Теплыми летними вечерами, ближе к ночи, когда в избах тушат огни и сердитые отцы и матери ложатся спать, сходятся в деревнях в какое-нибудь заветное место на посиделки парни и девушки.

В Шомушке возле избы Марии Тихоновны лежало насквозь просушенное солнышком бревно. Много лет лежало оно, серебристо-блестящее, шишковатое от сучков, все в ровных, словно пробитых по шнуру трещинах. Почти на четверть вросло оно в землю. Небольшая круглая площадка между бревном и избой Марии Тихоновны была вытоптана сапогами и туфлями, выбивавшими «сербиянку» до чугунного звона, и ни травинки не могло вырасти на этой площадке. Лишь чумазые от пыли листочки гусиной травки пугливо забивались под бревно да под скамью, вкопанную у завалинки. Четыре толстые березы с лишаями на стволах, чудом уцелевшие от фашистов, стояли вокруг этого места.

Поздно вечером двадцать второго мая здесь собрались деревенские ребята. Было свежо. Иногда налетал ветер и ворошил невидимые в темноте листья березы. Ветер проносился дальше, и было слышно, как он хозяйничает в саду.

Внезапно кто-нибудь чиркал спичку, в темноте появлялась наполненная светом пригоршня, и Лушка, как ошпаренная, откидывалась от Гришки, поправляя платок, а к огоньку тянулись странно непохожие лица с цигарками и красными глазами.

— Ведь притомились… — раздался Гришин голос.

— Вот что! Двадцать ден прошло — и притомились. Нет, так дальше нельзя, — говорила Лена. — Тетя Даша как учила? Сейчас главное — полоть. А в Лушкиной клетке столько овсюга насыпало, ровно она не хлеб, а овсюг сеяла. Не, я предлагаю забрать у Лушки клетку…

— А я не дам!

— Вон что! Не дашь! Надо полоть вовремя. Выйдет пшеница в трубку через два-три дня, тогда топтать не позволю.

— Так его же руками не выдергаешь. Мал.

— Зубами дергай. Чем хочешь! А не можешь — не надо. Вон, гляди, в Гришкиной клетке хоть шаром покати. Ни осота, ни молочая. И не совестно тебе, Лушка? Он-то парень, а ты-то ведь девка.

— Ничего, — пробубнил Гриша. — Я ее возьму на буксир.

— Я тебе возьму, — вскрикнула Лушка. — Прими руки!

Над головой Лены открылось окно, и из избы высунулась лохматая голова Павла Кирилловича.

— Вы отдыхать дадите или нет, черти? — проговорил он хрипловатым от она голосом.

— У нас тут комсомольское собрание, — оказала Лена. — Не мешайте.

— Вот подыму завтра всех в пять часов — будет вам собрание.

— Вон что! А мы сами в четыре встанем.

Павел Кириллович подумал, что бы такое ответить, но спросонья ничего не приходило в голову. Он зевнул и захлопнул окно.

— Ишь ты какой серьезный, — сказала Лена. — Так вот мое предложение — у Лушки клетку отобрать.

— Да как же отобрать! — плаксиво заговорила Лушка. — Ведь сами знаете, у меня самое худое место. Там всегда овсюг. Хоть кого спросите… Настькина клетка рядом — и у ней сорняк…

— Про Настьку особый разговор. А насчет Лушки — отобрать у ней клетку. Зря ей дали.

— Не отберешь!

— Голоснем, может? — раздался из темноты голос Гриши.

Вое засмеялись. Окно снова отворилось,

— Если вы сейчас не уйдете, — оказал Павел Кириллович, — возьму ведро воды и залью все ваше собрание. — И в избе явственно звякнуло железо.

Ребята замолчали. Лена на цыпочках перешла со скамьи на бревно. Павел Кириллович постоял немного у окна, но ничего не было слышно. Он снова зевнул и пошел в свой угол.

— Давайте тише, — прошептала Лена, — и Гришку предупреждаю — без смеха. Никакого тут смеха нет.

— А что я — смеюсь? Я сказал — надо бы проголосовать.

— Вы что это, ребята, — начала Лена, — хотите, чтобы после стольких трудов, после этакой…

Поблизости послышались шаги.

— Это кто? — спросила Настя.

— Ясно кто, — отозвался Гриша. — Лигроином несет за версту.

— Разрешите с вами посидеть? — сказал тракторист.

— Только не мешай. У нас тут не зубоскальство, — ответила Лена и продолжала: — После этакой работы вы хотите темпы сдать?

— Это кто выступает? Вы, Лена? Разрешите с вами рядышком…

— Садись, только двинься, двинься, замараешь. Так вот, ребята…

— Да что вы, товарищи, все серьезничаете, — сказал тракторист. — Довольно вам голову ломать. Давайте лучше споем.

— Ты бы шел, друг, — сказал Гриша.

— А чего ты меня гонишь?

— Гнать не гоню, а коли не замолчишь, так турну — прямо до вагончика полетишь.

— Смотри-ка какой. Кабы тебя не турнули.

— Не надо, не надо, Гриша, — видя, что надвигается драка, торопливо заговорила Лена, — И правда, давайте споем. Ты, танкист, садись под окошко, вон там, там есть скамеечка, да запевай.

— Нет, я уж с вами рядышком.

— Тогда не станем петь. Садись. Пойдем, сведу.

Тракторист сел под окном, и ребята стали сговариваться, что петь.

— Давайте «Рябину», — предложила Настя.

— Нет, «Рябина» тихая, — ухмыляясь во весь рот, сказал Гриша. — Давайте лучше про водовоза. Знаешь?

— Подумаешь! Из кинофильма «Волга-Волга». Я все песни знаю, — ответил тракторист, — И даже арии.

— Только давай громче, — сказал Гриша и поперхнулся.

— Ты его не учи, — добавила Лена, — я слышала, как он поет. Его учить нечего.

Тракторист откашлялся, повозился на скамейке и предупредил:

— Слова буду петь я, вы молчите, а там, где надо тир-лир-лим, тир-лир-лим, — там все. Начали:

Удивительный вопрос: Почему я водовоз?

Окно с треском распахнулось, и вода, словно мокрая тряпка, плюхнулась на землю.

— Не туды и не сюды, — сказал Павел Кириллович, глядя в темноту и никого не видя. — А теперь подпевайте.

Громкий заливистый хохот несся по деревне. Где-то залаяла собака.

Ошалевший тракторист сперва испуганно озирался во все стороны, а потом, к великому удивлению Гриши, и сам засмеялся каким-то робким и виноватым смешком.

— Как не стыдно! — кричала Лена. — Павел Кириллович, мы же дело обсуждаем.

— Хорошо дело — галдите на весь колхоз.

— Так это не мы, это с эмтээс. А мы про свой участок договариваемся — сорняк на нем опять.

— Завтра договоритесь. А сейчас спать — шагом марш! Что там за сорняк?

— Овсюг, Павел Кириллович. Никак руками не выщипать.

— Я вам не выщиплю!.. Идите по домам, а завтра чтобы чисто было. Сам приду глядеть.

— Что ты, Кириллыч, спокою-то не даешь? — послышалось в избе. — Что там у тебя?

— Да вот, Мария Тихоновна, с комсомолом воюю.

На полу зашлепали босые ноги. В окно выглянула Мария Тихоновна.

— Да кто там? Никого нету. Уж не причудилось ли тебе, Кириллыч? Господь с тобой…

— Хорошо — нету. Их тут полный взвод. Эй, вы!

Никто не откликался. Марии Тихоновны ребята побаивались.

— Ясно дело, причудилось. Видишь, и нет никого. Ложись, милый, устал ты за день-то, набегался.

— Да нет. Здесь они. Замаскировались. Овсюг на участке у Дарьи.

— Так что же за беда! Пройтись машиной и все повыдергивать.

— Вон что! — сказала береза. — Вместе с овсюгом и зерно повыдергивать.

— У нас с ней соревнование, — сказала другая береза Гришиным голосом, — вот она и советует, чтобы похуже было.

— Ох, молоды еще вы, ребята, — вздохнула Мария Тихоновна. — Или это земля не наша с вами? Мне что мой участок, что ваш — одинаковы. И хлеб на ней вырастет не меченый…

— Так ты как это хочешь? — спросил Павел Кириллович. — Или культиватором?

— Я и не знаю, как у вас эта машина называется, у которой сзади зубья, вроде гребни. Этими зубьями землю прочесать. Зернушки-то заложены на два вершка, а у овсюга корни на три, а то на четыре. Вот и надо ухитриться подрезать корни овсюга, а пшеницу не тронуть.

— Рисково, — заметил Павел Кириллович.

— Конечно, рисково. А делать надо. Я вчерась у них была, глядела. Руками его нипочем не возьмешь.

— Я же им говорила, — раздался голос Лушки, — а они не верят.

— Эй вы, слушайте! — крикнул Павел Кириллович.

Ребята молчали.

— Да подойдите сюда. Не бойтесь. Давайте завтра попробуем. Коли что, я отвечаю.

Поговорив немного, ребята разошлись спать, сомневаясь в этой затее.

Пошел спать и Павел Кириллович.

Мария Тихоновна посидела немного у окна, прислушивалась. Ей показалось, что кто-то остался у бревна. Но кругом было тихо, за рекой по-птичьи кричали лягушки украдкой шелестели молодые листья берез. Мария Тихоновна перекрестилась, осторожно — створку за створкой — затворила окно и пошла в хлев поглядеть корову. Все равно, ночь разменяла — теперь не уснуть.

А на бревне сидела Лена.

«Надо бы поговорить с тетей Дашей, — думала она, — очень это ненадежная затея. А еще лучше было бы поговорить с Петром Михайловичем. Почему он не заедет хоть в воскресенье? У них, в городе, в воскресенье не работают. Почему он не пришлет хоть коротенькое письмо? Или забыл он о нас? Или неинтересно ему стало все, что мы тут делаем? Или, может, совестно ему за то, что его сняли? Где он сейчас? Спит ли? Работает? Или смотрит так же, как и я, на эту кривую, худенькую луну?..».