приструнил родственников Прохор и обратился к Антонию: — Ну?

— Охраны много. Вооружены… до зубов, — скупыми штрихами обрисовал пугающую картину Антоний, после чего поставил конкретную задачу: — Под видом медперсонала проникаем внутрь и берём млешака… силой.

— У тебя с башкой всё в порядке?! — бранчливо прогудел Никодим и, не дожидаясь ответа на остро поставленный вопрос, невежливо тыкнул пальцем в сторону Семёна: — Вот с ней… с ним и иди, а мы на свежем воздухе обождём.

— Ты можешь хоть на минуту заткнуться? — устало попросил Прохор. — Зря, что ли, в такую даль притащились.

— Да он псих! — не успокаивался Никодим. — И медсестра его психическая. Ты-то чего, Прохор, тамплиеров не знаешь?

— И то верно, Проша, — согласилась с деверем Калина. — Нехорошо это, супротив своих-то…

— Закудахтала! — Прохор гневно сдвинул брови. — Ещё кто встрянет, в ухо получит!

Родственнички присмирели.

— Уходить будем через подвал, — невозмутимо продолжил Антоний. — Подземным ходом…

— Ты чего, — не удержался Никодим, — уже и ход прорыл?

В туже секунду Прохор саданул брата в грудь. Никодим поперхнулся, пару раз кашлянул и замолк.

— Запрыгивай! — приказал Прохор.

Валгаи неуклюже полезли в машину.

— Поаккуратней там устраивайтесь, — поспешил упредить Антоний. — На врача…

— А-а-а! — вскрикнул придавленный доктор: Калина, пролезая вглубь салона, случайно наступила ему на живот.

— Ну вот, — посетовал Антоний. — Разбудили. Семён, пригласи товарища на собеседование.

— Лёва! — позвал Семён. — Иди сюда.

Данилин растерянно ворочал глазами по сторонам и что-то бессвязно бормотал, ощупывая новую неудобную одежду:

— Иду-иду… Что это? Где я? Кто?..

— Познакомься… — Семён взял врача за плечи, развернул к Антонию, легонько встряхнул. — Антон Михайлович Шандрин. Полковник юстиции. Тот самый, о котором я тебе рассказывал. Не забыл, что ты должен сделать?

— Да, конечно, нет, готов, — сумбурно выразился Данилин и представился: — Лев Яковлевич Данилин.

— Шандрин! — Антоний крепко пожал протянутую руку врача. — Вам бронежилет выдали?

— Уже на нём, — Семён бережно похлопал новобранца по спине. — Теперь он у нас, как…

— Да-да… — Данилин сосредоточенно пытался что-то расправить под халатом. — Семён мне всё рассказал. Спецоперация…

— Вот и ладушки, — как-то уж совсем по-домашнему закруглился Антоний: — Семён Григорьевич, раздайте сотрудникам оружие и начинайте инструктаж. Мы с доктором поедем в кабине.

В центре между домами ночная Москва мало чем отличалась от дневной: такая же стремительная, грохочущая; ночь можно было узнать только по звёздам, неряшливо рассыпанным по чёрному бархату августовского неба, и тёмным провалам кривых улочек, сплетённых между собой в один гигантский, дышащий лабиринт.

Перед пропускным пунктом у железных ворот больницы Антоний посигналил.

Из низкого кирпичного домика, прилепленного сбоку от ворот, вышли трое: два бравых парня в форме вневедомственной охраны и тусклый старичок в гражданском.

— Добрый вечер, Лев Яковлевич, — признал начальника штатный работник.

— Да уже скорее доброй ночи, — поправил Данилин. — Открывайте…

— Убился кто? — полюбопытствовал сторож.

Оставив досужий вопрос подчинённого без внимания, Данилин обратился к охраннику:

— Медицинское оборудование привезли…

— Это же наш заместитель, — залебезил угодливый привратник: — Лев Яковлевич, я бы рад открыть, только главный отстранил меня до утра. Самолично. У них тут какой-то… то ли посол, то ли ещё чёрт его знает кто…

— Знаю-знаю, — недослушал Данилин, опять переключаясь на охранников: — Мне что, обратно всё везти?

— Зачем же? — обнадёжил один из охранников. — Проверим документы, машину. Внутри кто есть?

— Я сегодня уже пятый раз проезжаю, наверное. Неужели так трудно запомнить? — не очень сильно возмутился Данилин, выбираясь из кабины и передавая охраннику паспорта — свой и Антония, после чего извинительным тоном добавил: — Там со мной, в кузове, ещё медсестра с бухгалтершей, два грузчика. Да… и… медицинское оборудование…

— Их тоже… приготовьте, — охранник придирчиво изучил предъявленные удостоверения и, вернув, подошёл к задним дверям: — Откройте.

Антоний вылез из кабины, постучал:

— Лидия Николаевна…

— Откройте-закройте! — из распахнувшейся двери высунулось миловидное личико донельзя рассерженной рыжеволосой девушки в белом халате. — Ну, что, так и будем стоять, красавец? — кокетливо подмигнула красотка в белом халатике и, сменив гнев на милость, расплылась в обольстительной улыбке. — Снимай штаны, воин. Щас уколы будем делать…

— Извините, — опять было потянул служивую лямку охранник. — Документики бы посмотреть. Служба.

— А вот не извиню! — неожиданно взорвалась и зашлась в чисто женской истерике медсестра. — Час ночи! У вас совесть есть?! То бухгалтерша эта… корова старая, всю плешь мне проела! То эта бумажка ей не так, то та… Теперь ты здесь роешься! Документики ему, видишь ли, занадобились. Прямо не могу с ними.

— Лидия Николаевна, — попробовал образумить сотрудницу заместитель главврача, — человек при исполнении…

— Работничек! — не успокаивалась сварливая медсестра, протягивая паспорт: — На тебе документики, бдительный ты мой.

Из глубины кузова показались смурые лица Никодима и Прохора. За ними выглянула важная Калина. Сурогины по одному, молча, передали охраннику паспорта.

— Шёл бы лучше вон, воров ловить, незыблемый ты наш, — задиралась склочная сестричка, и сию же минуту со скандалом накинулась на Данилина: — Не дам я ему аппараты распаковывать, хоть режьте меня, хоть увольняйте! Завхоз примет по описи, тогда пусть хоть себе домой забирает, сколь душа возьмёт. Такому гусару… ничего не жалко!..

— Тихо, тихо, — как мог, успокаивал разбушевавшуюся медсестру Данилин, стараясь отвлечь внимание охранника на себя: — Вы не сердитесь на неё. Лидия Николаевна у нас женщина с огоньком. Вы бы действительно, как-нибудь побыстрее, что ли… с этими формальностями. Мы же не вывозим, а наоборот…

— Всё в порядке, — сжалился охранник и, пренебрегая инструкцией, вернул паспорта. — Проезжайте.

— Какой приятный мужчина, — вспыхнула обезоруживающей улыбкой переменчивая, как дуновение вешнего ветерка, сестра милосердия и, игриво стрельнув глазками во второго охранника, громко засмеялась: — Ха-ха! А мой муженёк тютя тютей. Ни рыба, ни мясо. Эх, соколики, подержаться бы за ваши пушки хоть разочек. Чужое-то оно ох как слаще. Ха-ха-ха!..

— Вот баба! Вулкан, — не по уставу заметил один охранник другому. — Передай на контроль. Медицинское оборудование везут. Пусть пропустят. Разгрузятся, уедут.

— В какой корпус везёте? — уточнил охранник с рацией, обращаясь к Данилину.

— В травматологическое отделение. На четвёртый этаж.

— Проезжайте, — охранник с рацией, связываясь с внутренними постами, разрешающе махнул рукой.

— Не понимаю, — уже сев в машину, вслух выразил недоумение Данилин, — почему с сегодняшнего дня к нам такой интерес? Можно подум…

Антоний больно ткнул Данилина в бок и, растянув губы в бездушной стоматологической улыбке, чуть слышно процедил сквозь сжатые зубы:

— Не переигрывай, лицедей…

— Мы люди маленькие, — один из охранников отомкнул замок и распахнул ворота.

Машина скорой помощи въехала во двор.

Через пятнадцать минут неразговорчивые грузчики под присмотром могучей бухгалтерши, постоянно порывавшейся что-нибудь поднести, перетащили тяжёлую кладь в подсобное помещение хозяйственного отдела на четвёртом этаже травматологического отделения и сели передохнуть.

Данилин, пока шла разгрузка, сходил в свой кабинет на третьем этаже: узнал по компьютеру точное место нахождения Кашина.

— За оборудование не тревожьтесь, сегодня охра… — один из четырёх вооружённых верзил, наблюдавших за работой, обернулся на подошедшего Данилина, но, так и не договорив, резко, всем телом качнулся вперёд и плашмя упал навзничь: влетевшая в затылок пуля вышла аккурат в области переносицы.

Данилин даже не успел понять, что произошло: в лицо брызнуло что-то тёплое, липкое. А уже в следующие две секунды Антоний и Семён холоднокровно, как в тире, в упор расстреляли остальных.

Калина, чтобы ни вскрикнуть, в ужасе прикрыла руками рот. Прохор и Никодим застыли, как вкопанные.

— Господа, у нас одна минута, чтобы забрать то, что нам принадлежит по праву, — торжественным шёпотом возвестил Антоний, после чего доверительно обратился лично к Данилину: — Проводите меня к пациенту, доктор. — В глазах кинирийца блеснул металл.

— Ну, чего уши прижали? — понукнул Семён. — Забыли что делать?

Валгаи неорганизованной гурьбой бросились в хозяйственное помещение и стали лихорадочно нагружаться сумками, рюкзаками.

— Энергичней, энергичней, граждане, — сняв туфли, Семён босиком прошлёпал в комнату и первым делом подхватил свою белую «косметичку» с походным арсеналом. — Стоянка — одна минута. — Выйдя в коридор, он на цыпочках побежал к лестнице: — Антон, я вниз.

— Глушители… глушители не забывай менять… — только и успел прохрипеть вдогонку Антоний, отвлёкшись от телефонного разговора со Степаном, и снова приложил к уху трубку: — Поднимайся в подвал.

— Я уже тут, — шушукал голос в трубке.

— Где тут?

— Моторы какие-то, трубы… вроде, жёлтые. Кажись, котельная. Канализационный люк широкий, в центре подвала. Увидишь. Я крышку снял…

— Подожди, Стёп, — попросил Антоний и горячо зашептал Данилину: — Как в подвал пройти, к моторам? Трубы жёлтые.

— Вентиляция, — показал рукой куда-то в пол и по диагонали ещё не пришедший в себя Данилин. — Направо у раздевалки.

— Веди к больному, — подогнал Антоний. — Потом туда, — и жарко просипел в трубку Степану: — Всё. Ныряй обратно. Мы идём. Посветишь снизу.

В это самое время Семён, как дикая кошка, бесшумными прыжками перемещаясь от одного угла к другому, безжалостно расчищал дорогу вниз.

Антоний не отставал: перешагивая через лежащих в крови стражей, добивал их контрольными выстрелами в голову, чем окончательно ввергнул исключительно мирного Льва Яковлевича в глубокий душевный ступор.

— Что с вами, доктор? — ласково спросил Антоний и, как бы, невзначай, навёл на врача дымящееся дуло разогретого в бою оружия. — Вы хотите остаться с ними, с этими бандитами? Вы же законопослушный гражданин. Зачем вам связываться с этой уголовщиной? У вас вся жизнь впереди…

— Да, да… — слабеющим голоском пролепетал Данилин, косясь на страшное отверстие глушителя, крепко навинченного на воронёный ствол пистолета. — Иду, иду…

На второй этаж Антоний, Данилин и Семён, одетые в белые халаты, спустились вместе.

— Что случилось? — из-за стола у двери, ведущей в одну из палат, навстречу медперсоналу поднялся здоровенный детина с автоматом.

— Вы что, не слышите?!. — Антоний ускорил шаг. — В соседней палате больному плохо!

— Где? — охранник передёрнул затвор. — С этого этажа ещё днём всех развезли…

Вскинув оружие, Семён отскочил к стене и, присев на одно колено, прицелился. Антоний в падении увлёк за собой Данилина. Охранник выстрелил: пули просвистели выше. Семён два раза нажал на курок и стрелок упал, замертво, как подкошенный. В конце коридора послышались клацанья затворов: простучала автоматная очередь. Кинирийцы вели огонь прицельно, как на учении: через три секунды в проходе лежала груда тел. Но уже в следующее мгновение из двери, где стоял стол, кубарем выкатился ещё один смельчак и, используя ненадёжное укрытие, открыл огонь в сторону нападавших: несколько пуль сразу прошили халат Антония в области груди. После скоротечной схватки отважный охранник с дыркой во лбу боком вывалился из-за стола.

— Какая дверь в подвал?! Кхэ-кхэ! — задыхаясь под искорёженным бронежилетом, прохрипел Антоний.

— Та… — не в силах что-либо вообще выговорить, Данилин (совсем очумевший от треволнений) вяло вытянул руку, указав нужное направление.

— Семён! — окликнул Антоний.

— Понял! — Семён уже нёсся к лестничным пролётам; на месте, походя, добил какого-то тяжело раненного, подготовил дымовые шашки и запалил: — Прохор! Разбирай оружие!

Никодим, Прохор бросились к спасительной «косметичке» Семёна.

— Кашин где?! — крикнул в ухо врачу Антоний.

— Там, — Данилин указал на стол, рядом с которым в луже крови лежали поверженные стражи.

— Сёма! Лифт взорви! — что есть мочи орал Антоний. — Подвал налево! — Подтащив Данилина к нужной палате, он с силой втолкнул его внутрь. Врач упал; над его головой просвистела автоматная очередь, а ещё через пару секунд на полу валялись два трупа в камуфляжной форме и доктор, чуть живой от страха.

Антоний подошёл к окну: к зданию со всех сторон многочисленными группами сбегались вооружённые люди.

— Как самочувствие, — Антоний потёр пальцем переносицу, — болезный вы наш?

— Вы?!. — испуганно выдохнул Кашин, узнав своего мучителя.

— Извините, — Антоний приветливо улыбнулся. — Не хотел будить…

Снаружи раздался оглушительный взрыв, пол задрожал, в открытую дверь палаты влетели куски щебня с цементной пылью. Антоний сгрёб Кашина в охапку и взвалил на плечо:

— Побеседуем по дороге.

Кашин вскрикнул и от боли потерял сознание.

— Вы с ума сошли! — закричал Данилин, кое-как переваливающийся на четвереньках через убитого охранника. — У него же кости сломаны. Позвоночник. Его нельзя трогать…

— Коллега, я ему потом сам диагноз поставлю, — пообещал жестокосердный Антоний. — Какой у вас там ставят на все случаи жизни? Возрастные изменения? — и, направляясь к выходу, предложил Льву Яковлевичу подготовить курс лечения: — Соберите здесь какие-нибудь таблетки и догоняйте.

Пошатываясь из стороны в сторону от чрезмерных переживаний, Данилин собрался, наконец, с духом и из последних сил поднялся с колен; набил карманы халата упаковками лекарств, одноразовых шприцев. После чего поспешил за руководителем операции: в грохот пальбы и клубы едкого дыма.

В конце коридора на пороге распахнутых дверей за бруствером, сложенным из крупных тел убиенных охранников, лежал Прохор и вёл ожесточённую перестрелку. Неподалёку за кучей сумок, рюкзаков укрывались Никодим с Калиной.

Антоний сбросил с плеча ценный груз и, переведя дух, протрубил:

— Отходим!

Подоспевший Данилин попытался оказать пациенту первую медицинскую помощь.

— Бего-о-ом! В подвал! — грубо гаркнул на врача Антоний. — К вентиляторам!

Данилин дуром кинулся к противоположным дверям служебной лестницы. Антоний снова взвалил Кашина на плечо и продублировал команду к отступлению:

— Прохор! Оглох что ли?! Поднимайся! Уходим!

— Нико-о-ди-и-м! — не прекращая отстреливаться от противника, страшным голосом взревел Прохор. — Уводи Калину! Я догоню!

Никодим с Калиной похватали вещи и, сгибаясь под непомерной ношей, поплелись за Антонием. Внизу в образе разъярённой и прекрасной в своём гневе огненно-рыжей медсестры их встречал Семён, сжимая в каждой руке по автомату.

— Веселей! Веселей! Капуши! — подгонял Семён. — Патроны кончаются! Их там, как муравьёв! — прикрывая сотоварищей, он вертелся, как чёрт на углях, метко укладывая короткими автоматными очередями одного бойца за другим.

— Подвал где?! — крикнул Антоний.

— Сюда, — Данилин спустился по узкому проходу в цокольный этаж, ткнулся в запертую дверь. — Закрыта.

— Уйди! — Антоний выстрелил в замок, затем одним ударом ноги вышиб непрочную дверь: — Таблетки взял?!

— Шприцы… — Данилин похлопал себя по оттопыренным карманам халата, — обезболивающее, снотворное. Ему покой нужен…

— Снимай!

— Чего?

— Халат! Сюда давай.

Данилин послушно выполнил команду:

— Антибиотики в левом. Жёлтенькие такие…

— Смотри! — Антоний показал рукой куда-то за спину врача.

Данилин обернулся и в тот же миг получил сильнейший удар по голове: рукоятка тяжёлого пистолета угодила в самое темечко; колени врача подогнулись; и он упал, потеряв сознание.

Уже через минуту Прохор перекидывал Никодиму в колодец остатки снаряжения, что удалось донести. Антоний отстреливался у двери. Степан помогал Калине в тесной канализационной трубе оттаскивать млешника. Семён крепил взрывчатку.

Закинув в люк последний рюкзак, Прохор влез в узкую каменную трубу и уже оттуда позвал Антония:

— Всё! Антон! Уходим!

Антоний поджёг припасённую дымовую шашку, зашвырнул её в дверной проём, за ней гранату и откатился за бетонный выступ: грянул взрыв; подвал начал быстро заполняться пышным белым дымом. Выпустив длинную очередь из автомата, он подбежал к колодцу, бросил в преследователей вторую гранату и прыгнул вниз: почти в свободном падении, жестоко обдираясь о железные скобы лестницы, торчащие из кирпичной кладки, он (относительно) благополучно приземлился на что-то мягкое. Прогремел второй взрыв: сверху посыпалось песчаное крошево.

Из тёмной глубины вырвался надсадный крик Семёна:

— Анто-о-он! Сюда-а-а! Скорей!

Антоний, ориентируясь на зов, вслепую, на полусогнутых протрусил несколько десятков метров и слёту врезался в Семёна.

— Ложись! — Семён сбил Антония с ног и вместе с ним повалился на землю. — Ща рванёт!..

Прогрохотал очередной взрыв, более мощный, чем предыдущий.

В тугом затхлом воздухе повисла мёртвая тишина; чёрная удушливая пыль покрыла одежду беглецов грязной земляной порошей.

— Валим, пока не поздно, — высказал опасение Степан.

— Куда? — Антоний сплюнул: на зубах скрипело.

— Туда, — Степан посветил мигающим фонариком в проход. — Пролезть можно. Только, боюсь, после такой встряски как бы свод не рухнул. Лучше обойти, — и перевёл дрожащий луч света в противоположном направлении туннеля. — Здесь порода крепче.

— Смотри, Сусанин, не ошибись, — Антоний поднялся, расправил спину, насколько это было возможно, и придавленным шёпотом скомандовал: — Подъём, орлы. Манатки в зубы и за мной… на цыпочках. Я млешака потащу.

— Какого млешака? — спросил Степан.

— Недужного.

— А-а, — протянул Степан. — В бинтах который. А чего с ним?

— Упал, — сухо изложил историю болезни пострадавшего Антоний. — Тебе чего?.. На закорках покатать хочешь?

— Нет, я так, — взвешенно оценил щедрое предложение Антония дошлый Степан и, не будь дурак, подцепил первую случившуюся под рукой ношу. — Я пока вперёд. Идите на свет.

— Я понесу, — неуступчивым тоном заявила Калина. — Как бы не помер…

— Неси, сестра, — утверждающе громыхнул Прохор.

— Да тихо ты, труба иерихонская, — свистящим шёпотом прикрикнул на Прохора Антоний. — Слышал, чего специалист сказал? И так всё на соплях. Пусть тащит. Никодим где?

— Вон, — придавленным басом шепнул Прохор. — Хребтом мается. Пулей, кажись…

— Он же в бронежилете был, — удивился Антоний.

— В бронежилете, — подал недовольный голос Никодим. — По рёбрам так настучали…

— Тьфу ты, — отлегло на душе Антония. — Давай поднимайся, страдалец. Носильщиков нет.

— Кирпичами ты их, что ли, набил? — закряхтел Никодим, взваливая на себя рюкзаки и сумки, какие попадались под руки.

— Сёмка! — окликнул фронтового друга Антоний, вытягивая шею, пытаясь хоть что-то рассмотреть в кромешной тьме.

— Здесь я, — шепнул в ухо Антонию Семён.

— Ух, дьявол! — отпрянул Антоний. — Где тебя черти носят? Поставь растяжку с гранатой. Мало ли… Мы пока дальше потопаем.

— Далеко не уходите, — попросил Семён.

— Хорошо, — Антоний принялся добирать оставшееся.

Местами подземный канал водоотливного горизонта сужался так, что приходилось ползти на четвереньках: ноги увязали в топкой зловонной жиже канализационных стоков; испарения резко били в нос — дышать было почти нечем.

Вскоре за поворотом мелькнул отсвет фонаря, послышался спокойный голос Степана:

— Идите сюда.

Один за другим все перебрались на тесную отмель глинистого заплёска: неширокая полоска земли, усеянная мелким камешником, вытянулась вдоль кирпичной кладки с жирными натёками непонятного вещества, похожего на заплесневелый студень; сверху непрерывно сочилась вода; воздух посвежел.

— Аккумулятор сел, — просительным тоном сообщил Степан, обращаясь к Антонию.

— Халявщик, — нелицеприятно отозвался Антоний, но оспаривать жизненную позицию ценного проводника не стал.

— Да я не успел… — начал было оправдываться Степан.

— Ладно, не гоняйся, — Антоний нащупал в одной из замаранных нечистотами сумок какую-то массивную железку и извлёк наружу. — Это что за штукенция?

— Самое оно! — Степан обеими руками ухватился за портативное устройство. — Дорогая. Переносная газорезка. Теперь мы везде…

— Ну, коммерсант! — подивился Антоний. — Загрузил как на Луну…

— А аккумуляторы? — заканючил Степан.

— Не гунди! — вспылил Антоний, вляпавшись во что-то скользкое, противное. — Семён! Прохор! Вытряхивайте всё из мешков! Обновки мерить будем.

Через полчаса возни с вещами экспедиция снарядилась: прорезиненные костюмы из тонкого шуршащего брезента с войлочной подбивкой поверх чистых хлопковых комбинезонов; на ногах шерстяные носки и длинные резиновые штаны (одно целое с сапогами); толстые подошвы подбиты металлическими шипами; на головах лёгкие каски из слоистого пластика с закрепленными на них фонарями. У каждого из-под каски свисал длинный брезентовый наплечник, как у пожарных, плотно закрывавший шею и скрепленный спереди лентой липучкой. Все мужчины, кроме Степана, у которого имелось своё немалое снаряжение, взяли по автомату и рюкзаку. К поясу каждый прикрепил альпинистскую оснастку, раскладную сапёрную лопатку, кирку и жёсткий пластмассовый футляр с компактно уложенной надувной лодкой и запасом патронов со сжиженным газом для быстрого надувания плавсредства. Кашина укутали в лёгкое походное одеяло на синтепоне и, поместив в спальный мешок из непромокаемого материала, уложили на импровизированные волокуши из бронежилетов.

Впереди лежал длинный извилистый туннель, которому, казалось, не было конца.

 

Глава 16. Москва подземная

Калина, похожая в новом наряде на былинного богатыря в доспехах, с трудом протискиваясь в очередную трубу, упрямо тянула за собой млешника:

— Что б вас всех чёрт подрал!..

Кашин издал еле слышный стон.

— Проша! — радостно вскрикнула Калина. — Дышит…

— Подожди, не тормоши пока, — попросил Антоний, всё это время неотступно следовавший за Калиной: — Где болит, Коля?

Кашин застонал громче.

— Понял. Везде, — сообразил Антоний. — Будем лечить. — Достав шприц с анальгетиком, он сделал Кашину внутривенную инъекцию. — Сейчас полегчает.

Кашин затих.

— Не помрёт? — забила тревогу Калина.

— Не должен, — успокоил Антоний. — Млешаки, они живучие.

После того как Антоний вколол Кашину снотворное, Калина заботливо застегнула спальный мешок и осторожно потянула на себя.

— Чего ты его как младенца нянькашешь, — поторопил Антоний. — Говорю тебе, ещё нас с тобой переживёт.

Через полчаса беглецы выбрались из узкого водостока и очутились в широком канализационном коллекторе с низким сводом, облепленном рыжими сосульками сталактитов. От коллектора в противоположные стороны отходили два длинных туннеля, бугристые стены которых были сложены из красных ноздреватых кирпичей, покрытых чёрной слизью с резким неприятным запахом. Донёсся шум проходящего поезда. По глянцевой поверхности дёгтярной лужи, густой антрацитовой массой застывшей перед входом в один из туннелей, пробежала мелкая рябь; с рыжих сталактитов закапал крупный дождик.

— Направо, — уверенно подсказал Степан. — Там за водостоком река. Сплавимся по ней до бомбоубежища и передохнём…

— А когда твой Боровицкий холм будет, лоцман? — спросил Антоний.

— У-у-у… — со знанием дела начал описывать предстоящие мытарства Степан, — это не скоро. Надо ещё по вентиляционной штольне до технической перемычки подняться к заброшенной шахте. По ней через выработки спустимся в каменоломню к отводной стрельнице под дом Пашкова. В подземные ходы…

После долгого, утомительного сплава на лодках по холодной подземной речке перед самым входом в бомбоубежище Степан всех остановил:

— Всё. Назад. Туши лампы.

— Почему? — Семён с неохотой, следуя примеру остальных, выключил фонарь. — Открыто же.

— Вон, видишь, стопку автомобильных колёс? — Степан показал рукой в сторону лестничного перехода, уходящего вверх под бетонную арку. — Машины краденные привезли. Сейчас лучше не соваться. Даже с вашими пулемётами. Отойдём пониже к тухлому озеру. Переждём. Разгрузятся, уйдут.

В глубине коридора мелькнул слабый отсвет, и вскоре в дверном проёме появился низкорослый человек с комплекцией борца в лёгком весе. Отходить было поздно. Все затаились. Чужак, совершив ряд нехитрых манипуляций, начал писать прямо с порога. Вдалеке послышался всплеск от обвалившегося в воду кома земли. Справив маленькую нужду, коротышка заправился, достал фонарик, посветил вокруг и замер в растерянности, заприметив невдалеке от себя группу людей, молча стоявшую вдоль противоположной стены канала.

— Который час, хозяин? — вежливо спросил Антоний.

— Вчера было восемь… — хамоватым тоном отговорился борец в лёгком весе и, видимо, уже хотел разразиться скабрёзной тирадой в адрес непрошеных гостей, но не успел. Глушитель, навинченный на ствол автомата, сделал одиночный выстрел почти бесшумным; грубиян нелепо взмахнул руками и упал, шмякнувшись головой о бетонный пол; из-под каменных сводов гулкой дробью выкатилось тугое долгое эхо.

— Потрон почти не осталось, — придавлено шепнул Семён. — Может…

— Поздно, — Антоний решительно двинулся вперёд. — Ты со мной в бункер. Никодим к дверям, а ты, Стёп с Калиной и Прохором дуйте к озеру.

Кинирийцы вошли в бомбоубежище и по загромождённому ящиками коридору прокрались до первой двери: из щели выбивался яркий электрический свет.

Антоний припал губами к уху Семёна:

— Пробегись вперёд.

Пройдя дальше, Семён свернул за угол: через некоторое время послышались далёкие, погашенные глушителем, хлопки частых выстрелов.

«Пора!» — тяжёлым молотом стукнуло в голове Антония. Рванув на себя дверь, он прямо с порога ураганной автоматной очередью уложил трёх застигнутых врасплох парней.

В конце длинного помещения, плотно заставленного стеллажами, чернел овальный проход.

Взяв с полки увесистую болванку, Антоний бросил её в глубину проёма: та прогромыхала по бетонному полу и, ударившись обо что-то металлическое, жалобно звякнула (словно кто-то легонько железным молоточком стукнул по камертону); через секунду всё стихло.

— Антон… — сипло позвал Семён.

— Стой, где стоишь! — пробравшись вдоль стеллажей, Антоний оказался в полутёмном зале среди громоздких агрегатов неясного назначения: людей не было. Вернувшись, обошёл низкий стол в центре комнаты и легонько присвистнул: на ярко освещённой столешнице вперемежку с деталями от каких-то моторов лежали два автомата, пять полных рожков, четыре пистолета, гранаты и два сотовых телефона. — Серьёзные ребята. Земля им пухом… Заходи!.. Склад у них тут, что ли?

— Похоже на отстойник, — предположил Семён. — Угонщики. Я там, за углом, тоже двух придурков ухлопал с полным боекомплектом. Дальше целый лабиринт.

— Плохо, — Антоний озабоченно вздохнул. — Судя по количеству награбленного, народец здесь злой и прилежный. Следовательно… мстительный. Надо срочно заблудиться, пока не очухались. Всех сюда…

На общем сборе Антоний поставил перед Степаном конкретную задачу:

— Веди. Чего встал?

— Туда нельзя, — не порадовал Степан. — Говорят, в дни привоза их до ста человек бывает. Много товара. Это бомбоубежище — целый подземный город. Бандиты его как свои пять пальцев знают, а у меня даже приблизительного плана нет. Наши сюда не ходят.

— Чего же ты раньше-то не сказал?! — сорвался Антоний.

— Можно обойти, — попытался восстановить подмоченное реноме Степан. — Нам же главное… до вентиляции добраться.

— Ну? — воодушевился Антоний.

— Через метро, — начал описывать новый маршрут Степан. — Надо только обратно по речке спуститься. Оттуда по кабельному туннелю, где-то с километр, и через подпольные цеха к нашей вентиляционной шахте…

— Какие цеха? — полюбопытствовал Семён.

— Вьетнамские, китайские… — неуверенно пояснил Степан. — У них здесь вдоль линий метро подземные заводы с невольниками. Ещё со времён черкизовского рынка остались. Дребедень всякую клепают. Хапугам чиновным… самая кормушка…

— Напрямки пойдём, — перебил рассказчика Антоний и обратился к Семёну: — Взрывчатка есть?

— Мало, — не стал обнадёживать Семён, — и запалов… раз-два и обчёлся. А проводов, так тех вообще метров на сорок. Не больше. Ты бы не горячился. Лодки есть…

— Поплавали уже, — прервал список Сёмкиных доводов Антоний. — Мелок бродок, да по самый роток. Добро, Прохор подхватить успел.

— А что я могла сделать? — виновато заголосила Калина, принявшая на свой счёт упоминание о недавнем происшествии, когда, попав в сильный водоворот, чуть не утопили млешника. — Перчатки склизкие…

— Гранат сколько? — продолжил внеплановую ревизию боеприпасов Антоний.

— С трофейными восемь, — отчитался Семён. — В больнице почти все разбросали…

— Негусто, — в голосе Антония, озадаченного новой трудно разрешимой проблемой, появились нехорошие металлические нотки.

— Можно попробовать через местный Лост-Лейк, — осторожно предложил Степан.

— Чего?! — напрягся Антоний. — Говори по-русски.

— Тухлое озеро, — как-то не совсем уверенно промямлил Степан, — а за ним муравейник, — и чуть твёрже добавил: — Зато не придётся в каменоломню спускаться. Так даже короче.

— Красавец! — разразился Антоний. — Чего же мы тогда сюда-то припёрлись?! Реки, горы, буераки. Ну, ты точно Сусанин…

— Там у бомжей… целое государство, — слабо оправдался Степан.

— Ничего, шуганём пару доходяг, — недооценил опасность Семён. — Остальные сами разбегутся.

— Среди них заразных много, — не поддержал вдохновенный порыв Семёна Степан, — и крыс немеряно.

— Идём к озеру, — решил Антоний. — А почему оно тухлое?

— Тухлыми яйцами пахнет, — лицо Степана заметно поскучнело.

— Пахнет?!. Воняет! — поделился безрадостными впечатлениями Прохор, уже побывавший со Степаном рядом с необычным водоёмом. — Вообще дышать нечем. Как в преисподней.

— Принюхаемся, — поставил последнюю точку в выборе маршрута Антоний и твёрдым шагом направился к выходу. — В Северной Корее вон мясцо с тухлятинкой только дай. За милую душу уплетают. Прямо с опарышами…

Сплав по подземному руслу занял немного времени. Высадившись на крохотном пятачке песчаного обмыска, вся компания с ценным грузом по приплёску двинулась к месту, где норовистая речка с кружливыми пенистыми омутками, врезавшись в скалу, словно разрубленная топором, так и не попав в озеро, через бурлящую стремнину с шумом уносила свои нечистые воды в бездонный карстовый провал.

Преодолев бурный водопад, сотоварищи вступили на узкую тропу обрывистого дефиле: отвесный карниз из крошащегося известняка высоко нависал над береговой кромкой тухлого озера, которое, как в пасти сказочного василиска, пузырилось и клокотало на дне широкой каменной горловины, источая из зловонной пучины ядовитые пары отвратного сероводорода.

— Куда дальше? — прохрипел Антоний, давясь смердящими испарениями.

— Туда, — Степан показал на булькающую кашу жёлто-серой жижи. — Видишь, слева, кхэ… пролом в стене? Туннель. Метров двадцать. В соседнее озерцо ведёт. А там наверх по разлому… в карстовые пещеры, кхэ… к бомжам… в муравейник…

Задыхаясь от нестерпимого смрада, похитители млешника на лодках подгребли к указанному Степаном месту, и по туннелю приплыли в соседнюю пещеру. Первыми сошли на берег Антоний и Семён. Они бросили Прохору конец верёвки и дружно потащили.

— Сёма, я сейчас, — Антоний отпустил охвостку, натужно закашлялся. — Кхэ-кхэ-э! Звонят, кхэ-кхэ-э… Неужели берёт?.. — Вытащив телефон, приложил к уху: — Слушаю, кхэ-э…

— Антон Николаевич Ратников? — в трубке послышался еле пробивающийся сквозь сильное шипение требовательный голос.

— Давайте без церемоний, кхэ-кхэ… Я в сауне парюсь, кхэ-кхэ. Чего надо? Кхэ-кхэ…

— Антон Николаевич, вы украли нашего млешника.

— Извините, кхэ… сейчас кхэ-кхэ… не могу говорить, — Антоний посмотрел на дисплей: номер определился. — Через полчасика, кхэ-кхэ… перезвоню, кхэ… — и, отключив телефон, с удвоенной силой потянул лодку с млешником: — Кхэ-кхэ! Быстрей! Кхэ…

— Кто кхэ… звонил? — забеспокоился Семён.

— Тампл… кхэ… хли… хе… плиеры,… — выкашлял Антоний.

— Зараза! — выругался Семён. — Кхэ! Кхэ…

Примерно через полчаса полуживой Антоний, лёжа в грязной луже в окружении изрядно потрёпанных компаньонов, тяжело дыша, наслаждался прохладным вонючим запашком, доносившимся из мелкой сточной канавки, на дне которой уютно журчал гаденький ручеёк, обтекающий вздувшееся тельце мёртвой крысы.

— Степан, где тут можно принять душ? — начал понемногу приходить в себя Антоний.

— Не знаю, — Степан достал ноутбук: репутация бывалого диггера таяла на глазах. — Я здесь не был. По навигатору пойдём.

— Антон, — окликнул Прохор, показывая на млешника. — Не дышит, вроде.

Антоний подполз к Кашину, нащупал пульс:

— И правильно делает. Всё равно дышать нечем. Надо идти. Всем подъём! Тамплиеры уже на подходе…

— Какие тамплиеры?! — Никодим скорее удивился, чем спросил.

— Те самые, — скорее напомнил, чем ответил, Антоний. — Уходим.

— Подожди, Антон, — Степан уже вовсю тыкал клавиши ноутбука, высматривая на мониторе выход наверх. — Рядом недостроенная станция метро.

— Что за станция? — живо заинтересовался Антоний.

— Правительственная, — выдал государственную тайну Степан.

В кармане Антония настойчиво запищал сотовый.

— Идём туда, — не обращая внимания на непрестанное пиликание телефона, Антоний встал, поправил фонарь на каске. — Кажется, я знаю, что это. Её в пятьдесят восьмом законсервировали…

После краткой передышки и недолгих сборов команда двинулась в путь: нескончаемый туннель сужался и снова расширялся, петлял, изгибался, уходил то вверх, то вниз, иногда разветвлялся на два, а то и на три новых рукава. Местами приходилось продираться сквозь слежавшиеся завалы всяческого хлама: тряпья, камней, бутылок, дерева, железа. Вскоре потянуло ветерком: запахло дымом, плесенью, больницей; донеслись приглушённые голоса.

— Ну-ка, Сень, — шепнул Антоний, — прогуляйся. Что там за шалман?

Погасив фонарь, Семён крадучись обогнул скальный выступ. То, что он увидел в следующую секунду, поразило воображение: взору открылась громадная пещера с массивной чугунной печью в центре; всполохи пламени выхватывали из темноты контуры каких-то лохматых существ, отдаленно напоминавших людей; в нос шибанул резкий спёртый дух, замешанный на целом букете убойных «благовоний» мочи, кала, сивушного перегара, пота и гноя.

— Здорово, бродяги, — как можно обыденнее начал Семён и тут же запнулся: из непроглядного мрака на него смотрели подземные жители с изуродованными лицами: человеческими в них были лишь глаза, полные страха и ненависти.

— Сидите-сидите, ребята. Я так, на огонек зашёл. У камелька вашего погреться. От поезда отстал.

В ответ гробовое молчание: никто даже не шелохнулся.

Семён громко свистнул:

— Можно!

В туже секунду все, кто сидел у печки, разом повскакивали с утрамбованных мест и, как встревоженные мыши, бросились врассыпную по тёмным щелям и норам: стены пещеры, подобно швейцарскому сыру, были буквально источены многочисленными дырами.

Семён предпочёл отступить назад; в темноте наткнулся на Антония.

— Ты чего пятишься? Привидение узрел?

— По-моему, прокажённые. Культяшки греют.

Антоний прошёл вперёд, огляделся: кругом громоздились кучи бытового мусора: разбитая рухлядь, бутылки, окровавленные бинты с комьями слипшейся ваты, огрызки раскисшего в труху картона и прочей гниющей дряни.

— Где?

— А леший их знает, — Семён, недоумевая, посветил фонариком по углам пещеры. — Испарились. Я таких рож в жизни не видел.

— Потопали. Не фиг здесь отираться, — внутреннее чутьё подсказывало Антонию, что в таких гиблых местах лучше не задерживаться.

В пещере, не считая множества мелких щелей и норок в издырявленных стенах, было ещё два относительно крупных лаза: узкий вёл вниз; широкий под небольшим уклоном уходил выше.

— Нам туда, — ткнул в карту Степан, наметив новое направление.

Утопая в месиве сырой глины, все, один за другим, начали осторожно спускаться вглубь карстового разлома.

Вскоре впереди послышался шум обваливающейся породы, а спустя какое-то время сверху покатились увесистые булыжники. Один из камней задел Калину. Та охнула и повалилась набок, чуть не придавив своей тяжестью Кашина.

— Калина! — окрикнул Прохор.

— Ништо! — эхом откликнулась сильная женщина. Превозмогая боль в подшибленной ноге, она поднялась и, прихрамывая, как подбитая медведица, поковыляла дальше, упорно волоча за собой мешок с млешником.

Семён передёрнул затвор автомата и выстрелил вверх. Камнепад прекратился.

— Просил же не стрелять, — отругал Степан. — Особенно на таких спусках. Завалит…

Семён, не слушая Степана, опрометью кинулся обратно вверх:

— Я щас!..

— Никодим, — сориентировался Антоний, — побудь здесь с Калиной, а мы со Стёпой и Прохором дальше пробежимся. Эх! Сейчас бы с этой горочки да на саночках…

В конце туннель сузился и разошёлся на два рукава: один был забит камнями, другой, свободный, круто уходил вниз.

— Нам куда? — задал почти риторический вопрос Антоний, осознавая, что иного пути, кроме как в пропасть, нет.

— Туда, — указал в тупик Степан.

— А там чего? — Антоний поддел ногой камушек и спихнул в чёрную глубину бездонного колодца.

— Пунктир, — Степан боязливо покосился на Антония.

— Какой на хрен пунктир?! — дал выход смятению Антоний. — Чего ты всё, как папуас, междометиями изъясняешься?!

— Ими подзем… ходы обл… обозначают, — глотая слова, пролепетал Степан. — Их видели, но не проходили.

— Так и говори, — сменил гнев на милость Антоний. — Идём назад. Чего-то не нравятся мне эти туземцы…

К этому времени Семён уже вскарабкался наверх. Теперь он не был для подземных жителей нежданным гостем: пещера была пуста. С досады он наугад выпустил автоматную очередь по стенам враждебного логова.

Из одной норы у самой земли раздался жалобный голосок:

— Не стреляйте, дяденька, не стреляйте! Меня Шабан заставил!

— Ползи сюда, крысёныш! — грозно приказал Семён, радуясь нежданной удаче. — Пристрелю, подлюга! Бегом сюда!

Из норы, безостановочно хныча, вылезло что-то маленькое, лохматое и стало боком приближаться к Семёну:

— Я больше не буду, дяденька. Это Шабан. Он…

Как только хныкающее существо приблизилось, Семён подскочил и крепко схватил за шкирку:

— Стоять! Зовут как, аника-воин?

Взъерошенное создание слабо трепыхнулось и громко заплакало:

— Шаба-а-ан! А-а-а!..

— Тебя как зовут, пионер-недомерок, — переспросил Семён и немилосердно встряхнул пленённого оборвыша.

— Труба-а-а, а-а-а… — заныл не погодам щупленький малец лет двенадцати и, шмыгнув носом, грязной ладошкой размазал на закопчённом мальчишеском лице светлые бороздки от пролитых слёз.

— Тьфу ты, — смягчился Семён, продолжая крепко удерживать дрожащую добычу за ворот разодранного пальто. — Да не кличка. Имя у тебя есть?

— Есть, — мальчик перестал плакать, затих.

— Ну?!

— Миша.

— Ты чего, местный, что ли?

— Я не кида-а-ал! — опять залился горючими слезами мальчуган. — Это Шаба-а-ан а-а-а! О-о-н!

— Не реви! — приструнил Семён. — Распустил нюни. Кто такой Шабан?

— Козёл, — мальчишка утёр рукавом мокрый нос. — Пообещал печенье принести и обдурил.

— Нехороший человек, — согласился Семён. — А что он здесь делает?

— Живёт. У него два раба есть.

— А у печки кто грелся?

— Грымза, Чавка, Галоша… — Мишка принялся перечислять прозвища своих соплеменников по несчастью.

— Стоп. Расскажи лучше, за что Шабан печенье обещал?

— Камни вниз пулять.

— Зачем?

— Ему Хобот велел.

— Какой Хобот? — терпение Семёна заканчивалось.

— Детей ловит. У него пистолет есть, противогаз. Я с Чангой прячусь. Другие тоже. Жиродав говорит, что он, кого поймает, на куски режет и продаёт. Там… сердце, ещё чего пригодится. Шабан сказал, если ослухаемся, к Хоботу отведёт. А сделаем, печенье даст. Мы кидали, кидали, а потом фигу съели. Токо губы помазал…

— Ты можешь кого-нибудь из взрослых позвать? Не обижу. Еды дам.

— А у тебя конфеты есть?

— Найдём.

— Чанга! — поманил Мишка. — Конфету хочешь?!

Сверху из неприметной трещины, цепляясь за невидимые выступы, подобно ящерице, спустилась совершенно голая девочка-подросток с негритянскими чертами лица и, пригнувшись, стала прокрадываться вдоль стены. Девочка не выглядела худой. Чёрная кожа её тела была покрыта мелкими чешуйками задубевшей коросты (как рыбья чешуя), а на голове грязной шапкой торчала копна чёрных кудряшек.

— Не бойся, Чанга, — подманил Мишка. — Он конфеты принёс.

От такого невиданного зрелища Семёна передёрнуло:

— Взрослого позови.

— А она взрослая. На два года старше меня. Хочешь, она тебя поласкает? Её Безносая научила. Ты ей конфетку или печенку дай…

— Миш, мне бы дедушку какого-нибудь, — вконец измучился Семён, — с бородой.

— Старики не услышат. Далеко, — разоткровенничался Мишка и крикнул: — Поп! Выходи! Он не тронет.

Из-под плоского камня, как из-под земли, вылез долговязый паренёк, крепко сжимавший в руке длинный металический прут; подросток был лет пятнадцати, лысый, одет в латанные-перелатаные лохмотья.

— Здорово, рубака, — улыбнулся Семён.

— Здоровей видали, — дерзкий оголец с железкой в руке смерил Семёна исподлобным взглядом, отхаркнулся и остался стоять.

Семён, утратив интерес к малолетнему Мишке, отцепился от его ворота и, приветственно вытянув руку, направился к бритоголовому недорослю:

— Будем знакомы. Семён Григорьевич. Спелеолог… Чего же у вас, мужики, девчонка-то… совсем раздетая?

— Никита, — с достоинством представился ершистый парнишка, пожав руку Семёна. — Чанга дикая. Говорить не умеет. Понимает только. А платье на неё пялить — пустое дело. Она от него бесится. Срывает…

— А знаешь, дядь, как она в темноте бегает? — бесцеремонно вступил в разговор Мишка.

— Труба, засохни, пока зубы торчат, — цыкнул на пацанёнка Никита.

— Чанга, — не унимался Мишка, обратившись к странной девочке. — Дядя тебе конфету даст. Пымай ему крысу.

Дикарка тут же сорвалась с места и исчезла в верхнем туннеле.

— Щас мыша принесёт, — радостно хлопнул в ладоши Мишка. — Она их прямо живьём ест…

— Труба, ещё раз пискнешь, по черепу вмажу, — грозно шикнул Никита, — и для острастки стеганул Мишку прутом по коленке.

Мишка ойкнул, схватился за ушибленную ногу и, молча, отошёл в сторону.

— Строго ты с ним, — с уважением отметил Семён.

— Они, зверёныши, по-другому не въезжают. Чанга, та вообще наверху никогда не была. Её на теплотрассе с собаками-крысоловами нашли. Сейчас с нами прижилась. Говорят, она от собаки родилась.

— И много таких?

— Каких?

— Детей.

— Мало. Прошлым годом крысы поели. Как вода поднялась, так они через нас полезли. Ужасть сколько! Взрослые, кто ходить мог, убёгли, а остальных, больных, старых, малых — всех поели. Даже костей не осталось.

— Ты сам-то давно здесь?

— Я с отцом. Второй год. Мы отсюда не выходим. Нам нельзя.

— Почему?

— У отца надо спрашивать.

— А Шабан кто такой?

— Самый что ни есть главный. Он здесь всех в кулаке держит. Наказывает. Еду делит. У него несколько пещер до каменного болота. А дальше другие живут. Тех я не знаю. Отец знает.

— Ты лучше скажи, зачем Шабан бомбёжку затеял?

— Замуровать хотел. Там, если в нижний ход камни бросать, можно в два счёта обвал устроить. Один раз даже само рухнуло. Говяшку слепого убило.

— Шабану-то мы чем помешали?

— Ничем. Просто сказал, если мужики с оружием придут и с ними лежачий будет, ходы завалить.

— Кто такой Хобот?

— Бандит. Он сюда мёртвых таскает, а Шабан закапывает. Хобот ему за это жратву хорошую носит, лекарства, рабов его бьёт. Сам Шабан немощный…

— Каких рабов?

— У Шабана два. Они здесь у многих. Ходы копают. Воду носят. Моего отца тоже хотели в рабы… за грибами лазать. Насилу отбился.

— Какими грибами?

— На сосульки похожи. Светятся. Вкусные, пальчики оближешь. Только опасные. В них ядовитые муравьи живут.

— Весело у вас тут. Прямо зоосад…

— Здесь даже змеи есть. Безглазые. Сам видел. Отец говорит, они крыс ловят.

— А батя где?

— С остальными ушёл крепёж сбивать.

— Где?

— Внизу на горной выработке. Оттуда два пути. К метро, направо, и глубже, к каменному болоту. Там сейчас газ скопился. Плохой воздух. Шабан вас поверху обошёл. По змеиной норе. Перед вами спустился и сваи выдернул. Он это умеет.

Первым в пещеру вошёл Прохор. За ним остальные.

— Что за мальцы? — спросил Прохор.

— Свои, — Семён положил руку на плечо Никите и отрекомендовал: — Никита. Правильный пацан. Дорогу знает.

— Местный? — Антоний подошёл ближе.

— Да… — оробел Никита.

Откуда-то сверху спрыгнула чернокожая девочка с дохлой крысой в зубах, на четвереньках подбежала к сидящему у стены Мишке и курчавой головкой ткнулась ему в плечо. Мишка нежно обнял подружку за шею и щекой прижался к её щеке.

— Батюшки! — шарахнулась Калина. — Кто это?

— Это что за чудо-юдо?! — вытаращил глаза Никодим.

— Маугли, ха-ха!.. — засмеялся Семён. — Чанга! Брысь!

Чанга отскочила в сторону, проворно, как обезьянка, вскарабкалась по стене вверх и спряталась в какой-то щели.

— Сестрёнка твоя? — спросил Антоний Никиту, грязное лицо которого было таким же чёрным, как и у негритянки.

— Нет, — замкнулся Никита.

— Антон, — вмешался Семён. — Надо торопиться. Тут какой-то Хобот… его проделки. Ему сверху команду дали — нас тормознуть.

— Что за Хобот? — не понял Антоний.

— После расскажу, — пообещал Семён и обратился к Никите: — Давай так. Ты нам змеиную нору показываешь, а мы тебе жратву и нож. Идёт?

— Угу, — охотно согласился Никита.

Семён достал из рюкзака две банки тушёнки, красивый охотничий нож с костяной ручкой, протянул Никите. Тот, недолго думая, отбросил прут, сунул консервы за пазуху, и, вооружившись тесаком, остриём лезвия указал на узкую дыру в стене:

— Вот она.

— Эта?! — удивился Семён. — Туда же голову не просунешь.

— Отец с Шабаном пролезли, — возразил, довольный состоявшейся сделкой, Никита. — Они, как и я, худенькие. Чавку безносую тоже пропихивали, и Пырю. Только Шабан и этот лаз засыпал…

— Ну, ты прохвост! — Семён еле сдержался, чтобы не дать ушлому пацанёнку оплеуху. — Мы к нему со всей душой, а он…

— Стёп, покаж карту ребёнку, — Антоний присел на корточки перед Никитой.

Степан подсел рядом и, раскрыв перед сметливым подростком ноутбук, показал по электронной карте, где они находятся, а потом на значок в виде красного треугольника, обозначавшего недостроенную станцию правительственного метро:

— Вот здесь железная дорога. Знаешь, как туда пройти?

— Да, — выдохнул маленький хитрец, терпеливо выжидая предложения очередной авантажной сделки со стороны неосмотрительных коммерсантов.

Предложение последовало незамедлительно. Антоний крепко взял Никиту за руку с ножом, и вежливо объявил условия новой сделки:

— Сынок… проводишь до станции, оставишь себе… насовсем. Лады?

— Как это? — захлопал глазами Никита.

— А вот так… — Антоний отобрал у Никиты нож и банки с тушенкой. — Пусть пока у меня полежат…

— А ты не брешешь? — Никита с тоской посмотрел на утраченное богатство.

Антоний, заметив живой интерес подростка к холодному оружию, вернул банки и посулил:

— Нож отдам, когда на место придём.

— Договорились, — вздохнул Никита и показал куда-то вверх: — Туда надо.

Над входом в один из туннелей зияло большое чёрное отверстие. Никита, цепляясь за видимые только ему неровности в стене, ловко взобрался вверх и растворился в темноте:

— Дяденьки, айда сюда!

Никодим полез следом: получилось. За ним остальные. Некоторое время ползли по-пластунски по относительно сухому, но очень тесному лазу.

Миновав несколько поворотов, все переместились в небольшую пещерку с покатым деревянным настилом: кое-где сучковатые еловые доски прогибались и подозрительно поскрипывали под ногами. Свода видно не было, поэтому пещера скорее напоминала проходческий забой или дно пересохшего колодца. Сверху, непонятно откуда, тянулся двужильный провод с тускло горящей лампочкой. Небогатый домашний скарб лежал прямо на полу: стопки тряпья, ветоши; корявая железная бочка с водой; два добротных ящика из-под артиллерийских снарядов и кучка разномастных баночек, бутылок, наполненных коричневатой жидкостью. От стены к стене протянуты тонкие бечёвки с пучками повядшей травы: пахло лекарственными сборами, смолой, хвоей.

Антоний выключил фонарь и присел на ящик рядом с Никитой:

— И много по счётчику нагорает?

— Задарма, — похвастался Никита. — Тут у многих свет. Даже самодельные электропечи мастерят. С ними теплей, воду кипятить можно. Провода от подземных кабелей отводят. — Поднял голову, он призывно прокричал: — Гном! Не бойся! Я тебе тушёнку принёс!

— Иду-у-у, — донеслось снизу.

В углу за бочкой ворохнулась пара досок, и из-под них вылез тщедушный лысый старичок ростом с пятилетнего ребёнка: костлявый горб, длинная борода на непропорционально крупном лице придавали согбённому карлику вид сказочного персонажа; из оттопыренных ушей колючим мехом торчали ости седых волос; глаза лучистые, добрые.

Вместо приветствия кривобокий дедок по-лягушачьи смешно растянул беззубый рот в подобие улыбки и вопросительно уставился на Никиту:

— Где?

— Гном, проводи их к Марам, — Никита передал хозяину пещеры пузатую банку, — Шабан змеиную нору завалил… и внизу тоже.

— Пошли, — деловито прошамкал Гном, поправляя перекинутый через плечо кожаный ремень широкой перевязи, надёжно удерживающей у пояса объёмистую брезентовую суму. — Здесь недалеко.

Все поползли обратно следом за горбатым карликом.

— Мары теперь какие-то! — громыхнул зычным басом Прохор. — Чтоб тебя разорвало!

— Это на станции, дяденька… — испугался Никита.

— Там строители нелегалов прячут от полиции… во время облав… — Гном мелко засуетился, торопливо припрятывая дарёный деликатес; переложил его из сумы за пазуху. — Вам же туда?

— Туда-туда, — кивнул Антоний. — Веди, не отвлекайся.

Через пятьдесят метров Гном свернул в ещё более узкий проход, такой тесный, что рюкзаки пришлось снять. Дальше ход стал понемногу расширяться, пока не вывел в просторный прямой туннель с ровными стенами из белого камня старинной кладки.

Никита подобрался к Антонию и легонько щипнул за рукав:

— Дядь, дай ножик.

— Что, уже пришли? — Антоний недоверчиво посветил вглубь туннеля.

— Нет, — нахохлился Никита. — Через кладбище не пойду. Они на той стороне. Тут от монастырского хода рукой подать.

— Вот тебе раз, — пристыдил юного аборигена подземелий Антоний. — Покойников убоялся.

— Это они горную выработку так называют, — объяснил за Никиту Гном. — Туда в старину трупы сваливали. Всех подряд. От чумы, оспы. Пока до краев не заполнили. А через двести лет дорогу прорыли. Стены из одних человеческих костей. Земли не видно. Бывает, заражаются…

— А дальше? — спросил Степан.

— А дальше… Мары живут, — невнятно прожевал беззубый Гном. — Они там тоже не ходят. Страшатся.

— Ну, ты завёл, пострел! — накинулся на Никиту Семён.

— Ничего, больше грязи — шире морда, — Антоний протиснулся поближе к словоохотливому Гному: — Далеко отсюда?

— Да не так чтобы, — почти слитно прочавкал Гном. — Как до проводов порезанных дойдёте…

— Провода? — разобрал одно слово Антоний. — Какие провода?

— Разные, — Гном часто заморгал, — телефонные, электрические. Откуда я знаю. Это Чокнутый в них разбирается.

— Какой Чокнутый? — заинтересовался Антоний.

— Да обретается тут один, — карлик криво усмехнулся, — певун с придурью. С Боровицкого холма через каменоломню таскается. Чудной такой. Этой весной речка между бункером и техническим туннелем промоину в тюбинге пробила. Теперь он присосался там, к проводам, как клещ, и болтает со всеми, кому не лень.

Антоний вымерил говорливого гнома долгим взглядом и поучительно провозгласил:

— Ну-ка, Степашка… доставай свой планшет и неси Гному на экспертизу.

Степан развернул бумажную карту, запаянную в целлофан, осветил фонарём и показал Гному место, до которого дошли.

— Нет, — затряс головой Гном, — вот где мы, — и уверенно ткнул в карту жёлтым скрюченным ногтём, окаймлённым чёрной полоской земли.

Степан достал компьютер, включил навигатор, сравнил:

— Точно. Как же так?..

Гном скромно пожал плечами.

— Ты москвич, что ли? — Степан был заметно обескуражен.

— Москвич… — понурился Гном и, вспомнив о былом, поведал новым знакомым свою прискорбную историю: — У меня квартиру отняли, потом зарезали, в сточный колодец сбросили, а я выжил. Добрые люди помогли. Теперь мой дом здесь. А чего?.. Не каплет и ладно. Друзья появились. Наверху не было. Больных лечу, по мере возможности. Я раньше в тюремной больнице фельдшером работал… Вот только по солнышку скучаю. Хоть бы глазком одним…

— Тебя как зовут? — участливо спросил Степан.

— Гном, — представился карлик. — А-а, то есть, Максимилиан. Да зовите Гном. Я уж свыкся…

— Он не обижается, — подхватил Никита.

— Макс! — вероломно вмешался в тёплую беседу ценителей подземелий прагматичный Антоний. — Покажи этому дилетанту, — и кивнул на Степана, — по плану, как к Боровицкому холму пройти.

— Это не доходя кладбища, — Максимилиан внимательно всмотрелся в затейливый чертёж и начал кропотливо водить грязным указательным пальцем по путеводным линиям, пунктирам, шепеляво приговаривая: — Сюда, сюда. Здесь под крепостную стену свернёте…

— Кладка из таких громадных камней, — Степан широко развёл руки в стороны, показывая размер строительных блоков и заодно меру своей осведомленности. — Да?

— Угу, — подтвердил Максимилиан и снова чиркнул ногтём вдоль какого-то извилистого пунктира. — Потом спуститесь сюда…

— Там же воды доверху, — не согласился Степан, тыча пальцем в какой-то картографический знак. — Вот же, отмечено.

— Сейчас нет, — со знанием дела заспорил Максимилиан. — Вот весной, когда грунтовые воды поднимутся…

— Так! С Боровицким холмом, кажется, разобрались! — впервые за всё время скитаний под землей Антоний свободно вздохнул полной грудью: — А Чокнутый где, Макс?

— Выше, — Максимилиан опять провёл заскорузлым перстом по переплетениям линий и меток. — Если через каменоломню, то мимо бункера не пройдёте.

— Всё, сворачивай путеводитель, — бодро распорядился Антоний, и с должным почтением обратился к Максимилиану по имени: — Максимилиан, если проводите до бункера, выделю вам наградную банку тушёнки из неприкосновенного запаса…

— Антон, — отвлёкся от компьютера Степан, — там я знаю.

— Давай тушёнку, — поспешил Максимилиан, боязливо скосившись на молодого конкурента.

Антоний вынул из рюкзака две консервы и отдал обе:

— Бери, дед. Заслужил. Провожать не надо. Иди домой.

Старик спрятал банки и торопливо прожамкал:

— Отсюда вниз до водопада метров шестьсот. По прямой. За ним повернёте направо и пойдёте по ручью. Он вас к бункеру выведет. А от него прямая дорога.

Антоний передал Никите обещанный нож и зло на низких тонах прохрипел:

— Смотри, пацан. Если с Гномом что случится, я тебе этим же ножичком уши отстригу.

Максимилиан и Никита ушли.

У водопада мешок с млешником, зачерпнув солидную порцию холодной воды, разъехался по швам. Кашин, придя в себя, громко застонал. Калина перетащила его на приплёсок и некоторое время, не зная, что предпринять, просто бестолково суетилась возле, подзывая своих:

— Прохор! Никодим!..

Первым на крики о помощи подоспел Антоний; присев рядом, пощупал пульс на шее Кашина:

— Кажись, внутреннее кровотечение открылось. Надо скорую вызывать.

— Какую скорую? — спросил прямолинейный Никодим.

— Подземную, мой удивительный Голиаф, — Антоний освободился от рюкзака. — Всё. Привал. Мы со Степаном дальше… налегке. А вы пока тут поскучайте.

— Я с тобой, — с готовностью заявил о себе Семён.

— Здесь останешься, — Антоний выразительно посмотрел на Семёна и, переведя взгляд на млешника, уточнил: — С млешаком. Поможешь, если что.

— Не вопрос, — сообразил Семён.

— Плохо дело, гвардейцы, — объявил Антоний. — Прямо скажем… плачевное. Загибается наш млешак. Надо срочно выходить на покупателей, пока товар не испортился.

— На кого? — Прохор заметно нервничал.

— Только без паники, господа, — Антоний на всякий случай, как бы невзначай, положил руку на цевьё автомата. — Тамплиеры уже ждут моего звонка. Но… по сотовому им звонить нельзя. Вычислят координаты, не отобьёмся. Попробуем со Степаном выловить этого Чокнутого с телефоном…

Кинирийцы, прихватив с собой верёвки, ходко пошли вдоль длинного, путанного, со многими поворотами и ответвлениями туннеля. Пройдя лабиринт каменоломен, выдолбленный в массиве белого песчаника, они приблизились к предполагаемому месту нахождения бункера.

— Замри, — шепнул Антоний. — Слышишь?.. Гаси иллюминацию.

Вдалеке кто-то заливисто напевал:

— Па-ра-ра, дэ-дэ-дэ, ра-ра-ра…

Крадучись в кромешной тьме, они на ощупь двинулись вперёд вдоль стены и через метров двести упёрлись в тупик.

Снизу широко и вольно неслись разудалые припевы.

Антоний на секунду включил фонарь и обмер: короткая вспышка высветила у самых ног чёрный провал колодца; в груди захолонуло. Он спустился в извилистый ход и подобрался к месту, откуда лились свет и песня: тесная ниша разлома, куда вывел каменный штрек, открывалась на высоте четырёх метров под самым сводом ярко освещённой пещеры с гладкими ослизлыми стенами — не уцепишься; внизу громоздилась свалка сломанных электроприборов, в центре которой в автомобильном кресле сидел худющий парень, обмотанный шерстяным платком, и увлечённо ковырялся в остове какого-то разбитого технического устройства.

Остатка верёвки достало ещё на пару метров: соскользнув вниз, подобно ниндзя, Антоний передёрнул затвор и грозно выкрикнул: — Ложи-и-ись!!. — После чего, для вящей торжественности появления салютовал автоматной очередью в потолок, но из-за глушителя залп получился не очень убедительным.

Худосочный парнишка даже ухом не повёл: перестал лишь петь.

— Юноша, я к вам обращаюсь, — уже не так навязчиво упомянул о себе Антоний.

Молодой человек не шевелился.

Антоний, перешагивая через нагромождения искорежённых останков всевозможной электрической техники, пробрался поближе к примолкшему пареньку.

Насмерть перепуганный обитатель свалки судорожно прижал к себе железяку и, неестественно выкатив глаза, напряженно смотрел в одну точку; на лбу поблёскивали капельки пота.

— Понятно, — Антоний отвёл дуло автомата и миролюбиво, не снимая резиновой перчатки, протянул вымазанную в нечистотах руку. — Антон. — Рука повисла в воздухе.

Антоний ударил подземного жителя по щеке и строго спросил:

— Ты чего, чокнутый, что ли?

— Чокнутый.

— А имя у тебя есть, чокнутый?

— Есть.

— Ну?

— Чокнутый, — нараспев, потихоньку приходя в себя, назвался молодой человек.

— А отчество твоё как?

— Данила Петрович.

— Данила значит.

— Ага.

— Данила, если вы будете так много работать, то скоро состаритесь и превратитесь в глупую больную обезьяну. Расслабьтесь. Гном сказал, что от вас позвонить можно.

— Какой гном?

— Обыкновенный. Маленький, горбатый, с бородой. Они чего… другие бывают?

— А-а! Максимилиан! — радостно воскликнул Данила, полностью выйдя из оцепенения. — Гном! Так бы и…

— Мне бы пару звоночков на волю.

— Да сколько угодно, — ещё больше оживился Данила, протягивая Антонию телефонную трубку, и простодушно добавил: — Там у самого верха бетонная труба с кабелями. Я от них отводы сделал. У меня здесь целая автоматическая телефонная станция. Интернета завались…

— Чш-ш… — придержал разговорившегося умельца Антоний. — Распушился. Я же не спрашиваю… чего у тебя, откуда. Нашёл, храни, молчи. Знаешь такую буддийскую поговорку?

— Нет.

— Теперь знай да помалкивай себе… в тряпочку, — великодушно поделился жизненным опытом Антоний. — Дисциплина здорового образа жизни у человека должна быть на первом месте. Пей кефир и не сутулься… Где тут чего нажимать-то?..

 

Глава 17. Тамплиеры

Новый день, набирая силу, мягко подступил к белокаменным стенам солидного загородного особняка, выстроенного в смешанном романо-греческом стиле, и плавно перелился через невидимые ниточки лазерных лучей слежениия, охранной сигнализации в уютный дворик, укутанный пышными лианами дикого винограда. В углублении роскошного грота, обрамлённого дорическими пилястрами и фризом с рельефным изображением восьмиконечной звезды Давида, нежно чирлюкал изысканный фонтанчик, высеченный из цельного куска розового родонита. Лёгкий ветерок вместе с утренними лучами солнца пробежал по резному фронтону, нежно обогнул мраморные торсы кариатид и весёлой волной окатил цветной витраж с мозаичным панно двух рыцарей, скачущих на одной лошади: калейдоскоп разноцветных лучиков прихотливо раскрасил дорогое убранство дома.

У открытого окна на массивном резном стуле осанисто восседал широкоплечий старик; в надменном взгляде старца холодным огнём пылали две стальные колючки:

— …в крошечном замкнутом мире вещи кажутся крупней, значительней, как в кривом зеркале. Поэтому деньги, как эквивалент человеческой мечты…

— Антоний не простой кинириец, — приятным баритоном возразил высокий молодой человек в холщовом, чуть помятом однобортном костюме свободного кроя. — Не повиноваться воле ведуна. Как его?..

— Медунов.

— Да… Заключить союз с валгаями. Млешника… из-под самого носа… Кто-то за ним стоит. Масоны…

— Вряд ли, — старик поёжился. — Их уже не исправишь.

— Выходит, наши новые друзья что-то недоговаривают.

— Тсс… — старик приложил к губам указательный палец.

— Извините, брат.

— Ничего… у молодых часто действие опережает мысль. С возрастом это проходит, — на громоздком старинном столе, заставленном изящными антикварными безделицами, затренькал телефон.

Человек в холщовом костюме включил громкую связь, поднял трубку:

— Вас слушают.

Из динамика сквозь непрерывный треск, монотонное гудение прорвался еле слышный, но ровный, уверенный голос:

— Антон Николаевич Ратников…

— Здравствуйте, Антон Николаевич. Как банька?

— Спасибо. С кем имею честь?

— Андрей Александрович. Орден Российских тамплиеров.

— А-а… что-то припоминаю. Вы говорили, я у вас какой-то мешок умыкнул. Так вот, чтобы вы знали, я законопослушный гражданин. Занимаюсь мелким продуктовым оптом…

— Антон Николаевич, давайте по существу. До вечера млешник, скорее всего, не доживёт. Насчёт больницы у нас к вам претензий нет. Вы делали свою работу. Я, видимо, не так выразился. Ваши условия?

— Триста миллионов долларов сегодня до двенадцати часов дня на мой личный счёт. И… с меньшими суммами просьба не беспокоить.

— Побойтесь Бога! Да ему красная цена…

— А шо вы кричите? Вам предлагают интересное дело…

— Антон Николаевич, теряем время. Я слишком хорошо знаю историю его болезни. После того, что вы с ним сотворили, до полудня он вряд ли не дотянет…

— Это поправимо. Переведите всю сумму до десяти часов дня и получите…

— Вы меня не слышите. Цена приемлема, но только за живого. Поэтому для начала хочу предложить безвозмездную помощь. Медицинскую. Есть средство, которое его восстановит. Через пару часов своими ножками побежит. Полагаю, это устроило бы всех.

— А чего ж вы его у себя в больничке-то… за пару часов?

— Ну, кто же знал, что нам придётся иметь дело с вами, Антон Николаевич.

— Что за средство?

— Ведун.

— Спасибо. Не нуждаемся.

— Сурогинский не поможет. Восстановлением млешников занимаются другие ведуны.

— Неужели? Что-то новенькое.

— Они отшельники, с валгаями не живут.

— И как вы себе это представляете?

— Назовите место. Ведун придёт один. Поверьте, мы уже оценили ваши возможности, и рисковать не станем.

— Разумно. И, все же… для полноты картины… Мне всё равно, кто его купит и в каком виде. Цена не главное. Я этим занимаюсь из любви к искусству. Охота, знаете ли, пуще неволи. А с мёртвым даже хлопот меньше. Оторву ему башку, в норку заныкаю и объявление в газету — ищу покладистого покупателя. Живой, мёртвый млешак, — какая разница? После эпидемии никаких не осталось.

— Не спорю. По всему видно, вы человек сведущий. Поэтому сойдёмся на ваших условиях, как приемлемых. До двенадцати часов деньги переведут на указанный вами счёт. Назовите время, место, куда подойти ведуну? Чего тянуть. Насколько мне известно, у вас сейчас тоже какие-то неприятности. В городе чёрт знает что творится. По-моему, вас даже под землей ищут. Надеюсь… наверх вы выбрались благополучно?..

— Я перезвоню. Через десять минут.

— Антон Николаевич, если вы через десять минут не перезвоните, придётся встретиться лично. Только условия сделки, как вы догадываетесь, могут измениться, и не в вашу пользу.

— Не извольте беспокоиться, через двадцать минут обязательно дам о себе знать. Мне надо кое с кем посоветоваться. Буквально двадцать… ну… максимум тридцать минут. На дорогах такие пробки…

— Жду.

— Не прощаюсь.

— Надеюсь.

Связь прервалась.

Андрей Александрович повернулся к сидящему у окна старику:

— Через полчаса…

— Не спеши, брат… — старик встал и равнодушно добавил: — Время — условность, определённая перемещением материи. Из простых движений — сложные… Как дом из кирпичиков. Мы не знаем, из каких действий сложится его время, и куда оно его приведёт…

— К деньгам конечно. Это ж кинириец. Я займусь переводом…

— А ты ничего не пропустил?

— Ещё… он хочет с кем-то переговорить.

— Вот!.. Даже если млешник умрёт, мы его купим… — старик сел за стол. — За любые деньги. А вот наши новые друзьями… Если он советуется с ними, то… — придвинув телефон, он набрал номер.

Из трубки вырвался нутряной кашляющий голос:

— Ты? Кхе-кхе…

— Я, — отозвался Алексей Константинович.

— Где он?

— Ищем, Михаил Анатольевич…

— Вот найдёшь, тогда и звони.

— Но… ваши тоже молчат.

— Значит, тоже ищут.

— Я подумал, может… в плане обмена информацией…

— Знаю, чего у тебя там на уме, — послышался отвратительный трескучий смех. — Хе-хе-хе… Информация ему нужна… хе-хе… Не пужайся. Если что, первым узнаешь.

В трубке раздались бесцеремонные гудки.

— Мокрица! — выругался Алексей Константинович и чуть хладнокровней добавил: — Не обращай внимания, брат. Для стариков сварливость — как крепкий кофе. Бодрит.

— Что вы, Алексей Константинович! Напротив… я удивляюсь вашей выдержке. Омерзительное существо. Представляю, как они будут нами править.

— А они нами уже правят. Одни наивные масоны всё надеются на что-то. Любовь, братство. Человек же в основном руководствуется страхом. Чувством неизмеримо более стойким, сильным. Все великие цивилизации создавались исключительно на нём. И… похоже, наши друзья неплохо усвоили эту истину. Контролируемый страх созидает, а неуправляемый разрушает, изнутри крошит…

— Не все же масоны фанатики. Среди них есть и думающие люди. Почему бы нам не попробовать воспользоваться их помощью?

«Юнец… — поймал себя на мысли Алексей Константинович. — Раньше ты таких вопросов не задавал… Рассказать про тайную ложу новых масонов?.. Нет. Рано тебе ещё на эту войну, сынок».

— Ты меня разочаровываешь, брат, — старик недовольно скривил рот. — Масоны от ужаса перед смертью настолько уверовали в загробную жизнь, что, уподобившись мусульманам, совсем перестали ценить настоящую… С таким настроем можно погубить не только себя, но и всё человечество…

— Всё-таки их вклад в сохранение млешников…

— К несчастью, для них это стратегия. Тогда как для нас всего лишь тактика. Муавгары не будут ждать, как Эфгонды… тысячи лет…

— Жаль. Масоны хорошо организованы.

— И толку?! — старик всё более раздражаясь, оживился: темп речи ускорился. — Одна нелепая случайность! И всё коту под хвост! Будем молить судьбу, чтобы масоны не перехватили млешника. До них никак не дойдёт, что, как только они передадут его Эфгондам, человечество обречено. Землю колонизируют, а людей изведут. Уж лучше кинирийцы. Пока их ведуны плетут против Муавгаров заговор, они наши союзники. Ни они, ни мы не заинтересованы в том, чтобы млешник попал к Эфгондам. Надо выиграть время. Кинирийские ведуны уже подобрались к центральным хранилищам Муавгаров в Тибете, Антарктиде. И… как только они покончат с ними, одним противником станет меньше…

— Алексей Константинович…

— Что Алексей Константинович?! — старик в запале резко поднялся из-за стола и начал нервно прохаживаться по залу взад-вперёд. — Ты думаешь, кинирийцы ничего не знают? Не обольщайся! Просто пока Эфгонды им не по зубам, они вынуждены сотрудничать с нами…

— Ваши мысли летят быстрее, чем бьётся сердце, — немного запоздало пикировал недавний укол наставника Андрей Александрович.

— Да-да, — старик вернулся за стол. — Нам всем надо быть осмотрительней. Свяжись с Хатха Банга.

— Что с Медуновым делать?

— Ничего. Если он… — старик осёкся, после секундной заминки продолжил: — Уверен, наши новые друзья найдут способ его остановить.

Зазвонил телефон.

Андрей Александрович, мягко ступая, прошёл к столу, поднял трубку:

— Вас слушают.

— Ратников беспокоит, — хриплый голос вперемешку с треском, шипением с трудом выбивался из дребезжащего гула посторонних шумов. — Записывайте… — Антоний назвал номер своего счёта в немецком банке, обстоятельно описал место, где встретит ведуна, и спросил: — Когда ждать?

Андрей Александрович прикрыл трубку ладонью и тихонько шепнул Алексею Константиновичу:

— Сколько у нас времени?

— Где он?

— У дома Пашкова, в коллекторе.

По лицу старика пробежала снисходительная ухмылка:

— Конспиратор… Полагаю, полчаса хватит. С запасом. А деньги переведём через десять минут. Триста миллионов долларов, если не ошибаюсь. Через полчаса сможет удостовериться.

Андрей Александрович снова обратился к Антонию:

— Ведун будет через час. Перевод поступит раньше.

— Жду, — Антоний отключил телефон.

 

Глава 18. Знакомство с собой

Струйки мутной дождевой воды непрерывно сочились сквозь щель канализационного люка и вилючими ручейками, журча, стекали по кирпичным стенам колодца. Снаружи моросил мелкий сыпкий дождь. Бетонная труба выходила у самого дна сливной ямы, упираясь в морхлые кучи полусгнившего мусора.

Вдруг сырой полумрак городского стока взбаламутила мелодичная трель сотового телефона: на дисплее отобразился номер Антония.

— Ты? — выдохнул Семён.

— Я.

— Ну, как?

— Порядок. Всё до копеечки перевели. Веди.

— Не подошёл ещё.

— Дорогу обратно не забыл?

— Помню.

— Всё, закругляемся, а то засекут.

Связь оборвалась.

Спустя некоторое время дремотную тишину разрезал металлический скрежет, какой бывает при волочении одной чугунной железки о другую: тяжёлая крышка люка качнулась и сдвинулась; узкое пространство коллектора наполнилось мерклым дневным светом.

— Занято! — грозно крикнул Семён.

— Ратников здесь живёт? — видимо, не без юмора полюбопытствовали сверху.

— Заходи! — Семён плавно снял автомат с предохранителя. — Я за него!

Худенький лысый мужичок неопределённого возраста бесстрашно нырнул внутрь; легко подтянул на себя крышку люка и водворил на место: колодец снова погрузился в сумерки. Гость, цепляясь за ржавые скобы шаткой лестницы, проворно спустился вниз, поздоровался и на негнущемся языке витиевато представился:

— Мой звать Хатха Банга. Я надо говорить с Антона Николая?

— Говори, — разрешил Семён и, секунду подумав, добавил: — Я передам.

— Мой нужен лично, — настаивал гость. — Я врачевать млешника.

— Ну, тогда ползи сюда, врачеватель, — Семён, скептически осмотрел незнакомца: куртка, фуфайка, новенькие джинсы из денима.

Плюхнувшись прямо на колени в густую кашу канализационного стока, Хатха Банга влез в боковую трубу и преспокойненько, как по паркету, на четвереньках подполз к Семёну:

— Мой надо очень быстро.

Холоднокровие, с каким Хатха Банга в одну секунду извозился в вонючей чёрной жиже, настолько поразило Семёна, что он неожиданно для себя обратился к Хатхе Банга на «вы»:

— Вы доктор или?..

— Я «или». Где млешник?

Семён мгновенно напрягся, хотя именно этого или что-то вроде этого он и ожидал:

— Ведун?

— Мы ещё кто-то ждать? — в голосе Хатха Банга уже послышались отчётливые нотки нетерпения.

— Нет, — Семён поставил автомат на предохранитель и пополз вдоль трубы.

Через полчаса многотрудного плутания по подземному лабиринту Семён привёл ведуна-врачевателя в низкую пещерку, где над бездыханным телом млешника бестолково хлопотала растрёпанная Калина. Неподалеку прямо на каменистом крошеве вповалку отдыхали донельзя измотанные братья Сурогины. Степан с Антонием понуро сидели на рюкзаках и дремали.

— Прошу любить и жаловать, — отрекомендовал новичка Семён. — Хатха Банга. Ведун-врачеватель.

Сурогины приподнялись и степенно закивали.

— Антон Николаевич, — нехотя представился порядком подуставший Антоний.

— Мой уже знать, — выказал осведомленность Хатха Банга. — Тот самый, который…

— Давайте без чинов, — не дал договорить Антоний.

— Надо раздеть его одежда, — Хатха Банга кивнул в сторону млешника. — Бинты, гипс, всё снять. Нет никакой время.

Сурогины переглянулись.

— К сожалению, вы опоздали, — блёклым голосом констатировал Антоний. — Десять минут назад потерпевший официально признал себя умершим…

— Тем более, — не особенно вникая в чёрный юмор Антония, поторопил Хатха Банга. — Мой нужен его голый тело.

— Прохор, вытряхивай своё сокровище из мешка, — устало велел Антоний. — Доктор желает лично засвидетельствовать кончину последнего на Земле млешака и… я так понимаю, совершить обряд омовения усопшего… перед тем как оплакать…

Через несколько минут мертвенно-бледное тело Кашина лежало поверх скисшей кучи грязного, отвратно пахнущего человеческими испражнениями тряпья и вороха окровавленных бинтов. Рядом стоял обнажённый Хатха Банга:

— Надо вода.

— Живая или мёртвая? — спросил Семён.

— Любая, — шепнул Хатха Банга.

Семён откупорил фляжку и предупредил:

— Два глотка. Не больше.

Хатха Банга взял флягу и, не колеблясь, опрокинул горлышком вниз, начав щедро обливать тело Кашина с ног до головы.

От такой расточительности Семён чуть не потерял дар речи (считали каждый глоток воды, пригодной для питья, а тут какой-то залётный устроил из его последних запасов целый водопад):

— Ты… ты… Антон… Нет, ты только посмотри!

— Не мешай доктору, — не придал значения Антоний. — Пусть покуражится напоследок… над новопреставленным.

Хатха Банга ничком лёг на Кашина и еле слышно попросил:

— Накрывать мой и млешник. Надо греться. Очень надо много тепло. Четыре часа мой и млешник никто не трогать.

Калина, Никодим заботливо укрыли Кашина и Хатху Банга всем, чем пришлось под руку и отошли.

— Прохор, — позвал Антоний. — Засылай Калину вверх по ручью к узкому лазу. Там отоспится. Она у нас дама масштабная. Закупорит эту лисью нору как клейтухом, — и тихонько тронул за плечо Семёна: — Надо на перепутье посторожить. Гранаты остались?

— Парочка имеется, — Семён похлопал себя по поясу. — Растяжку поставить?

— За поворотом, — Антоний протянул Семёну ещё одну из трофейных боеприпасов, — на спуске, поближе к впадине и… повнимательней там.

— Глаз не смокну, — заверил Семён.

— Я с ним? — вызвался Никодим.

— Нет, Никодимушка. Тебе особо важное задание, — доверительно просипел Антоний. — Срочно выспаться. Через два часа Семёна сменишь.

— А мне что делать? — дал о себе знать Степан.

— Дрыхни, — скупо отговорился Антоний, подсаживаясь к Прохору: — Ну, а нам с тобой, Проша Матвеевич, глаз да глаз за этим кудесником. Посмотрим, чего он нам наколдует. Не получится — делаем млешаку секир-башка и наверх. Голова тоже денег стоит, не малых…

— Двоих сморит. В этакой-то темнотище… — дельно заметил Прохор. — Ты бы тоже вздремнул. Попозже растолкаю, сам прикорну, сколь бог даст…

— Нет, сначала ты, — предложил Антоний, — а я покараулю…

Прошло три с половиной часа.

«Может быть, этот медиум тоже уснул? — раскидывал умом Антоний. — Кислятиной какой-то воняет. Кончать надо этот сеанс воскрешения. С того света ещё никто не возвращался…»

Антоний подошёл к груде тряпья, слегка поворошил: сверху лежала фуфайка ведуна; сквозь крупную шерстяную вязку проступила липкая слизь с неприятным горьковато-кислым запахом.

— Фу, гадость… — с омерзением выдохнул Антоний, отдёрнув руку; затем надел перчатки и, задержав дыхание, разгрёб осклизлую кучу: Кашин лежал на месте, а Хатха Банги не было.

Вид млешника настолько поразил воображение Антония, что он внутренне содрогнулся и иступлёно во всё горло заорал:

— Семё-о-он!!.

Поднялась жуткая сумятица: первым вскочил Семён и сразу схватился за оружие; Прохор спросонок лягнул в бок лежащего Степана, от чего тот с диким воплем перекатился к ногам Семёна; Семён выстрелил.

— Стоять! — властно выкрикнул Антоний.

Все замерли.

— Дуй к Никодиму! — начал раздавать отрывистые команды Антоний, обращаясь поочерёдно к Семёну и Степану: — А ты наверх, к Калине! Проверишь — там она, нет.

— Что случи… — хотел, было, спросить Степан.

— Бего-о-м! — взревел Антоний. — Пристрелю!

Семёна и Степана как ветром сдуло.

— Не шуми, — пробасил Прохор. — Толком можешь сказать, что…

— Пока не знаю, — Антоний осветил млешника. — Глянь сюда.

Всё тело Кашина, будто вывернутое наизнанку, было покрыто зеленоватой с прожелтью слизью и плотно, как в коконе, опутано тонкими непрерывно пульсирующими жилками синюшного цвета.

Из темноты донёсся сухой шорох обсыпавшейся известняковой породы.

Антоний и Прохор обернулись: в дальнем углу пещеры, привалившись к стене, голышом сидел щупленький мальчик небольшого росточка, на вид лет десяти, как две капли воды похожий на взрослого Хатха Банга:

— Мой просил, четыре часа не трогать.

— Хатха Банга?! — изумился Антоний. — Ты?

— Надо давай тепло млешник, — спокойно попросил чудесным образом уменьшившийся в размерах Хатха Банга. — Он замерзать, я буду не лечил. Мой надо час сидит… — голова ведуна мелко затряслась, и он уже совсем обессиленным голоском (как перед смертью) просипел: — Мой сильно холодно. Надо греть млешник. Нет тепло — мой умирал.

Прохор укутал Кашина и вернулся на место:

— Ты бы это, не трогал его пока, а то, не ровён час, череп прохудится…

«Не боись… — Антоний вспомнил о смертоносном для валгайских ведунов порошке, от которого у тех и лопались головы; тайком нащупал в кармане маленькую металлическую коробочку с остатками яда. — Всё под контролем…»

Хатха Банга перестал трясти головой, прикрыл веки и, свалившись набок, еле слышно прохрипел:

— Убирать свет мой глаза. Очень надо темно.

— Моя твоя понял, — Антоний выключил фонарь. — Чёрт нерусский… Слышь, Прохор Матвеевич? Кто они вообще такие?

— Не знаю, — тяжело выдохнул Прохор. — Ведун говорит, они всегда были.

К этому времени Кашин уже очнулся, и первое что ощутил — необыкновенная ясность мысли и бодрость духа, но ни что-либо увидеть, ни пошевелиться не мог: тела будто не было. В сознании звучали лишь два голоса: бас и мягкий, хрипловатый баритон.

— Выходит… ведуны до людей жили… — просипел баритон.

— Знамо дело, — отозвался глухой бас.

«Может, я уже умер? — всё больше и больше поражался непривычным ощущениям Кашин. — Интересно! Тела вроде нет. Точно! Нет! С ума сойти! Меня нет, а я думаю. Значит, душа есть? Очуметь!..»

— А мы-то когда народились? — захрипел ломкий баритон.

— После. Из млешников…

— Ну-ка, ну-ка, Прохор Матвеевич, если можно, здесь поподробней. Это что, официальная валгайская версия?

— А ты не нукай. Не взнуздал ещё.

— Не обижайся, Матвеич. Я ж не просто так. А то бьём друг дружку сотни лет… без счёта. А чего ради?

— Уж ты не знаешь.

— Ну, я ладно. А вот за что ты? Хоть убей, ума не приложу. Просвети. Может, я твою сторону приму. Что это за правда такая у валгаев, за которую живота не жалеют?

— Ведал бы, ни сидел тут с тобой.

— Ну, во что-то же ты верил… раньше?

— Верил.

— Ну?

— Чего ну?! Ну да ну, баранки гну… Одурачили нас. А мы такие же, как и все. Только вот бегаем, незнамо зачем.

— Почему же «незнамо»? Вот он, рядышком. Не счесть алмазов в каменной пещере или, как поэтично выразился один весёлый классик — пальмы, море, белый пароход. И всё в одном флаконе.

— Несерьёзный ты человек. Одни деньги на уме. А я разуметь хочу. Для чего это всё надо?

— И я хочу. Так ты же молчишь, как рыба об лёд.

— А о чём говорить-то?

— О нашем, кровном. Так сказать, в порядке обмена опытом. Надо же разобраться с этим… А то водят нас за нос. Тебя масоны, меня кинирийские ведуны. Может, этот млешак дороже стоит…

— Опять двадцать пять. Я ему о душе толкую, а он…

— Валгаи же не верят в загробную жизнь, — заурчал сиплый баритон. — Или я ошибаюсь? Чего там в ваших апокрифах… про млешаков? Кто они?

— Экий ты скорый, — упрямо протрубил бас.

— Не жмись, Матвеич, — увещевал настойчивый баритон. — Хватит уже тень на плетень наводить. Расслабься. Охота закончилась.

— А в твоих книгах что пишут? — ухнул гробовой бас.

— В каких книгах? — взвился неровный баритон. — У меня лично одна директива на все времена и для всех народов — отстреливать млешаков по всему белу свету, как бешеных псов. За это нам и платят. А что это за зверьё? Откуда? Нам не докладывают. Поэтому и спрашиваю. С виду, вроде, люди как люди…

— А кто тебе за них платит?

— Стоп. Давай так. Я тебе о своих, а ты мне о своих. По рукам?

— Добро, — пророкотал густой бас. — Чтоб им пусто было. Пусть тоже в дураках походят, а то заносливые больно.

— Только смотри, Прохор Матвеевич, чтоб всё по-честному.

— Когда это я обманывал? — возмущённо загудел утробный бас.

— Верю-верю, — примирительно зашелестел простуженный баритон. — По правде, я и сам мало чего смыслю в этом. Кому они? Зачем? Почему за них такие деньжищи отваливают? Вот этот млешак, к примеру… Ну, кто он такой? Да никто. Колька Кашин. Голова, два уха. Жил бы себе и жил дальше, как и все, если бы на него ваш ведун не показал…

«Кашин, Кашин,… — постарался сосредоточиться на знакомом слове Кашин: в голове царил беспорядочный и какой-то совершенно беспричинный праздник эйфории; множество бурных ярких переживаний непрерывными волнами накатывали на сознание; обрывки мыслей с трудом выстраивались в логические цепочки несложных размышлений: — Это же я! Обо мне! А млешак кто? Я?! Может, так после смерти души умерших называют? Так они меня что… видят? Ничего не понимаю! Почему я их не вижу? Может, слышат, о чём я думаю?..»

— …для меня один чёрт, — продолжал надтреснутый баритон, — что млешак, что прохожий с улицы. Я в них как свинья в апельсинах, ни ухом, ни рылом. Вот ведуны наши, те по вкусу крови распознают. А как ваши… не знаю. Вот, как, к примеру, твой ведун этого распознал?

«Точно! Про меня говорят, — по наитию озарило Кашина. — Я млешак!»

— Того не ведаю, — глухо проскрипел унылый бас.

— Ни ведаю, ни чую, — обиженно передразнил въедливый баритон. — О чём не спроси — «не знаю» и точка. Ты же божился, что всё, как на духу…

— Так, ты о своих не досказал. Забыл уговор?

— А, ну да. Так вот. Сдаётся мне, наши ведуны хотят, чтобы на Земле ни одного живого млешака не осталось…

— Это я и без тебя знаю, — недовольно прорычал бас.

— Да ты не перебивай. Тоже мне знаток.

— А ты не тяни. Накапываешь тут, в час по чайной ложке. То, как ты, разбойник, млешникам головы резал, мне неинтересно. Ты сказывай, кто у тебя их покупает, зачем?

— Кто-кто! — хрипатым эхом откликнулся трескуче-сухой баритон. — Они. Ведуны. Прилетают, бес знает — откуда, на летающих тарелках. Мы им головы, они нам — золотишко, и вся недолга…

«Выходит, я жив… — Кашин начал понемногу ощущать отдельные части своего тела: осторожно пошевелил пальцами рук; согнул кисть. — Что со мной? — ломал он голову. — Какой знакомый голос. — И вдруг, как удар грома. — Это же тот самый!! Псих! Который меня с балкона сбросил. Точно! Антоний! И в больнице он был. Садюга!..»

— …вернее, — повествовал Антоний, — не мы. Мы ведунам отдаём, а они на НЛО…

— Куда?

— Неопознанные летающие объекты. Слышал про такие?

— Да… вроде…

— Забудь. Насочиняли про них хрень всякую. Человечки зелёные… Ну, как дети…

— Выходит, твои ведуны их тоже на небо забирают?

— Ну, можно сказать и так, — не стал оспаривать Антоний, — и уже лет пять — только живых.

— Живых?! — догадка Прохора о том, что самые главные кинирийские и валгайские ведуны давно замирились меж собой, нашла ещё одно подтверждение.

— Чему ты так удивляешься?

— А про валгайские списки ничего не слышал?

— Липа это всё, голимая, — поделился ненужным секретом Антоний. — Наши ваших подкупили и подсунули…

— Демоны!.. — воинственным кличем разнеслось по пещере. — Всю жизнь испоганили! Отступники!

— Кто?

— Не твоя забота! Рассказывай дальше.

— Всё. Теперь твоя очередь.

— Погодь. Богоборы говорят, когда всех млешников на небо соберём, на всей Земле для посвященных и избранных Царствие Небесное настанет. Какая же тогда разница, кто их туда отправит? Мы или вы?

— Тебе видней. Есть она, эта разница, или нет. Здесь ведь как?.. Что сову об пенёк, что пеньком об сову. Всё одно сове не жить.

— Выходит, во все времена у валгаев и кинирийцев одна цель была… Чтобы млешников на Земле не осталось. Чего ж мы тогда бережём-то идола этого?

— Какого идола? — сбился с мысли Антоний.

— Этого! — чугунным эхом прокатилось под сводом пещеры. — Холера его задери! На кой леший он нам нужен, если после его смерти на всей Земле Царствие Небесное настанет? Утопить зверюгу и конец мучениям.

— Лихой бы из тебя кинириец вышел, да поздновато. Мусора в башке много. Царствие небесное… Какое к дьяволу царствие? Разуй глаза. Где ты и где царствие? Вон он, лежит с вывернутыми кишками, и чего? Изменилось что-нибудь в твоей треклятой жизни? Сидим здесь в дерьме по уши. Не о том думаешь. Живой бы стоил дороже… — тут Антоний осёкся.

— Это сколько же ты мне теперь намерил? — в тоне сметливого Прохора было что-то нехорошее. — Чего язык прикусил?

— Как договаривались. За живого полтора, а за мёртвого… на сто тысяч сбавлю.

Прохор, ожидавший услышать половину оговорённой суммы, успокоился:

— Понимаю.

— Ну, а раз понимаешь, тогда кончай эту свою большевистскую пропаганду. Утопить, расстрелять, повесить. Сто тысяч тоже на дороге не валяются. Обождём малёк. Кстати, ты о своих грозился поведать.

— По-нашему, — согласно достигнутой договоренности начал Прохор, — по тайному писанию всё человечество на Земле состоит из обыкновенных людей и млешников. У простых смертных души нет, а у млешников есть. Вот… Чего ещё?.. Мы ищем, масоны забирают… А дальше… дальше их… уж и не знаю как… отправляют на небо…

— Известно как. Ножичком чик по горлышку и на небеса.

— Тьфу, безобразник! Не буду говорить.

— Не сердись. Я же так, к слову.

— Во-во, ради красного словца не пожалеешь мать-отца. Сиди, слушай. Дело нехитрое. По нашему писанию, тайному, по которому Библию сочинили, Коран… и Тантры эти буддийские… да много всего… валгаи собирали души млешников в Рай, а кинирийцы — в Ад Сатане… в Гималаях. Так считалось. А выходит, и вы их тоже наверх отправляли. И Царствие… Тьфу ты! прицепилось! Не знаю, чего тебе сказывать.

— Ладно, не томись. Ни рожна мы с тобой в этом не смыслим, и дело наше телячье. Что потопаешь, то и полопаешь…

«Так вот значит, кто я для них, — краем сознания ухватил Кашин. — Млешник… какой-то. Зверь. Почему? Во! попал! И главное — не болит ничего. Такие переломы были! А сейчас… Чудеса! Вот только двигаться не могу. Наркоз? Анестезия?.. А эти-то кто такие? Валгаи, кинирийцы, ведуны, летающие тарелки? Стоп! Точно! Об НЛО говорили. Может, меня инопланетяне похитили для опытов? Ноги!.. Чувствую! Мои ноги!..»

В пещеру вошёл Семён:

— Порядок!

— Тихо, — шикнул Антоний. — Колдуна разбудишь. От него и так уже одни уши остались. Вон, — и направил фонарик в сторону ведуна, — комочек к стенке прилепился.

— А чего это с ним? — Семён с интересом посмотрел на крохотное тельце ведуна.

— Медитирует, — Антоний перевёл луч на Семёна. — Как там Никодим?

Неожиданно прогрохотал далёкий взрыв, за ним треск, шум обваливающейся породы.

— Теперь не знаю, — насторожился Семён.

Прохор вскочил на ноги:

— Твои гранаты?!

— Вроде, — неуверенно подтвердил Семён. — Надо глянуть.

— Стой, где стоишь! — рявкнул Прохор. — Глянул уже.

Простучала автоматная очередь. В ответ приглушённые хлопки, и снова выстрелы. Бабахнул второй взрыв.

— Никодим!.. — забыв себя, Прохор неустрашимо бросился на выручку брату вглубь туннеля, откуда доносился шум боя.

— Присмотри за чудиком… в оба глаза, — кивнул на ведуна Антоний и протянул Семёну коробочку с ядовитым порошком. — Если что, сыпь ему прямо на темя… всё что осталось. По-моему, нас вычислили. Я к Никодиму, — и выбежал следом за Прохором.

Спустя какое-то время Семён подошёл к ведуну проверить — как он там, посветил и буквально шарахнулся назад: ведуна на месте не было, то есть он был, но это уже был не он, а нечто, похожее на необъятный вздувшийся пузырь, внутри которого ворочалось что-то живое, непонятное. Голова закружилась, земля начала уходить из-под ног. Теряя сознание, Семён вскрыл коробочку с порошком и бросил перед собой. Невидимая сила, будто упругая волна сжатого, горячего воздуха ударила в лицо: он упал; фонарь, прикреплённый к каске, разбился. Пещера погрузилась в полную темноту. Раздался хлёсткий шлепок, как от удара мокрой тряпкой о пол: пузырь лопнул; тягучая обволакивающая слизь шевелящейся массой растеклась по пещере; затем собралась в одутлый бесформенный ком и постепенно обрела вид прежнего Хатхи Банга.

— Кто здесь?! — вскрикнул Кашин.

— Друг, — смиренно представился Хатха Банга. — Сильно уходить надо. Они будут идти этот место назад. — Ведун помог Кашину подняться.

— Я ослеп.

— Это не ослеп, — успокоил Хатха Банга. — Это темно. Скоро твой видеть много хорошо, чем любая человека. Свет не надо. Твой будет смотреть ночь как день. Твой мно…

Мерная речь Хатха Банга внезапно оборвалась на полуслове: послышался хлопок, свистящее шипение, похожее на шум сдувающегося мяча; запахло горелой проводкой; пещера заполнилась тяжёлым угарным мороком.

Перед глазами Кашина вспыхнул силуэт обнаженного человека, кожа которого неровно мерцала зелёноватыми всполохами.

Ведун дёрнулся, запрокинул назад голову и упал, ударившись затылком о камень: шипение стихло; исходящее от тела сияние угасло, и пещера погрузилась в непроницаемый мрак.

Тут Кашин с удивлением заметил, что, несмотря на полное отсутствие света, он различает очертания стен.

«Где я? — недоумевал Кашин. — Подвал какой-то. Стены святятся, что ли? Чудеса, да и только! А это ещё кто? Скафандр?! Точно инопланетяне! Чего же я стою-то?! Сейчас как очухаются! Сматываться надо…»

Осмотревшись, он обнаружил под собой груду грязного тряпья; надел первое, что подвернулось под руку, и босиком, прямо по острым камням, не ощущая боли, поспешил в верхний туннель, откуда чуткое ухо уловило вплеск воды.

Вскоре беглец вышел к маленькому ручью: тонкие струйки мутной водицы лениво стекали в узкую проточину; там и терялись в крошеве пористого известняка. Впереди что-то ухнуло, застучало, посыпалось. С грехом пополам Кашин втиснулся в неудобное укрытие, затаился. Мимо протопали два циклопа: один из них был настолько крупным, что передвигался чуть ли не на четвереньках; глаз каждого, величиной с блюдце, горел белым слепящим огнём.

«Инопланетяне! — первое, что пришло на ум Кашину. — Какие же они огромные! А может быть, я уже на другой планете? Вот влип так влип. И не болит ничего. Да какие к лешему инопланетяне! Этот… Антоний, психопат припадочный, уж точно не инопланетянин. Как он меня назвал? Млешак? Зверь? Нет… млешник… или млешак? Может, сектанты? Душа, рай, ад? Мракобесия какая-то…»

Когда ужасные создания прошли мимо, Кашин вылез из убежища, скинул набухшую от воды куртку и, очертя голову бросился вверх по ручью. Под ногами всё время попадалось что-то скользкое, а сверху то и дело лилось, валилось, сыпалось. Местами приходилось ползти чуть ли не на брюхе. Но, несмотря ни на что, не чувствуя ни боли, ни усталости, он, как заведённый, упорно, без роздыху продвигался вперёд.

Степан и Калина вошли в пещеру, в центре которой лежали Семён и Хатха Банга с исковерканной головой.

— Батюшки, — всполошилась Калина и сбивчиво запричитала: — Опять головушка треснула. А ваш-то… никак задохнулся? От ведунов завсегда воздух плохой. Эвон, вонища какая…

В отдалении протарахтели автоматные очереди, донёсся гул взрыва.

— Воюют… — Калина озабочено покачала головой. — Чего Прохор-то сказал?

— Не знаю, — Степан пожал плечами. — Мне велели…

В пещеру ввалился расхристанный Никодим:

— Чего торчите тут?!

— Тебя ждём, — буркнул Степан.

— Этот где? — Никодим показал на место, где лежал млешник.

Ответа не последовало: Калина и Степан в недоумении переглянулись.

— Где он?!! — не своим голосом заорал Никодим. — Чего у вас тут такое?!.

В пещеру вошли Антоний, Прохор: усталые, запыхавшиеся.

Антоний откинул в сторону покорёженный автомат:

— Гадство, такую технику загубили. Семён, руби ему башку к чёртовой матери! Налегке пойдём…

— Семён умер, — замогильным тоном известил Степан.

— Сбежал! — гаркнул Никодим.

— Так умер или сбежал? — запутался Антоний.

— Сбёг, — уже не так уверенно повторил Никодим и тихо добавил: — Аль уволок кто.

— Говори толком! — взорвался Прохор. — Чего мнёшься?!

— Да не знаю я! — зло огрызнулся Никодим, кивнув в сторону Калины и Степана. — Вон, у них спрашивай.

Уже еле сдерживаясь, Антоний, больше обращаясь к Степану, почти по слогам задал простой вопрос:

— Что… здесь… случилось?!

— Мы пришли. Они лежат. Больного не было, — без затей описал сложившуюся обстановку Степан.

— О-о-о-х змей, — донёсся стон Семёна. — Вот змей, о-о-х…

— Живой! — Антоний подскочил к Семёну. — Млешак где?

— Зде-е-сь, — стенал Семён. — О-ох…

— Где? — Антоний приподнял Семёну голову.

Семён огляделся:

— Нету…

Антоний посветил на Хатха Банга: во лбу ведуна зияла глубокая рана, как от удара саблей.

— Башка раскалывается, — превозмогая тошноту, головокружение, Семён встал. — Чем-то он меня по кумполу… Ведуна не видел. Тварь какая-то в яйце… Я её…

— И где он?! — вскипел Прохор. — Мы у себя все ходы-выходы подорвали вместе с вояками. Только через вас…

— Мимо нас никто не проходил, — возразил Степан.

— Никто, — присоединилась Калина.

— Он что?! Испарился?! — Никодим широко развёл руками.

Антоний навёл фонарь прямо в лицо Степану:

— Впереди по ручью есть ещё какие-нибудь лазы?

— Нет, — неуверенно проблеял Степан, но тут же поправился: — Одна щель… куда вода уходит. Но там не пролезть.

Антоний молча сорвался с места и побежал в верхний туннель. За ним остальные.

Куртка ведуна лежала на узкой бровке разлома, куда стекал ручей. Антоний поднял её, повертел в руках и с досадой бросил в ноги Степану:

— Когда возвращались, была?

— Нет, — Степан, не совсем понимая, о чём идёт речь, присел к краю трещины, посветил: — Да сюда даже ребёнок голову не просунет.

— Вот здесь он и переждал, — подытожил Антоний, — а потом дальше рванул. Охота продолжается, господа промысловики. На удивление живучий зверёныш попался. Вот тебе и Хатха Банга, йог его мать…

— Так он чего, живой? — наморщил лоб Никодим.

— Живее не бывает, — устало на самых нижних нотах пробасил Прохор. — Забыл, как такой же знахарь нашего Архипа излечил, старика-млешника?

— Да… — покачала головой Калина. — Я уж думала, не выкарабкается сердешный. Шутка ли, под грузовик попасть. Голова, как яйцо… всмятку…

— Цыц, дура! — прикрикнул Прохор. — Курья твоя башка…

— Ну, ты партизан! — разразился попрёками Антоний. — И молчал?

— А чего прежде времени-то, — оправдываясь, пробубнил Прохор. — Там видно было бы.

— Увидал?!! — окончательно вышел из себя Антоний. — А ведь уговаривались!

Прохор виновато склонил голову и тяжело засопел:

— Так мы сами не чаяли, что выживет…

— Не чаяли, не чуяли, — брюзжащим тоном передразнил Антоний, протискиваясь поближе к Семёну: — Как ты, Сёмчик?

— Отпускает потихонечку, — Семён, обхватив голову руками, сидел у стены, слегка раскачивался. — Ну, гад! Ну, аспид…

— Вертайся-ка ты, Прохор, со своими взад, — принялся за дело Антоний. — Соберёте манатки, догоняйте. Степан с вами. Мы с Семёном вперёд. У развилки подождём. Не может он в темноте быстро идти. Нагоним.

Антоний помог Семёну подняться и пошёл вверх по туннелю. Семён поплёлся следом.

Через полчаса кинирийцы добрались до первого перепутья.

— Посиди пока, — шепнул Антоний, — а я пробегусь, — и скрылся в одном из туннелей. Через пять минут вернулся, втиснулся во второй проход и через сотню метров упёрся в завал. Возвратившись, обявил: — Всё. Приехали. Здесь не пролезть, а там дальше целый лабиринт…

Дождались остальных.

— Слышь, Прохор Матвеевич, — поинтересовался Антоний. — Как твой грибной человек на счёт подземного сыска? Потянет?

Прохор устало сбросил с себя два тяжё