От любви человек глупеет. И, соответственно, совершает глупости. Например, подкладывает в почтовый ящик любимой анонимные записки, написанные измененным почерком. Или набирает телефонный номер единственной на свете и молчит в трубку. Раздраженные фразы на другом конце провода кажутся ему в этот момент лучшей музыкой в мире.

Взрослые люди от любви совершают разные другие безумства, подчас гораздо более серьезные (влюбленные короли порой даже устраивали войны, повинуясь этому чувству) — но человек, о котором пойдет дальше речь, не был взрослым. И даже не считал себя таковым, чем в лучшую сторону отличался от многих своих сверстников.

Ему было шестнадцать лет, а любил он девушку на год старше. Ее звали Настей, а его — Серафимом. Последнее обстоятельство серьезно сказывалось на психике мальчика. Необычное имя, с одной стороны, повышает самооценку и открывает прямой путь к мании величия, а с другой стороны — неизбежно вызывает насмешки и порождает комплекс неполноценности. Ну а сочетание мании величия и комплекса неполноценности в одном лице — это превосходная почва для шизофрении или как минимум для серьезных неврозов.

Шизофреником Серафим не был, а вот признаки целой коллекции неврозов проявлялись в его поведении во всей красе.

Нормальные мальчики пишут записки девочкам в пятом классе, а в десятом уже вовсю любят одноклассниц физически. А Серафим изводил Настю анонимными записками и молчанием по телефону этой весной, когда она заканчивала школу, а он переходил в одиннадцатый класс.

Вот и сегодня утром Серафим встал с утра пораньше, чтобы позвонить Насте и помолчать.

Жили они оба на Коломяжском шоссе, рядом с парком Челюскинцев, только в разных домах, через улицу — окна напротив. И, набирая номер, Серафим смотрел на окна Настиной квартиры, втайне надеясь, что она выглянет и встретится с ним взглядом. И одновременно надеялся, что этого не произойдет, потому что если она выглянет, то обязательно догадается, кто это ей звонит и молчит — и тогда Серафиму будет стыдно. В общем, шизофрения, как и было сказано.

Однако Настя не только не выглянула, но даже и трубку не сняла, чего никогда раньше с нею не случалось. Она всегда вставала в восемь — даже в выходные, и уж во всяком случае, никогда не уходила до девяти. Вернее — до без пятнадцати девять — в это время она в будни отправлялась в школу. А в выходные Настя занималась домашними делами часов до одиннадцати. За последние три месяца Серафим прекрасно изучил привычки любимой девушки.

Правда, вчера был выпускной бал, и Настя могла задержаться, поздно лечь и пропустить обычное время пробуждения. Наверное, она спит.

Но ведь телефон стоит в ее комнате, прямо возле кровати. От его трезвона Настя обязательно должна проснуться.

Серафим достоверно не знал, где стоит Настин телефон, но имел все основания предполагать, что именно возле кровати — очень уж быстро она брала трубку по ночам. Один гудок — и уже слышится в трубке ее сонное «Але!»

Если она не ответила на звонок — значит наверняка что-то случилось! Может, этот свихнувшийся алкаш, Настин отец, убил ее?!

От этой мысли Серафима обдало холодом, и он тут же принялся успокаивать себя. Нет! Ничего не случилось. Настя просто спит. Ее отец — обыкновенный пьяница — дурной, но совершенно безобидный. Все в порядке, надо только подождать, когда она проснется.

Мысли текли, обгоняя друг друга, и белое снова сменялось черным. Нет! Не все в порядке. Далеко не все. Если Настя не берет трубку — значит, ее нет дома. А почему это ее нет дома в половине девятого утра? Никогда в жизни такого не было!

Ее отец безобиден, но вчера был выпускной бал. После полуночи выпускники пошли гулять по улицам. Серафим хотел увязаться следом, но не смог перебороть страх перед родителями. «Я прошу тебя в двенадцать часов быть дома», — сказала мама, и ровно в полночь Серафим явился домой, потому что ослушаться маму — это грех пострашнее убийства.

Убийство!

Что, если Настю убили! В городе ужасающая криминогенная обстановка, на улицу даже днем выйти страшно, а она пошла гулять среди ночи одна… Нет, не одна, а вместе со всем своим классом. Но ведь она могла отстать, задержаться, заблудиться. И тут — бандиты…

Богатое воображение Серафима рисовало картины — одну страшнее другой. Встав, как обычно по уикендам, раньше родителей, он попытался приготовить на завтрак яичницу с колбасой, но все падало у него из рук, одно яйцо хлопнулось на пол и пришлось возиться с уборкой, а когда подгоревшая яичница все-таки была поставлена на стол, Серафим обнаружил полное отсутствие аппетита.

Он набрал Настин телефон еще раз, и случилось страшное — к телефону подошел ее отец.

В панике Серафим забыл даже свое неизменное правило — если трубку берет кто-то из взрослых, сразу прерывать связь. Ошеломленный, он пролепетал:

— Настю можно?

— А хрен его знает, — ответил папа, который был, похоже, трезв, но с жуткого похмелья.

— Она дома? — неуверенно переспросил Серафим.

— Нету, — после долгой паузы сообщил отец. — Черт ее унес куда-то спозаранку.

Последняя фраза могла обозначать, что Настя ночевала все-таки дома и просто ушла куда-то, против обыкновения, слишком рано.

С этой минуты Серафим стал мучиться вопросом, куда и зачем она могла уйти, но все-таки немного успокоился, съел яичницу и встретил пробуждение родителей без признаков безумия на лице.

Однако смутное беспокойство мучило его все утро, нарастая с каждой минутой, и в одиннадцать он снова позвонил по тому же номеру.

Настин телефон мертво молчал.