От лжекапитализма к тоталитаризму!

Антонов Михаил Федорович

Глава 1

«Россия полутоталитарная»: взлёт и крах

 

 

Хочешь — не хочешь, а приходится считаться с неприятным, но упрямым фактом: главная особенность идейной жизни современной России — полное и всеобщее непонимание того, что происходит в стране и в мире ныне и что происходило в XX веке. Не понимает этого власть, не понимает оппозиция всех оттенков, не понимают учёные, и тем более не понимает «широкая общественность». А потому первую главу необходимо посвятить объяснению сущности того полутоталитарного строя, который установился в СССР и наследие которого так настойчиво дискредитировалось с начала горбачёвской «перестройки». Ведь не усвоив сущности Советского строя, невозможно строить новую Россию Будущего, которая во многих своих существенных чертах станет продолжением России Советской.

 

Советский Союз в подполье

Герою сатирической повести Андрея Платонова «Город Градов» пришла в голову гениальная мысль: мир никем не утверждён, а значит, юридически не существует. Мысль эта оказалась пророческой: Советская Россия, СССР, самая большая страна в мире, создававшая величайшую в истории цивилизацию, почти 75 лет пребывала в подполье, ибо не была юридически утверждена. На деле она созидала основы Русской индустриальной цивилизации (начатки Русской цивилизации возникли ещё в Московском государстве, но то была аграрная эпоха; а при Романовых и они искоренялись). А по Конституции и другим руководящим документам она была страной диктатуры пролетариата и свою цель видела в построении коммунизма.

Правда, Сталин раза два, возможно, оговорившись, назвал Октябрьскую революцию Советской, но больше этой темы не касался, и эти его высказывания так и были сочтены оговорками. По-прежнему подчеркивались преимущества социализма перед капитализмом, хотя в опыте СССР главное — не социализм (в мире существуют десятки его видов), а Советский строй.

Сталинский переворот середины 30-х годов не был доведен до конца, а с начала 50-х годов наметилась тенденция движения вспять. Отсталая идеология сводила на нет все советские достижения. И это стало причиной несказанных трагедий для страны.

Большевизм на практике одержал победу над коммунизмом, а в теории врага не добил, упустив единственный шанс на развитие страны с минимальными потерями и жертвами, на выживание её в новых условиях мирового развития. Дальнейшее движение нашей страны вперёд, в прогрессивном направлении, было возможно только в результате усилий, предпринимаемых сознательно, то есть на основе передовой теории, а стихийное развитие событий неизбежно вело бы к упадку.

Тоталитарный строй, установившийся в СССР, не был ни авторитаризмом (когда власть у представителя «верхов», а «низы» от неё отстранены напрочь), ни диктатурой. (Замечу, чтобы к этому далее не возвращаться: советский социализм так и не привился в республиках, придерживающихся мусульманских ценностей.)

Советский Союз был бюрократическим государством по форме и идеократическим по содержанию, что ныне понимается в извращённом смысле. А в экономическом смысле это была страна-корпорация, единая супермонополия. Неправильно и даже клеветнически истолковываются и бюрократия, и идеократия, и монополия.

Спросите на улице сотню человек: что такое бюрократическое государство? Уверен, в 99 случаях ответ будет однотипным: бюрократическое государство — это государство, где бюрократ всесилен, а рядовой человек без бумажки, выданной бюрократом, поставлен в положение беззащитной букашки, его личность не признаётся и всячески подавляется. То ли дело в «демократических странах», где права личности на первом плане, а бюрократы, хотя и существуют (как же без них), но находятся на службе у общества, которое нанимает их для выполнения функций управления. Это, как говорит Владимир Путин, менеджеры, нанятые на определённый срок.

А каким будет ответ на вопрос: что значит идеократическое государство? Также 99 опрошенных из ста скажут: это государство, в котором существуют обязательная для всех государственная идеология, отступление от которой жестоко карается, и непрерывно работающая машина для «промывки мозгов», возможно, даже приведут в качестве примера гитлеровскую Германию. И опять добавят: то ли дело в «демократических странах», где думай и говори, что хочешь, только не нарушай закон.

Наконец, спросите, что такое монополия? Вам ответят, что это гигантский экономический монстр, вступивший в стадию загнивания.

И все три ответа не имеют ничего общего с действительностью.

Бюрократически-идеократическое государство — это тоталитарное государство (о том, какой ужас вызывает у обывателей это последнее понятие, уже говорилось во введении). А тоталитарное государство — это государство, в котором каждый гражданин, во-первых, причастен к делам государства и может оказывать влияние на его политику (в известных пределах и через определённые механизмы), а во-вторых, он от младенчества до глубокой старости является объектом всесторонней заботы со стороны государства. Ему гарантированы права на труд, на отдых, на жилище — и т. д., вряд ли стоит перечислять все те реальные права, которыми пользовались советские люди и о которых теперь, когда они утрачены, с глубокой тоской вспоминают помнящие то время (а помнят во всём объёме ныне, пожалуй, только старики).

В тоталитарном государстве не может быть бездомных и безработных, беспризорных и брошенных на произвол судьбы. Ни одна жалоба и ни одно предложение гражданина не останется без рассмотрения, и жалующийся или предлагающий что-то человек получит официальный ответ. Да и в бюрократы попадают не по праву наследования, ими становятся те же граждане, которым оказано доверие и со стороны власти, и со стороны общества. Вот в каком смысле надо понимать утверждение о том, что тоталитарное государство — это и есть народное государство, а тоталитаризм — это высшая стадия демократии. Это не власть народа (которая в государстве с многомиллионным населением невозможна по определению), не государство, в котором хорошо всем (такого тоже никогда не бывало и не будет), даже не царство справедливости (оно тоже плод фантазии), а всего лишь максимальное в конкретных исторических условиях приближение к нему. Можно сказать, что это власть правящего слоя, «ордена меченосцев», власть чиновника, однако чиновника, ограниченного в своих действиях не только формальным законом, но и идеей, которой этот орден служит. Это вовсе не тот чиновник-бизнесмен рыночной постсоветской России, который превратил государственную службу в доходное предпринимательство, источник личного обогащения. В СССР чиновник каждодневно отвечал за порученное ему дело своей карьерой, а то и головой. Власть такого чиновника, то есть подлинно государственного служащего, означала, что власти частного собственника не бывать. С установлением и упрочением советского строя частная собственность должна была кануть в Лету. Исчезала власть денег, о чём веками мечтали лучшие умы человечества. Даже великий комбинатор Остап Бендер, заполучив вожделенный миллион, не смог нигде в условиях СССР «вложить его в дело» и вынужден был бежать (правда, неудачно) за границу. Становилась невозможной эксплуатация человека человеком, как она понимается общественной наукой. Вот какие перспективы открывал перед миром советский строй.

Мне могут возразить: знаем мы эту сталинскую демократию, когда провозглашалась власть народа, а на деле было полное господство номенклатуры, установившей кровавую диктатуру, жертвами которой стали миллионы людей, по большей части ни в чём неповинных (Солженицын добавляет: сорок миллионов — в тысячу с лишним раз больше, чем было курьеров у Хлестакова!)

О репрессиях и их жертвах речь пойдёт ниже, а пока возражу возражающим: чего же вы хотите, если государство фактически было бюрократически-идеократическим, а его считали государством диктатуры, которую пролетариат установил над обществом. Да к тому же диктатуры пролетариата в условиях, когда пролетариат в стране практически, а потом и юридически, отсутствовал.

В начале XX века рабочие составляли чуть больше двух процентов населения. В первую мировую войну, а затем в гражданскую, большая их часть была призвана в армию, их место заняли бог знает кто. После войны наступили голодные годы, и горожане побежали в деревню. В период индустриализации страны рабочий класс пришлось создавать заново из крестьян, оказавшихся лишними после коллективизации сельского хозяйства (это была ликвидация «аграрного перенаселения деревни»). А когда принимали Сталинскую (точнее, бухаринскую) Конституцию 1936 года, было объявлено, что пролетариата, лишённого средств производства, в СССР уже не существует, а есть рабочий класс, который вместе с колхозным крестьянством и трудовой интеллигенцией и есть хозяин страны. Вот такая непонятная диктатура пролетариата без пролетариата.

Такая нелогичная система возникла исторически. Ленин смотрел на рабочий класс как на противовес мелкособственническому крестьянству. И, пожалуй, до самой Великой Отечественной войны рабочий класс действительно можно было считать авангардом общества. Но после этот взгляд стал архаизмом, однако по-прежнему лежал в основе советской идеологии.

Значит, СССР как тоталитарное государство мог существовать лишь нелегально. А следовательно, тоталитарное государство могло быть только весьма несовершенным. Это было ещё «полутоталитарное» государство. Ясно, что при таком положении, при полном несоответствии представлений о собственном государстве фактическому его состоянию строители нового общества неизбежно должны были порядочно наломать дров, что и произошло, причём в духе времени, с перевыполнением плана.

Особую сложность решению задач построения нового общества придавало то обстоятельство, что страна была крестьянская, неграмотная, к тому же разорённая первой мировой и Гражданской войнами и иностранной интервенцией. А ей нужно было ликвидировать своё техническое отставание от Запада форсированно, пробежать за 10–15 лет путь, на который другим странам понадобились полвека или даже целый век. Это значило, что нужно не только ликвидировать неграмотность, то есть научить в большинстве своём ещё неграмотное население читать и писать. Нужно было и создать свои кадры квалифицированных рабочих, способных читать чертежи и обрабатывать детали с точностью до микрона; стоящих на уровне современного знания инженеров и конструкторов, а также учёных, способных двигать науку дальше. Иначе стране конец. Тут было не до жалости, не до гуманности. Как и при Иване Грозном, и при Петре I, спасать страну приходилось, жертвуя жизнями и здоровьем тысяч и тысяч своих людей.

Но и при этом несовершенном тоталитаризме бюрократическое государство вовсе не было государством, где бюрократ, чиновник мог творить произвол. Повторяю, чиновник в бюрократически-идеократическом государстве всего лишь проводник политической линии руководства страны, исполнитель, отвечающий (часто головой) за следование этой линии. Он мог проявить (и нередко проявлял) формализм, допускать волокиту (стараясь перестраховаться), но тогда и речи не могло идти о взяточничестве как системе, ныне столь привычной.

Даже Сталин и другие высшие руководители имели квартиры и дачи, относительно скромные, нужные лишь для обеспечения условия для плодотворной работы. Остальные чиновники пользовались благами строго по «советской Табели о рангах», в соответствии с положением в иерархии. Но украсть деньги у государства и построить особняк стоимостью в миллионы долларов или хотя бы рублей было немыслимо, тут сразу же последовала бы тюрьма, если не что-то похуже.

Случаев, когда бюрократ самого высокого ранга слетал с должности по жалобе простого трудящегося, было тогда сколько угодно, а сейчас об этом и речи быть не может. Откровенное бездушие считалось преступлением, и когда выявлялось, подлежало наказанию.

Нынешнее всевластие чиновников — это вовсе не бюрократический строй. При господстве олигархов чиновник не выполняет свои прямые обязанности, а вынужден «крутиться», это уже даже не бюрократ, а бизнесмен в сфере управления, собственник «административного ресурса». И взятки он берёт не только для себя, но и для передачи вверх «по инстанциям» и для взноса в «общак» чиновничьего клана. Когда-то первый официально признанный советский миллионер Артём Тарасов даже утверждает, что самыми богатыми людьми ельцинской России были вовсе не выставленные на всеобщее обозрение «олигархи» вроде Березовского или Абрамовича, а тайные долларовые мультимиллиардеры из среды чиновников.

Так обстоит дело с бюрократической стороной тоталитарного государства.

А идеократическая его сторона заключается в том, что оно было построено на власти братства, «товарищества», основанной не на подчинении, а на общности цели, и на идее жертвенности.

Обращение людей друг к другу, как к товарищу (как пели: «наше слово гордое товарищ…») не было пустой формальностью. (Замечу, кстати, что когда во время встречи Горбачёва и Клинтона приглашённые артисты исполнили «Песню о Родине», американский президент захотел встать, решив, что такая величественная мелодия может подходить только национальному гимну.) Оно отвечало глубинной русской традиции побратимства, которое ставилось выше кровного родства (этот феномен тоже совсем не исследован наукой, хотя нередко можно прочитать, что святой благоверный великий князь Александр Ярославич Невский был побратимом Сартака, сына грозного хана Батыя).

На Руси порой родные братья могли оказаться чужими друг другу, а люди, чужие друг другу по крови, братались и становились совсем родными. Это понятно: братья появились на свет, не будучи обязанными быть единомышленниками. А побратимами становились люди, сознательно выбравшие общую цель жизни и борьбы.

Побратимство не означало равенства, в нём сочетались свобода и долг. И среди побратимов существовала иерархия. Они товарищи — это горизонтальная составляющая побратимства. Но есть и вертикальная составляющая: среди них есть старший и младший, и младший должен исполнять волю старшего.

Идеократия не была изобретена большевиками. Во все периоды своей истории, когда оно не пребывало в состоянии упадка, Российское государство было идеократическим, служило инструментом осуществления идеи. Когда после падения Византии Русь ощутила себя единственным независимым православным государством в мире, наш народ принял как выражение сакральной сущности своего государства «православное самодержавие», и, как писал известный религиозный мыслитель, «выше этих высот и шире этих широт русское национально-религиозное и религиозно-национальное сознание по существу никогда не подымалось» (Карташов А.В. Воссоздание Святой Руси. Париж, 1956. Москва, 1991. С. 37).

Правящая партия, которую Сталин однажды назвал «орденом меченосцев», была построена по системе духовно-рыцарского ордена и пронизывала все структуры государства и общества.

Характер бюрократически-идеократического государства оставался почти до конца СССР, но роль этих двух его составляющих со временем менялась. В 20-е годы преобладала идеократическая составляющая, позднее — бюрократическая, а их синтеза в советское время так и не удалось добиться, это — задача на будущее.

Ну, а жертвенность — это вообще едва ли не основная черта русского народного характера.

«Смело мы в бой пойдём За Власть Советов, И как один умрём В борьбе за это!»

— пелось в едва ли не первой советской воистину народной песне.

«Раньше думай о Родине, А потом о себе»

— распевали комсомольцы уже на излёте Советской власти. Русский герой — не тот, кто заработал много денег, а тот, кто служил Родине и отдал жизнь за неё. Это перекликалось с известными словами Христа: «Нет больше той любви, как если кто душу свою положит за друзей своих». Идеальный случай — когда человек не просто жертвует жизнью ради других, а когда он сознательно идёт на тот участок общего дела, где всего опаснее и наиболее вероятно стать жертвой ради успеха этого общего дела.

Бухарин писал Конституцию «для наружного употребления», чтобы показать Западу, что в СССР с «правами человека» всё обстоит благополучно, и это дало кратковременный эффект. Упомянутые выше и другие интеллектуалы Запада были в восторге от демократических порядков в СССР. Но ущерб от такой хитрости оказался несравненно больше выгод. В массах внутри страны утверждалось убеждение в том, что все эти права человека и гражданина — не более чем выдумка номенклатуры для их оболванивания.

Многие люди, получившие реальные блага, их не ценили, а светом в окошке для них оставались порядки в «демократических странах».

В экономическом смысле советская экономика — супермонополия сталинского времени — вовсе не показывала признаков загнивания. На её долю приходилась треть всех великих открытий и передовых технологий первой половины XX века, и американцы вынуждены были скопировать советскую систему поддержки изобретательства. Пусть в создании атомной бомбы нам помогла разведка, добывшая секретные материалы, но водородную-то бомбу мы изготовили первыми! В обществе, где отсутствовали «коммерческая тайна» и звериная конкуренция, зато процветало соревнование, ведущее к общему подъёму, достижения одного предприятия быстро становились достоянием других (правда, из-за необходимости «держать порох сухим» новые технологии оборонного сектора не передавались в сектор гражданский, и это мешало общему развитию страны). Даже в конце «периода застоя», в 1985 году, по данным статистики, СССР стоял на втором месте в мире, после Америки, по объёму производства, а если бы этот объём пересчитать по мировым ценам, то оказалось бы, что наша страна значительно обгоняла США. В этом смысле СССР можно было бы назвать «первым азиатским тигром».

Страна накопила свыше 2000 тонн золота (а ведь к 1922 году всё золото из страны было вывезено якобы для подготовки мировой революции, в действительности же для того, чтобы сделать невозможным у нас восстановление крепкой государственности). И Сталин, вероятно, собирался нанести смертельный удар американскому доллару, и тогда рубль становился бы властелином мира.

Впрочем, дело даже не в этом, а в том, что только тоталитарное государство отвечает менталитету русского человека. Русь исторически сложилась как осаждённая крепость, на которую давили враги: с Запада — вечно враждебная Европа, с востока и юга — разные хищники-тюрки от печенегов и половцев до крымских ханов. И потому на Руси сложился особый строй жизни, который историки называют боевым строем. Этот строй всегда был достаточно строгим — почитайте у Ф.Нестерова в «Связи времён» о судьбе боярина Шеина, который спас гарнизон осаждённого поляками Смоленска и заслуживал звания героя, а был казнён за недостаточное хранение чести Русского знамени. «Строг, но справедлив», «Грозный» — это на Руси всегда было высшей оценкой правителя. Как говорит кинорежиссёр Андрей Кончаловский, Россия не может существовать без единовластия и без КПСС (или её прообраза в виде опричнины), её надо «подмораживать», русским свобода не нужна. Когда английского философа Рассела спрашивали, почему русская революция так сурова, он отвечал: «А как иначе управлять персонажами Достоевского?».

В таких высказываниях есть некоторая доля правды. Надо лишь добавить, что бог Запада — Свобода, а бог России — Равенство. И национальная независимость всегда ценилась у нас выше индивидуальной свободы.

Ну, а раз это боевой строй, то Россия всегда была страной служилой и милитаризированной. Все в стране должны были служить государству, каждый на своём посту, и армия и служба в ней всегда должны были быть в почёте.

Надо заметить, что это не всегда правильно понимали даже наши национальные гении. Например, с точки зрения дворянина и русской классической литературы служака, карьерист — это почти то же, что и подонок. Но в стране, где от века укоренился боевой строй, разве можно в армии обойтись без беспрекословного подчинения? И как же военному не стремиться к продвижению по службе? Другое дело, когда ради карьеры человек идёт на подлость, прибегает к интригам и к подсиживанию — это, конечно, порок. Советская идеология тоже оставалась идеологией службы, а советская литература в этом отношении плелась в хвосте.

Лев Толстой как-то сказал, что Россию создало казачество. Но он подметил только одну сторону дела. Казаки шли на вольные земли и расширяли пределы Русского государства. А за казаками приходил чиновник, и только после этого новые земли становились органической частью государства.

Значит, Россию создали чиновники. А в Советской России сложился строй, в котором чиновничество было построено иерархически и образовало номенклатуру. Этот строй показал свою высочайшую эффективность, особенно в чрезвычайных ситуациях. И система номенклатурного советского социализма выработала советское ноу-хау, способы мобилизации многомиллионных масс на решение крупных государственных задач. Это уже не просто оптимальное решение задач строительства нашей страны, но и великий вклад России в общечеловеческую цивилизацию.

Ну, а сегодня выбор у нас невелик: либо тоталитаризм и забота государства о каждом гражданине, либо частная собственность и рынок, то есть развал страны и превращение России в колонию, а её людей в рабов.

Что такое настоящий, гуманный тоталитаризм, мы ещё не знаем, слабый намёк на него можно было ощутить в лучшие годы правления Брежнева, которые многим простым гражданам, в основном тем, кто жил в то время, кажутся ныне утраченным раем. А что такое рынок, думаю, миллионы наших соотечественников уже почувствовали на своей шкуре за годы» перестройки» и ельцинско-гайдаровских реформ. Но и это ещё цветочки, ягодки обещают быть впереди.

Сволочная сущность рынка проявила себя достаточно явно. В погоне за прибылью мелкие мельницы мелят зерно на дешёвых низкокачественных установках, в результате чего в муку попадают мельчайшие частицы металла и прочие «пищевые добавки», способные вызвать у человека, вкусившего хлеб из такого сырья, разнообразные болезни. А мелкие пекарни добавляют свои «ингредиенты». И хлеб становится вообще отравой для людей.

Всемирная организация здравоохранении одобряет всё новые вакцины против болезней и рекомендует всем государствам широко проводить вакцинацию населения. Россия особенно охотно поставляет подопытных больных для проверки эффективности вакцин. А потом оказывается, что от вакцинации многие привитые, особенно дети, становятся пожизненными инвалидами, зато фармацевтические компании получают многомиллиардные прибыли. И врачи становятся не целителями людей, а делателями денег. Известны случаи, когда людей убивали, чтобы взять их внутренние органы, которые можно продать для пересадки богатым больным пациентам.

Я уж не говорю о таких следствиях рынка, как обнищание 90 процентов населения России, развал экономики, безработица, бездомность, миллионы беспризорников, замерзание целых городов и регионов страны и пр. Нет такого преступления, на которое не пошли бы рыночные деятели, если оно обещает высокую прибыль.

Катастрофа сельского хозяйства, жилищно-коммунального хозяйства, науки, производств с высокой технологией — всё это не случайности, а закономерные следствия рынка. Рынок с неизбежностью плодит катастрофы и превращает людей в продажных и безответственных людишек.

Есть такой анекдот: «изобрели универсальный растворитель, только не знают, в чём его хранить». Рынок — такой универсальный растворитель, способный уничтожить любую экономику.

Конечно, дело здесь не в самом рынке — он в полной мере не может быть устранён. Рынок в экономике можно сравнить с трением в механизмах. Механизмов совсем без трения не бывает, но чем меньше трения, тем лучше. В основе-то лежит не рынок, а частная собственность, которая дробит народнохозяйственный организм на отдельные клеточки, но уж так принято называть частнособственническую экономику рыночной, и не будем нарушать эту традицию.

Перечислять все «прелести» рыночной экономики — не хватит и времени человеческой жизни, поэтому ограничусь одним коротеньким примером, который наглядно показывает антигосударственную и антинародную сущность рынка.

В феврале 2005 года финансовая группа МЕНАТЕП обратилась в Международный арбитраж с иском к Российскому государству, якобы незаконно поступившего с активами нефтяной компании ЮКОС, и оценила свой ущерб в… 28 миллиардов долларов. Дела в арбитраже обычно рассматриваются не быстро (хотя при наличии политического заказа могут быть решены и в кратчайшие сроки), и на данный момент решение его неизвестно. Но представим себе на минуту, что арбитраж признал иск обоснованным и обязал Россию возместить ущерб, причинённый ею МЕНАТЕПу.

Тогда нашей стране придётся выплатить группке олигархов… примерно четверть своего годового бюджета! А не выполнит она решение арбитража — на неё обрушатся международные санкции. В их числе — арест счетов в зарубежных банках (где, как известно, хранятся золотовалютные резервы и другие активы России), конфискация государственного имущества за границей (вспомните случаи с исками пресловутой компании «НОГА», когда дело едва не дошло до ареста самолёта нашего президента во время зарубежного визита) и пр.

А за МЕНАТЕПом полезут в арбитраж и другие олигархи, которые тоже сочли себя обиженными государством. И всё достояние государства они растащат в мгновение ока.

А ведь все знают, что такое МЕНАТЕП, кто такие олигархи, воровски захватившие в ходе ельцинско-чубайсовской приватизации в свои руки львиную долю лучших предприятий государства. Казалось бы, им бы сидеть и помалкивать, опасаясь трибунала, если в обществе будет поднят вопрос о том, как им, до того мелким клеркам и торгашам, досталась многомиллиардная собственность. А они имеют наглость предъявлять иски к государству, которое дало им возможность выйти из неизвестности и прозябания в ряд богатейших людей планеты! Почему же ныне олигархи выступают столь нагло, как бы чувствуя себя в безопасности?

Дело в том, что олигархи воровали не для себя, они выполняли заказ элиты Запада, которая поставила перед ними задачу — максимально разрушить экономику России и перекачать капиталы из неё за рубеж, чтобы лишить её возможности когда-либо снова встать на ноги. Олигархи — это лишь прикрытие грабежа России мировым финансовым капиталом, происходившим при посредничестве этих паразитов. (Как и приватизация по Чубайсу прикрывала тот же грабёж при активном участии ельцинской «семьи».) И иск МЕНАТЕПа к российскому государству — это снова выполнение заказа зарубежных хозяев наших олигархов, а также предупреждение президенту России.

Надеюсь, теперь, после этого краткого разъяснения, стало яснее, что такое тоталитарное государство, каким должен бы стать современный гуманный тоталитаризм, и чем он отличается от звериного, даже самого «цивилизованного», рынка.

А Советский Союз, как тоталитарное государство, так до конца своего существования и оставался нелегальным и остаётся таковым в представлениях ещё живущих сторонников советского социализма. Умер Сталин, умер Хрущёв, умерли Брежнев, Андропов и Черненко, лишился своего поста Горбачёв, сам СССР ушёл в небытие, но дожил до 1986 года Вячеслав Молотов, долгое время бывший членом Политбюро ЦК ВКП(б) и главой Советского правительства. Вплоть до XIX съезда КПСС он оставался правой рукой Сталина. Про него говорили, что он больший сталинист, чем сам Сталин. До последних дней жизни (а прожил он 96 лет, из которых 80 лет был членом партии) он писал записки о неправильном понимании социализма руководством КПСС от Хрущёва и до Горбачёва, и вот три последних тезиса, которые он нацарапал перед смертью уже отказывающей ему рукой:

«1) Основной принцип социализма (в отличие от коммунизма) — выполнение установленных обществом норм труда.

2) Коммунистическая партия — партия рабочего класса (Не всего народа).

3) Демократия при социализме».

Как видим, опять — социализм, коммунизм, рабочий класс. И раз правящая партия — партия только рабочего класса, значит — диктатура, то есть прямое подавление врага.

И Молотов умер. Но и сегодня в России самая большая оппозиционная партия (а по общепринятым критериям — вообще единственная настоящая политическая партия в России) именуется Коммунистической, что уже само по себе является самым настоящим анахронизмом. А советский опыт либо замалчивается, либо оплёвывается, и если ненавистники Советского Союза называют его подчас тоталитарным государством, то только в сугубо отрицательном смысле

Почему к нему такая ненависть? Чтобы понять это, надо объективно и беспристрастно показать, что он дал советским людям и миру.

 

Чего достиг Советский тоталитарный строй

Мало сказать, что за годы Советской власти наша страна достигла наибольшего величия, стала по-настоящему мировой державой, даже одной из двух сверхдержав, к голосу которой прислушивалась вся планета. А ведь другого такого случая стремительного взлёта страны из разрухи в мировые лидеры мировая история не знала.

Величие государства проявляется по-разному. Часто державу называют великой потому, что её боятся другие государства. И в этом смысле СССР был на высоте. Писатель Анатолий Гладилин, уехавший из СССР на Запад, был поражён тем, как там боялись нашей страны. Другим признаком величия страны может служить её экономическая мощь. Тут мы шли с Америкой в целом на равных, причём американская элита ощущала угрозу для своей страны со стороны СССР как конкурента. Президент США Трумэн в марте 1947 года предупреждал: «Если Америка не будет ничего предпринимать, плановая экономика может стать образцом для всех в следующем столетии, и тогда свободное предпринимательство исчезнет…». Страх перед СССР и перед примером советского образа жизни все эти десятилетия был движущей силой для элит Запада.

Но главное — страна велика, когда она сильна влиянием, которое оказывает на остальной мир. И тут СССР преуспел: в 20-е годы в мире возникла мода на взгляды, определяющие содержание эпохи. А в разгар Великой депрессии и США, по мнению авторитетных исследователей, находились на грани социального взрыва, и взоры миллионов американцев обращались к Советскому Союзу. Но именно способность навязать (без насилия, мирным путём, своим образом жизни) миру свою интеллектуально-культурную моду и делает нацию авангардом человечества, стоящим во главе мирового прогресса.

Главное, видимо, всё же состояло в том, что русский человек, доведенный за время правления династии Романовых до почти скотского состояния (вспомним примеры из русской классической литературы, показывавшие, что «благородное сословие» относилось к «мужику» как к быдлу), обрёл достоинство, изменился в лучшую сторону даже его внешний облик. Давно замечено, что русский человек может творить чудеса, когда он воодушевлён великой идеей. И наоборот, когда такой идеи нет, наступает Смутное время, и все пороки людской натуры можно наблюдать на русском человеке. Советский период нашей истории был по-настоящему эпохой русского национального возрождения. Вот и писатель Юрй Поляков признаёт: Советская цивилизация — это пик достижений русского народа, его «золотой век!.

В советское время наш народ нашёл себя. Наши люди верили, что причастны к величайшему делу в истории — к построению самого светлого и справедливого общества, какого мир ещё не знал. Эта вера была сродни религиозной, а ещё один из основоположников славянофильства И.В.Киреевский писал: «… человек — это его вера».

Мы строили самое возможно более близкое приближение к раю на одной шестой части земной суши. Даже когда нам тыкали в глаза более низким, чем на Западе, уровнем жизни, мы могли с гордостью ответить (то, что диссиденты толковали на иронический лад, не понимая, что такими великими делами действительно можно гордиться):

«Зато мы делаем ракеты И покоряем Енисей, А также в области балета Мы впереди планеты всей!»

При этом подразумевалось, что и каждый гражданин в какой-то мере причастен к этим достижениям страны.

Мы привычно говорим, что в СССР трудящиеся получили неслыханные прежде в мире социальные гарантии, не представляя себе, почему они были неслыханными. Ведь мы представляем себе Запад по его сегодняшнему облику. Между тем в начале XX века Запад, в том числе и его передовые страны, в социальном отношении был обществом крайне отсталым. Только в технологическом отношении он превосходил Россию, и тут нашей задачей было «догнать и перегнать!». А в смысле прав трудящихся задача хотя бы «догнать» СССР встала перед Западом уже сразу же после нашей Октябрьской революции.

В СССР жизнь была национально осмысленной (а сейчас она бессмысленна). И лозунг Сталина «нет таких крепостей, каких не могли бы взять большевики!», воспринимался как выражение самой глубинной сущности русского характера. И высказывания вроде недавно где-то прочитанного мною — «высшее завоевание человечества — это наш Советский Союз» — не кажутся преувеличением. Да, у нас рождалось Новое Человечество.

Мне, родившемуся в 1927 году, всё это известно не только из книг. До пяти лет я жил в деревне, потом в Москве, куда несколько раньше перебрались мои родители, которых коллективизация погнала из деревни в город. Тут мой отец стал инвалидом и выполнял малоквалифицированные работы, мать тем более, она училась всего лишь в начальной школе, сохранившиеся её письма грамотностью не блещут. В общем, ни по каким показателям наша семья к привилегированным слоям советского общества не принадлежала, я — типичный выходец из московских «низов». И наш быт был столь же типичным для рабочих, горожан в первом поколении, с трудом сводивших концы с концами, тем не менее устраивавших с получкой угощение для ближайших родственников и земляков (на основе взаимности) — с песнями и плясками в перенаселённом общежитии.

К началу Великой Отечественной войны мне шёл четырнадцатый год. Я был подростком, но подростком любознательным, учившимся с удовольствием, много читавшим и активно пытавшимся разобраться в происходящем. Ну, а то, что происходило в послевоенные годы, я воспринимал уже как взрослый человек. Так что мои суждения о советском строе, почёрпнутые из литературы, пропущены через личный опыт.

Могу засвидетельствовать, что советские люди были бодрыми и уверенными в завтрашнем дне, и песни, которые пело молодое поколение и которые с пониманием воспринимались и старшими, были жизнерадостными и задорными. И дело было не только в том, что советским людям были даны социальные гарантии, немыслимые в то время в западном мире, но и в общей атмосфере, порождённой ощущением всестороннего подъёма страны. Тогда не было и следа той духовной безысходности, что воцарилась в широких слоях населения к концу правления Брежнева.

Ну, а что же, не было недовольства, или так все всё время пели и плясали?

Недовольные жизнью были, и было их немало. Мой дед часто ругал Советскую власть за нищенский уровень его жизни, несравнимый с тем, какой у него, квалифицированного рабочего, был до революции, когда он трудился на «Трёхгорной мануфактуре», на фабриканта Прохорова (хотя дед участвовал в революции 1905 года). Моим родителям жизнь в городе была куда как менее по душе, чем самостоятельное хозяйствование в деревне в годы нэпа. Родители и бывавшие у нас гости нередко рассказывали анекдоты, в которых власть выставлялась не в лучшем свете.

Гости, приезжавшие из моей родной тульской деревни вспоминали мрачные эпизоды прошедшей коллективизации, сетовали на непорядки в колхозе (но приезжала и трактористка, получившая орден Ленина и присутствовавшая на банкете в Кремле в честь передовиков труда, у неё, естественно, были совсем другие рассказы). Но при всём при том всё-таки ощущалось, что воспоминания о былом — это рассказы о прошедшем, безвозвратно канувшем в небытие. Новая жизнь утвердилась прочно, жизнь заметно полегчала после отмены карточек на хлеб (при всей скудости нашего семейного бюджета я до войны не знал, что такое голод, зато уже в первую же военную зиму ощутил его в полной мере). И общий дух подъёма помогал выносить тяготы повседневного быта, так что, как говорится, язык хулил, а сердце пело. О том, как хорошо и весело жила его родная вологодская деревня Тимониха в 1935 году, вспоминал и писатель Василий Белов.

А уж после победоносной войны — и говорить нечего, недовольных стало много меньше. Мне кажется показательным такой случай.

В Московском институте инженеров железнодорожного транспорта кафедру сопротивления материалов возглавлял профессор Прокофьев, старый специалист, пользовавшийся большим авторитетом в инженерных и научных кругах. Ещё до войны он был награждён орденом. Рассказывали, будто перед церемонией вручения наград его, как самого уважаемого в группе награждённых, попросили выступить с ответной благодарственной речью, на что он якобы ответил: «Можете орден забрать обратно, а выступать я не буду». Много раз видя этого кремень-старика, я вполне допускаю, что было что-нибудь подобное.

И вот после войны этот профессор подал заявление о приёме его в партию. Подозревать его в каких-то карьеристских соображениях бессмысленно. Был он уже стар, достиг всех степеней почёта, материально был вполне обеспечен. И когда его попросили на каком-то праздничном вечере выступить перед студентами и преподавателями, он произнёс прочувствованную патриотическую речь, где говорил о гордости своей страной-победительницей, и закончил её здравицей в честь великого вождя и гениального полководца товарища Сталина.

Иностранцев, знавших дореволюционную Россию, поражало в советских людях отсутствие духовной расхлябанности, умение видеть рамки и отличать зёрна от плевел. Недаром Бердяев писал, что в СССР появился новый антропологический тип людей.

Важно и то, что новая элита СССР состояла в основном из выходцев из «социальных низов». Это тоже традиционно для России. С первых же лет существования начальной ячейки России — Северо-Восточной Руси, в ней, а особенно в Московском государстве, а затем в эпоху Петра I, великий князь или царь в своей борьбе с боярством опирался на дворянство (то есть сначала — на своих дворовых). Иван Грозный для достижения успеха в этой борьбе даже создал духовно-рыцарский орден — опричнину.

Пока существовал СССР, он воспринимался Западом как угроза, и потому наш строй там всячески очернялся. Сейчас, когда Советской России нет, даже на Западе начинают тщательно изучать и более объективно оценивать наследие советской цивилизации. И уже нередко можно встретить признание мощного всплеска культуры (художественной, бытовой, и пр.) в СССР, её высокого среднего уровня, всестороннего развития как народного, так и профессионального творчества. О высоком уровне советского образования и образцовой постановке системы народного здравоохранения вряд ли нужно и упоминать — запуск в СССР первого в мире искусственного спутника Земли и увеличение средней продолжительности жизни в два раза говорили сами за себя.

В общем, советский период истории России стал такой же классической эпохой, какой ранее была пушкинская, хотя духовно и не так глубока. Очевидно, что надо бы держать её в поле зрения, рассматривать как базу для дальнейшего развития, как образец и ориентир для дальнейшего пути, как средство воспитания людей, которые смогут сделать лучше. Да и до сих пор всё живучее и перспективное имеет советские корни.

А в России советскую эпоху сейчас замалчивают, и если возникает потребность в исторических сопоставлениях, то сравнивают с 1913 годом, перескакивая через 40-е. И потому напрашивается вывод: оправдан сколько угодно жёсткий поворот к советским порядкам.

Ещё за пять веков до новой эры было сказано: «для полного счастья человеку необходимо иметь славное Отечество». У советских людей это условие счастья было налицо. Поэтому настоящим русским националистом можно считать лишь того, кто понимает, что XX век был веком России, советским веком. А если порой и сказывается у нас расщеплённое сознание, то это надо относить к остаткам прежнего колониального статуса русского народа.

Тот советский строй, о котором шла речь, ушёл в прошлое. Период выполнил свою функцию и исчерпал свой предел запаса прочности. Да и людям надоело быть «затянутыми в корсет». Строй был по душе, но требовалось больше возможностей свободной отдачи духовной энергии. Но подробнее о причинах падения Советской власти нам ещё придется говорить далее.

А теперь сведём «дебет с кредитом». Поговорив о достижениях СССР, посчитаем, во что они нам обошлись. И сделать это надо не только потому, что всегда важно знать «себестоимость своей продукции», но и потому, что, как оказалось, не все в мире согласны платить слишком дорогую цену за прогресс, и это обстоятельство многом определило ход мировой истории в XX веке.

 

Чего нам это стоило

Не в хронологическом, а в историческом смысле можно сказать, что XX век начался на Земном шаре с некоторым запозданием: не в 1901 году, а в 1917-м. Революция вывела Россию из первой всемирной бойни и тем самым приблизила конец этого варварского жертвоприношения. Вслед за Российской империей с карты мира исчезли и признавшие себя побеждёнными Германская и Австро-Венгерская. Но и европейские страны-победительницы после короткого периода эйфории увидели, что в итоге драки они больше проиграли, чем выиграли. Истощённая войной Британская империя вступила в пору своего заката и вынуждена была поделиться значительной частью своей властью над миром с новым международным хищником — Соединёнными Штатами. Существенно подорвала свой статус мировой державы и Франция. Политическая карта мира коренным образом изменилась.

Наши «белые патриоты» нередко проливают слёзы по «утраченной победе», повторяя слова Черчилля о том, что Россия уподобилась кораблю, который затонул, когда пристань уже была совсем близко. Дескать, не будь революции или хотя бы повремени она годик-другой, Россия могла бы на равных с другими странами-победительницами принять участие в дележе добычи. При этом они как-то стесняются уточнять, что же именно досталось бы нашей стране в качестве трофеев. Ну, конечно, в первую очередь приходят на ум знаменитые «проливы» — Босфор и Дарданеллы. Этими призами Запад всё время «поощрял» Россию так же, как упрямого осла «стимулируют» идти вперёд привязанной перед ним морковкой. Но, спрашивается, что получил бы псковский или рязанский мужик от обретения Россией этих проливов, ради обладания которыми (и ради спасения Парижа) она уже принесла в жертву жизни миллионов своих солдат?

Зато Россия получила совсем иной приз. В итоге Октябрьской революции изменилась не только политическая, но и социальная и, так сказать, эсхатологическая карта мира. Шестая часть этой карты окрасилась в красный цвет, и у сотен миллионов людей на Земле появилась надежда на освобождение от гнёта капитала, на установление справедливого строя и на избавление от повторения кошмара мировой войны. В мировой тьме зашедшей в тупик цивилизации, навязанной планете Западом, воссиял свет, осветивший дорогу к иной, достойной жизни. Советская Россия стала Новой Меккой для миллионов во всех частях света.

Но самой России за эту новую для неё роль пришлось заплатить очень дорогую цену. Как она вообще могла сохраниться — это неисповедимая загадка истории. В итоге Гражданской войны она лишилась миллионов своих граждан (при этом обе боровшиеся между собой стороны потеряли примерно по миллиону, а остальные потери — а это многие миллионы — приходятся на долю мирного населения: это жертвы расправ карателей с обеих сторон, голода, холода и болезней). Народное хозяйство было разрушено. В 1920 году в стране выплавляли чугуна меньше, чем при Петре I.

В успех большевистского эксперимента не верил практически никто из образованных людей на Западе. Расходились лишь в оценке продолжительности времени, в течение которого Советская Россия просуществует, назывались сроки — от двух недель до двух лет. И то, что Советская Россия, одолев и внутреннюю контрреволюцию, и иностранных интервентов из 14 держав, сохранилась, — это воистину чудо.

Но она не только сохранилась, а всего через 15 лет после окончания Гражданской войны и накануне второй мировой войны превратилась во вторую промышленную державу мира. Для всего света это снова стало загадкой, снова чудом!

Но и это чудо потребовало не меньших жертв, чем в Гражданскую войну. Коллективизация сельского хозяйства, голод начала 30-х годов, преодоление сопротивления противников курса на превращение СССР в современную индустриально развитую державу тоже обошлись в миллионы жизней.

Репрессии конца 30-х годов в самый их разгар превратились в настоящий террор со стороны группы Сталина в отношении оппозиции, «цвета ленинской гвардии». Репрессии проводились последовательно, чистили слой за слоем, будто речь шла об искоренении какой-то глубоко законспирированной партии приверженцев мировой революции в ленинском её понимании. Но и эти остатки «ленинской гвардии» занимали важные посты в центре и на местах и, в свою очередь, арестовывали и расстреливали сторонников Сталина. Воспользовались случаем свести счёты многие сволочи, писавшие доносы на более успешных коллег. Эти кровавые события оказались заключительным этапом Гражданской войны, и очищение страны от внутренних врагов стало непременным условием победы в надвигавшейся войне с гитлеровской Германией.

В российской литературе и в СМИ появилось бесчисленное количество произведений, в которых описывались ужасы этого времени. О жутких сценах расправы со «справными крестьянами» во время раскулачивания, творившихся бездумными чиновниками, а подчас и просто садистами, писали выдающиеся мастера слова Василий Белов, Виктор Астафьев, Иван Акулов, не говоря уж о писателях меньшего дарования, о том же ведут передачи на телевидении Николай Сванидзе и Феликс Разумовский. Впрочем, имя этим обличителям — легион. Были ли такие факты в действительности?

Да, многие были. Но вот что интересно. Ни один из этих обличителей так и не сказал, а как же иначе можно было в кратчайший срок превратить крестьянскую страну в современную промышленную державу? Где было взять сотни тысяч образованных и прекрасно воспитанных культуртрегеров вместо продотрядовцев и рабочих — проводников политики ликвидации кулачества как класса, а часто и прямых проходимцев и карьеристов, прикидывавшихся большевиками ради выгод, даваемых принадлежностью к правящей партии?

Ну, а уж о репрессиях конца 30-х годов сказано-пересказано бесчисленными обличителями. А вот как объясняет их Молотов:

«Я считаю, что мы должны были через период террора, потому что мы уже больше десяти лет вели борьбу. Это нам дорого стоило, но иначе было бы хуже. Пострадало немало людей, которых не нужно было трогать. Но я считаю, что Берия сам бы не мог это сделать. Он выполнял указания, очень чёткие указания Сталина… Конечно, очень печально и жалко тех людей, но я считаю, что тот террор, который был проведён в конце тридцатых годов, он был необходим. Конечно, было бы, может, меньше жертв, если бы действовать более осторожно, но Сталин перестраховал дело — не жалеть никого, но обеспечить надёжное положение во время войны и после войны, длительный период, — это, по-моему было. Я не отрицаю, что я поддерживал эту линию. Не мог я разобраться в каждом отдельном человеке. Но такие люди, как Бухарин, Рыков, Зиновьев, Каменев, они были между собой связаны.

Трудно было провести точно границу, где можно остановиться…

Сталин, по-моему, вёл очень правильную линию: пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и после войны. Хотя были и ошибки. Но вот Рокоссовского и Мерецкова освободили…

Я считаю, что эта полоса террора была необходимая, без ошибок её провести было невозможно. Продолжать споры во время войны… Если бы мы проявили мягкотелость…

Власов — это мелочь по сравнению с тем, что могло быть. Много было людей, шатающихся в политическом отношении».

И пояснил:

«А если бы Тухачевский и Якиры с Рыковыми и Зиновьевыми во время войны начали оппозицию, пошла бы такая острая борьба, были бы колоссальные жертвы. Колоссальные. И та и другая сторона были бы обречены. Сдаваться нельзя, надо до конца. Начали бы уничтожать всех беспощадно. Кто-нибудь бы, конечно, победил в конце концов. Но обеим сторонам был бы очень большой урон.

А они уже имели пути к Гитлеру, они уже до этого имели пути к нему. Троцкий был связан, безусловно, здесь нет никаких сомнений. Гитлер — авантюрист, и Троцкий — авантюрист, у них есть кое-что общее. А с ними были связаны правые — Бухарин и Рыков. Так они все были связаны. И многие военачальники, это само собой. Если уж наверху политические руководители дошли до Гитлера, так тут уже второстепенные роли играют, идут за ними — Тухачевские и прочие. Это могло бы начаться с того, что просто у них сомнения были, удержимся мы или нет, а потом превратили бы нашу страну в колонию на какое-то время…».

Вот Чубарь, заместитель Молотова, пострадал по доносу другого заместителя. Молотов говорит:

«Мы не могли этим людям доверять такую работу. В любой момент они могут свергнуть… Если б они победили, то, само собой, очень большие жертвы были бы».

На вопрос, почему репрессии распространялись на жён, детей, Молотов тоже даёт логичный ответ:

«Что значит — почему? Они должны быть в какой-то мере изолированы. А так, конечно, они были бы распространителями жалоб всяких… И разложения в известной степени».

И вот общая оценка Молотовым того времени:

«Этот период я считаю просто замечательным. Двадцатые, тридцатые годы».

А на замечание, что кровь проливали, ответил:

«Но всё сводить к репрессиям принято мещанством. Среди коммунистов их много, мещан».

И ещё одно важное уточнение:

«Без крайностей ни Ленина, ни Сталина представить нельзя».

Ну, а человеческие жертвы, принесённые народом во время Великой Отечественной войны, вообще не поддаются воображению. Но и тут надо помнить, что политических деятелей нельзя судить обычными мерками бытовой нравственности, это знал ещё Пушкин, написавший «Медного всадника». Когда речь идёт о спасении страны, народа, то главный вопрос — удалось или не удалось их спасти. А уж потом встаёт вопрос о цене, заплаченной за спасение. Если бы наш народ испугался возможных жертв и попал в рабство к гитлеровцам, это было бы его смертью. Можно ли было добиться Победы меньшей ценой? Наверное, можно. Но тогда такого героя, который сделал бы это, не нашлось.

А материальные затраты? Вот лишь один факт, показывающий их масштаб:

В недавно вышедшей в свет «Энциклопедии атомной промышленности СССР» приведены данные о том, во что обошёлся нашей стране «атомный проект». В 8 триллионов долларов (это тех долларов, ещё свободно обмениваемых на золото; на доллар можно было сытно пообедать). Вот такие астрономические затраты. На эти деньги можно было бы наполовину решить жилищный вопрос, стоявший в стране очень остро.

И вот какой удивительный эпизод там приводится. Для ускорения решения одной частной задачи проблемы атомного оружия одному НИИ нужно было купить за границей пять граммов радия. Поскольку на это требовались огромные деньги, вопрос был вынесен на заседание Политбюро. Когда докладчика спросили, какая же сумма для этого потребуется, он ответил:

«390 миллионов долларов».

Участники заседания обомлели. Сталин даже переспросил:

«Сколько?».

Убедившись в том, что они не ослышались, присутствующие стали говорить, что такую сумму затратить на покупку каких-то граммов немыслимо. Но Сталин, взвесив всё, сказал:

«Ну, раз учёные, чтобы решить поставленную перед ними проблему, считают такие затраты необходимыми, надо пойти им навстречу».

И Политбюро сочло возможным выделить необходимые средства в валюте.

А ведь наряду с атомным проектом в стране осуществлялись и другие, тоже очень масштабные: создание ракет, постройка мощного военно-морского флота и пр. Какие же колоссальные средства шли на это!

Но все эти проекты были совершенно секретными, народу это было неизвестно, он мог лишь в какой-то мере догадываться, на что же уходят плоды его невероятно напряжённого труда. Мне самому приходилось отслеживать движение поездов с грузами для всяких пятисотых и прочих строек, известных лишь по номерам. И порой кто-нибудь на ухо сообщал: это строительство туннеля под Татарским проливом, призванного соединить железные дороги Сахалина с общей железнодорожной сетью страны.

Мировая история не знает другого такого примера жертвенности народа, решившего восстановить свою страну как великую державу и оплот прогресса, воплощение справедливости, залог счастливой жизни будущих поколений советских людей.

Ленин как-то заметил, что Россия выстрадала марксизм. Тем более выстрадала она свою Русскую цивилизацию.

Многие жертвы, правда, были напрасными, точнее, излишними, допущенными из-за отставания теории (не говоря уж о потерях, вызванных прямым вредительством, а также несовершенством человеческой природы, ложными доносами и пр.).

То, что Российская Федерация во многом жертвовала своими ресурсами, отнюдь не лишними у неё, ради ускоренного развития других союзных республик, можно понять и оправдать: положение имперского народа как «старшего брата» к этому обязывало. Ведь это англичане строили свою империю так, чтобы наживаться за счёт колоний, а русские отдавали «младшим братьям» последнее, в ущерб себе. Но СССР оказывал огромную помощь «странам народной демократии», обеспечивая в них более высокий жизненный уровень, чем у себя. Тут действовал политический расчёт, хотя порой дело смахивало на «покупку лояльности» населения подконтрольных территорий.

Мало того, СССР тратил огромные средства на поддержку национально-освободительных движений во всех концах земного шара, считая, что тем самым подрывается мощь нашего главного противника — мирового империализма.

Эти расчёты в целом не оправдались, хотя, вероятно, краткосрочный эффект был достигнут. Бывшие колониальные страны охотно принимали помощь от СССР, но столь же охотно принимали покровительство со стороны США, когда те их просто «перекупали», платили больше. «Социалистические» страны Восточной Европы и даже прибалтийские республики СССР оставались цивилизационно чуждыми России и пользовались любой возможностью освободиться от покровительства «старшего брата», а позднее, после обретения государственной независимости, стали наиболее оголтелыми врагами России.

 

О роли теории и роли личности

То, что без правильной теории нельзя успешно направлять развитие страны, тем более строить новое обществ (это по определению означает сознательное направление усилий народа), абстрактно признают все. Но когда дело доходит до трактовки той или иной теории, тут-то и выявляются разногласия. Для целей данной работы удобно показать это на примере оценки «русскими патриотами» и «русскими националистами» деятельности Сталина.

Суть этой оценки можно выразить следующими несколькими фразами. Сначала Сталин действовал как член ленинской команды вместе с космополитами, и эта свора скрытых, а порой и открытых ненавистников русского народа уничтожила миллионы русских людей, в том числе и многих выдающихся личностей, представлявших нашу национальную элиту. Затем, осознав характер этой «своры псов и палачей» и её антинародной деятельности, он, воспользовавшись изменениями в руководстве партии и государства после ухода Ленина, провёл ряд последовательных чисток кадров в высших эшелонах власти и уничтожил «ленинскую гвардию», заменив космополитов настоящими сынами и дочерями русского народа. Наконец, он стал постепенно возрождать традиционные, преимущественно свойственные дореволюционной России, ценности и сам всё более приближался к положению русского самодержца.

В качестве доказательств такой эволюции взглядов и деятельности Сталина обычно приводят, например, разгром им антиисторической школы Покровского. Дескать, эта антирусская школа свела историю России к абстрактным социологическим схемам. А после указаний Сталина было восстановлено преподавание в школе настоящей истории, с показом положительной в некоторых отношениях роли царей и освещением подвигов наших великих предков (я учил историю в школе уже по учебнику Шестакова).

Думается, такая оценка деятельности Сталина грешит односторонностью и не учитывает всей сложности этой личности, как и эпохи, в которой приходилось действовать нашему вождю.

Сталин, безусловно, величайший государственный деятель XX века, радом с которым нельзя поставить никого другого руководителя ни на Западе, ни на Востоке. С именем Сталина связаны грандиозные перемены (может быть, не всё заслуживает одобрения, но это особый вопрос). Настоящую оценку ему воздадут история и народная память, которые в конце концов воздают каждому по его истинным заслугам. А пока клевету на Сталина нужно было бы запретить законодательно, но и преклонение перед ним, если говорить не о прошлом, а о задачах сегодняшних, вряд ли пойдёт на пользу делу. Но рассмотрим повнимательнее приведенный пример со сменой концепции истории России.

Допустим, действительно Покровский, будучи марксистом, свёл историю России к голым социологическим схемам. У него и в самом деле часто действуют не столько личности, сколько «торговый капитал». Он сам, как и весь Институт красной профессуры, старался представить всю историю России так, чтобы она соответствовала схемам общественно-экономических формаций по Марксу. (Кстати сказать, споривший с Покровским Троцкий доказывал, что схемы Маркса именно к России-то и не подходят, но он позднее увлёкся обличением Сталина как изменника революции и больше к этой теме не возвращался). К тому же школа Покровского отличалась нетерпимостью к инакомыслящим, сам Покровский поставил себя в положение монополиста в исторической науке (как академик Марр в языкознании). И он вполне заслуживал самой суровой критики за свои ошибки. К тому же многие его ученики оказались в оппозиции к Сталину и были впоследствии репрессированы (сам Покровский до этих лет не дожил).

Но ведь был и действительный вклад Покровского в российскую историографию. Он старался изучать реальные экономические и политические процессы в прошлом, выявлял связь русской истории с мировой, которую апологеты Романовых разорвали. И сегодня мало кто знает, скажем, о том, что великий князь киевский Владимир Мономах был двоюродным братом французского, венгерского и датского королей (потому что его тётки, дочери Ярослава Мудрого, были замужем за властителями этих стран).

Допустим также, что с точки зрения воспитания патриотизма история Покровского была бесполезной: рассказ о роли торгового капитала не мог так воодушевлять русских людей, как «мужественные образы наших великих предков». Если бы после разгрома школы Покровского в стране развернулись широкие исследования по истории на фактическом материале, с преодолением прежнего одностороннего подхода к истолкованию источников, проведенная «дискуссия» пошла бы на пользу. Но этого сделано не было, и разгром ошибочно ориентированной школы марксистских историков обернулся катастрофой для исторической науки.

Что произошло в действительности? Власть набрала ораву борзописцев (писателей талантливых и добросовестных среди них практически не было), которые сочинили уйму историй о наших великих предках и их славных деяниях. Принцип изображения героев был тот же, что и у космополитов, только всё бралось с обратным знаком. Космополиты рисовали образы выдающихся людей прежней России мрачными красками, а патриотически настроенные (в смысле «настроенные сверху») борзописцы — создавали жития и подобие икон светских святых. И те, и другие образы были далеки от действительности. А на месте объективной истории России — зияющая пустота, русской исторической науки по существу нет до сих пор. Так очень нужная в данный исторический момент кампания дала ожидаемый воспитательный эффект, но обернулась последующим разгулом невежества.

«Русские патриоты» считают особенной заслугой Сталина то, что он отказался от курса на мировую революцию и нацелил партию и народ на строительство социализма в одной, отдельно взятой, стране — в СССР. Но и тут они, скорее всего, ошибаются. Чтобы показать это, пришлось бы предварительно описать трагические ошибки вождей большевиков, но это потребовало бы много места, скажу об этом кратко.

Октябрьская революция 1917 года в России стала самым важным событием мировой истории после возникновения христианства. В её организации — историческая заслуга Ленина. Однако трагедия России и мирового социализма заключалась в том, что после Октября вожди нашей страны оказались не способны подняться на уровень задач, поставленных перед ней Историей.

Ленин был российским полуинтеллигентом, воспитанным на ценностях европейской культуры, и победу социализма связывал только с пролетарской революцией в передовых странах Запада, которую в России лишь было легче начать. Он без счёта выдавал агентам нарождавшихся в странах Запада коммунистических партий валюту, золото, бриллианты на подготовку там революции, когда в России царил страшный голод, люди ежедневно умирали тысячами, и местами дело доходило до людоедства. Но ему и в голову не могла придти мысль о том, что Россия самостоятельно станет социалистической могучей индустриальной державой. Ленинцы (в особенности Бухарин) были убеждены в том, что после победы пролетарской революции в промышленно развитых странах Запада Россия снова окажется отсталой по сравнению с ними, но это не велика беда. Промышленно развитая Германия и её сырьевой придаток, земледельческая Россия образуют мощный союз. Поднятая им в России революционная волна испугала Ленина, в этих миллионах мужиков с винтовками (см. воспоминания Горького), а тем более героев Гражданской войны, убеждённых в том, что «России не быть под Антантой» и что вообще пора покончить с миром капитала, он увидел угрозу культуре и фактически перешёл на позиции меньшевиков.

У нас до сих пор видят суть «новой экономической политики» (НЭПа) в замене продразвёрстки продналогом. Продналог нужно было вводить (кстати сказать, когда Троцкий внёс это предложение, Ленин его отверг). Но для Ленина это стало поводом для того, чтобы перевести всю экономику на хозрасчёт, на, как он сам признавал, капиталистические начала, на погоню предприятий за максимальной прибылью. Эта капитулянтская позиция Ленина дорого обошлась стране. Последние месяцы жизни Ленин посвятил борьбе против нарождающегося стремления к восстановлению сильного государства, в котором он видел лишь господство чиновников, и проповеди «малых дел» под лозунгом «культурной революции» («Лучше меньше, да лучше» и пр.).

Продолжателями дела Ленина стали: по линии мировой революции — Зиновьев, по линии «врастания капиталистов в социализм» — Бухарин. Единственной силой, выступавшей за социалистическую индустриализацию страны (но ради мировой революции), была группа Троцкого, но она была разгромлена усилиями Зиновьева, Бухарина и Сталина. Когда ожидания скорой мировой революции не оправдались, Зиновьев был отстранён от рычагов власти, и самой влиятельной фигурой в партии, её «любимцем» стал Бухарин. Он первым в СССР признал возможность построения социализма в одной, отдельно взятой, стране (за рубежом эта честь принадлежит Бенито Муссолини), но социализма рыночного, с кулаком в деревне и торгашом-нэпманом в городе как ведущей силой. Однако практика показала, что кулак в социализм не врастает, а оставляет страну без хлеба. К тому же Бухарин написал, продолжая дело Ленина, работу, обличавшую ЛЕВИАФАНА — Чудовище-государство. И тут чётко обозначилась пропасть между ленинской революционной интеллигенцией и народом. Русский народ почувствовал, что революция открывает перед ним возможность осуществить свою мечту об идеальном правлении и создать тоталитарное государство, как раз Левиафана, чтобы он вывез Россию в число держав, с которыми считаются в мире. Сталин, опираясь на эти народные ожидания, добился устранения Бухарина и провозгласил курс на индустриализацию. Но 10 лет для индустриализации были уже потеряны, из-за чего её пришлось проводить форсированно, с огромными тяготами для народа, особенно для крестьянства. Подлинные свои цели Бухарин раскрыл лишь 5 марта 1938 г., отвечая на вопрос Вышинского о целях его заговорщической организации: «Она преследовала… своей основной целью реставрацию капиталистических отношений в СССР». Впрочем, такие же, по сути, признания он делал и до того, как за него взялись следователи НКВД, например, когда он каялся в своей антипартийной деятельности в речи на XVII съезде партии.

Однако, ликвидировав «правый уклон» Бухарина, Сталин не только не дал политической оценки «правому уклону» Ленина, но и назвал НЭП этапом построения социализма. В дальнейшем противников своей линии он называл троцкистами, то есть приверженцами «левого уклона», тогда как главными врагами социализма были «правые», сторонники реставрации капитализма. Это внесло невероятную путаницу в умы советских людей, и Г.Зюганов до сих пор упрекает российскую власть в том, что она не в состоянии повторить этот ленинский ход, позволивший «за несколько лет накормить голодную и разорённую страну». Ему и невдомёк, что мы сейчас живём как раз в обстановке НЭПа, только нынешний кулак именуется олигархом или бизнесменом-компрадором.

К тому же, и сам Сталин не был свободен от стремления ввести СССР в «семью цивилизованных стран» и держал во главе Наркоминдела ярого сторонника сближения с Западом Литвинова. Отсюда — вступление СССР в Лигу Наций (из которой его вскоре с позором выгнали) и т. д. Но ещё больше было заметно его стремление возродить многое из опыта царской России, начиная от перестройки школы по образцу гимназий и кончая созданием роскошных бытовых условия для элиты и введением генеральских званий (хорошо помню отрицательную реакцию на это у старых рабочих). Это вызвало недовольство уже не «правых», а «левых». Потеряв поддержку и тех, и других, Сталин, опираясь на аппарат, на технократов и на массу обывателей, хлынувших в правящую партию (а их и можно было привлечь только привилегиями), совершил свой термидор и устранил всех противников.

Благодаря сталинской индустриализации СССР оказался в состоянии выдержать страшную войну, хотя в разгроме Красной Армии в 1941 г., что повлекло за собой огромные жертвы и разрушения, велика вина советского военного и политического руководства. В освобождённых от вражеской оккупации районах Европейской части СССР промышленность, сельское хозяйство, жильё, учреждения культуры пришлось воссоздавать с нуля.

Сталин и его соратники не осознавали, что нужно созидать свою русскую советскую цивилизацию, национальную, хотя и спасительную для многих народов, соединивших свою судьбу с Россией. Социализм в СССР мыслился как первая фаза коммунизма, этого химерического всемирного строя, мира «без Россий, без Латвий…». То есть, сталинский курс был продолжением курса Ленина и Троцкого на мировую революцию, только с отсрочкой во времени. А после начала Второй мировой войны Сталин даже заявил: когда эти два лагеря империалистических хищников измотают друг друга, СССР может вступить в игру и сыграть решающую роль, чтобы освободить Европу от господства капитала. Вот это уже было не просто возрождением курса на экспорт революцию, но и прямым возвращением к самой авантюристской фазе политики Ленина и Троцкого — намерению «пощупать штыком капиталистический мир». Похоже, Сталин уже начал подготовку к этому освободительному походу, но внезапное нападение Гитлера сорвало его планы.

В этом смысле, наверное, более прав был Ленин, утверждавший, что самое большое влияние на мир Советская Россия будет оказывать своей хозяйственной политикой. Он только неправильно понимал эту хозяйственную политику, направляя страну по пути погони за прибылью, то есть по пути реставрации капитализма. Сталину нужно было максимально развивать творческие силы народа и обеспечить несокрушимую оборону страны, не думая о завоевании новых земель и об освобождении других государств от ига капитала. Если бы мы могли создать действительно цветущую страну и образ жизни, привлекательный для других, то иные народы сами потянулись бы в наш Союз. А не потянулись бы — тем хуже для них, мы и без их помощи строили бы свою счастливую жизнь, защищённую несокрушимой обороной от всяких случайностей.

В последний год своей жизни Сталин, как полагают многие исследователи, задумал осуществить новый государственный переворот, отстранив партию от власти и оставив за ней только область идеологии и подбора кадров. Разумеется, правящая партия, представлявшая собой каркас всего государства, свои позиции без боя не сдала бы. А её отстранение от власти, даже если бы оно и стало возможным, ввергло бы страну в хаос. Тем более, что взамен существующей системы Сталин ничего предложить не смог, да и сам чувствовал, что силы его уходят, и не раз просил отпустить его на пенсию. В любом случае осуществление его плана потребовало бы новой зачистки правящей элиты. Тут Сталин, видимо, уже не вполне адекватно представлявший себе обстановку в стране и мире, да и последствия собственных действий, совсем разошёлся с партией, почему и процесс десталинизации после его кончины пошёл почти автоматически. Но об опасности правого реванша в КПСС речь уже не шла. Это и создало почву для захвата позже власти в партии «новыми правыми» — сначала Хрущёвым, а затем Горбачёвым под флагом «возвращения к ленинским нормам партийной жизни».

О великих заслугах Ленина и Сталина перед прогрессивным человечеством написаны многие тома. А об их ошибках говорили только реакционеры. Левые порой тоже заговаривают об этих ошибках, но очень осторожно и по мелочам. Но пока не будут показаны самими левыми — коммунистами и социалистами разных толков — ошибки Ленина и Сталина как их «правый уклон», левое движение в России (да и в мире) обречено топтаться на месте.

Сегодня идея о необходимости построения русской цивилизации уже довольно широко распространена. Но то, что эта цивилизация должна быть продолжением и развитием советской цивилизации, ещё не осознано, почему данная идея и буксует.

Ныне главной силой левого движения в России выступает Владимир Путин, все остальные силы по отношению к нему являются правыми, находящимися в оппозиции его курсу на могущественную обновлённую Россию. Эта оппозиция — либо открытая (как КПРФ, СПС и др.), либо скрытая (как большинство «Единой России», всячески противящееся принятию антикоррупционных и других законов, направленных на обуздание аппетитов олигархов и коррумпированных чиновников). Исход борьбы этих сил и определит будущее России.

У классиков марксизма встречается выражение: есть только одна наука — наука истории. В каком-то смысле оно справедливо: наука истории включает в себя и историю любой другой науки. Во всяком случае, если нет науки истории, то нет и общественных наук вообще, потому что они выводят свои законы из анализа исторического материала.

А как вывел свои законы истории Маркс?

Маркс, анализируя английский капитализм XIX века, проявил себя не только как глубокий исследователь, но и как страстный обличитель этого бесчеловечного строя. При этом он упрекал вульгарных политико-экономов в том, что они, служа капиталу, отказываются от поисков истины и переходят к апологетике тех сил, которые оплачивают эти их корыстные занятия, выдают свои мечтания за некие экономические законы. Однако он и сам не избежал такого греха перед наукой, как подмена фактов иллюзиями ради получения желаемых выводов.

Осудив капитализм и капиталистов, Маркс искал ту общественную силу, которая устранит этот бесчеловечный строй. Логика подсказывала ему, что ненавидеть капитализм должен угнетаемый капиталистами пролетарий. И Маркс именно в нём увидел грядущего могильщика капиталистического строя и будущий господствующий класс переходного (от капитализма к коммунизму) общества.

Никаких объективных предпосылок для такого вывода не было. Например, в феодальном обществе угнетаемым классом было крестьянство. Однако ведь не крестьянство же стало господствующим классом после свержения феодализма! И Маркс это отлично знал. И, тем не менее, он пошёл на откровенную подтасовку научных выводов и создал свою теорию диктатуры пролетариата как неизбежного инструмента для свержения капитализма и построения социалистического общества. Согласно этой теории, пролетариат свергает буржуазию и превращается в господствующий класс, который ведёт всё общество к светлому социалистическому, а затем и коммунистическому будущему.

Маркс выступил, следовательно, как создатель своего рода теории «научного анархизма». Государство, по его убеждению, при коммунизме отомрёт. Анархисты, не имея никакой теоретической базы, требуют немедленной ликвидации государства, но это невозможно. Вот у Маркса и появляется переходный период диктатуры пролетариата, в течение которого должны быть созданы все предпосылки для уничтожения государства. Невинная на первый взгляд подтасовка привела к таким грандиозным и кровавым последствиям, которые исказили весь ход истории человечества на протяжении полутора веков.

И это предвидели ещё некоторые современники Маркса, например, Достоевский, который предупреждал об опасности непродуманных и скоропалительных выводов из марксистской теории общественного развития.

В действительности свергает отживший строй не угнетённый класс, а те общественные силы, которые способны двигать общество дальше по пути прогресса, каким он пока понимается человечеством. Но пролетарий такой общественной силой не стал. Заметил это Достоевский, который после поездки в Западную Европу написал свои знаменитые «Зимние заметки о летних впечатлениях»:

Во Франции, по его наблюдениям, шла «упорная, глухая и уже застарелая борьба, борьба на смерть общезападного личного начала с необходимостью хоть как-нибудь ужиться вместе, хоть как-нибудь составить общину и устроиться в одном муравейнике; хоть в муравейник обратиться, да только устроиться, не поедая друг друга не то обращение в антропофаги!» или «поклониться Ваалу».

Писатель выставляет во всей его неприглядности главного деятеля французского общества — буржуа, живущего единственным стремлением — «накопить денежки и завести как можно больше вещей, тогда и можно рассчитывать хоть на какое-нибудь уважение… Странный человек этот буржуа: провозглашает прямо, что деньги есть высочайшая добродетель и обязанность человеческая, а между тем ужасно любит поиграть и в высшее благородство… На театре подавай ему непременно бессребреников». И всё же буржуа ужасно боится будущего.

«Кого же бояться? Работников? Да ведь работники все в душе собственники: весь идеал их в том, чтоб быть собственниками и накопить как можно больше вещей; такая уж натура… Земледельцев? Да ведь французские земледельцы архисобственники, самые тупые собственники, то есть самый лучший и самый полный идеал собственника, какой только можно себе представить. Коммунистов? Социалистов, наконец? Но ведь этот народ сильно в своё время профершпилился (от немецкого verspielen — проигрывать. — М.А. ) , и буржуа в душе глубоко его презирает, а между тем всё-таки боится. Да, вот этого-то народа он до сих пор и боится».

Боится «этого народа» буржуа потому, что выдвинутые буржуазной революцией лозунги «liberte, egalite, fraternite» («свобода, равенство, братство») оказались нежизненными, а главное — экономически несостоятельными:

«Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать всё что угодно в пределах закона. Когда можно делать всё что угодно? Когда имеешь миллион. Даёт ли свобода каждому по миллиону? Нет. Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает всё что угодно, а тот, с которым делают всё что угодно».

Пролетарий, по Достоевскому, в душе такой же собственник, как и буржуа. Просто буржуа «ухватил» собственность, а пролетарию она не досталась, и он этим разъярён. Но пролетарий отнюдь не прочь стать таким же собственником. Какой же он могильщик буржуазного, капиталистического строя?

Равенство всех перед законом не есть равенство ролей в жизни общества. Богатый и бедный лишь юридически равны, но в реальной жизни богатый — хозяин, а бедный — раб его.

Ну, а братство — «это статья самая курьёзная и, надо признаться, до сих пор представляет главный камень преткновения на Западе. Западный человек толкует о братстве как о великой движущей силе человечества и не догадывается, что негде взять братства, коли его нет в действительности. Что делать? Надо сделать братство во что бы то ни стало. Но оказывается, что сделать братства нельзя, потому что оно само делается, даётся, в природе находится. А в природе французской, да и вообще западной, его в наличности не оказалось, а оказалось начало личное, начало особняка, усиленного самосохранения, самопромышления, самоопределения в своём собственном Я…». В самой природе западного человека неискоренимы индивидуализм и эгоцентризм, и это — почва и для нигилизма, и анархизма.

Противоположностью этому индивидуализму западного человека должна служить не безличность, а такое высшее развитие личности, когда она готова к самовольному, совершенно сознательному и никем не принуждённому самопожертвованию всего себя в пользу всех. На Западе этого нет. Поэтому социалисты соблазняют народ разными проектами фаланстеров и прочих коммун, подсчитывая, сколько выгадает каждый — его обещают кормить, поить, работой обеспечить. «Нет, не хочет жить человек и на этих расчётах… Ему всё кажется сдуру, что это острог и что самому по себе лучше, потому — полная воля». Другими словами: «хоть и возможен социализм, да только где-нибудь не во Франции». И социалисту остаётся предъявить обществу ультиматум: «свобода, равенство, братство — или смерть!».

Вот так и возникла в марксизме (одним из источников и составных частей которого, по определению Ленина, был французский утопический социализм) теория смены общественных формаций. Согласно этой теории, в результате вооружённого свержения власти буржуазии и кровавой гражданской войны установится диктатура пролетариата, который «железной рукой ведёт человечество к счастью» — к социализму, а затем к коммунизму.

Трудно сказать, пошёл ли Маркс на такую подтасовку умышленно или же допустил обычную гносеологическую ошибку. Человеку свойственно приводить свои знания в законченную систему, без этого он чувствует себя неуверенным в окружающем мире. Но так как он не Бог, Который один только знает всё, то недостающие знания он заменяет своими выдумками. В этом смысле любая система человеческого знания состоит из знания достоверного и знания придуманного, и провести чёткую грань между этими двумя её составляющими не всегда возможно.

И Ленин не заметил этой подмены у Маркса. Он намечал построение коммунизма в Советской России к 40-м годам (вспомним его выступление на III съезде комсомола). И Сталин принял теорию построения социализма — коммунизма, которой в целом так и остался верным до конца жизни. По воспоминаниям Молотова, Сталин считал, что «начальная или первая ступень коммунизма практически начнётся тогда, когда мы начнём раздавать населению хлеб задаром» (так и приходит на ум лозунг древнеримского люмпен-пролетариата: «хлеба и зрелищ!»). Если не будет новой войны, то «это наступит в 1960 году». (Кстати сказать, и проблемами языкознания Сталин занялся потому, что полагал, будто после мировой революции русский язык станет языком межнационального общения.)

Генерал И.В. Ковалёв, о котором я сказал несколько слов во введении, рассказывал мне, что Сталин поручил ему, в бытность наркомом (затем министром) путей сообщения, подготовить соображения о развитии сети железных дорог для условий начального этапа полного коммунизма.

Вернусь к воспоминаниям Молотова. Он при жизни Сталина либо ещё не понимал утопичности таких представлений вождя, либо не решился ему возразить. Но позднее именно в вопросе о сущности социализма и коммунизма он увидел главную ошибку покойного вождя. Потому-то Молотов и считал: «Сталин великий человек, но не гений» (к гениям он относил Маркса и Ленина). Сталин называл Ленина «горным орлом». А к нему самому, выходит по Молотову, подошло бы определение, которое дала героиня одного советского фильма своему нерешительному ухажёру: «хороший ты мужик, но не орёл».

Занятия Сталина историей России имели далеко не столь однозначные последствия, как это представляют «русские националисты». Но и другие радующие «патриотов» решения вождя в направлении приближения к дореволюционным порядкам вряд ли можно считать безусловно положительными.

Сталин сознавал, что преобладание идеократической составляющей тоталитарного режима над бюрократической, характерное для 20-х годов, сменилось впоследствии верховенством бюрократической составляющей, порой чрезмерным. Как признавал Молотов, он и Сталин придерживались того мнения, что для устранения перегиба в одну сторону нужно начала перегнуть в другую. Курс на перемещение центра власти из ЦК партии в Совет Министров, который Сталин взял в последний период своей жизни, как и другие его решения того времени, могли оказаться лишь тактическим манёвром для устранения иных перегибов. Если же такой курс намечался всерьёз, то тут нужно говорить о подготовке Сталиным государственного переворота с непредсказуемыми последствиями, потому что правящая партия, разумеется, власти бы без боя не отдала, а если бы уступила, то это привело бы к развалу государства

А то, что Сталин так и не сумел освободиться от химеры коммунизма, во многом уже предопределило будущий распад СССР. Ведь СССР рухнул не потому, что был «авторитарным государством», как утверждают либеральные его критики, а потому, что коммунизм как идея — ложная.

И уж совсем необратимым стал процесс распада, когда был провозглашён курс на построение гражданского общества.

Гражданское общество — это общество собственников, свободных от государства. А России нужно общество граждан, сознающих государство как свою высшую ценность.

Вернёмся к вопросу о могильщике капитализма. То, что им стал не пролетариат, это уже очевидно. Тогда кто же?

Так ведь уже ответили на этот вопрос Маркс и Ленин, только и сами этого не заметили.

Уже Маркс увидел, что классический капитализм, то есть капитализм свободной конкуренции, анализу которого он посвятил 40 лет жизни, приводит к образованию монополий. Ленин исследовал этот процесс и пришёл к выводу, что с установлением господства монополий в экономике капитализм переходит в империализм, и принял его за последнюю стадию развития капитализма, за стадию паразитизма и умирания. А за ней неизбежно последует социализм, который со временем перейдёт в коммунизм.

Здесь классики марксизма допустили ошибку. Империализм оказался вовсе не последней стадией капитализма, а совершенно самостоятельной общественно-экономической формацией, очередной ступенью развития западной цивилизации. Империализм и стал могильщиком капитализма. Первая мировая война обозначила рубеж между этими двумя формациями. К этому вопросу мы вернёмся в следующей главе.

 

От победы к победе — и… в тупик

Эксперт Горбачёв-фонда Валерий Соловей, не раз пугавший нас скорой социальной катастрофой, говорил о цикличности русской истории. Дескать, Россия развивается по схеме: «давящее государство — восстание против него и анархия — усталость от неё — и снова возвращение к государству».

Почему у нас новый строй не прилагает свои достижения к тому, что было создано предыдущим строем, а разрушает доставшееся наследство почти до основания и начинает своё созидание чуть ли не с нуля? Откуда такие социальные скачки? В России ждали, что вслед за нашей революцией поднимутся народы других стран, произойдёт мировая революция, и на всей Земле наступит счастливая жизнь без угнетателей и эксплуататоров. И ради этой великой цели наши люди ничего не жалели.

Но ведь и на Западе часть «низов» тоже выступала за мировую революцию, однако случились всего несколько революционных порывов, которые господствующими элитами были подавлены, — и установился классовый мир, время от времени нарушавшийся лишь забастовками с требованием повышения заработной платы и улучшения условий труда и быта. На повторение советского опыта ни в одной из стран Запада революционеры не решились. Почему?

Потому что там даже и недовольные условиями жизни не покушались на базовые ценности своих народов.

А в России нет национального консенсуса, противоборствующие стороны в решающий момент становятся антагонистами, отрицающими друг друга и в теории, и в практической борьбе.

Почему либералы в России сейчас выступают за «примирение», за национальное согласие? Не потому, что стали вдруг добренькими и любящими, а потому, что почувствовали: борьбу за восстановление в нашей стране они проиграли, недалёк час расплаты. Вот они и затаились.

А что должно быть базовыми ценностями? Для России — национальная независимость и социальная справедливость.

История поставила вопрос: можно ли построить в одной стране, не рассчитывая на мировую революцию, общество, сохраняющее национальную независимость, отвечающее духу нации и обеспечивающее справедливый строй? Иными словами, создать свою самобытную цивилизацию?

Мы не смогли делом ответить на него ни в 30-е годы, ни впоследствии, ограничившись жаркими дискуссиями и схватками и только подступами к практическому решению задачи. Не оказалось у нас зрелых умов и интеллектуальной воли.

Как писал известный поэт Коган:

«…впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах».

Но даже ослабленный из-за отсутствия теории Советский Союз оставался ещё могущественным государством, и Запад готовился ещё много лет вести с ним борьбу. Для того, чтобы его сокрушить, внутренним врагам, оказавшимся у руля партии и государства, пришлось прибегнуть к искусственному созданию голода и вообще всяких дефицитов, к перекачке наших ресурсов за рубеж, даже к прямому вредительству, устройству катастроф и пр. Без этого предательства «верхов» и правящей партии у СССР ещё оставался шанс ликвидировать отставание теории и обеспечить новый взлёт страны.

Но история оказалась к нам суровой. Советский строй, шедший от победы к победе, неожиданно для всего мира, в том числе и для советских людей, потерпел крах. И это стало трагедией для всего мира, в особенности для трудящихся всех стран, в чём нам ещё предстоит убедиться в последующих главах.

Был такой финал неизбежным или он стал следствием сочетания ряда неблагоприятных для нас обстоятельств? Возможно ли вообще построение нового общества, создание новой цивилизации в одной стране, находящейся в сложных условиях на мировой арене, даже во враждебном окружении?